700 километров

Глава 1

700 километров.

Охота удалась! Единственное, что ее омрачало, так это необходимость уезжать. Все-таки, 30 декабря, а на «вольные хлеба», т. е. вольную охоту, Он был отпущен не без колебаний и соответствующих подозрений, но под твердые гарантии быть дома утром 31-го. Прощание удалось на славу, охотники, все еще разгоряченные процессом, были веселы и шумны, поэтому немногочисленные провожающие на перроне тихо офигевали. «Стременные» и прочие тосты лились рекой и очень симпатичной проводнице из украинского проходящего поезда (на минуточку в 00:30 ночи) пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить, кто же из них в итоге уезжает.

Уезжал Он, довольный и жизнеутверждающий добытчик – в предусмотрительно подготовленной коробке лежали самые заманчивые охотничьи трофеи. Окончательно попрощавшись с воодушевленной ватагой, под громкое чувство самомнения, подогреваемое недоуменно-восхищенным вопросом проводницы от вида таких проводов: «А Вы кто?!», Он направился к купе. Как же здорово – семьсот километров спокойного сна с охотничьими сновидениями! В предновогоднюю ночь там точно не должно никого быть!

Ан нет, в купе было просто не войти от количества толпящихся пассажиров или отъезжающих – кто их разберет! А Он и не пытался! На этот счет у него была отработанная многочисленными поездками схема – обращение к «стюардессе» – так самонадеянно Он называл проводниц, а они и не возражали – с просьбой предоставить на ночь свое купе за дополнительно-вменяемую благодарность. В украинских поездах работало безотказно, в российских иногда случались осечки, но сейчас-то украинский! Просьба была воспринята с пониманием, но отсрочена до момента отправления, что тоже понятно. Провожающих настойчиво пригласили на выход и Он, наконец, смог протиснуться (коробка с охотничьей добычей!) в купе.

Внутри уже никого, против ожиданий, не было, кроме милейше-глубоко-беременного создания, на вид, лет двадцати трех-четырех, которое со всей возможной доверчивостью, озвучило:

- Добрый вечер!

Он-то, конечно, понимал, что уже добрая ночь, но перечить этой уютно-расположенной молодой женщине не решился.

- Добрый вечер!

Она вдруг лукаво улыбнулась и заговорила с изящной простотой выпускницы Смольного института.

- Вы, наверное, обескуражены («обескуражены!») таким соседством, но, право же (Боже – «право же!»), мы не смогли приобрести билет в СВ по причине его отсутствия.

Надеюсь, вы понимаете, что я, человек все еще обремененный охотничьими излишествами, услышав такие речи, немедленно протрезвел и решил принять вызов в такой мило-изящной пикировке. Она же, как ни в чем не бывало, продолжила.

- А Вы, наверное, в Москву на торжества? И я бы хотела, да вот, как видите, стеснена объективными обстоятельствами.

«Объективные обстоятельства» уверенно бросались в глаза.

- Ну, что Вы, сударыня. Имею честь отбыть домой и в силу всех обстоятельств, сопутствующих проводам, признАюсь, изрядно утомлен (видали, какой слог! мы тоже не лыком…).

Она посмотрела с сочувственным-интересом.

- И что же?

- Скорее всего, буду вынужден откланяться, ибо запросил отдельное место во временно пустующем без стю…, простите, проводницы купе – от длинной фразы, или еще от чего, чуть запершило в горле.

- Да ладно Вам, не уходите, спать нам не хочется, – Она погладила себя по животу, - посидим-поболтаем, когда еще выпадет такая ночь в поезде.

Он часто ездил и слышал множество историй о самых задушевных откровениях с людьми, которых и не встретишь потом никогда, но сам оказывался в такой ситуации впервые.

- А Вы откуда такой всхорохоренный, да и провожали Вас знатно, Вы кто? - от необычного слова и повторенного после стюардессы вопроса, Он и впрямь всхорохорился, но ответил скромно, с глубоко затаенной гордостью.

- Я – начинающий охотник!

- А где же? …

- Добыча – вот, - Он хлопнул по увесистой картонной коробке, - а все остальное-там, – махнул в сторону быстро отстающего, под перестук колес, перрона.

– А Вы знаете, останусь! Где-то читал про «роскошь человеческого общения», почему бы и нам не предаться этой «роскоши».

