4 апреля

Глава 1

Ну что, высыпать? - Конечно, решили – делаем. - И, что думаешь, эта трава нормальная? - Бабка сказала – трава ништяк, первый сорт. На крайняк, вернусь – бабку найду и скормлю ей эту траву силком. Хм, «вернусь»…. Оптимистичное заявление, однако, постучи по дереву посильнее, дружище! Вернуться было бы, неплохо. Я разрываю белый бумажный пакетик с синими каракулями, осторожно, чтобы не просыпать драгоценные зелёные крупицы, вытягиваю руку в окошко и разжимаю кулак. Весёлый теплый ветерок смахивает с моей ладошки зелёные комочки тугой струйкой и ласково разбрасывает их в радиусе пары метров от серо-коричневатой брезентовой стены. - Давай, дальше, что там ещё есть? - Вот, петрушка. Тоже – нужная вещь в хозяйстве. Я согласно киваю, без петрушки нынче – никуда, это каждому садоводу-любителю известно. Второй пакетик повторяет судьбу первого, и сухие семена бодрым десантом занимают своё законное место на импровизированном огороде, предполагая, вскорости, начать древний и бесконечный природный круговорот всего живого и растущего на этой Земле. - Саня, а редиску бы надобно повтыкать в землю, не? А то россыпью она нифига расти не будет. - Спокойно, дружище, сельское хозяйство нынче под надёжным контролем! Здесь тебе не Сибирь и расти будет всё, даже палка, воткнутая в землю. У нас в Дарго в двухтысячном году столбики от нар начали весной прорастать, а ты говоришь – редиска какая-то… Юрка, мой коллега по ремеслу, имеет слабые познания в сельском хозяйстве по причине своего норильского происхождения, но зато – богатую северную родню, которая в состоянии спонсировать наши аграрные и прочие подобные затеи. Поэтому приходится терпеливо объяснять ему премудрости огородных ритуалов, попутно рассаживая на клочках коричневатой земли, больше похожей на глину, привезённые из дома, семена укропа, петрушки и самого козырного растения – редиски. Она предполагается основным ударным блюдом в составе ежедневного нашего рациона, примерно, через три-четыре недели. Ритуалы посадки и выращивания помнятся мне из поселкового детства, забитые намертво в голову настойчивыми попытками родителей приобщить меня к дачным стараниям и ведению индивидуального сельского хозяйства. Семена всей этой ботаники мы приобрели перед отъездом у бабки на рынке, которая торговала всякой всячиной вперемешку с семенами огородно-дачного набора, наверное, со времен приснопамятного Хрущёва. Услышав, куда и для чего нам нужны семена, бабка заохала, запричитала, отлучилась на полчаса, строго-настрого наказав нам дождаться её и никуда не уходить. Вернулась она с дедом, более всего, напоминающим шолоховского Щукаря в самом карикатурном его варианте – беззубый рот, шапка-треух, щетина и могучая цигарка из газеты с ароматнейшим дымящим самосадом, от которого все посетители городского рынка морщились и оглядывались, не понимая, что это за запах, уж, не коноплю ли, курит этот деревенский валенок? Дед молча, без лишних движений сунул Юрке в руки увесистый холщовый мешок, коротко сообщив: - Табак. Свой. Самосад. Для себя ростил. Юрка начал, было, отнекиваться, ибо, к такому количеству махры предполагалось немалое количество опыта и газет для свёртывания цигарок фронтового формата «козья нога», но дед слушать возражения не пожелал. Снял шапку, перекрестил Юркино и моё удивлённые лица и отбыл восвояси в тёмно-рыночные дебри. После этого оставалось только подчиниться и начать соображать – куда и как девать такой исторический подарок. Бабка, тем временем, развила бурную активность. Собрав вокруг себя изрядное количество себе подобных товарок – обитательниц рынка, она сообщила коллегам по бизнесу, что, мол, «вот, ребятишки наши нонеча на фронта отправляются, с супостатами чортовыми сражаться, помочь им надобно», шустро нарезала задач и принялась очень громко и настойчиво руководить операцией по нашему снабжению всякой рыночной всячиной. В результате захода на городской рынок наши скромные ротные закрома пополнились изряднейшим запасом солений, варенья, компотов и прочих домашних сладких и солёных дачно-огородных запасов, кучей шерстяных носков, которой можно было бы вооружить пару пехотных рот, а так же, огромадным мешком очищенного грецкого ореха и гигантской, стратегического вида, пластиковой ёмкостью мёда, упакованной для дальней дороги. Орех и мёд нам принёс лично, сам Шарифхуджа, бородатый восточный торговец в цветастом халате, чей стеллаж располагался в самом лучшем месте рыночного павильона – прямо напротив входа. Шарифхуджа ничего не говоря, свалил с могучего туловища мешок, поставил аккуратно пластиковый жбан, зыркнул из-под густых брежневских бровей, провёл руками по