5:35

5:35

Автобус будет в 5:35.

Расписание на столбе — яркая цветная табличка, я помню её наизусть. Последний ушёл в 00:15, его задние огни моргнули мне за поворотом. Я могла побежать. Постучать в дверь — водители всегда открывают, когда видят бегущую девушку. Но я не побежала. Специально.

Со школы мечтала провести ночь на этой остановке. Конечная двадцать второго маршрута — самый край города, дальше гаражи и промзона. Хотелось понять, как это: сидеть здесь одной, когда все спят, ждать автобус, который придёт только на рассвете. Казалось, будет красиво. Философски. Я представляла себя в фильме — худая девушка в летней ночи, сигарета, задумчивый взгляд в никуда.

Жопа мёрзнет. Телефон садится. Романтика, блядь.

Июльская ночь, а холодно. Днём было двадцать пять, я пришла в тонкой кофте и рваных джинсах, не проверила прогноз — зачем, лето. Сижу на железной скамейке и чувствую, как холод ползёт от ступней вверх, по позвоночнику, въедается в рёбра. Ещё наступила в лужу по дороге — от кондиционера натекло. Левая нога мокрая. Правая — нет. Пальцы немеют, поджимаю ноги, обхватываю колени руками. Чуть легче. Ненадолго.

Фонарь над остановкой мигает. Я засекала — каждые двадцать секунд. Из него торчат провода, наверное, поэтому глючит. Мигнул. Раз, два, три — двадцать. Мигнул. Считать — это такая маленькая молитва для тех, кто не верит.

Город вокруг этой остановки уже не такой, каким я его помню по школе. Всё стали ремонтировать и улучшать — фасады, дороги, таблички. Как будто после моего выпускного сменилась эпоха. Все обновились. Табличка расписания — и та новая. Раньше цифры были еле видны. Только я осталась.

Телефон звонил в начале второго. Незнакомый номер: восемь-девятьсот — дальше цифры расплылись в темноте. Я смотрела, как экран светится в руке. Семь гудков. Тишина. Мошенники, наверное. Или мама с чужого телефона. Хотя мама бы просто написала «позвони». Или тот парень с концерта, которому я хотела продиктовать левый номер, но продиктовала настоящий. Бывает. Или ошиблись.

Из темноты слева вышла бабушка. Не «вышла» — появилась. Два больших пакета «Магнит», завязанные узлом, тяжёлые — по рукам видно. Платок, пальто. Лицо усталое, морщины глубокие. Я сразу начала придумывать: живёт одна, кот, телевизор, звонит сыну по воскресеньям, сын не берёт. Или нет. Может, ей хорошо. Может, дома ждут. Может, пакеты — к празднику. Три версии, пока она шла ко мне. Я всегда так. С прохожими проще, чем с собой.

— Девочка, двадцать второй ещё ходит?

— Не знаю, — сказала я. — Я тут первый раз.

Соврала. Автоматически. Не хочу признавать, что я здесь местная, что знаю каждую трещину в этом асфальте, что сижу на этой остановке добровольно. Зачем ей это знать. Зачем кому-нибудь.

Она посмотрела на меня. Долго. Может — секунду. Может — пять. У меня свело что-то в животе, не боль — предупреждение. «Я тут», говорит живот. Он всегда тут.

Потом она пошла. К гаражам, в сторону перехода. Пакеты шуршали по асфальту.

Или не пошла. Я отвернулась на секунду — посмотрела на телефон — два процента — подняла глаза — никого. Может, зашла за столб. Может, я моргнула. Может, её не было. Я не испугалась. Странно, что не испугалась.

Три непрочитанных в телеге. Мама: «позвони». Лиза: «где ты пропала?». Ещё кто-то — не открыла, экран мигнул и погас. Два процента было. Теперь — чёрное зеркало: бледная, круги под глазами, волосы мокрые. Дождь прошёл, пока я сидела. Я не заметила когда. Просто в какой-то момент поняла — кофта холодная, липнет к спине, волосы к шее. Вот так бывает: вещи случаются, пока ты смотришь на экран.

Хотела записать голосовое. Соне. Просто — голос в темноту, чтобы кто-то утром услышал, что я здесь. Но телефон мёртвый. И я подумала: ладно. Утром. Может. Если вспомню, что хотела сказать.

Я встала — колени хрустнули, ноги чужие. Двадцать лет, а уже вся хрустяшка. Прошлась вдоль остановки. Пять шагов туда, пять обратно. Асфальт мокрый, блестит в свете фонаря. Двадцать секунд. Мигнул. Где-то далеко лает собака. Или не собака — в городском паблике писали, что в промзоне водятся лисы, роются в мусорках. Я представила себе лису и лису: одна настоящая, с грязной мордой, другая — моя, выдуманная, чистая, с глазами. Настоящая, наверное, лучше.

В сторону города — далёкие, размытые огни. В другую — силуэты гаражей, темнота. Одинокое дерево у крайнего гаража, ствол кривой. Я смотрела на него и думала: мне бы так. Стоять и не объяснять зачем стоишь.

Я села обратно. Положила ладонь под рёбра — не от боли, от привычки. Живот не болел. Просто сжался, как перед чем-то. Как кулак, который готовится, но пока не бьёт. Закрыла глаза. Автобус в 5:35. Это пара часов. Надо просто сидеть.

Однажды в чате психологической поддержки я рассказала одной девочке, что моя тётя умерла от рака. Она писала мне длинные сообщения. Сочувствовала. Я читала и чувствовала настоящую боль — в горле, тяжёлую. Как будто тётя правда умерла. Та самая тётя, которая подарила мне на шесть лет куклу. Тётя жива. Живёт в двух остановках отсюда, работает в школе. А боль была настоящая. Я сидела и плакала.

Как это работает — я не знаю. Не знаю, вру я или нет. Не в смысле «зачем я соврала». В смысле — может, для меня это правда в момент, когда я говорю. Может, тётя действительно умирает каждый раз, когда я произношу это вслух. Может, я каждый раз её хороню и каждый раз она воскресает, и ни одна из нас об этом не знает.

Или я просто дура.

Я сидела и считала полоски на рекламном щите позади скамейки. Одна, две, три. Дыхание выровнялось на девятой. Я откинулась назад. Металл в спину. Холод был честный: не говорил «перестань», не говорил «не начинай», просто был. Из всех вещей, которые были со мной этой ночью, холод вёл себя лучше всех.

Закрыла глаза.

*

Открыла — от звука. Мотор. Потрескивание. Дверь открылась.

Шея деревянная. Во рту — сухо. В глазах — песок. Первое, что сделала: рука в карман — телефон, ключи. Телефон мёртвый. Ключи на месте. Так. Ладно. Я здесь.

Небо из чёрного стало серым, плотным — можно дотянуться и потрогать. Ещё не рассвет, но уже не ночь. Переходное состояние. Как человек между сном и бодрствованием, который не знает, в какую сторону качнётся.

Я уснула. Блин. Сколько прошло. Час? Три? Я посмотрела на небо, как будто оно скажет время. Не сказало.

Водитель — мужик лет пятидесяти, курил за рулём, дым лениво выползал в приоткрытое окошко. Смотрел на меня через стекло. Лицо обычное, рабочее. Я встала — ноги не гнулись, тело чужое. Шаг к автобусу, споткнулась, поймала равновесие.

Заглянула в дверь. Нижняя ступенька.

— Можно?

Он затянулся и выдохнул:

— Поеду через двадцать минут. Заходи.

Я поднялась, приложила карту к валидатору. Внутри пахло резиной, бензином и чем-то кислым — то ли моющее, то ли блевота, которую плохо оттёрли. Прошла в середину салона. Сиденье жёсткое, пружина в бедро. Пересела. Тоже пружина, но в другом месте. Положила голову на стекло. Холодное. Хорошо.

Водитель достал термос, налил что-то в крышку. Пар поднимался. Я смотрела через стекло на ту самую скамейку. Мокрая, пустая. Ничья. Асфальт блестел.

Фонарь не мигал. Либо починился, либо сдох. Я не знала, какой вариант хуже.

Бабушки нигде. Я попыталась вспомнить — платок, морщины, глаза, пакеты. Всё расплывалось, как через мутное стекло. Как плёнка, на которой было что-то, но размотали и не разобрать.

Зашёл мужик в рабочей куртке, пахнущей маслом. Сел впереди. Потом женщина с пакетом. Парень в наушниках. Никто не смотрел на меня. Автобус качнулся и поехал.

Город просыпался медленно, нехотя. Панельки — некоторые перекрасили, свежие фасады. Светофоры ещё мигали жёлтым, слишком рано для пробок. Автомойка с закрытыми воротами. Пекарня — на витрине уже свет, кто-то внутри ставит хлеб. Я прижалась лбом к стеклу и чувствовала каждую кочку дороги через пружину в сиденье.

На одной остановке зашла девушка.

Волосы пшеничные, распущенные. На ней что-то вязаное, огромное — свитер или кардиган, рукава свисают за пальцы. Лицо не утреннее, а вчерашнее: тушь чуть смазана, губы без помады. Она прошла по салону и от неё потянуло чем-то цитрусовым. Апельсин? Мандарин? Не знаю. Запах был отчётливый, яркий — как не из этого автобуса.

Она села напротив, через проход. Достала телефон, посмотрела, убрала. Зевнула. Посмотрела в окно.

Я смотрела на неё. Я её знаю? Откуда. Учились вместе — нет. Работали — нет. Вписка? Может, я придумываю. Я часто так — узнаю́ людей, которых не знаю. Заселяю их в свою память, как в чужой подъезд.

Она подняла глаза и поймала мой взгляд.

Я дёрнулась. Уткнулась в окно. Сердце ёбнуло — не поняла почему. Страшно, что узнает. Или что не узнает. Оба варианта плохие.

— Холодно было ночью, да? — спросила она.

Голос обычный. Хриплый, утренний.

— Что?

— Я тоже мёрзла. Мы же вместе были.

Мы не были вместе. Я была одна. На остановке. Всю ночь.

Или нет.

— Где вместе?

Она улыбнулась — одним углом рта.

— На Кита. Ты забыла? Мы с Севой, Никита, Наташа. Ты стихи читала.

Не было никакого Кита. Не было Севы.

— Про луковицу, — сказала она. — Помнишь?

У меня нет стихов про луковицу. Я помню все свои стихи.

Или не все.

Я молчала. Очень долго. Так долго, что это стало неудобно не мне, а ей.

— Ты чего? — нахмурилась. — Шутишь?

— Я не помню, — сказала я. Тихо. Горло сухое.

Она помолчала. Пожала плечами.

— Бывает. Мы много пили.

Я кивнула. Не помнила ни алкоголя, ни бутылок. Но фраза легла слишком легко. Как оправдание, которое всегда ждёт. «Много пили» объясняет всё. И ничего.

— Ты ушла раньше, — продолжила она. — Ещё до полуночи. Я думала, ты домой поехала.

До полуночи. Последний автобус — 00:15. Значит, между «ушла с Кита» и «остановка» — сколько? Пятнадцать минут? Час? Где я была?

— Ты ещё... — она начала и остановилась.

— Что?

— Про маму что-то говорила.

Внутри сжалось. Не живот. Глубже. Как нитка через всё тело, и кто-то дёрнул.

— Что про маму?

Она посмотрела на меня. Потом отвела глаза.

— Забей. Не важно.

— Нет, что? Что я говорила?

— Я не помню точно. Что-то… Правда не помню. Все пьяные были.

Я хотела спросить ещё. Какими словами. Что именно. Но она уже смотрела в окно, и момент закрылся, как дверь в подъезде — тихо, без хлопка. Не выбиваешь обратно.

Мы ехали молча. За окном — дома, ларьки, деревья. Я смотрела и не узнавала, хотя ехала здесь сто раз. Как будто город за ночь пересобрали и некоторые куски встали не на место. Вот закрытый «1000 мелочей» — внутри пусто, но пластиковая ёлка с гирляндой мигает в витрине. Июль на дворе. Мигает сама для себя. Мне стало нехорошо от этого, и я не смогла понять, почему.

— Тебя как зовут? — спросила она.