Заглянула проводница с вопросом: «Ну что, Вы идете? Все постелено уже», но решение было принято и Он ответил: «Увы, сударыня (это слово нынешней ночью ему особенно удавалось), не иду, уж больно интересная беседа вытанцовывается, но вот компенсирую – всенепременно». «Во как - проводница удивленно глянула на мою попутчицу, потом опустила взгляд на ее всецело готовый к тайне первородства живот и добавила – Ну тогда смотри тут». Только, что пальцем не погрозила.

- Вот она – женская солидарность, - рассмеялся Он.

- Ну, Вы же не собираетесь меня обижать?

- Нет, конечно, хотя из детства помню про детские обиды и злость на самого себя.

- Да? Расскажите.

И покатило…

- Да и рассказывать особенно нечего. Просто я в детстве очень боялся темноты и летучих мышей. Кто-то из взрослых ребят в шутку рассказал мне, что они вылетают в темноте, чтобы пить человеческую кровь. А они действительно вылетали как стемнеет и кружили во дворе над нашими головами. Жили же, по твердой детской уверенности, в подвале нашего дома, где у всех жильцов были свои кладовки со всем необходимым. И хотя днем, когда мы спускались забрать что-нибудь нужное (никогда по одному!) никто мышей не видел, уверенность, что они там и просто хорошо прячутся, не покидала. Кроме того, в подвале в разное время, в зависимости от возраста и времени года, прятались, как нам казалось, всевозможные преступники и всякие там привидения…

- И что же, до сих пор боитесь?

- Нет, страх удалось победить…

- Ну, тогда, может, выключим свет и Вы расскажете, как?

Он продолжил свой рассказ в темноте, периодически озаряемой светом пробегавших фонарей.

- Подвал надо было закрывать на ночь на огромный засов. Делали это по очереди все жильцы дома – сначала выключаешь общий свет в подвале здесь же около двери и закрываешь ее на большой засов ключом, очень похожим на заводную рукоятку для автомобиля. Так вот однажды, уже выключив свет и закрывая дверь, я заглянул внутрь, увидел лестничный пролет, уходящий в темноту, и вдруг удивительно ясно осознал, что если сейчас не переборю этот страх, он останется со мной на всю жизнь. Я сильно сжал ключ и сделал первый шаг по лестнице вниз, потом еще один, и еще… В полной темноте прошел по коридору к первому подъезду и обратно. Честно говоря, всех своих чувств я сейчас, конечно, не помню, но поначалу было очень страшно. А потом, с каждым шагом, когда глаза все больше привыкали к темноте, понимал, что я совершенно один и, крепко сжимая ключ, выходил уже другим человеком…

- Даа, здорово! Надо было решиться... А я вот помню, что с детства всегда боялась отстать: от поезда, машины, автобуса, от любого транспорта, в котором уезжали родители. При этом, обо мне они почему-то обязательно забывали, и я так и стояла одна на перроне или улице, абсолютно не понимая, что же теперь делать. Кстати, и до сих пор это чувство меня не покидает, все боюсь отстать и от жизни, и от транспорта. Всегда приезжаю заранее и уж если заняла свое место, никуда не ухожу, даже во время остановок. Вообще, все наши страхи родом из детства…

- Ну, почему же только страхи – мы все из него родом…

И Он начал рассказывать, как однажды, играя в «казаки-разбойники», так удачно спрятался вглубь поленницы дров, что его никак не могли найти. И когда кто-то, видимо заподозрив, что он там, бросил вглубь здоровое полено, которое больно огрело его по спине, он не закричал и даже догадался ударить деревом о дерево, имитируя нужный звук. «Казаки» его так и не нашли, «разбойники» выиграли и он, с выражением победителя на лице и огромным синяком на спине, удостоился очень заинтересованного взгляда девочки, приезжавшей на лето к бабушке из Москвы и раньше его особенно не выделявшей…

Она – как впервые поцеловалась с мальчиком за дверью подъезда лет в семь-восемь. Причем, не просто так, а играя в бутылочку. Целоваться с ним, по правде, хотелось и просто так, но как об этом скажешь. Тут и пригодился четырехлетний Лешка, призванный в игру для количества, т.к. меньше «трех» собутыльников играть не могло. Что характерно, бутылочку ему крутить не доверяли ни он, ни она, поэтому горлышко удивительным образом всегда показывало правильно. И пока Лешка совсем не заскучал, они исправно бегали в подъезд…