лицу и кивнул нам с Юркой, огромной лысой и бородатой головой в старой тюбетейке. Апофеозом гуманитарной помощи стал длиннющий и широченный тёмно-бордовый мохеровый шарф, которым без труда можно было укрыть, обмотав, например, кабину армейского «Урала». Его Юрке настойчиво засунула тётка с замазанным фингалом под глазом и густейшим запахом трёхдневного перегара. Юрка посмотрел ей в глаза пару минут и молча положил шарф в общую кучу базарного добра. Рынок пожелал нам удачи и возвращения с победой, это было хорошей приметой. Солнце припекает, сильно просвечивая сквозь старый брезент палатки, от земли идут пары и запахи кавказской весны, испаряя вчерашний заунывный дождь, я философски рассматриваю в покосившееся палаточное окошко наш с Юркой огород, который только что был запущен в действие моей лёгкой рукой. Юрка чистит древний и ржавый ПБС – штуковину-насадку для бесшумной стрельбы из автомата, выданную ему в кратковременное пользование прижимистым Василичем, нашим ротным старшиной. Увидя плачевное состояние штуковины, Юрка, было, запротестовал, пытаясь разжалобить Василича рассказом о предстоящих мучениях и пытках при чистке заросшего рыжей грязью и ржавчиной, устройства, но Василич был равнодушно-неумолим: - Ну, вот, заодно, матчасть приведёшь в нормальный вид. А как ты думал? Война, брат, дело такое. Дальше он мысль развивать не стал, согласно возраста и должности. Спорить с Василичем, который уверенно подходит к своему полсталетнему юбилею – дело бесперспективное и глупое, Юрка это отлично понимает, разница в весовых категориях между ними огромна и непреодолима. Поэтому Юрка с самого утра корпит над ржавой железкой, помогая мне только советами. Мы с Юркой братья по ремеслу, однополчане и принадлежим к особой военной касте – разведке в самом каноническом понятии этого термина. Мы с ним – «замки», заместители командиров разведгрупп, по совместительству – старшие головного дозора, миноискатели, смертнички, мёртвые головы, это всё – о нас. Спецназ, это тоже, кстати – к нам, да, заходите. Мы с ним в очередной кавказской командировке, пытаемся разгрести последствия ельцинской заваренной каши, когда от страны откусывали столько, что жевать не представлялось возможным или нужным, главное был – сам процесс. Командировка это не первая и не вторая, мы уже считаемся опытными «замками» и процесс войны уже во многом, нам понятен и управляем. Сейчас мы, например, реализуем свою давнюю затею – посадить вокруг лагеря что-нибудь съедобное, то, что можно сорвать и тут же съесть. Это очень ценное свойство и хороший актив в любом закрытом мужском коллективе, который ценится всеми категориями его участников наравне с баней, например. Местность и климат позволяют и, возможно, в будущем, мы дойдём до выращивания полноценного огорода с огурцами, помидорами и капустой. Если, конечно же, останемся живы, в чём имеются некоторые сомнения. Я лысый, как коленка, Юрка, ещё пока, по-сибирски, лохмат и белокож, подстричься налысо он собирается после первой выполненной боевой задачи, чтобы не сглазить фарт. Ну, что ж, это допускается, это нормальное явление в нашей разведчиской среде. У меня загорелый кругляш лица выдаёт человека, провёдшего последние пару месяцев на полигоне, Юрка же, туда не попал, так как в командировку изначально не собирался и не готовился и на полигоне не присутствовал. Выдернули и поставили в строй его резко, внезапно, как и всегда в нашей многострадальной армии. На очередном контрольном построении убывающего на Кавказ, отряда, командование решило, вдруг, провести опрос среди личного состава о наличии жгучего желания отправиться из ледяной сибирской весны в горячую и влажную баню горно-лесистой местности, которую наша бригада расчищала уже который год от остатков лихого бандподполья. Все потенциальные кандидаты, по старой армейской традиции, отвечали «Есть!», «Так точно!» и ели глазами начальство, понимая, что вопросы номинальные и ответы на них никого не интересуют. Как вдруг, мой сосед по роте, заместитель командира третьей группы, Вовка Сударев, внезапно заявил о том, что поехать нынче в командировку не может и просит командование пойти ему навстречу, заменить кем-нибудь. Командование очень удивилось и озаботилось внезапно возникшей проблемой. В те времена комплектование отряда производилось уже по другим принципам, нежели в Первую или начало Второй кампаний и активно нежелающие воевать, в командировку не попадали, что солдаты, что офицеры. Но в этот раз коса нашла на другую косу, более толстую и сильную. Видимо, искать замену и заново слаживать группу не захотел комбат и Вовке задали прямой и очень квадратный вопрос. Он пожал