Секунда. Имя было рядом, знакомое, но как будто не моё. Как ник, которым давно не пользовались.

— Маша.

— Аня.

Аня. Простое. Такое не придумывают для обмана в автобусе.

Мы замолчали. Она — в телефон. Я — в окно. У меня дрожали пальцы. Чуть-чуть. Но я видела.

— Мне скоро выходить, — сказала Аня. Встала. Свитер свисал ниже бёдер, рукава болтались. Цитрусовое стало слабее. — Ну, пока.

— Пока.

Она вышла. Двери закрылись. Автобус поехал. Цитрусовый запах ещё держался секунд пять, как тепло от чужой руки на перилах. Потом — бензин.

Я смотрела на свои руки. Ладони грязные, от скамейки, от ночи. Под ногтём правого указательного — тёмная полоска. Откуда — не знаю.

Стихи про луковицу. У меня нет стихов про луковицу. Я бы запомнила.

Я бы запомнила?

За окном поплыл Проспект Мира — широкий, четыре полосы, трамвайные пути посередине. Фонари горят, хотя уже светло — никто не выключил. Книжная лавка закрыта, жалюзи опущены. Аптека с зелёным крестом. Табачка «Pavilion» — пятнадцать квадратов между аптекой и парикмахерской, я там работала, сто лет назад. В окне парикмахерской — никого, рано. Обычно там девушка стрижёт кого-то быстрыми точными движениями, я видела её много раз. Ни разу не зашла.

Вышла на своей остановке. Воздух другой — утренний, пыльный, чуть сладкий от пекарни через дорогу. Ноги шли сами. Я пыталась вспомнить ночь и укладывать по порядку:

Остановка. Холод. Фонарь — двадцать секунд. Бабушка. Или нет. Телефон сел. Дождь, которого я не заметила. Уснула.

Всё?

Между «до полуночи» и «остановка» — провал. Как вырезанный кусок плёнки. Такое бывает. Я знаю, что бывает. От этого не легче, но я не пугаюсь, потому что пугаться бессмысленно. Пугайся не пугайся — кусок не вернётся.

Мама позвонила. Телефон каким-то образом ожил — десять процентов, бывает, если полежит в тепле. Я смотрела на экран. Не брала. Не потому, что не хотела. Просто не знала, какой версией себя отвечать.

Позвонила снова.

— Ты где? — без приветствий.

— Гуляла, — сказала я.

Ложь легла как плед. Привычно. Тепло.

— Маш…

— Всё нормально, мам. Иду домой.

— Голос у тебя…

— Нормально.

Она вздохнула. Я представила: кухня, халат, чашка, телевизор. Мама существует в этих координатах, и они не меняются. Это утешает. Или должно утешать.

Сбросила. Написала Лизе: «жива». Хотела написать больше — начала, стёрла, начала снова, стёрла. Отправила «жива» и убрала телефон.

Двор. Подъезд. Лифт. Квартира.

Сняла кроссовки. Левый мокрый от лужи. Правый — сухой. Поставила рядом. Мокрый и сухой. Вот что я точно знаю.

В квартире тихо. Не «уютно тихо», а пусто. Кран на кухне капает. Я закрыла его. Потом открыла снова. Потом закрыла. Руки искали, что делать.

Легла на кровать в одежде. Потолок. Трещина от угла до люстры — тонкая, неровная, знакомая. Она здесь была до меня и будет после. Я смотрела на неё и пыталась не думать про маму. Что я говорила про маму. Каким голосом, какими словами, каким людям, которых не помню, в месте, которое не помню, в ночи, которая должна была быть моей — сидеть на остановке, ждать, считать фонарь.

А вместо этого — провал. И девушка с пшеничными волосами, которая пахла цитрусом и знала моё лицо.

У меня нет стихов про луковицу.

Наверное.

Новая игра

Левая рука затекла жутко — пальцы как не мои, как будто их пришили ночью и забыли подключить. Не помню, когда начала играть. На экране мой персонаж стоит в поле, трава по пояс, дорога, лес, 2D-игра вид сверху. Я нажимаю вправо — он идёт. Мир сдвигается. Деревья едут мимо. Он всегда в центре. Я — нигде.

Пытаюсь пошевелить пальцами — больно. Надо бы встать. Но я ещё не сохранилась, а до следующего города минут пять, если не нарваться на бой. Ещё чуть-чуть.

Still Road. Японская игра для Dendi, пиксели крупные как сахар. Давно уже нашла её в телеграм-канале с ретро-играми. Вроде до того как началась пандемия, надо бы проверить точно когда вышел фанатский перевод на английский, потому что в тот день я и скачала уже себе в эмулятор для macbook. Перевод кривой настолько, что сделан как будто через древнюю прогу из 90-ых, но такие переводы это уже мем. Поэтому в игре я иногда попадают туда, куда с нормальным переводом игровой карты я бы не попала.

Торговец в первом городе говорит: «You look tired, traveler. Rest is also a journey.»

Мне никто так не говорит. Мне говорят «ты ела?» и «ты с утра сидишь» и «это возрастное». А пиксельный мужик за прилавком говорит: отдых — тоже путешествие. И мне от этого тепло, хотя это набор байтов.

В игре я помню всё. Где лежит ключ от башни — второй экран, за камнем, обойти слева. Что девочка у колодца меняет фразу после заката. Что синюю свечу нужно купить до пещеры, тогда внутри появится новый квест. Каждый NPC и каждый предмет — идеально для моей памяти.

В жизни я не помню, ела ли я сегодня.

На кухне парень. Холодильник открывается, закрывается. Пивная банка делает пшик.

Он заходит в комнату. Я не поворачиваюсь.

— Ты ела?

Пожимаю плечами.

— Маш, уже утро.

Утро? Помню, что задремала на диване, экран не выключила. Проснулась — персонаж стоял на том же месте, мир замер. Нажала кнопку — он пошёл. Я тоже. Классно что в игре нет времени и такой полусон не мешает прогрессу.

— Нормально, — говорю.

Он стоит ещё секунду. Потом садится рядом. Смотрит в экран.

— Ты до сих пор у игрульку играешь? Японскую.

— Ну да. Мне ок.

— Вчера хотел спросить. А чо кооп, вдвоём можно как в stardew valley?

Я чувствую, что от этого вопроса внутри стало не по себе. Как-то он сел слишком близко, и воздух стал чужим. Он не понимает, что это не графика. Не понимает, что «вдвоём» — это слово, от которого мне хочется накрыть экран ладонями, как закрывают дневник.

— Нет, — говорю. — Однопользовательская же, я говорила когда скачивала.

Он кивает, встаёт. И уходит на кухню. Наверное, за ещё одной бутылкой.

Раньше он не пил так рано днём. Или пил, а я не замечала. На карантине всё сместилось: утро — это когда проснулся, вечер — когда устал, между ними — одинаковый свет из-за шторы. Он выходит в магазин. Без маски. Болтает на улице с людьми, приходит поздно с запахом крепкого пива и алкоголя. Ограничения сняли давно. Я всё ещё жду несколько часов после того, как он вернётся, прежде чем трогать пакеты. Привычка пережила причину.

<//>

Первые два месяца я читала новости каждый час. Красные зоны, графики, кривые. Одно число запомнила — 120 187. Оно висело в чате скрином, красные цифры на белом. Было похоже на почтовый индекс. Мне тогда показалось, что люди заболевают по индексу.

Раньше я была другой. Однажды перелезла через забор ночью на юге, пьяная, в свой же двор. В ту же ночь сидела с ребятами и болтала о чём-то. Охранник налил чай и сказал "иди". А сейчас я боюсь спуститься в магазин. Я была — не знаю, как сказать — снаружи своей головы. Внутри мира. А потом мир закрылся, и я закрылась вместе с ним, только он потом открылся обратно, а я — нет.

Мама присылала ссылки: «маски не обязательны», «ограничения сняты». Я не открывала. Не потому что не верила. Потому что это уже не имело значения.

Мама пережила свою эпидемию. Она мне рассказывала про бабушку — как той было всё равно, как она говорила «я холеру пережила, а ты мне про грипп». Мне не всё равно. У меня живот болит каждый день, и голова кружится, и я читала, что если у тебя есть что-то хроническое, то ковид — это всё. Я не знаю, что у меня хроническое. Врач говорит одно, другой — другое, мама говорит «не придумывай». Я перестала ходить к врачам. В интернете написано, что я умру. В интернете всегда так написано.

Телефон. Мама.

"Машенька, позвони когда сможешь"

"на улице хорошо, солнце"

"зайди ко мне"

Набираю: "всё ок мам, попозже"

Попозже — это никогда. Мы обе знаем, но обе делаем вид.

<//>

Возвращаюсь к игре. Мой персонаж дошёл до второго города — Рейн. У колодца стоит девочка, розовые пиксели волос.

«I have been here since morning. Or maybe longer. The well remembers, I don't.»

Открываю заметки — проверить, записывала ли. Нахожу, 9 мая: «колодец помнит, я нет». Без контекста, без пометки что из игры. Как будто моё. Как будто я сама это придумала, забыла, а потом встретила на экране.

Листаю дальше. 12 мая:

пальцы как провода под кожей ток я не чувствую никогда этот гейм и джойстик мы закрылись в квартирах, как в инвентаре тесно и ничего полезного.

Не помню, как писала. Узнаю интонацию, узнаю слова. Но чувства нет. Как будто это написал кто-то, кто меня хорошо изучил.

Закрываю заметки.

Ночь. Или поздний вечер — штора закрыта, разницы нет. Парень спит в комнате, я на диване. Между нами коридор, четыре шага. У него на телефоне включен какой-то подкаст.

Играю. Персонаж в четвёртом городе — Сильт. Ночь в игре тоже. Захожу в таверну. За стойкой бармен.

«The usual?»

Персонаж здесь впервые. Это баг. Или так задумано. Или я была здесь раньше и не помню — и игра помнит за меня.

Я не нажимаю кнопку. Просто смотрю на фразу. The usual? Обычное. Как всегда.

Стою у окна на кухне — не помню, как встала. Двор. Лавочки, площадка, строительный кран, горка. Никого. Между мной и двором — стекло. Не окно, а другое, которое не видно и не потрогать, но оно есть, потому что я стою здесь, а мир — там, и расстояние — не метры.

Возвращаюсь. Сажусь.

За Сильтом — мост, поле, ещё один лес. Случайный бой. Атака, атака, лечение. Победа. Плюс 40 опыта. Уровень 23. На 22-м была три дня назад — помню точно, потому что двадцать второй маршрут, и я тогда подумала об этом.

У фонтана на площади — девочка. Маленькая, три пикселя розового.

«Are you lost?»

Нажимаю ещё раз — она повторяет. Ещё раз — то же. Одна фраза. Два слова. Я нажимаю снова и снова, и она спрашивает, спрашивает, и каждый раз я читаю заново, и каждый раз не могу ответить.

Утро — штора светится. Парень уходит, дверь хлопает. Тишина.

Беру джойстик. Мой перс в поле, трава по пояс. Нажимаю кнопку. Он идёт.

Потом — не знаю через сколько — экран мигает. Текст в центре, белые буквы на чёрном:

SAVE DATA CORRUPTED

Нажимаю — ничего. Ещё раз — ничего. Сохранение сломалось. Все города. Пещеры. Мосты. NPC и их фразы. Все разговоры, которых не было, но которые были важнее настоящих.

Я сижу и смотрю на чёрный экран.

И впервые за долгое время чувствую. Не «понимаю, что чувствую». А — чувствую. В животе мокрый песок. В горле то, от чего не получается сглотнуть. Руки сжимают джойстик, костяшки белые.

Минута. Две.

Беру телефон. Два символа в контактах, которые никому ничего не объясняют: сейв в still road сломался. помнишь я тебе говорила про игру?

Он ответил меньше чем через минуту: помню. начнёшь заново?

Кладу телефон. Встаю. Колени хрустят, голова ведёт. Иду к окну. Отодвигаю штору — впервые за долго. Свет бьёт в лицо, зажмуриваюсь. Стою с закрытыми глазами и чувствую тепло на веках.