А ему припомнилось первое, сначала совсем робкое и неумелое чувство, родившееся в пионерском лагере, и хотя жили они в разных городах, летом два года подряд встречались в одной смене. А на третий, год московской Олимпиады, когда им шел уже шестнадцатый, первый раз случилось то, что и должно было случиться… Казалось, жить друг без друга они уже не смогут, но смогли. Переписка, правда, прервалась только после поступления в институт…

Она рассказала, как родители после девятого класса отправили ее к родственникам заканчивать местную школу, чтобы было проще поступить в Университет. А она возьми и влюбись в преподавателя ОБЖ – бравого отставного и совсем еще молодого подводника с завораживающе-прекрасным морским кортиком. На выпускном вечере они даже целовались, но ничего не случилось. Он повел себя как настоящий офицер, хотя она была и не против. Случилось позже, уже в университетском общежитии, после студенческой вечеринки, и не потому, что так уж переполняли чувства, а потому, что у всех «уже было», а у нее еще нет. Но все это такие глупости, о которых и вспоминать-то не стоит, но вот вспомнилось…

Помолчали.

- А вот так, чтобы взглянуть и сразу наповал, так было?

- Да, - не задумываясь ответил Он. – Было. На четвертом курсе института, весной, на лестнице Дома культуры МГУ им. М.В. Ломоносова на Моховой в антракте факультетского концерта...

- Вы так точно помните?

- Да, но, ведь, и произошло все именно так – «сразу и наповал» …

***

Удивительно теплым для раннего апреля днем, в центре Москвы на Моховой, напротив Манежа и Александровского сада, в Доме культуры факультета журналистики МГУ им. Ломоносова они проводили последнюю репетицию концерта - «Встреча с молодостью». Своего клуба у Первого меда не было, вот и путешествовали студенты-медики со своим ежегодным фестивалем «Весна на Пироговской» туда, где приютят. В этом году приютили здесь, но для репетиций и самого концерта пускали день в день (у самих творческой молодежи немеренно, взять, к примеру, театр МГУ или группу «Несчастный случай», уже гремевших в узких, но достаточно широких кругах университетской молодежи). В общем, зал был незнакомый и, как всегда, перед началом мало что получалось. По сценарию его герой, врач средних лет, проработав до утра, открывал окно и увлекшись ранним пением птиц, выходил на улицу навстречу своей молодости. Фонограмма этих самых птиц, позвавших на прогулку, включаться решительно не хотела. Поэтому и встреча с его очаровательной напарницей – молодостью никак не происходила. К тому же, не было обещанной администрацией дома культуры узорчатой театральной скамейки и весь их романтический разговор-конферанс должен был произойти на банальных казенных стульях. В общем, настроение – хуже некуда.

И вдруг он видит, как ребята вчетвером затаскивают на сцену настоящую парковую скамейку – изогнутую, с деревянными рейками, на толстых витых чугунных ножках. Как, откуда, днем, в самом центре Москвы?! (Скамейку после спектакля честно вернули на место – во внутренний дворик одного из ближайших монументальных жилых домов). Фонограмма, пребывая в таком же восхищении, немедленно включилась и вечер получился потрясающим. Во-первых, все прошло гладко, вовремя включаясь-выключаясь, и в кружевную нить воспоминаний его героя все студенческие номера оказались вплетены очень органично и трогательно. Сначала зал долго не отпускал артистов, а потом было решено, что впервые за всю многолетнюю историю фестиваля в заключительный общеинститутский концерт целым отделением войдет выступление их факультета.

А во-вторых (хотя, теперь-то он понимает, что "во-первых"), именно там, пробегая по лестнице в антракте и мимоходом кивнув знакомой, он увидел ее подругу и замер…

- Наташа, - представилась она и, протянув руку, добавила – Вы очень хорошо выступали, очень…

- Спасибо, - сил хватило только на то, чтобы улыбнуться и слегка коснуться ее руки.

В тот момент он и понял, что пропал. Во втором отделении со сцены все время искал ее взглядом, но не случилось. В картотеке студенческого профкома он нашел ее адрес и телефон, но что делать дальше с этим знанием не представлял. На заключительный концерт она не пришла, в институте, случайно, они не встречались – корпусов по всей Москве разбросано много, факультеты разные… Мысль о ней постоянно преследовала, нет, не преследовала, а жила с ним. С ней он ходил по студенческим коридорам и московским улицам, сдавал летнюю сессию и веселился с друзьями. Жизнь в это время была полна радости и любви ко всем окружающим. Ну а летом он ей все-таки написал…

***

- Написали? – как-то эхом отозвалась Она.