плечами, сказал, что у него жена должна родить в апреле, в самом разгаре командировки, и он просит отсрочить выезд, выражая готовность отправиться на следующую замену, после знакомства с наследником. Я вздрогнул и покрылся потом – у меня была та же самая ситуация, моя горячо любимая жена обещала родить сына в начале апреля, а наш отъезд был запланирован на середину марта. Какие у нас в семье происходили разговоры и приводились аргументы с обоих сторон, я, пожалуй, их описывать не буду, это очень сильно личное и не нужное никому для изучения. Положение было очень непростое, я мучился и терзался сомнениями и угрызениями совести, вспоминая слёзы жены и немой укор дочери в редкие посещения съёмной квартиры. Как они тут без меня будут – я отлично представлял, похожих ситуаций вокруг была масса, и это представление тоже очень сильно ело мне душу, не давая отдаться военному ремеслу в полный рост. К тому же, у нас у всех перед глазами стоял свежайший пример, когда беременная супруга одного из наших однополчан пришла на приём к командиру бригады и, аргументируя своим животом, отпросила мужа-военнослужащего от предстоящей поездки на кавказские фронта. Командир дал «добро», жена родила, муж поехал в следующую замену. Там его и убили. А его отряд, с которым он должен был ехать изначально, вернулся домой без потерь, в очередной раз подтвердив непреложную военную истину: «Не устраивай свою военную судьбу. На войну не напрашивайся, от войны не отказывайся». Комбриг пожевал челюстью и дискутировать с Вовкой не стал. Коротко, по-армейски, рявкнул: - Кадры! К увольнению! Видимо, такое решение было необходимо для поднятия морального духа остального личного состава и показания всем окружающим, что халявы в военной службе более не предвидится. И Вовка в одночасье, заделался гражданским человеком, оставив за зелёными воротами со звездой, не самую маленькую часть своей жизни. В строй воткнули первого попавшегося на глаза, командованию, подходящего вояку – Юрку, обалдевшего от такой метаморфозы и только в удивлении открывавшему рот. Семья у Юрки была, более-менее, устроена, и он отправился на войну вместо Вована молча, приняв в очередной раз нить судьбы и передав её красно-кровавому беспощадному Марсу, размахивающему мечом над нашей страной уже который год, весь постсоветский период. Здесь есть ещё один очень скользкий и неприятный момент. По неписанным военным законам, правилам и понятиям, человек, добровольно связавший себя с армией, не мог отказаться от боевой командировки. Во-первых, по определению профессиональному – пришёл в армию – воюй. Ты же шёл сюда за этим? Деньги тебе платила Родина? Изволь встать в полный рост, когда это от тебя потребовалось. Не желаешь? Зачем приходил? От таких ненадёжных избавлялись, особенно в начале чеченских событий, доходило до увольнения офицеров прямо перед строем, на плацу. Кто-то, конечно же, проскочил, заныкался и пережил времена, придумывая и конструируя сложнейшие схемы откоса, но это было чревато. Во-вторых, если вместо тебя посылали кого-то другого, и с ним в командировке что-то происходило – убили, тяжело ранили, искалечили - общественное мнение прямо обвиняло в этом тебя, отказника. И служить в этом случае было крайне сложно любому, невзирая на чины и прошлые заслуги. Он становился изгоем, трусом в глазах сослуживцев, товарищей, командования и это было не поправить никаким переводом в другие части или последующими заслугами. Это был окончательный приговор. Штатная клеточка была заполнена, отряд сформирован, ну а то, что Юрка с группой на боевом слаживании был всего пару недель – никого не волновало, совершенно. «Война всему научит» - идея начальства была такова. А не научит – твои проблемы, боец, надо было более лучше учиться. Поэтому мы с Юркой здесь, как говорится в одном бравом фильме про вертолёт, до сих пор не пошедший в серию – где-то в районе Шали. Садим привезённые с собой семена в надежде на быстрый урожай и пополнение скудного армейского рациона дополнительным ассортиментом витаминов и минералов, содержащихся в укропе, петрушке, луке и редиске. Кроме того, завтра у нас первый выход на боевую задачу. Карты и распоряжения получены, бойцы готовятся – отъедаются, отсыпаются, подшивают старенькие драные разгрузки, в сотый раз переукладывают рюкзаки, протирают магазины и пулемётные ленты, лениво курят за палаткой, поглядывая на синеющие вдали горы. Так медленно и основательно на задачу мы собираемся очень не всегда, видимо, в лесах-горах наступила оперативная пауза, и командование не спешит пришпоривать боевую обстановку. Оно и к лучшему: тише едешь - толще морда, так гласит Восьмой закон войны.