Открываю. Двор. Лавочки. Площадка. Дерево, которое стало зелёным, пока я сидела внутри.

Потом возвращаюсь. Сажусь. Экран чёрный.

Нажимаю кнопку.

NEW GAME

Персонаж стоит в начале дороги. Он ждёт.

Возрастное

Тогда мне было двадцать. Теперь уже больше, и я всё равно не уверена, какой он был: маленький или блестящий. Коричневый? Чёрный? Я запомнила не цвет, а движение. Таракан был как капля, которая вдруг решила стать живой и потекла по кафелю. У меня внутри щёлкнуло – и стало ясно: сейчас будет.

– Ты чего там? – крикнул он из комнаты.

– Ничего, – сказала я.

Если сказать «таракан», это как признаться, что мне опять страшно из-за ерунды. А у нас в квартире страх – это всегда ерунда, если он мой. Таракан вылез всего на сантиметр, остановился, будто проверял воздух. А я стояла с тарелкой: крошки батона, кусочек откусанной колбасы, жирный след от соуса. Если я не моргну, он уйдёт обратно?

Я не моргнула.

Он не ушёл.

И вот это «не ушёл» было как хлопок в мозгу. Как будто кто-то внутри меня провернул ключ в замке. Сначала тихо. Потом – лязгом, кровью в ушах и мокрыми ладонями. Я вдруг прям слишком отчётливо почувствовала свои зубы во рту. Сделала шаг назад, ударилась бедром о табурет. Горло моментально изрезалось языком – вылетел звук – не крик, а вырванный воздух, как если бы меня резко облили водой.

Мой парень подошёл к кухне в носках, в спортивных штанах, с телефоном в руке. Экран светил снизу, подсвечивал подбородок и делал его лицо таким, как в плохих страшилках: человеком, который уже устал от моего существования, хотя вечер только начался.

– Маш, ты серьёзно?

Я ткнула дрожащим пальцем в стену. Показала на таракана и мне захотелось отломать этот палец и выбросить вместе с мусором, чтобы больше никогда им ничего не показывать. Таракан, как назло, убёг под шкаф – в тень, в место где стал невидимым. И от этого стало хуже. Пока я видела его, страх был хотя бы с формой. А теперь форма пропала, и в голову хлынуло всё сразу: что он сейчас вылезет на меня, на ноги, на шею, под одежду, в волосы; что я буду прыгать по кухне и выглядеть смешно; что я не смогу остановиться. Внутри поднялась волна без имени – не «испугалась», не «брезгую». Это было что-то вроде: «сейчас меня нет». Я осознала как руки перестали быть моими и начала говорить быстро, кусками, как будто догоняла мыслями свои же слова:

– Он… он там… он сейчас… он…

– Да заткнись, – сказал он спокойно.

Вот это было самое обидное: не крик, а ровное «ты мешаешь». Как когда кто-то отодвигает тебя локтем у раковины, чтобы помыть руки.

– Это просто насекомое.

«Просто» – его любимое слово, от которого у меня внутри скребёт. У него всё просто: простая жизнь, простой день, простая я, если бы не… если бы не то, что во мне иногда что-то встаёт дыбом без повода, и никто не видит, что это не “повод”.

Он наклонился, заглянул под шкафчик и хмыкнул.

– Его уже нет.

– Он есть, – сказала я. – Я видела.

Он посмотрел на меня так, как будто я утверждаю, что слышу шёпот в батареях. Так смотрят на ребёнка, который принёс взрослым палку и говорит, что это меч.

– Тебе двадцать лет уже, а не восемь.

У меня подкосились ноги. Я присела на корточки – не потому что «драма», а потому что тело вдруг решило, что стоять опасно. В животе было пусто и тяжело одновременно, как если бы там лежал мокрый песок. Меня подташнивало от собственной горячей крови.

Он вздохнул, как человек, которому снова чинить чужой характер. Снял с ноги тапочек и стал ждать.

– Ой, господи…

Хлопок по стене. Второй. Третий – с меньшим усилием. Мне казалось, что он бьёт по моему лицу этим тапком. Не потому что больно, а потому что я не могу от этого спрятаться: звук, удар, его уверенность.

– Всё, – сказал он. – Успокоилась?

Слово «успокоилась» у него звучит так, будто это кнопка. Нажал – и ты должна стать удобной.

– Я не знаю, – сказала я. – Он мог…

Я пыталась объяснить не таракана. Я пыталась объяснить «я уже уезжаю». Но у меня не было языка для этого, кроме «он мог».

– Чего ты боишься вечно? Он мог что? Укусить тебя за жопу?

Он усмехнулся. В усмешке было: «я нормальный, а ты нет». И ещё было: «я решаю, что реально, а что нет».

Он подошёл ближе и ткнул меня пальцем в плечо – как проверяют, не сломалась ли игрушка. Но в этом жесте сквозила забота, смешанная с раздражением, как будто он пытался меня встряхнуть, чтобы я вернулась в его версию нормальности. Мы вместе уже пару лет – он видел меня в такие моменты чаще, чем кто-либо, но каждый раз реагировал так, будто это новинка, которую можно починить шуткой или силой.

– Вставай. И посуду домой. Я утром не хочу пить кофе из кружки с пеной.

Он ушёл из кухни полностью, и только тогда у меня получилось вдохнуть. Как будто его спина – это разрешение.

Я поднялась не сразу. Мир ещё плыл перед глазами, и я делала вид для себя, что всё уже нормально. Взяла губку и начала мыть тарелку. Слишком старательно, будто это экзамен. Губка пахла винным уксусом. У меня на кухне так пахнет почти всё: полотенце, подоконник, слова в голове.

«Это возрастное», сказала бы мама. Раньше она так и говорила.

В восьмом классе мне впервые потемнело в глазах на линейке. Сентябрь? Май? В памяти всё одинаковое: одинаковые лица, одинаковое солнце, от которого щуришься и чувствуешь себя виноватой за то, что щуришься. Я стояла в третьем ряду в белой блузке, которая кололась под мышками. Одной рукой держала себя за локоть – мне казалось, так я меньше качаюсь, как плохо прикрученный стул. И вдруг свет выключили. Сначала по краям. Потом везде. В середине осталось маленькое круглое окно: кусок флага, чужая спина, чья-то коса. Я повторяла себе: не падай. Не падай. Если упадёшь, все посмотрят. Тогда будет хуже, чем умереть – не потому что больно, а потому что тебя назовут “придумщицей” вслух. Я не упала. Я медленно присела, будто завязываю шнурок. Шнурков у меня, кстати, не было – это я помню точно. Я делала вид даже перед темнотой.

– Перестань придумывать, – сказала классная, когда меня привели в кабинет.

До меня кроме её слов отчётливо дошёл запах мела и духов. В кабинете пахло так, как пахнет правота взрослых: сухо, чисто, без вопросов. Я помню, как её звали. Но сейчас это правда не важно. Она еще раз сказала что нужно делать.

– Всем плохо. Стоять надо!

И вот тут началось странное: не “страшно”, не “обидно”. Началось то, что потом не выветривается. Я перестала быть уверена, что моё «плохо» – настоящее. Потому что если взрослый человек говорит «придумываешь», то кто я такая, чтобы спорить со своими ощущениями?

Потом начал болеть живот. Не так, чтобы «ой», а так, что внутри было как спазм, и ты не можешь сказать, где именно. Как будто болит всё, но если ткнуть пальцем – ничего. Поэтому я даже не жаловалась родителям. Не могла сказать где болит точно. Точнее, я сделала это только один раз.

Мама сказала:

– Это потому что ты не ешь нормально.

Я сказала:

– Я ем.

Она сказала:

– Ты ешь одно печенье и чай с сахаром, Машенька. А фрукты вообще не ешь.

Она была права. Яблоки лежали на кухне и становились мягкими, как будто тоже сдавались.

В школьном медпункте тётя Галя мерила мне давление и улыбалась так, как улыбаются людям, которых не собираются слушать:

– Бледная какая. Влюбилась?

– Нет, – говорила я.

Она кивала так, будто я уже призналась.

Самое плохое было даже не боль. Самое плохое – что я уже не понимала: я чувствую или я изображаю. Вдруг у нормальных людей это называется «просто устала», а у меня – спектакль? Я смотрела на девочек в раздевалке: они смеялись, искали резинки, и у них не было этого лица, которое у меня появляется за секунду до того, как меня «выключит». Я научилась делать вид. В том числе вид, что я сама всё придумала. В эту ловушку я, кажется, и попала.

<//>

Телефон на столе мигнул. Я вытерла руки о футболку и открыла чат. Там был ты. Ты в другом городе, в другой погоде, в другой занятости. В телефоне ты записан как два символа, которые никому ничего не объясняют. Ты всегда отвечаешь, просто иногда не сразу – потому что у тебя жизнь, а у меня кухня, стихи и парень. Я прочитала твоё сообщение и написала: «У нас таракан. Я орала как идиотка. А мой парень сказал, что я слишком».

И сразу захотела стереть «слишком», потому что это жалко. Но не стёрла.

Ты ответил через несколько минут: «Это было страшно?»

Я почему-то разозлилась. Нормальный вопрос иногда звучит как издёвка, когда ты привыкла к другим. Я написала: «Нет. Просто мерзко». Ложь. Мне было страшно. Не таракана – себя. Того, как быстро меня уносит. Как будто кто-то щёлкает выключателем, а я уже в темноте и должна делать вид, что так и задумано. Из комнаты донеслось:

– Ты домыла посуду?

Я не ответила.

Он появился на пороге кухни через три минуты, прислонился к косяку, как хозяин пространства. У него на лице было выражение человека, который собирается объяснить тебе, кто ты.

– Я спросил, – сказал он.

Мама – идеальная ложь. Мама всегда существует.

– С мамой, – сказала я.

– А, мамочка, – сказал он и улыбнулся. – Скажи ей, что ты опять концерт устроила. У тебя это, видимо, хобби.

– Я не устраивала, – сказала я твёрдо.

Я сама удивилась своей твёрдости. Она была не смелостью. Она была последней палкой, которой я подпираю себя, чтобы не распасться.

– Да ладно. Тебя заводит, когда вокруг тебя бегают, – сказал он так уверенно, будто читал мне инструкцию к моему характеру. Но в его тоне проскользнула усталость, как будто он искренне верил, что это мой выбор, а не то, что я не могу контролировать. Он не замечал, как я иногда замираю без причины, или как мои настроения переключаются, как каналы на старом телевизоре – от эйфории к пустоте за минуты. Для него это было просто "Машин каприз".

– Не начинай, Маш.

Он ушёл. И у меня внутри всё стало пусто и ровно. Пустота удобная: в ней ничего не надо доказывать, ничего не надо объяснять. В пустоте не страшно быть “слишком”.

Я услышала, как он кому-то звонит. Говорит громко – чтобы я слышала.

– Да она у меня вообще… – смеялся он. – Вчера из-за того, что я не ответил, расплакалась и ревела пока я не пришел к ней. Качели, понимаешь.

Слово «качели» врезалось мне в ухо с болью, хотя он сказал его легко, как «чайник». Я знаю, что я правда иногда как качели. Только это не «то вверх, то вниз», как в кино. Это когда идёшь нормальная – и вдруг как будто под ногами пустота, и ты летишь, хотя стоишь.

<//>

Я вспомнила один вечер и почти физически почувствовала остановку. Это было зимой. Или осенью, когда уже темнеет в пять. Я помню только воздух: он был острый, как дешёвый лак для волос, и на губах чувствовались болячки от моих зубов. Мы договорились с парнем встретиться у магазина рядом с остановкой – там всегда светит неоном стекло, за которым вывеска, и люди почему-то всегда стоят с пакетами, как с доказательствами: «я не зря вышел из дома».

Я пришла раньше, потому что мне так легче: если я прихожу раньше, я как будто контролирую хотя бы время. Я купила себе маленький питьевой йогурт и держала его в ладони, чтобы согреть. Йогурт был клубничный, ярко-розовый, как детская жвачка. Я смотрела на него и думала, что взрослые люди, наверное, не покупают розовый йогурт, когда им двадцать. Но я всё равно купила.