- Да, вот так старомодно, в письме, достаточно, впрочем, нейтральном (а как по-другому, в числе прочего, сообщить, что ты еще и женат), я приглашал ее на свидание к памятнику Пушкину. Почему поступил именно так, честно, уже и не помню. Я ведь, ничего о ней не знал. Телефонный звонок посчитал слишком личным, а, может, боялся отказа, а так, можно просто не прийти.

- И как?

- Никак. Она не пришла. Конечно, возможных ответов на вопрос «почему?» было много, тем более, летом, но для себя я выбрал один очевидный - ей это не нужно.

- Так и было?

- Послушайте, а Вам действительно все это интересно? – ему давно уже казалось, что слушая его, Она думала о чем-то своем…

- Очень. Пожалуйста, продолжайте. Так она не захотела знакомства с Вами?

- Нет. Уже поздней осенью мы случайно столкнулись на какой-то из конференций и, что характерно, снова на лестнице, условились о встрече. Она рассказала, как после того концерта, сама много думала обо мне и даже пару раз видела, заходя в профком (я там дополнительно работал), но так и не решилась подойти. А летом, возвращаясь с родителями из дома отдыха, почему-то была абсолютно уверена, что увидит в почтовом ящике письмо, и даже уговорила папу, а забирал почту всегда он, отдать ей ключ. И потом долго злилась на тот единственный лишний день, который не позволил нам встретиться. Хотя, если бы мы встретились тогда, кто знает, что было бы…

- И что дальше? – тогда я еще не понимал, почему ей так важен мой рассказ, но смотрела Она на меня даже как-то требовательно, ожидая продолжения.

- Дальше? А дальше два мучительно-прекрасных года мыслей друг о друге, моих к ней писем и нечастых, от силы раз-два в месяц, но всегда очень ярких встреч. Ну а потом…

- Расскажите, - вдруг перебила Она.

- Что рассказать? – Он не понял.

- Расскажите об этих «нечастых, но ярких…»

- Ну, всего и не упомнишь… Вот, например, после новогоднего вечера, куда Наташа, приболев, не пришла, хотя и очень хотела, мы с ее подругой рванули к ней домой, заявившись в костюмах Деда Мороза и Снегурочки с мешком новогодних подарков. Она и родители сначала опешили от такого сюрприза, а потом вместе пили чай на маленькой кухне, пели под гитару Визбора, Дольского, Окуджаву, и всем нам было очень уютно и весело. Или когда я днем поехал к ней домой просто побродить под окнами (ее и дома-то быть не должно было), а она, что-то почувствовав, неожиданно увидела меня со своего седьмого этажа, и мы долго гуляли по Ленинским (теперь Воробьевым) горам, безудержно болтая обо всем и ни о чем…

Запомнилась еще поездка на «поезде здоровья». Почему это мероприятие, когда за город на один день выезжали активисты комитетов комсомола и профсоюза, называлась именно «поездом…» (ехали-то мы на автобусе) не знаю, но было здорово: зимний лес, шашлыки, импровизированный студенческий концерт для отдыхающих в ближайшем доме отдыха. Афишировать наши отношения мы не могли, но на концерте я пел только для нее, а она, несмотря на настойчивые ухаживания потенциальных кавалеров (вообще-то, она слыла первой красавицей фармацевтического факультета), смотрела только на меня. На обратном пути в автобусе мы, как маленькие дети, играли в «ручеек» и наши руки, почему-то, все время оказывались вместе… Ну и конечно, поездка на море в студенческий лагерь, куда я приехал сюрпризом в качестве проверяющего всего на несколько дней. Но это длинная история, я даже повесть написал: «В той жизни было море…»

- Жаль, не прочитаю… – Она говорила совсем тихо, но Он почувствовал в ее словах что-то глубоко личное, как будто примеряла на себя эту историю и очень не хотела, чтобы та пришлась ей в пору…

- И что потом?