Идём мы под Дуба-Юрт, село такое есть на входе в Аргунское ущелье, на пять дней. Прогноз погоды – хороший, тепло, дождей не обещают, задача – лёгкая, засадные действия, без поиска. Оседлать пару высоток, посидеть – понаблюдать – не допускать никого и никуда некоторое время, покушать государев сухой паёк, да и не сделать первый блин комом. И то, верно, хорошая задачка, почаще бы так. За окном палатки - первое апреля, как гласит детская поговорка - никому не веря.

Глава 2

Вылет на войну назначен на после обеда. Ротный, придя накануне вечером с оперативного совещания, презрительно усмехнувшись, сообщил нам, что вертушки для доставки нас на поле боя, подойдут в количестве четырёх штук «с тринадцати до четырнадцати, так что будете расслабляться, как коты на рыбалке» и добавил нечто непечатное, из чего следовало, что он глубоко презирает такую мягкую и комфортную организацию нынешней боевой работы. Вот в его былое время – трава была совсем не такой, да и деревья были ростом повыше. Не говоря уже об всём остальном сущем этого мира…. Что же это такое творится, граждане, как с этим теперь жить и что же дальше-то будет? Эдак, на боевые задачи нас возить будут, как на работу - с восьми утра и до пяти вечера, с обеденным перерывом и обязательным файф-о-клоком в тени беседки, так что ли? Ну, собственно, положа руку – хорошо бы… мне, например, наплевать на прошлогоднюю траву и чьи-то высокие деревья, а также, на славное боевое прошлое кого бы то ни было. В кои это веки не надо будет продирать глаза в три часа ночи, стремительно глотать гигантские объёмы крепчайшего горячущего кофе и натужно запихивать в себя шматья тушёнки с хлебом, пытаясь совместить ночной завтрак с завязыванием деревянных военных ботинок и попыткой не забыть бы что-нибудь в густом водовороте подразделения, собирающегося на выход, одновременно, в сорок с лишним, не самых худых личностей. Не надо полуобморочно дремать в дребезжащем ледяном кузове и судорожно вскидывать голову на каждой кочке раннеутренней горно - лесной дороги, глупо тараща глаза. Не надо думать и размышлять – какого рожна им всем с утра не спится и почему это они всю жизнь не дают поспать вдоволь, лично мне? Сегодня мы встали, не торопясь, как важные белые люди, плотно позавтракали в палатке - столовой, попили в удовольствие чайку от всей души. Оставили Василичу под его суровое старшинское око, посаженый накануне, огород с крепким наказом – следить и беречь, пробу без нас не снимать. Василич поклялся здоровьем командира роты, что вся трава, которая произрастёт на данном участке в наше отсутствие, будет в полном сохране, какого бы сорта или размера она ни была. Это серьёзная клятва, которая с большой долей вероятности, будет выполнена. На душе полегчало. Транспорт подадут к обеденным часам, повезут нас вертушки – «восьмёрки», пойдём в открытую, не прячась, среди бела дня, на виду у всей изумлённой местной публики, как я понимаю – низенько, по над самым краешком деревьев. Хотя, полёты на предельно малой высоте – те ещё карусели и забава – очень на любителя, мне такие аттракционы очень не по душе. Я отлично помню эти стремительные покатушки по прошлым командировкам. Как-то раз, нас прокатили в дюралевом звенящем брюхе «крокодила» - вертолёта огневой поддержки МИ-24. М-м-да, заблевали тогда лётчикам весь десантный отсек, кто, интересно, его потом отмывал, впрочем, я сейчас не об этом… было страшно и не интересно, короче.