Я посмотрела сообщения. Ничего нового. Потом ещё раз. Потом убрала телефон в карман и сделала вид, что мне всё равно. Это тоже мой навык: изображать равнодушие для самой себя.

Я начала считать прохожих. На остановке было семь человек. Потом стало восемь, потому что я пересчитала дважды и решила, что, может, я кого-то пропустила. Так и оказалось. Потом я открыла телефон и увидела, что сообщение доставлено, но не прочитано. Вот эта маленькая галочка непрочитанного статуса сообщения умеет делать со мной мерзкие вещи. Как будто кто-то держит палец на кнопке «пуск» у моего сердца. И держит слишком долго. Это был не первый раз – он часто задерживался, и я знала, что он не игнорирует специально, но в тот момент накопилось: усталость от дня, холод, и эта тишина в чате, которая эхом отдавалась внутри, как пустая комната.

Я снова написала: «алло». И тут меня накрыло. Глаза сами стали мокрые. Горло сжалось.

Я попыталась вдохнуть, а вдох получился как икота. Я стояла возле урны, где торчали бумажные стаканчики от кофе, и плакала так, как будто меня ударили. Не «по делу». Просто – ударили. Люди проходили мимо и смотрели быстро-быстро, чтобы не вписаться.

Я говорила себе: хватит. Перестань. Ты что, совсем? Это же ерунда. Он, наверное, занят. Он, наверное, спит. Он, наверное, у лифта застрял. Я придумывала ему оправдания быстрее, чем слёзы успевали падать. Мне было стыдно ещё и потому, что я даже не знала, из-за чего. Из-за того, что он не отвечает? Из-за йогурта в руке? Из-за холода? Из-за того, что я стою, как лишняя?

Я не могла выбрать причину – и поэтому казалось, что причина я. Потом он написал: «чё ты». Без запятой, точки или вопросительного знака. И всё. Как выключили.

Я резко перестала плакать. Просто перестала. Лицо мокрое, нос красный – а внутри пусто и ровно, как после того, как отболело зубом и вдруг отпустило.

Я вытерла щёки рукавом, сунула йогурт в пакет и пошла домой. Как будто я сама так решила, а не потому что меня только что разорвало на остановке и никто не заметил, кроме меня. Уже дома я увидела его новое сообщение: «Ты опять начинаешь». Как всегда. Сказал это так, будто я включаюсь по кнопке ради эффекта. Будто где-то у меня есть момент «решаю устроить». Он не видел, как я иногда цепляюсь за него слишком сильно, или как отстраняюсь внезапно, или как мои страхи цепляются за мелкие вещи, как репейник. Для него это было просто "её штучки", которые он терпит, потому что любит, но не понимает, что это глубже. А я и сама не была уверена: может, правда включаюсь. Может, мне просто нравится, когда вокруг меня воздух меняется. Может, я делаю это специально – только не помню момент, когда решаю. Вот самое противное: я никогда не могу поймать себя на решении.

<//

Я стояла у мойки и тёрла тарелку до скрипа. Мне хотелось одновременно исчезнуть – и выйти в комнату и сказать: «не говори так». Я не сделала ни то, ни другое. Я просто продолжила мыть, будто это важнее, чем моё имя в чужом анекдоте.

Я открыла заметки и написала – не ему, не тебе, себе:

не трогай я сама как губка в раковине если сжать пойдёт вода которая не мояТелефон зазвонил. Мама.

– Маш, ты дома? – спросила мама. На фоне гремел телевизор, как всегда. – Я пирог такой классный испекла. Зайду скоро в гости и занесу.

Пирог – это спасение и допрос одновременно.

– Мы… не дома, – сказала я.

Ложь легла легко, как плед.

– Где вы? – удивилась мама.

– Гуляем, – сказала я и посмотрела в окно на тёмный двор.

– Ну ладно, завтра занесу. Ты ешь хоть что-нибудь? Голос у тебя…

– Нормально, мам. Всё ок.

Я повесила трубку и почувствовала мерзкое облегчение: меня не поймали.

Я написала тебе: «Мама хотела зайти. Я сказала, что мы гуляем». Ты ответил не сразу. Потом пришло: «Похоже, ты просто защищаешь свой воздух». Я прочитала «воздух» и вдруг поняла, что правда почти всегда в твоих словах, которые мне не приходят в голову первыми.

После помытой посуды, я решила уже выкинуть мусор. Взяла мусорный пакет и вышла на площадку. В родном подъезде пахло сыростью и кажется кошачьим кормом. Лампочка. Я села на ступеньку рядом с мусоропроводом и прислонилась к холодной стене. На ступеньке меня снова повело, как тогда на линейке. Не сильно – просто мир чуть съехал вправо, и звук в подъезде стал как через вату.

Живот тихо сжался, без боли, больше как предупреждение: «я тут». Я положила ладонь под рёбра – будто могу удержать всё внутри, чтобы оно не вылилось наружу: в крик, в слёзы, в «пожалуйста». Я подумала написать маме «мне плохо», но это слово давно обесценилось. На «мне плохо» отвечают: «поешь», «поспи», «не придумывай», «у всех так». Иногда даже правильные советы выстраиваются как закрытые двери на каждом этаже и ты проходишь мимо них пока поднимаешься в свою квартиру.

Я просто сидела и считала полоски на плитке: одна, две, три… Пока дыхание не стало ровнее. Пока сердце не перестало пытаться быть главным. Пока я снова не смогла сделать вид, что я – обычная девочка из обычного подъезда и у меня нет причин сидеть на ступеньках, кроме того, что я устала. Холод был честный. Он не говорил мне «Маш, перестань» и «не начинай, Маша». Он просто был со мной. Я закрыла глаза и хотела представить, что таракан – это не таракан, но не смогла сфокусироваться и открыла глаза.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Кто-то поднимался, шаркая. Я быстро встала – я не люблю, когда меня видят сидящей на ступеньках. Это выглядит как «опять». Я вернулась в квартиру и заглянула на кухню, остановилась на её пороге и посмотрела на стену у мойки. Таракан снова был на месте. Но он вроде не шевелился. Но я поняла что парень не попал по нему или только делал вид что пытается попасть

Наверное.

Второе июня

Я до сих пор не помню, куда мы тогда приехали. Может Геленджик, потому что улицы сползали к воде и ноги уставали от уклона. Может Анапа. Может Новороссийск. Я не помню. Я напишу «юг» и сделаю вид, что это художественное решение. Хотя, если честно, я не помню. Это не кокетство. В голове этот кусок пошёл пятнами, как будто кто-то провёл мокрой рукой и растёр.

В чате друзей появилось сообщение: «море, конец мая, кто?» – как будто не о поездке за тысячу километров, а о походе в кафе, которое перенесли с четверга на субботу. Я поставила лайк раньше, чем поняла, хочу ли. У меня так: сначала согласиться, потом разбираться.

Я уже жила одна, это точно, но всё равно написала маме, что хочу поехать на море. Она перезвонила в среду. Или во вторник. В этом месте память плавает, как метки автобусов в приложении, которое глючит там, где нет сигнала. Спросила, когда я еду, я сказала «послезавтра», и она сделала долгую паузу, не тяжёлую, не обвиняющую, а полную, как будто она за эту паузу успевает прожить весь мой отъезд и вернуть меня обратно, и только потом разрешает себе выдохнуть. Потом спрашивала что-то ещё, а в конце: «Машенька, зайди обязательно до поездки ко мне».

Я заскочила. Она дала сыра. Я сделала бутерброды, не потому что хотела, а потому что легче взять, чем объяснять, почему не взяла. Хлеб подсохнет через два часа, зато сыр тот самый, из маминого холодильника.

Автобус был рейсовый, ночной. Один из тех, где расписание существует только на бумажке, приклеенной к стеклу, а реальное расписание зависит от настроения водителя и от того, сколько раз он захочет покурить. Мы ехали из города N. N я оставляю буквой, потому что он всегда одинаков: подъезды с металлическим запахом, лестницы, парки, и воздух, который пахнет пылью и чем-то промышленным, чем дальше от центра. Город, который будто отпускает, но потом догоняет тебя запахом подъезда, когда ты открываешь любую подъездную дверь в любом другом городе.

В автобусе пахло чем-то аптечным, как в коридоре поликлиники, где всегда чуть-чуть аспирином и мятными таблетками. Уже в кресле я поняла, что это от кондиционера. Моё место было у окна, и это хорошо, потому что если не видеть дорогу, я исчезну совсем. Рядом сидел мой парень. «Мой парень» в том смысле, что мы целовались, делали вид, что мы пара, и у него в кармане лежали мои ключи от квартиры «на всякий случай». Он был из тех, кто говорит «да мне похуй», но говорит это так, будто ставит печать, будто выдаёт разрешение: можно, тебе разрешено существовать.

Мне было восемнадцать. Или девятнадцать. Этот возраст легко перепутать, потому что внутри ощущение что тебе четырнадцать и тебя забыли предупредить, что ты уже взрослая.

За окном была ночь, и в стекле отражались мы. То есть я. И он. Фонари мелькали. Я считала их чтобы не думать. Раз, раз, раз. Счёт – это такая маленькая молитва для тех, кто не верит.

Это была моя первая поездка на море. Или первая такая. То есть я была, конечно. Я же не совсем из подвала. Но именно на автобусе, с сумками, с парнем, с этим ощущением, что ты уезжаешь не отдыхать, а пересобирать себя из деталей. Так – нет. Вроде я была на море маленькая – берег, рука взрослого – что-то вспоминается. Но это может быть из книги. Или из чужого pinterest. Память так делает: берёт чужое и вставляет тебя туда, как фото через нейросеть. Поэтому я честно говорю: первый раз. И в этой мысли мне было странно.

Приехали. Солнце майское, белое. Вроде светит, но не греет. Воздух влажный. Не «морской» как в рекламе, а влажный, как будто кто-то гладил всё вокруг мокрыми руками. Автовокзал: навес с парковкой и кассовый ларёк. Мы выгрузились, каждый со своим пакетом, со своим «я вроде в порядке». Я стояла и делала лицо человека, который часто ездит на юг. Это тоже была часть поездки: не столько ехать, сколько изображать, что ты умеешь жить так, как другие.

С жильём было заранее. Кто-то снял квартиру посуточно, в голосах у них было взрослое удовольствие от этого слова. Кто-то гостиницу. Мы с парнем оказались в гостевом домике. Узкая лестница на второй этаж скрипела так, будто каждый шаг записывался на кассету – и мне нравился этот скрип. На первом жила хозяйка, армянка. Круглая, с тяжёлыми браслетами, которые всё время звенели. Называла меня «доча» и спрашивала поела ли я. Я как обычно отвечала да.

Комната была маленькая. Две узкие кровати, одна скрипела. Простыня чуть влажная, пахла порошком, резко. На стене – что-то вроде фото подсолнухов. Окно выходило во двор, где сушилось бельё и стояли старые пластиковые стулья. Я легла прямо в одежде и подумала: если сейчас закрыть глаза, можно представить, что я где угодно. В N, в автобусе, в чужой жизни. Это ощущение «где угодно» меня всегда успокаивает, как будто место это не привязка, а возможность.

Первый день был никаким. Мы не разложили вещи, встретились с друзьями и сразу пошли «гулять». Я говорю «гулять», потому что так говорят, когда не знают, что делать с собой в новом городе. Ходили по улицам, которые GPS путал: петли, тупики, потом снова та же дорога, но в другую сторону. Дома. Дома. Ларьки с магнитиками. Я подумала, что хочу купить магнит с дельфином, и сделала в телефоне напоминание, самое глупое напоминание в мире, но я забыла его купить. Может, поэтому я не запомнила название города и поездка как будто не закрепилась.

Море мы увидели ближе к вечеру. Шли куда-то, а GPS тупил. И оно вдруг оказалось между двумя домами. Серое. Огромное. Не открытка, не бирюзовый рай. Серое как бетон. У меня перехватило горло, но не от красоты. От масштаба. Как будто воздух стал слишком большим чтобы помещаться в грудь.

Не так я рассчитывала встретить море первый раз в жизни. Хотя я не помню, на что рассчитывала.