- Потом? Ничего. Ее очень приятные родители всегда мечтали уехать из страны (еврейская техническая интеллигенция, хоть и в разной степени, обычно тихо тяготилась советским настоящим, мечтая о заграничном будущем), а я никогда этого не хотел. По окончании прощального профкомовского вечера (после института я поступил в аспирантуру) она долго одевалась, стоя перед зеркалом, и явно чего-то ждала. Два припасенных билета в Большой лежали в кармане, но я так и не подошел…

У меня родился сын, она вышла замуж за шведа и осуществила родительскую мечту. Примерно, через год-полтора я еще раз увидел ее – отвозил машину к другу в автосервис неподалеку от ее дома и решил прогуляться по памятным местам. Во дворе заметил разбитую теперь детскую песочницу (страна вообще за это время сильно одряхлела). Однажды, ожидая Наташиного возвращения, я перекидал в нее большую кучу песка, высыпанную почему-то рядом. Сделал это и от безделья, и от тайной надежды, что соседи, шумно восхищавшиеся моим влюбленным энтузиазмом, расскажут ей про этот маленький трудовой подвиг. Они и рассказали… В момент таких приятных воспоминаний они вышли вдвоем из подъезда – она, по прежнему, величаво-красивая, правда, немного округлившаяся, и он – невысокий белобрысый швед, вполне возможно прекрасный человек, с кавалеристской походкой, в причудливо-цветастых «ненашенских» шортах. Я спрятался под песочным грибком и долго смотрел им вслед, понимая, что от всей нелепости этой ситуации, меня вдруг отпустило…

Он замолчал. Настойчиво поскрипывал вагон, перезванивались ложки в стаканах, за декабрьским окном, темным и неподвижным, бежали километры…

- А Вы как?.. - спросил Он, кивнув на живот, потом смутился. – Хотя, если не хотите…

- Да, нет, отчего же, - Она улыбнулась, - дело давнее. Ничего такого романтического на лестнице с мгновенным озарением не было, хотя для меня, бедной провинциалки, - Она кокетливо взглянула исподлобья – и боулинг смог стать той самой Вашей лестницей в клубе.

Подружка, которая незадолго до этого устроилась туда официанткой, пригласила нас отпраздновать ее день рождения. Клуб только открылся, был еще не доделан, но три дорожки боулинга, бар с какими-то бутербродами, уже работали. Сейчас-то там ого-го! А тогда – и цены низкие и с собой принести разрешили. Играть никто из нас не умел, поэтому веселились от души, наблюдая за разлетающимися куда угодно, кроме кеглей, шарами. А я, знаете, как-то увлеклась, поймала волну, что ли, а, может, свой шар. В общем, ушла на третью, свободную, дорожку, ну и кидала там в одиночестве.

Я и не заметила, как они ко мне подошли – два приятных парня, постарше нас, вежливые, веселые, явно не местные. Наших-то мы сразу видели. А эти – нет, другие. Его друг сразу ушел в «цветник», а мы стали играть вместе. Игрок он были не ахти, но это я сейчас понимаю, а тогда…, да на моем фоне: то там бросок покажет, то здесь руки коснется, то вообще приобнимет, объясняя. Без пошлости, весело, озорно, на грани, но грань не переходя. И не придерешься – как никак, играть учимся. Девушка я была совсем молодая, впечатлительная, вот и не придиралась. Потом решили сыграть команда на команду. Тут уж ко всем этим неловким прикосновениям добавился коллективный азарт, командный дух и общий восторг от победы. Смесь феерическая!

Было уже поздно, но расходиться, если честно, никому не хотелось. Хотелось есть. Мы с ним пошли в ближайший магазин, накупили всяко-разного (ну, накупил, конечно, он), а главное, килограмма три сосисок. Когда все мы уплетали эти сосиски из большой алюминиевой кастрюли, мне казалось, что ничего вкуснее в своей жизни я еще не пробовала… Вечер получился чудесный! Когда они нас провожали, он, как я и надеялась, попросил телефон. Свой, правда не предложил, а просить я постеснялась. Вот такое оно и было – первое знакомство.

- Ну и?

- Все как у Вас. Он не позвонил. Ни на следующий день, ни через неделю…

- Почему?

- Позже он рассказывал, что я ему тоже сразу понравилась, но он был женат. Старался прогнать все мысли обо мне, сознательно отгораживаясь, прям как Вы от своей Наташи... Даже мой номер выбросил. Он не знал, что его друг сообщил мне о его женитьбе в первый же вечер и меня, на удивление, это ничуть не расстроило.

- И что же дальше?