Видимо, в таком способе вывода разведгрупп командование усматривает некую военную хитрость, пытаясь сбить с толку потенциальных наблюдателей противника, а может, преследуется какая другая цель, нам до поры, неведомая. В любом случае, мы всей зелёной стриженой оравой сидим по стремительно нагревающимся палаткам и с дремотным видом банально бездельничаем, ожидая раннего обеда. Солдат спит, а война идёт, это правило работает во все времена и действует безотказно и нравится всем, без исключения. В соседней же, группе командир решил погонять народ ещё раз, отрабатывая скоростную высадку из вертолёта. Мы с сочувствием поглядываем на сослуживцев - неудачников, а также, украдкой - на своего командира: не придёт ли ему в голову такая же бестолковая мысль? Но наш командир – Андрюха – достаточно опытен и в меру ленив, чтобы перед самым выходом на боевую задачу начинать раньше времени выматывать личный состав ненужной беготнёй и создавать суету перед ответственным мероприятием. Из старшинской палатки на свет божий выходит, опять же, Василич в выцветшей панаме-афганке, с каким-то свёртком в руках. Оглядев диспозицию, он проникается преждевременными страданиями бойцов, изображающих стремительное покидание вертолёта, и советует группнику – молодому старшему лейтенанту Максу: - Ты людей-то не загоняй раньше времени, а? Им же потом как топать-то, по горам с набитыми ногами? Угомонитесь, посидите, чайку запарьте лишний раз. Набегаться ещё успеете. Запыхавшиеся бойцы с тайной надеждой и благодарностью поглядывают на старшину – отца родного: выручай, мол, батяня, совсем заездил командир! Макс недовольно морщится в сторону старшины. Его группа – его вотчина и посягать на неё – против законов, уставов и правил. Отвечать за всё происходящее в группе и вокруг неё, в итоге, опять же – ему, на душманские мины и стволы переть – ему и бой принимать – тоже ему, в случае чего, поэтому в работу командира группы посторонним можно вмешиваться только в самой крайней необходимости. К тому же, это его первая командировка и Макс рвёт поводья, чтобы показать себя толковым и грамотным командиром. Но и Василич просто так бы выступать не стал, Макс это отлично понимает. В данном случае старшина, наверняка, выражает позицию ротного, который не желает сам пресекать рвение и служебную инициативу молодого офицера, и с этой целью отправляет папашу-старшину, который способен не нарушить баланс и в то же время – сохранить необходимые на войне, межличностные и служебные отношения. Ибо, обижаться на старшину – дело в армии, бесполезное, бесперспективное и бессмысленное, это знает каждый, кто там был. Побеждает, как всегда, лень. Макс отмахивает нехотя, цедит сквозь зубы: «Отбой!». Бойцы, добрым старшинским словом, освобождённые от повинности прыгать и скакать на набирающей силу, дневной жаре, разваливаются тюленями там же, где и бегали только что, покидав под головы рюкзаки и сложив в «быструю» пирамиду оружие. Быструю – это значит, такую, из которой достать пулемёт или автомат можно любому за секунду или две, не более.