Кто-то сказал: вау. Мы постояли. Потом кто-то сказал: ладно, пошли. И мы пошли, потому что когда смотришь на что-то большое, рано или поздно появляется это: ну и что дальше. Оно там остаётся, а тебе надо – ужин, магазин, мелочи.

Ели гирос без тарелок, пили из бутылки, сидели на бордюре. Я никогда раньше не пробовала гирос. Вечер был из тех, про которые не помнишь подробностей, но помнишь ощущение: было тихо хорошо. Рядом люди, и ничего не требуется.

Мой парень шёл рядом и комментировал. Не так, чтобы я могла сказать «он орёт». Он говорил спокойным голосом, как будто объяснял мне мир: «Не бери это, это хуйня», «Не фоткай, ты опять как деревня», «Не суетись». И я слушала, потому что когда тебе объясняют мир, ты можешь не думать. А думать мне было тяжело. Внутри была привычная пустота, не грусть, не депрессия, а пустота как холодильник ночью: свет есть, а еды нет, и ты стоишь и не можешь закрыть, потому что тебе нравится этот холодный свет. Ты пришла не за едой. Ты пришла, потому что тебе нужно увидеть свет.

Первого июня на пляже была вечеринка. Слово «вечеринка» тогда звучало для меня как заклинание: если сказать, то автоматически появятся ночь, музыка, вино, и ты станешь другой. Мы шли к пляжу и уже издалека слышали дискотеку. Песок был холодный и мокрый от ветра. Музыка не громкая, а объёмная, как будто отовсюду.

Местное вино сладкое, как варенье. Я пила из пластикового стакана и каждый раз, когда наливала, мне казалось что это немного. Потом ещё. Потом ещё. На первом стакане оно казалось соком. Я смеялась громче всех, потому что так надо. Смех это хороший шум. Он закрывает щели, через которые может потечь что-то настоящее.

Потом кто-то принёс чачу. Я перепутала её с текилой, потому что в моей голове крепкий алкоголь всегда один и тот же, киношный: поставить, выпить, забыть. Стакан маленький, прозрачный, жидкость прозрачная.

Глоток. Удар по горлу. Как будто проглотила горящее стекло. Горло сжалось, глаза заслезились, я закашлялась, слёзы потекли не от вкуса, а от тела: оно пыталось вернуть меня обратно. Все засмеялись. Я тоже.

После этого мир стал плоским и слишком ярким. Я говорила «вообще легко» на всё.

С парнем что-то случилось. Не буду подробно, не потому что не хочу, а потому что реально не помню. Есть ощущение: его голос, слишком ебануто-громкий. Слишком грубые слова. Он говорил что я «перебрала». Говорил так, будто я сделала это специально. Будто я сидела и думала: как бы мне разрушить вечер. Я сказала что-то язвительное. У меня язык иногда как нож: достаю его когда страшно. Могу резать человека фразой и потом смотреть как он кровоточит и думать: зачем. Он сказал: ты опять устраиваешь. Я сказала: да пошёл ты. Обычно же я так не посылаю его. Помню точно что в какой-то момент я встала и ушла.

Уходить это мой навык. Даже если некуда, я найду куда.

Пляж кончился там, где песок упирался в бетонные ступени. Фонари вдоль дороги светили жёлтым. Не как в N, где бывает темно кварталами. Тут свет везде, и от этого страннее: всё видно, но всё как декорация.

Город поплыл. Дома повторялись. Белёные стены, ставни, ларьки, снова стены, снова ставни. Как в Diablo, когда уровни генерируются случайно и ты идёшь по коридору, который вроде другой, но собран из тех же кусков. Я шла и не была уверена, что эта улица настоящая. Что я не прохожу одну и ту же стену по кругу. В одном месте полуоткрытая дверь, из неё торчала нога в тапке. Человек лежал на пороге и спал. Я шла дальше и увидела тот же ларёк, где мы брали гирос. Или другой такой же. Табличка с расписанием работы отслоилась, под ней другая, с другими часами. Я стояла и смотрела на числа. Пн – Пт. 8:00 – 22:00. Они не имели никакого отношения к моей ночи.

Потом гаражи. Серые металлические коробки. У одного открыты ворота и стояла машина. ВАЗ-2105. Рядом были люди. Парни старше меня, но не намного. У одного в руке банка пива, и музыка играла из телефона, положенного на капот. Играл Сектор Газа. Один из них заметил меня.

«Эй, тебе куда?»

Я сказала что-то про гостиницу. Они поняли что я пьяная.

«Сядь. Протрезвеешь.»

Я должна была испугаться. Девушка, одна, ночью, пьяная, гаражи, мужики. Но я не испугалась. Я села на край капота. Металл тёплый, машина ещё не остыла. Через ткань как грелка. Тот, с банкой, предложил пиво. Я покачала головой. Он пожал плечами. Не обиделся, не попытался убедить. Принял моё нет, как будто оно тоже имеет право.

На капоте рядом стояла кружка с чем-то тёмным, и я сначала подумала, что это кофе, но пахло иначе, сладко и горько одновременно, как будто кто-то заварил полбанки растворимого и добавил сахар.

«Чифир»

Я не знала что это. Мне не предлагали, и я не просила. Пахло горелым сахаром.

Один кивнул на другого:

«Вот этот вышел сегодня.»

Четвёртый поднял голову от телефона, улыбнулся быстро, улыбкой людей которые привыкли улыбаться коротко.

«Из зоны.»

Как говорят: из дома, из школы. Как факт. Отмечали. Все спокойные, весёлые на вид.

Я сидела с ними может двадцать минут, может час. Время в такие моменты не линейное. Они не делали из меня событие. Не игнорировали. Капот был достаточно большим для всех. Было не плохо. Впервые за эту ночь ничего не нужно: не объяснять, не притворяться, не быть той или другой. Когда я сказала что пойду, тот, с банкой, вытащил откуда-то бутылку минералки. Полулитровую, холодную, мокрую снаружи.

«Возьми. Пей.»

Я сильно сжала бутылку пальцами – она была запечатана. Один спросил: «Ты как?». Другой сказал: «Да она нормальная, смотри, глаза живые». И я запомнила это. Не «красивая». Не «умница». «Живые.»

«Спасибо» и я пошла дальше, а город продолжал генерироваться. Те же стены, те же ставни, другой порядок. Запах горящего масла и шашлыка без источника. Я не была уверена что иду в нужную сторону, но ноги шли.

Я дошла до какого-то забора и была уверена, что именно за ним наш двор. Дверь, конечно же, закрыта. Ключ у парня. На всякий случай. Потому что потеряю. Потому что он знает. Я посмотрела на забор. Забор посмотрел на меня.

Руки на кладку, шершавая, крошки впились в ладони. Толкнулась. Нога нашла край. Перекинула тело неуклюже, что-то зацепилось, выругалась тихо.

Из тени прозвучало: «Ха!»

Я вздрогнула так, что стало больно в животе. Страх был не от того, что я увидела, а от того, что я не видела.

Это был охранник. Мужик лет сорока, в чём-то вроде формы, но не форма, как будто надел то, что было ближе всего на вешалке. Стоял у будки, курил. Посмотрел на меня и засмеялся. Не злорадно. Так, как смеются люди, которые за годы работы на южных гостиницах видели вещи в сто раз интереснее, чем пьяная девчонка, перелезающая через забор в свой же двор.

«Ключа нет?»

Я хотела соврать. Сказать что-то героическое. Но сказала «нет», как будто это можно произнести без стыда.

«Подожди.»

Он ушёл в будку и вернулся с чашкой. Пластиковой. Чай был слишком сладкий и горячий. Я обожгла язык и подумала, что это хорошо, потому что это возвращает в тело. Сладость была как будто специально детская: чтобы человек сразу перестал быть туманом.

Мы стояли молча. Он с сигаретой. Я с чашкой. Это было так классно. Двое людей в темноте, и между ними ничего не нужно объяснять. Колени дрожали, не потому что я слабая, а потому давно не перелазила через заборы. Это опасно, но было смешно.

И вот в этот момент, с пластиковой чашкой, с крошками кладки на ладонях, с обожжённым языком, мне вспомнилось из детства. Мне было, кажется, десять. Может, девять. Я вышла из школы и не пошла домой. Это был не протест если что и никто меня не обидел. Хотела уйти в другую сторону. Это было удивительно легко: повернуть не туда. Вспомнилось как это было легко. Я долго ходила, смотрела на витрины, на машины, на людей. Потом зашла в подъезд чужого дома, дверь была открыта и внутри было тепло и пахло чужим обедом. Я села на ступеньки и смотрела на подъездные грязные окна. Наверное, я как будто проверяла: что будет, если я выпаду из своей траектории.

Ничего.

Вернулась через пару часов. Мама сказала: «Как дела в школе?» А может её и не было Не помню ни крика, ни слёз, ни паники. Мир оказался больше чем я думала. Тогда я, наверное, впервые усвоила: можно выпадать из реальности и это не катастрофа. Что исчезновение может быть для кого-то незаметным. Что можно выйти из сюжета и вернуться, и тебя не спросят «где ты была».

И теперь, ночью, в этой будке, с чаем, я почувствовала тот же холодок. Узнавание. Мир опять не реагировал. Он предлагал чай.

Охранник докурил, забрал пустую чашку.

«Спокойной ночи. Иди». Забота. Такая, которую легче дать чужому, потому что к своим уже не умеешь.

Поднялась по лестнице. Тем самым ступеням бетонным, со сколом на четвёртой. Открыла дверь. Темно. Легла в одежде. Минералку поставила на пол у кровати. Потолок белый, трещина от угла до люстры.

Ночью просыпалась. В комнате кто-то есть. Нет, тень от шкафа. Опять кто-то. Опять тень. Сердце в горле.

Утро второго июня. Похмелья почти не было. Во рту сухо, да. Но голова была ясная, как будто организм решил меня пожалеть, или я слишком вовремя выпила чай, или это был один из тех случаев, когда организм не предъявляет счёт сразу. Солнце попало мне на лицо прямо, без штор. Окно было с тонкой тюлью, которая ничего не спасает, только делает свет чуть более честным. Снизу голос хозяйки и звон браслетов был слышен у меня в комнате. В этом голосе было утро: рутина, кофе, звук ТВ.

Я посмотрела на ладони. На них был розовый след от кладки. Едва заметный, как прикосновение. Минеральная вода стояла рядом с кроватью. Полная. Значит, я её не выпила. Значит, или забыла, или не стала.

Пляж был через пять минут. Или через десять. В таких городах всё «через пять минут», как будто город специально сложен из расстояний, которые не нужно считать. Мы собрались, пошли фотографироваться. Некоторые друзья уже были на песке, другие на полотенцах, разноцветных. Один уже купался – мой парень.

Никто не спросил почему я вчера ушла. И это было лучшим подарком утра: не спрашивать. Не делать из моей ночи расследование. Не заставлять собирать подробности, которых у меня нет. А я даже не знаю, где ночевал мой парень, но пошла к нему

Вода была холодная. Не ледяная, а такая, которая вкрадывается: сначала по щиколоткам, потом по коленям, и каждый следующий сантиметр тела включается не сразу. Я зашла по пояс и остановилась. Море было серое и большое, без дна. Ветер щипал губы. Кто-то нырнул, вода разошлась и снова сошлась. Я засмеялась звонким смехом.

Вышли мокрые, с этим ощущением в коже, одновременно холодное и горячее, как после металла и солнца. Легли на полотенца. В моей голове было тихо. Не пусто, а тихо, как бумага, на которую только начали писать.

Я лежала и думала: больше не буду пить.

Это было не то обещание, которое дают с похмелья, чтобы забыть к вечеру. Это было обещание на ясную голову. Я вдруг увидела, сколько в этой ночи было точек, где всё могло пойти иначе. Гаражи. Парни. Забор. Ключи у другого человека. Я могла упасть. Я могла не найти дорогу. Я могла забраться не туда. Я могла исчезнуть не внутри, а по-настоящему.