- А дальше: я думала о нем, он думал обо мне, почему-то, я была уверена, что мы встретимся, он – не знал, как поступить. Но однажды не выдержал, дождался мою подругу в боулинге, дал свой телефон и попросил позвонить ему, если я захочу. Я захотела и сделала свой первый шаг в Ваш темный подвал…

Так все и завертелось: встречи-расставания, встречи-расставания. Любила ли я его тогда? Не знаю. Вернее, как: порой мне казалось, любила сильно, а порой, что так же сильно ненавидела. Иногда, хотелось видеть его каждую минуту, а иногда, не знать вовсе. И все время ждать, ждать, ждать. Боже, как я устала! Наверное, такие же чувства испытывала и Ваша Наташа. Поверьте, вечно ждать – невыносимо. Мужчина должен совершать поступки!

- Даа, - повторил Он, - Мужчина должен совершать поступки. Но иногда это так сложно.

- Сложно? Не знаю, наверное, но поступок, каким бы он ни был, можно пережить, а неизвестность… Мы никогда не обсуждали наши отношения. Сознательно или нет, но он избегал этой темы, и сам ее не касался. А я… Какое-то время об этом вообще не задумываешься, потом становится обидно, а дальше очень тяжело: мечтать, злиться, рассчитывать, обижаться, надеяться, в общем, жить полноценной жизнью «второй» женщины. Вы ведь никогда не думали так про Наташу?

Ответ дался с трудом.

- Нет… Я думал о себе

- Вот и его все устраивало. Только однажды, в машине, по пути в Москву, я рискнула спросить: «Слушай, а вот ты, уже такой взрослый и опытный, скажи мне, чем обычно заканчиваются такие отношения, как наши?». Он долго молчал. Мне показалось даже, что не расслышал. Потом сказал тихо: «Обычно – ничем». Я не унималась: «Ничем – это как?». «Ничем – это кто-то первым уходит или все рассасывается само собой». «И люди больше не встречаются?». «Как правило, нет. Может, только смс на день рождения, да и то какое-то время. Ну конечно, если только…» «Что, если только?». «Да нет, ничего».

И вот когда я услышала это, типично русское «Да. Нет. Ничего.» я вдруг подумала, что это и есть вся суть наших отношений: и «да», и «нет», а в итоге «ничего» … И меня, как Вы сказали, «отпустило». Я очень хорошо отношусь к этому человеку, наверное, он даже мог бы стать мне другом, но любимым мужчиной тогда быть перестал. Я еще не знала, что «если только» в тот момент уже месяц как случилось. Как бы я поступила – трудно сказать, но он очень обрадовался, да и мои родители отреагировали, на удивление, спокойно, Вы их видели, они меня провожали. Так что еду в Москву рожать - закончила Она даже с вызовом.

Потом добавила.

- Вот и все...

Прощание получилось скомканным и суетным. Перрон неизбежно приближался, самые нетерпеливые пассажиры, громко разговаривая, толпились в проходе. Она сидела, подобрав ноги, смотрела в окно и никуда не спешила. Уже выходя из поезда, Он вдруг пожалел, что они так и не познакомились. Хотя, нет, почему? Познакомились настолько, насколько не бывают знакомы даже очень знакомые люди. А имя… Что имя...

Может, ее звали Наташа?

***

- Здравствуй, это я звоню… Ты еще не спишь?

- Не сплю…

- Может быть, поговорим, раз уж все равно не спим?

- Дверь прикрою, подожди… Я вернулась, говори

- Да, я не знаю, что сказать… Просто не хотелось спать.

Осень, вечер, дождь, листва…

Все как будто бы тогда… Помнишь?

- Помню, как забыть… Только стоит ворошить?

Столько лет уже прошло. Как живешь-то?

- Хорошо. Дети выросли давно, много целей, планов, но…

Я давно хотел спросить…

Мы могли бы вместе быть?

Ну, если б осенью, тогда…

- Я же не сказала «Да».

Ты был вправе сам решать,

Так чего теперь гадать.

- Не жалеешь?

- Хм… Я хочу, пусть немного, про семью:

Дочке скоро двадцать пять – замуж надо выдавать,

Муж успешен, весь в делах, дом работа, пес Артах …

Только я с тех пор люблю желтых листьев кутерьму,

Дым костра, морской прибой – все как будто не со мной…

...

Ну зачем ты мне звонишь?!

- …Я… подумал… вдруг простишь…

Все пустое, извини…

- Ничего… пока… звони…

КОНЕЦ