Но, вдоволь насладиться кавказским свежим воздухом и тишиной не удаётся не им, ни нам. Из штабной палатки кубарем катится посыльный, махая руками, как штурмующая объект, вертушка - лопастями. Ещё на бегу он громко кричит: - Подъём! Вертухи вышли! Время – пятнадцать минут!! Мы дружно подпрыгиваем, кто-то опрокидывает недопитую кружку с чаем, и покрывает её чернющим русским матом, слышны команды сержантов и замков, из своей палатки выходит ротный и главой львиного прайда ревёт: - Построились! Оружие зарядить! Командиры групп – доложить о готовности! Суета постепенно завихряется, ускоряется, танец готовящихся к бою людей становится всё осмысленней и организованней, наконец, все замирают. - Готовы! Готовы! Готовы! Готовы! – все четыре группы к высадке и выполнению боевой задачи готовы. Сердце застучало сильнее и быстрее, дыхание участилось, в ногах появилась предательская дрожь. В кровь впрыскиваются запредельные дозы адреналина, организм готовится к неимоверным нагрузкам, тяжёлым испытаниям, к потерям, боли, или даже – возможной гибели в самое ближайшее время. Со стороны Ханкалы уже слышится рокочущий шум подходящей к лагерю, авиации, воздух, вдруг, стал упругим, напряжённым, запахло тревогой и опасностью, в голову полезли всякие глупые мысли и воспоминания. И, вот, наконец, первая «восьмёрка» весёлой акулой выпрыгивает из-за чахлой рощицы в полукилометре от лагеря и, заложив лихой и, явно, неуставной, вираж, пошла по кругу, прицеливаясь и принюхиваясь к месту посадки. Следом по кругу побежали ещё три товарки – «веранды»* и мы бодрым быстрым шагом затопали на поляну – местный аэродромчик, на который уже наш дежурный по лагерю успел накидать едких оранжевых дымов. Ветра нет, палка с «колбасой» - полосатым тряпичным цилиндром для определения силы того самого отсутствующего ветра, висит, что называется – «на пол шестого» и весь этот дым густыми волнами расползается вширь, предлагая нам погрузиться в его цветные недра и на некоторое время стать невидимыми для окружающих. С неба стремительно валится гремящий сарай-вертолёт, лопастями моментально разогнав оранжевые клочья, открывается полукруглая дверь и усатый борттехник в лихо заломленном авиашлемофоне спрыгивает на землю, моментально, с большой сноровкой устанавливает трап и снова исчезает в дюралевом тёмном нутре. Мы гуськом ковыляем к машущей лопастями машине, краем глаза отмечаю слева и справа своих коллег, спешащих на погрузку в грохочущие пятнисто - зелёные чрева. Ступеньки с пупырышками – раз – два, в проём – прыг, к стенке, влево, рюкзак долой, руку назад – за неё цепляется следующий, прыг – оп – взад к открытому блистеру, оружие - в окно, следующий – оп – взад на другой борт, следующий – оп-оп-оп, трапик забираем, бортачу – сигнал: «Все на борту, поехали, старина!»

Взлетели. Пошли. «Пошли» - это тяжёлое, нелёгкое и очень опасное слово. Казалось бы – ну что в нём может быть тяжёлого или ещё какого другого? Слово – как слово, обозначает, как правило, команду на начало движения. Но это слово – начало для очень многих дел, порой, жутких или страшных, всегда – нелёгких, трудных и опасных, предполагающих движение навстречу большим неприятностям и проблемам. «Пошли» - и покрытая сизым солярным дымом, колонна двинулась в предновогодний декабрьский город, молча поджидающий свою обильную и кровавую добычу. «Пошли» - командир махнул флажком и головная машина начала медленное движение в вечность, к чужому, молчаливому и непонятному селению Ярыш-Марды. «Пошли» - и с грохотом откинулся железный борт КАМАЗа, разведгруппа попрыгала на бело-грязную землю, подхватила тяжеленные рюкзаки и, накинув капюшоны маскхалатов, растворилась в белой вате зимнего тумана, спускающегося на стоящий под горой, Харачой, чтобы вернуться оттуда домой в серых цинковых ящиках, обшитых свежепахнущими досками с коряво написанными на них, карандашом, фамилиями. «Пошли» - и я делаю шаг вперёд из сырого, полуобвалившегося окопчика боевого охранения в чернильную густоту ночи, начиная древнюю военную забаву – охоту человеком на человека. Я очень не люблю это короткое, но, очень ёмкое слово. Но оно забито в моём мозгу навсегда, заставляя каждый раз вздрагивать, когда произносишь его не на войне. Идём низко, из кабины лётчиков периодически слышится: «Провода!», при этом вертолёт подпрыгивает и делает крутую горку, желудок внутри послушно повторяет его движения, словно раздумывая – вывалить содержимое сейчас прямо на вибрирующий пол или дождаться следующего виража? Зелёный ковёр внизу мельтешит и сливается в одно сплошное полотно, не давая увидеть или идентифицировать какие-нибудь детали стремительного путешествия.