И самое жуткое было даже не это. Самое жуткое: в моменте мне было не так уж плохо. Мне было интересно. Мне было живо. Я не испугалась. Вот что было хуже всего. Не испугалась, потому что на каком-то уровне мне было всё равно. Наверное, когда тебе всё равно на себя, ты становишься лёгкой добычей обстоятельствам.

Море было рядом. Серо-синее, с белой пеной. Пахло водорослями и железом. Да! Я Здесь И я не картинка. И я не «мы».

Парень решил заговорить. «Ты давай сегодня не начинай. Нормально же всё, да?». Сказал без злости. Как факт. И мне стало тесно внутри, потому что «нормально» это слово, в которое можно запихнуть любую боль, если правильно утрамбовать.

Я улыбнулась. Сказала: «Да, всё норм».

Я умею так. Сказать «да» это мой способ закрыть дверцу холодильника и сделать вид, что внутри не пусто.

Если я кому-нибудь расскажу, что перелезала через забор ночью, пьяная, чтобы попасть в свою же гостиницу, потому что ключ был не у меня, никто не поверит. Скажут, что я придумываю. Или что я преувеличиваю. Или посмеются, но так, как смеются над анекдотом, а не над правдой. Никто не поверит в эту историю.

Хотя есть один человек, который знает, что я не вру. Мы общаемся в переписке недавно. Он тот, кто отвечает в мессенджере так, будто мои истории возможны, потому что у него были такие же. Он тоже делал безумные вещи. Он был в тех же местах. Не в этом городе, или, может, в этом, я не спрашивала. Он знает, что такая жизнь бывает, потому что жил так же. И если я напишу ему «я перелезла через забор, и охранник напоил меня чаем», он не пишет «ахахах ты гонишь». Он напишет что-нибудь нормальное. Что-нибудь, от чего мне не нужно доказывать, что я не сумасшедшая. Я тогда ему не написала. Тогда я ещё делала вид, что справляюсь сама.

Наверное, это главное, что я оттуда привезла. Не обещание больше не пить. Я, конечно, потом нарушала. И не то, что я чуть не влезла в беду. Может, и не влезла. И даже не «глаза живые». Главное, что я снова почувствовала: можно исчезнуть. И можно вернуться. И никто не поднимет тревогу. А если повезёт, тебе нальют сладкий чай и скажут: «Спокойной ночи. Иди».

Я потом рассказывала это кому-то так, будто всё контролировала. Будто была дерзкой. Будто всё делала специально. Будто не дрожали колени. Будто у меня был ключ.

А тогда была ночь и город, который каждый раз собирается заново, и я, достаточно пьяная, чтобы не бояться, и достаточно живая, чтобы вернуться.

Море было там всё время. Серое, большое, пахло водорослями и железом. Даже когда я его не видела: за домами, за ставнями, за забором. Оно не было красивое и не было тёплое. Оно было реальное и это невозможно наврать.

Чужой паспорт

Я продала вейп девочке с чужим паспортом и даже не почувствовала ничего особенного. Вообще-то почувствовала, конечно. Как минимум холод упаковки в ладони и то, как у меня в пальцах на секунду отключилась сила, будто рука сама решила: не держи это, не смотри, не лезь туда, где больно. Но внутри – ничего. Ни щелчка, ни “стоп”, ни “ты что делаешь”. Пустота, аккуратная, как кассовый чек.

Потом я думала об этом весь вечер и всё равно не могла понять: это было вчера или я уже перепутала дни. У меня так бывает. Если место маленькое, свет одинаковый и люди говорят как будто одним голосом – “вот это”, “пакет”, “картой” – календарь превращается в кашу. Хочешь – воскресенье, хочешь – среда. Главное, что я стою за кассой и делаю вид, что это нормальная работа. Я устроилась в табачку.

Не в “магазин”, который называется магазином. В павильон. Снаружи над входом латинскими буквами написано Pavilion, как будто это часть торгового центра, который так и не достроили. На самом деле: пятнадцать квадратов между аптекой и парикмахерской на проспекте Мира. Внутри три витрины, холодильник со снюсом и грелками, терминал, который зависает раз в два часа (или раз в час – зависит от настроения), и запах жижи для вейпа. Запах такой, что первую неделю ты его ненавидишь. Вторую – перестаёшь замечать. Третью – приходишь домой, снимаешь куртку, и тебе кажется, что все шмотки на вешалке тоже пахнут. Можешь мыть голову, сколько хочешь – кончики всё равно уже как дешёвая пепельница. И самое страшное не это. Самое страшное – что ты к этому быстро привыкаешь. Быстро, как к любой ерунде в этой жизни.

Деньги нормальные. Лучше, чем раньше. Раньше я работала… ну, “работала” – в интернет-магазине чего-то здорового. ЗОЖ. Там продавали добавки, протеины, массажёры для суставов, или это был другой магазин, я не уверена. Я помню только одну вещь точно: рядом со мной сидела девочка с длинными ногтями и наклейками-ромашками. Она стучала по клавиатуре как будто ногтями по стеклу. Клик-клик-клик. Это воспоминание у меня почему-то не стирается.

Та девушка с ногтями – менеджер. Она принимала заказы по телефону, и ей звонили каждые минут пятнадцать-двадцать. Этот звонок стал мне саундтреком: дзынь – и она уже сладким голосом “да-да, записала”. Я даже помню мелодию, хотя не помню название. Что-то тупое и прилипчивое, типа: “ла-ла-танцы, ла-ла-засранцы, потеряли сланцы”. Или это вообще не та песня? Может я её сама придумала, потому что иначе не объяснить, почему меня так бесило.

Однажды после работы мы пили у неё дома красный вермут. Не мартини – другой. Я реально не помню какой, а если бы хотела рекламировать бренды, то вела бы блог, а не выжигала себе желудок чужими вечерами. Меня потом крутило так, будто внутри кто-то стирал мне кишки на быстрой стирке. И я тогда решила окончательно: алкоголь – не моё. Все эти киношные образы “девушка и бокал, и она такая красивая, и ей легче” – нахуй. Мне не легче. Мне просто больно и стыдно.

А что делала я с ней в том офисе в рабочее время – размывается как акварельная краска на кончике кисточки. Может заполняла таблицы. Может отвечала на звонки. Может просто сидела и делала вид, что занята. Тогда это тоже считалось работой, если ты достаточно убедительно смотришь в экран.

Первый день в табачке был… вторник, кажется. Или среда. Я пришла в десять. Хозяин показал всё ровно за семь минут: где что лежит, как пробивать, куда нажимать, как работает валидатор, кстати, он такой же, как в автобусе, только новый, не зависает. Он сказал: “Разберёшься”. И ушёл. Просто ушёл. Оставил меня одну, как будто отдал ключи от чужой квартиры и такой: живи.

Я стояла за кассой и смотрела на витрину. Снюс разложен по цветам – белые, зелёные, чёрные пачки. Крепость написана цифрами, которые ничего мне не говорили. 45 мг. 25. 18. Это как температура? Как заряд батареи? Как срок годности? Я не знала. Рядом стояли вейпы – пластиковые, яркие, как игрушки из автомата возле вокзала. “Ледяная дыня”. “Ягодный микс”. “Тропический бум”. Кто придумывает эти названия. Кто в трезвом уме сидит и думает: вот, да, это будет называться “тропический бум” – и все такие: гениально. Были вейпы с дизайном и цветными экранчиками.

Первый покупатель пришёл через двадцать минут. Мужик лет сорока, в рабочей куртке. Подошёл к витрине, ткнул пальцем в чёрную пачку.

– Этот.

Я взяла. Пробила. Он расплатился qr-кодом. Ушёл. Я даже не успела испугаться.

Я не была готова к тому, сколько людей покупают снюс.

Девушки. Парни. Иногда бабушки – те самые, в платках, с сумками на колёсиках, которые пахнут мокрой тканью. Приходят, кивают на витрину, говорят “пакет” и всё. Никаких разговоров. Как будто это хлеб. Как будто я просто продавец хлеба, и хлеб у меня – никотин.

Через некоторое время я уже запомнила несколько лиц.

Парень в кепке – приходит ровно в двенадцать, платит наличными, сдачу не берёт. Я даже время начала засекать: 12:03. 12:04. 12:02. Никогда позже двенадцати пяти. Никогда раньше двенадцати. Как будто у него будильник на “снюс”.

Девушка с красными волосами – постоянник по вейпу, всегда один и тот же. “Ледяная дыня”. Она говорит это так, как будто заказывает кофе. Я думаю, что если бы она заказала кофе, он был бы тоже “ледяная дыня”.

Мужик в костюме – кальянный табак, крепкий. Каждый вечер, после 20:30 и всегда просит посоветовать новый вкус. Я советую наугад. Он покупает. Приходит на следующий день. Значит, нормально. Или ему всё равно. Возможно, это вообще один и тот же вкус каждый раз, я ведь его даже не пробовала.

Я начала замечать ритм. Утром – мало. В обед – поток, как будто кто-то открывает кран. Вечером – тише. Ночью – только случайные: те, кто возвращается откуда-то или идёт туда. Они покупают быстро, не разговаривают, смотрят в пол, как будто стесняются того, что у них есть рот.

Иногда мне кажется, что они стесняются не покупки. А того, что они вообще здесь. Как и я.

<//>

Он написал первым.

Обычно он звонит и говорит долго, как будто растягивает слова руками, проверяет, не порвутся ли. А тут просто текст:

“Hi! Ты реально устроилась в табачку?”

Я ответила через час. Специально. Как будто мне было что обдумывать. На самом деле я просто забыла. Или не забыла, а мне было приятно его заставить подождать. Я не уверена.

“Да. Устроилась. Платят нормально”.

Он долго молчал. Потом:

“Окей.”

Одно слово. И в этом “Окей.” было столько всего, что лучше бы он написал что-нибудь грубое. Типа: “ну и дура”. Было бы честнее. Понятнее. Я бы огрызнулась. Мы бы поспорили. Мы бы разошлись как обычно.

А он написал “Окей.” – и снова пропал на несколько дней.

И я весь вечер думала об этом “Окей.”, как о кости, застрявшей в горле. Ты не умираешь, но дышать противно.

Он никогда не говорит прямо. Он кладёт слова рядом и ждёт. Как камни на дороге. Ты идёшь, не замечаешь. Потом спотыкаешься через неделю и понимаешь: вот оно.

Раньше он говорил про никотин. Про лёгкие. Про аддикцию. Не про меня, хоть я и часто курила – “вообще”. А я слушала и делала вид, что это не про меня. Я много чего умею делать “вообще”. Делать вид – мой главный навык. Я даже иногда не понимаю, делаю вид или правда так думаю. Может сейчас он тоже ждёт. Когда я сама споткнусь.

<//>

Хозяин приходит почти каждый день до обеда обед.

Садится у входа на какую-то деревянную табуретку – непонятно, откуда она взялась, но она всегда там, как часть интерьера – и ест небольшой бургер. Иногда проверяет кассу. Иногда просто сидит и молчит. Молчит он хорошо: без давления, без “ну как”, без “ты что тут забыла”.

Обычно диалог такой:

– Справляешься?

– Да.

– Хорошо.

И всё.

Доедает бургер и уходит, даже оберточную бумагу – обёртку забирает с собой, чтобы выкинуть в уличную мусорку. Забавно: мы бездумно разворачиваем эту бумажку каждый раз, даже не называя её толком. Как будто она не существует, типа невидимый посредник между нами и едой. А ведь именно она держит весь этот архитектурный шедевр из булки, котлеты и маринованного огурца от коллапса в ладони. Может, ей полагается памятник — скромный, целлюлозный, с логотипом в углу?

Я смотрела ему вслед каждый раз когда он уходил, чтобы посмотреть куда он выкинет бумажку и думала: вот так, наверное, и живут люди. Приходят, делают своё дело, уходят. Без объяснений. Без слёз. Без переписки в три часа ночи.

Я так не умею.

Однажды девушка с красными волосами задержалась, но пришла и долго стояла у витрины, смотрела на вейпы, потом на меня, потом снова на вейпы, как будто пыталась прочитать в пластике или моем лицо ответ на свою жизнь.

– А какой лучше?