Лётчиков мне не очень видно, но, вот, борттехник – «бортач» - фигура знатная и, весьма, колоритная. Он сидит по-чапаевски, между пилотами, наблюдая и находясь в готовности к любым возможным обстоятельствам и невзгодам. Их - борттехников - я за годы службы и разных полётов в разные места насмотрелся в достатке, обычные лётные мужики-работяги, летают – помогают, ничего особенного в них нет. Этот же борттехник выделялся из общего строя своей военностью, возведённую в абсолютную степень. Он был в коротком бронежилете, в который тщательно и грамотно были уложены пистолет, магазины к автомату, пара гранат и другие штуковины и предметы, показывающие, что их обладатель в войне толк понимает, свою жизнь ценит и боевую задачу выполнять максимально готов в любой обстановке. Курсовой пулемёт в кабине лётчиков был, так же, образцом стрелкового вооружения - безукоризненно вычищен и блестящ, короба с лентами аккуратно и толково уложены, патроны блестели яркой медью, обхваченной ярко-чёрными поясами лент. Это, также, предмет заботы борттехника и один из показателей его работы. Дополнял благостную и суровую картину, висящий на поясе бортача нож очень аккуратного, но, в то же время – очень профессионального вида, восточной работы, с потёртой рукоятью. - Афган? – прокричал я усатому хозяину машины в кожаное ухо шлемофона. Он зыркнул на меня исподлобья и показал указательным пальцем себе на запястье, предупреждая о вскорости, предстоящей посадке. Я поднял руку, чтобы все бойцы обратили на меня внимание, и пытаясь без большого успеха, перекричать ревущий и воющий вертолётный движок, рявкнул: - Высаживаемся по-боевому!! Не тормозить на выходе!! Ибо, на покидание вертолёта нам отводится очень малое время, уж, больно лакомый кусок и отличная мишень этот грохочущий сарай с пропеллером. Поговаривают, боевикам платят, аж, по полста тыщ долларов за сбитую вертушку… Прайс-листов, понятное дело, мы не видели, но проверять эту информацию своей, пусть и не столь, ценной задницей, желающих нет. Замедляется, наконец, воздушный бег вертушки, она постепенно пошла вниз, ускоряется пульс и дыхание, лица бойцов побледнели. Дверь поехала вбок, набегающая земля встречает нас густой волнующейся под воздушным потоком, зеленью, запахами травы, сгоревшего авиакеросина, горячей дюрали и дымом каких-то непонятных сожжённых где-то недавно, дров. Пошли! Я сигаю в омут, пульс – сто восемьдесят, рывок – встал на ноги, не упал - ухожу вперёд и вправо , бегом-бегом-бегом-бегом, отбегаю от свистящих над головой, сабель, кидаю рюкзак перед собой, падаю, откатываюсь, утыкаю свой РПКС и оглядываю окрест – не желает ли кто-нибудь как-нибудь помешать героическому гвардейскому десанту? Ничего впереди не понять – густые заросли кустарника начинаются метров, в полсотни, за ними виднеются какие-то неопрятные и кривые, странного вида и цвета, строения, развалины. Ладно, разберёмся позже. Оглядываюсь влево – вправо. Нормально, группа лежит, вроде бы, все вовремя и правильно выскочили на свет божий с неба об землю и готовы к немедленному бою. Командир! Ты где? Вижу Андрюху, машу рукой – аллес ист ин орднунг!* Наша вертушка уже уходит домой, наклонив лобастую стеклянную голову, три другие, так же, стремительно, выплевывают из камуфлированных боков остатки нашего десанта, который ночными ошалевшими тараканами разбегается по своим маршрутам, занимая, довольно, обширную поляну с густой опушкой по краям. Стрельбы не слышно, взрывов – тоже. Сверху нас разглядывают три «двадцатьчетвёрки», слегка опустив хищные бронированные морды и вынюхивая что-то в окружающей зелёной массе, периодически отстреливая от серо-зелёных бортов яркие ракетницы – «теплоловушки». Делают круг и с набором высоты, исчезают, по-английски, не прощаясь. Нормальная обстановка для начала, высадились в тылу у супостата. Теперь отсюда надо умотать на заход солнца, на запад, то есть. Таковы были наши планы ещё час назад и наступило время для их успешной реализации. Я начинаю стремительно, насколько можно, перемещаться по