Я не знала. Они все одинаковые: пластиковые трубки с химией, которые пахнут так, будто кто-то пытался сделать “счастье” в лаборатории и переборщил с ароматизатором. Но я сказала:

– Этот.

И ткнула пальцем в тот, что стоял ближе. Она купила. Ушла. В другие разы она никогда не спрашивала совета.

Я поняла: людям не нужны точные рекомендации. Им порой хватает услышать любой ответ. Чтобы снять с себя ответственность. Чтобы не думать самим. Я их понимаю. Я тоже люблю, когда мне просто говорят “вот так”.

Мама спросила про работу. Как обычно – коротко, без деталей, будто она боится застрять в разговоре:

– Новая работа?

– Да.

– Ну, хорошо.

Она не спросила, какая. Не спросила, почему я ушла со старой. Может она даже не помнит, где я работала раньше. Или помнит, но ей всё равно. Или ей не всё равно, но она не умеет спрашивать так, чтобы не обидеть. У неё своя жизнь: банк, ипотека на дачу, компьютер на работе, который “опять тупит”, и истории про коллег, которые я слушаю вполуха вечерами за ужином.

А если бы я сказала правду? “Работаю в табачке, мам. Продаю снюс школьникам. Они приходят и говорят, что им восемнадцать, а я делаю вид, что верю”. Что бы она сказала? “Ну, хорошо”? Или что-то другое? Не знаю. Не проверяла.

Однажды пришла девочка. Лет шестнадцать, может семнадцать. Высокая, худая, в куртке на два размера больше, рукава закрывают пальцы. Она подошла к витрине, долго смотрела, потом тихо сказала:

– Мне вот это.

Пальцем – в самый крепкий.

Я посмотрела на неё. На лицо. На глаза. На то, как она держит плечи – будто готова в любой момент убежать.

– Паспорт есть?

Она достала паспорт сразу, без паники. Я даже не успела почувствовать себя взрослой и важной. Просто вынула, протянула – как билет. А я даже не посмотрела в него кажется или посмотрела. Руки автоматически взяли товар: пластиковая упаковка была холодной. И от этого холода мне захотелось быть хорошей. Прямо на секунду захотелось открыть, посмотреть дату, сравнить лицо, сделать всё “правильно”. Как в инструкциях. Как в рекламе про ответственную торговлю. Как будто где-то есть рейтинг продавцов, и мне важно не упасть ниже. Но я точно помню, что подержала паспорт в руке – секунду, две – и вернула. Пробила товар. Она расплатилась и ушла быстро, почти бегом. Колокольчик над дверью звякнул, как в дешёвом кино. Я смотрела ей вслед и думала: ей же точно нет восемнадцати.

И тут же думала следом: а может, есть. Может мне просто хочется драму. Может мне удобнее думать, что она “школьница”, чтобы я могла потом ненавидеть себя красивее. Я правда не знаю. Я не посмотрела. Я специально не посмотрела. А хозяин говорил: “Паспорт спрашивай всегда. Если выглядит младше двадцати – проверяй дату”. Он не говорил, что делать, если дата правильная, а лицо – нет. И не говорил, что делать, если ты не хочешь смотреть. Я ничего не сделала. Внутри было сухо, как будто кто-то выключил слюну. Я сглотнула, и горло царапнуло. Это не чувство вины. Это просто тело напоминает, что оно живое.

Вечером я стояла у окна и курила. Не свои сигарету – взяла из пачки, которую кто-то забыл на кассе. Такое бывает: клиент оплатил картой и забыл пачку, и я ничего не сказала, а он не вернулся. Дешёвые, крепкие, царапают горло. Я не курю обычно. Или если курю, то редко. Когда надо занять руки. Когда надо сделать паузу между мной и всем остальным.

Сигаретный дым был густой, я чувствовала как он оседал на языке. Я выдохнула – и на секунду увидела себя со стороны: девочка в павильоне между аптекой и парикмахерской, которая продаёт никотин и притворяется, что это “просто работа”.

Напротив – парикмахерская. В окне девушка стригла кого-то, двигалась быстро, точно, как будто у неё внутри есть метроном. Я смотрела и думала: вот она знает, что делает. У неё есть навык. Она пришла, научилась, теперь стрижёт. А я что умею? Пробивать снюс. Говорить “этот”. Делать вид, что помню вещи, которых не было. Врать так, чтобы даже не напрягаться.

Сигарета кончилась. Я бросила бычок в урну и вернулась внутрь. На губах осталось ощущение, будто я лизнула батарейку.

<//>

На следующий день он написал длинно. Про книгу, которую читал. Про эффект наблюдателя. Про то, как люди меняют поведение, когда знают, что за ними смотрят. Обычное его – умное, аккуратное, чуть раздражающее, потому что в этом есть контроль. Он будто всегда держит в руках сильную карту, а я – только свои ключи и жвачку в кармане.В конце он добавил: “Кстати, ты там как? На новом месте?”

Я смотрела на это ещё минут десять. Что ответить? “Нормально”? “Привыкаю”? “Продала снюс девочке с чужим паспортом и мне всё равно”? “Мне не всё равно, но я не умею это чувствовать”? Я написала: “Норм. Отвечу позже, сейчас очень занята”.

Он не ответил. Может понял. Может не понял. Может ему тоже всё равно. Может он просто тоже занят. Мне всегда удобно думать, что людям всё равно. Так легче не быть никому должной.

Как-то пришёл мужик. Пьяный так, что даже чуть качается, слова цепляются друг за друга, как мокрые волосы за шею. Попросил вейп. Я дала. Он достал купюру – скомканную, влажную. Я взяла, разгладила, пробила. Пальцы потом пахли как железо из чужого кармана. Он стоял и смотрел на меня долго. Не в смысле “флиртует”. В смысле – как на товар в витрине. Как будто проверяет, настоящая я или пластиковая.

– Ты молодая совсем.

Я кивнула. Мне хотелось сказать: “я вообще-то взрослая”. Но это было бы смешно.

– Зачем тут работаешь?

Я пожала плечами.

– Деньги нужны.

Он засмеялся коротко, без радости, но по доброму.

– Деньги всем нужны. Но не все в табачке сидят.

Он взял вейп и ушёл, на выходе весело помахал рукой.

– Спасибо, до встречи.

Я осталась стоять и думать: а правда. Зачем я тут?

Деньги – да. Но ещё… здесь никто не задаёт вопросов. Здесь люди приходят, берут своё, уходят. Никаких привязок. Никаких обещаний. Никаких “как ты себя чувствуешь”. Может мне нравится это место. Маленькое, тесное, с запахом никотина и пластика. Место, где можно быть никем. Где ты просто руки, которые пробивают товар. Может я специально выбрала место, где не нужно быть собой. Хотя кто сказал, что я вообще знаю, кто я.

Однажды я купила себе снюс. Не “купила”, конечно. Взяла из витрины, когда никого не было. Сунула в карман. Я могла бы потом положить деньги в кассу. Я даже подумала об этом. И кажется не положила. Или положила. Я не помню. Возможно, это мелочь, но мне почему-то хочется сделать из этого историю – как будто это совсем не мелочь.

На улице я открыла пачку и положила один под губу. Белый, средний, не самый крепкий. Я выбирала так, как выбирают компромисс: чтобы можно было сказать себе “я не такая”. Ощущение – резкое, горькое. Жжёт дёсны, как будто я приложила к ним… даже не знаю сама что. Слюны сразу становится слишком много, и ты либо глотаешь и чувствуешь себя мерзко, либо сплёвываешь и чувствуешь себя ещё мерзее. Я стояла у остановки и делала вид, что просто жую что-то. Потом приходит тепло. Ненастоящее, неприятное, но тёплое. На пятнадцать минут мир становится чуть меньше, чуть тише, как будто кто-то прикрутил громкость. Я смотрела на дорогу. Машины ехали мимо. Люди шли мимо. Город жил мимо меня. А я стояла и ловила это тепло внутри, как ловят чужое одобрение: стыдно, но приятно. Я достала телефон и написала ему:

“Ты когда-нибудь делал что-то, зная, что это плохо для тебя?”

Он ответил почти сразу:

“Постоянно. А что случилось?”

Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Я написала правду. “Работаю в табачке и попробовала снюс. Продаю это девочкам в куртках на два размера больше. Не открываю паспорта. Я не знаю, зачем я здесь, но мне удобно здесь исчезать”. Положила телефон в карман. Сплюнула. Привкус был дурацкий, как будто я держала во рту мелочь. Я пошла домой и пыталась не думать о том, что теперь у меня есть ещё одна вещь, о которой я буду врать легко и автоматически. Даже если меня никто не спросит.

Дома я сразу же зашла в ванную и долго чистила зубы. Один раз. Потом ещё раз. Во рту всё равно оставалось что-то горькое, липкое, как будто это не вкус, а факт. Я смотрела в зеркало. Бледная кожа, серые круги под глазами, губы чуть опухшие. Не от снюса. Просто так. Или от того, что я всё время сжимаю челюсть, когда думаю, что я спокойна. Снова думала про ту девочку. Она сейчас где-то тоже стоит и смотрит в зеркало. Может чистит зубы. Может кладёт снюс под губу и чувствует то же самое: жжение, горечь, тепло. Может ей тоже удобно, когда мир становится тише. Может она тоже “просто спросила”.

Я думала про него. Про его “Окей.” Про его длинные сообщения, которые выглядят как забота, но иногда ощущаются как наблюдение. Про то, как он кладёт слова рядом и ждёт, когда я споткнусь. Я думала про маму. Про её “ну, хорошо”. Про то, что она не спрашивает. Не потому что ей всё равно. Просто она не умеет спрашивать так, чтобы не разрушить и себя, и меня. Я думала про хозяина. Про то, как он сидит у входа и ест бургер, молчит, не лезет. Про то, что молчание иногда звучит как “делай что хочешь, только не приноси проблем”. И я не уверена, слышала ли я это в реальности или придумала.

Я думала про город.

Про проспект Мира, который каждый год чуть-чуть обновляют: новая вывеска, новый фасад, новый кофе “to go”. Всё становится свежее и ярче, а я – нет. Я это вижу и даже умею формулировать: все как будто обновляются, только я осталась той же. Это не жалоба. Это наблюдение. Просто факт, как чек.

Я легла на кровать не раздеваясь. Закрыла глаза. В комнате было тихо. За окном – тоже. Только где-то далеко лаяла собака. Или не лаяла. Может мне показалось.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Там была трещина. Тонкая, длинная, от угла до люстры. Я её раньше не замечала. Или замечала, но забыла. Теперь видела снова – как напоминание, что вещи меняются, даже если ты делаешь вид, что нет.

Я подумала: вот и всё. Я работаю в табачке. Вру я себе или нет – уже неважно. Главное – я здесь. В месте, которое выбрала сама. Или не выбирала. Просто осталась.ё

Я чувствовала, что мне так удобнее говорить с собой.

Воппер

Утро началось не утром.

Я обнаружила себя на лавочке в сквере — не в том, который рядом с домом, а в другом, через две остановки, у библиотеки которую закрыли ещё в прошлом году. Телефон был в кармане. Заряд двенадцать процентов. Время — 10:47. Это была информация. Остального не было.

Я сидела и смотрела на голубей. Их было трое. Один клевал что-то у урны, двое просто стояли. Я пыталась вспомнить как пришла сюда — и не могла. Не в смысле «смутно помню» — в смысле совсем ничего. Последнее что было — я мыла кружку на кухне, парень что-то говорил из комнаты, я не слушала. Потом сквер. Между ними — ничего, как вырезанный кусок плёнки.

Это бывает. Я знаю что это бывает.

Я встала. Колени не хрустнули — хорошо. Значит сидела недолго. Или долго, но двигалась до этого — не знаю как это работает с коленями, я не врач. Прощупала карманы: телефон, ключи, сто двадцать рублей монетами. Монеты — это странно, я обычно не ношу монеты. Может выгребла из кармана куртки которую давно не надевала. Может нашла где-то. Может кто-то дал.

Сто двадцать рублей — это не на автобус. На автобус у меня карта, карта тоже была в кармане. Значит сто двадцать рублей — просто сто двадцать рублей.

Я пошла в сторону проспекта.

Голова была нормальная — не кружилась, не болела. Тело тоже нормальное. Просто пустое, как будто из него вынули что-то и пока не положили обратно. Я знаю это состояние. Оно проходит. Надо поесть — тогда быстрее.

<//>

В Бургер Кинг я зашла потому что он был ближайшим. Не потому что хотела именно воппер — просто там тепло и там кормят и туда можно зайти не объясняя зачем ты здесь и что с тобой.

Взяла воппер и картошку. Хотела ещё кофе, но на кофе не хватало — я уже потратила с карты сколько-то на что-то, телефон показывал уведомление от банка которое я не открывала. Взяла воду. Бесплатно налила в стакан из автомата, это вообще-то не вода а просто холодная жидкость с запахом пластика но всё равно.

Место у окна было свободно. Я люблю у окна — есть куда смотреть кроме других людей.

За соседним столиком мужик.

Я его заметила не сразу. Сначала поднос, потом картошку, потом воппер — развернула обёртку, она прилипла с одного угла, пришлось тянуть аккуратно чтобы не смялось. Потом посмотрела в сторону и он там был.

Лет тридцать пять. Может тридцать два, может тридцать восемь — я плохо угадываю возраст у людей которые выглядят так, как будто возраст для них не особо важная категория. Короткие волосы, никакой небритости. Кофе — большой, уже наполовину выпитый. Ноутбук, тройник в розетке, от тройника два провода — к ноутбуку и к телефону. Телефон лежит экраном вниз.

Сидит прямо. Не напоказ — просто так сидит. Как будто другого варианта нет.

На экране что-то с линиями. Схема, цифры, несколько вкладок. Он листал — быстро, уверенно, и одновременно как будто злился. Не на экран. Внутрь. Как человек который ищет ошибку в собственном расчёте и не может найти, и злится не на задачу, а на себя что не видит.

Я укусила воппер. Слишком большой кусок — всегда так делаю, и всегда соус на пальцы, и всегда удивляюсь как будто первый раз.

Слизнула. Он покосился — среагировал на движение, не специально. Я посмотрела в ответ. Он не отвёл взгляд с той поспешностью которой отводят когда хотят сделать вид что не смотрели. Просто кивнул. Коротко. Мы оба здесь, это нормально.

Я отвела взгляд первой.

<//>

Тихо было. Не тихо — в Бургер Кинге никогда не тихо, там фоновый гул, чьи-то дети, касса. Но в том смысле что между нами было тихо, и это меня почему-то раздражало.

Я достала телефон. Открыла телегу — три непрочитанных. Лиза: «ты куда пропала». Мама: «позвони». Ещё одно от номера без имени, я не открыла — просто видела первые слова в превью: «ну ты где вообще».

Не знаю кто это. Или знаю, но не сейчас.

Убрала телефон.

Он что-то набирал. Быстро — не как человек который пишет, а как человек который думает руками. Остановился. Потёр переносицу — двумя пальцами, большим и указательным, крепко, как будто выдавливает что-то изнутри. Потом открыл глаза и снова начал. Ещё быстрее.

Я подумала: он не здесь.

В смысле — физически здесь, в Бургер Кинге, с остывшим кофе и тройником в розетке. Но голова его была в другом месте. В этих схемах, в этих расчётах, в какой-то задаче у которой я не знаю ни условия ни ответа. Он просто занял тело место пока голова работала.

Я так тоже умею. Только у меня наоборот — тело есть, а голова куда-то уходит и не всегда возвращается вовремя. У него голова явно была при нём. Просто занята.

— Тут всегда так долго делают? — сказала я.

Непонятно зачем. Слова вышли сами — я их не планировала. Просто тишина между нами стала такой плотной что захотелось её поковырять.

Он вышел из своего экрана. Именно так — вышел, как выходят из комнаты где что-то важное происходит без тебя. Посмотрел на меня нормально. Без оценки, без интереса с подтекстом. Просто посмотрел.

— Обычно быстрее, — сказал он. — Смена плохая, наверное.

Голос ровный. Негромкий. Ответил — и не закрылся сразу, и не продолжил. Оставил паузу. Как оставляют дверь приоткрытой — не настежь, просто не защёлкнули.

Я почувствовала что надо что-то сказать ещё.

— Вы тут работаете?

— Бываю. Розетки нормальные.

— Серьёзный подход, — сказала я.

— Стараюсь, — сказал он.

И чуть-чуть улыбнулся. Уголком, почти незаметно. Не мне — просто так. Как улыбаются когда что-то на секунду отпускает внутри.

И вернулся к экрану.

Всё. Разговор закончился.

Я сидела и чувствовала что-то странное. Не разочарование — не то слово. Скорее как когда читаешь предложение и оно обрывается на середине и ты ищешь продолжение на следующей строчке а там уже другое. Не потому что предложение было плохим. Просто оно закончилось раньше чем ты успела понять о чём.

Он ответил вежливо. Ответил нормально. Не проигнорировал, не был грубым. Просто — ответил и ушёл обратно в свою работу. Как будто я — это один из параметров задачи, который он учёл и двинулся дальше.

Я не привыкла к этому. Обычно когда я говорю с незнакомыми людьми — что-то происходит. Или они хотят продолжить, или они хотят закончить и это тоже чувствуется. А тут — ничего. Нейтральность без холода. Вежливость без исполнения вежливости.

Я съела ещё картошку. Одна упала на поднос. Я подняла и съела.

<//>

Потом я смотрела на него и пыталась понять что он считает.

На экране было что-то с топографией — или мне показалось. Линии которые могут быть рельефом или могут быть схемой здания или могут быть вообще чем угодно, я не инженер. Цифры мелкие, я не читала. Несколько окон открыто одновременно, он переключался между ними быстро, как человек который держит в голове сразу несколько уровней одной задачи.

Я подумала про игру — про Still Road, про то как персонаж идёт через поля и города и у него есть карта и он знает куда. Этот мужик был похож на человека у которого есть карта. Не в телефоне — внутри. Маршрут, точки, приоритеты. Он знал зачем пришёл в этот Бургер Кинг — не поесть, за розеткой — и это была маленькая деталь, но она что-то говорила. Что он не случайно делает даже мелкие вещи.

Я не знаю зачем я пришла в этот Бургер Кинг.

В смысле — знаю: поесть, тепло, близко. Но до этого я сидела на лавочке у закрытой библиотеки и не помню как там оказалась. Значит утро у меня началось без карты. Я просто шла куда-то, потом очнулась, потом пришла сюда. Это не маршрут. Это дрейф.

Он поднял взгляд от экрана — не на меня, просто в пространство. Как смотрят когда думают и взгляд расфокусируется сам. Потом снова вниз.

У него были усталые глаза. Не от недосыпа — от другого. Как будто он давно что-то тащит и не ставит.

Я хотела спросить что он считает. Прямо так спросить — что там, в этих схемах, что важного. Но это же странно. Незнакомому человеку в Бургер Кинге — что вы считаете. Он бы посмотрел на меня и вежливо объяснил что не может говорить о рабочем или что-то в этом роде. Или не объяснял бы — просто снова уголком улыбнулся и вернулся к экрану.

Я не спросила.

Кола стала тёплой. Надо было взять сок. Я всегда говорю себе взять сок — каждый раз. И каждый раз беру колу. Это не безволие. Это что-то другое, у чего нет нормального названия.

<//>

Он закрыл один файл. Открыл другой. Там были таблицы — цифры в ячейках, много строк. Он смотрел на них и что-то тихо говорил себе под нос — я не слышала что, только видела что губы чуть двигаются. Считал, наверное. Или проверял.

Я подумала: он защищает что-то.

Не в романтическом смысле — не рыцарь, не герой. Просто по тому как он сидит, по тому как работает — в этом было что-то такое. Человек у которого есть что-то что надо удержать. Не себя — что-то снаружи. Я не знаю что именно. Может людей, может территорию, может просто задачу которая важна потому что за ней стоит что-то живое.

Или я придумала. Я всегда придумываю людям биографии — конструирую им жизни из осанки и тройника в розетке. Потом удивляюсь что они не совпадают с тем что внутри.

Он допил кофе — дно стакана, последний глоток. Поставил. Снова к клавиатуре.

Я поняла что съела всё — и воппер и картошку. Не заметила когда. Просто поднос пустой и руки в соусе и стакан с тёплой колой.

Встала. Собрала поднос.

Он не посмотрел.

<//>

У урны я задержалась дольше чем нужно.

Выбрасывала стакан, потом обёртку, потом стояла и не уходила. Обернулась — не специально, просто вышло. Он сидел боком, профиль. Плечи прямые. Кофе пустой у локтя. Что-то в экране — линии, расчёты, задача у которой нет названия на моём языке.

Я стояла и смотрела на него и чувствовала что-то тупое и нехорошее — не обиду, не влюблённость, не зависть. Что-то про разницу. Он знает что считает. У него есть задача и карта и маршрут и он пришёл сюда за розеткой и уйдёт когда закончит. А я пришла сюда потому что три часа утра выпала из памяти и мне надо было поесть и согреться и я не знаю куда иду после.

Он не виноват в этой разнице. Он вообще не знает об этой разнице. Он даже не смотрит в мою сторону.

Именно это и было странным — что не смотрит. Не потому что я хотела чтобы смотрел. Просто я привыкла что люди так или иначе реагируют — кто-то хочет продолжить, кто-то хочет закончить, кто-то смотрит с интересом или без. Он отреагировал ровно настолько насколько я обратилась — ни больше ни меньше. Как будто я для него была одним из параметров пространства. Не важным, не лишним — просто учтённым.

Может это и есть нормально. Может именно так и выглядит человек у которого всё в порядке с границами.

Я не знаю как это.

<//>

На улице было холодно. Утром обещали плюс двенадцать, я оделась не под плюс двенадцать — под то что было в голове когда одевалась, а в голове было непонятно что. Кофта тонкая. Зато ключи есть и карта есть и сто двадцать рублей монетами.

Дошла до остановки. Села на лавочку — железная, холодная, та же история что всегда. Достала телефон, открыла телегу, написала два символа которые никому ничего не объясняют: сегодня утром потеряла кусок. не помню как оказалась у библиотеки на краснознаменной.

Подождала.

Ответ пришёл через три минуты: ела сегодня?

Я посмотрела на это сообщение. Потом написала: да. воппер и картошку. сидела в бургер кинге.

он: и?

Я подумала что написать. Про мужика за соседним столиком с чертежами и тройником в розетке. Про то что пыталась с ним говорить и что-то не считалось. Про то что он ушёл в свою работу и не посмотрел когда я уходила. Про разницу между человеком с картой и без.

Написала: ничего. просто поела.

он: хорошо.

Я убрала телефон.

Автобус пришёл через четыре минуты. Я зашла, приложила карту, прошла в середину, села у окна. Стекло холодное — прижалась лбом.

За окном город ехал мимо. Панельки, светофоры, автомойка, кинотеатр. Всё на своих местах. Всё движется по своим маршрутам.

Я думала про схемы на экране. Про то что там было — линии и цифры и задача которую он решал не останавливаясь. Что он считал. Что важного было в этих расчётах что он не мог поставить на паузу даже в обед.

Наверное что-то живое. Что надо удержать.

Или я опять придумала.

Автобус затормозил. Я вылетела чуть вперёд, поймала себя руками за спинку сиденья. Водитель матерился — впереди кто-то подрезал.

Я вернулась к стеклу.

За окном Бургер Кинг уже давно остался позади — через три остановки или четыре, я не считала. Он там сидит, наверное, до сих пор. С ноутбуком и тройником и схемами. Или уже ушёл — решил что надо было решить и собрался и вышел. Именно так, по плану.

Я не знаю как его зовут. Он не знает как меня.

Это нормально. Так и должно быть с людьми в Бургер Кинге в середине недели.

Просто иногда смотришь на кого-то и чувствуешь эту разницу — между собой и ими — и не знаешь что с этим делать. Не завидуешь, не хочешь быть ими. Просто замечаешь. Как замечаешь что у кого-то внутри тепло а у тебя сквозняк и непонятно откуда.

Автобус ехал дальше. Я смотрела в стекло.