направлению на солнце, призывно помахивая рукой в надежде, что мои коллеги по головному дозору сообразят пристроиться за мной, не растеряв в сумасшедшей авиагонке остатки солдатской смекалки и сообразительности. Да нет, вроде бы, пыхтят сзади, молодцы бойцы. Хорошо идём, товарищи группа в полосатых купальниках! Уже собрали какой-никакой, предбоевой порядок, двигаемся бодро, противника не наблюдаем…. Кстати, командир, а куда мы двигаемся-то? Нет, понятно, что на Запад, подальше от места высадки и побыстрее, но, хотелось бы, конкретики в данном случае. А то, впереди, прямо, дальность триста пятьдесят – какие-то непонятные строения виднеются, над ними – какие-то, опять же, непонятные провода, тряпки, завалы вокруг… Осмотреться бы, командир, а? И в это время громом среди ясного неба звучит глас Господень: - Эй, мужики, вы что там, воевать с нами удумали, что ли? У Господа окающий верхнерусский акцент, сытое брюхо и огромный вселенский пофигизм, прорывающийся на много сотен метров вокруг, такой я делаю вывод из анализа прослушанного звукового ряда. Интересно, чем это он так усилил свой голос? Перед глазами встают картины с волжскими михалковскими параходными забавами – «эй, на Ласточке…», и красавица-Гузеева и вот это вот, всё такое…. - Вы оружие разряжайте, в колонну по одному и к вам сейчас человек выйдет, так вы на него не кидайтесь, он хороший. Понятно? Господь благодушен, как субботний мужик после удачной ярмарки и внушает определённую уверенность. Хм, чеченского акцента, вроде, не слыхать… Встаём, потихоньку, три остальные группы лежат, прикрывая нас, на всякий случай. Видали мы шутки и посмешнее, да. Оттуда, с родины всяких смешных шуток, мы вынесли знание о том, что хорошо смеётся тот, кого прикрывают три снайпера и шесть пулемётчиков, а там видно будет – кто из нас смешнее. Навстречу нам из навороченной горы хлама вдруг выходит мужичок средних лет. Мужичок одет вполне себе, по-деревенски: морской тельник с длинными рукавами, криво обрезанные шорты из бывших камуфлированных портков, ниже колен, на ногах резиновые галоши на босу ногу. Образ деревенщины очень портит офицерская портупея с кобурой, которая так и норовит съехать мужичку в пах. Мужичок очень небрит, тёмен лицом и, я не удивлюсь, если от него разит вчерашней сивухой. Идиллия, картина маслом! Куда же это мы попали, интересно? - Здравия желаю! Вы кто будете? – мужичок прикладывает руку к лохматой голове. Я подхожу к нему в упор и не переставая целиться мужичку в пивное полосатое брюшко сообщаю традиционный набор бреда, который мы любим вываливать на окружающий мир: - Четырнадцатая рота юргинской бригады, командир. Спецдесант, прибыли к вам на усиление, танкисты наши с колонной по трассе идут, завтра к обеду будут. После таких сообщений мир, как правило, смешивает в кучу ранее имеющуюся информацию и полученный бред, пытаясь некоторое время, анализировать коктейль, потом бросает это бессмысленное занятие, к нашему большому удовлетворению. Мужичок хлопает глазами, чешет затылок и, пожав плечами, приглашает двигаться за собой: - Ну-у-у, пошли тогда, что ли..э-э, да, пройдёмте, э-э, туда – и вяло машет рукой в направлении строений. - Погодь, уважаемый. Ты сам-то – кем приходишься? А то, может, ты Сусанин какой тут местный, пойдёшь за тобой, потом вылезать от вас замаешься? Он смеётся: - Да не, мы – ОМОН – и называет город в средней российской полосе, откуда прибыл под славное чеченское село. - Блокпост тут у нас организовался, переехали мы намедни, пехоту вашу сменили, обживаемся. Я кинолог ихний. А вы, значится, не знали, что ли, про пехоту-то? Мы с Андрюхой переглядываемся. Ну ладно, поди, не брешет. Хм. - Конечно знали. Это мы тебя проверяли, вдруг ты – казачок засланный. Потенциальный казачок чешет в затылке. Аргумент прибывших с неба пехотинцев, его убедил. Проходим между наваленных останков железобетонных конструкций, между бетонных блоков, гор колючей проволоки, обрывков масксетей и каких-то вонючих куч. Попадаем в прохладное помещение из серых и мощных железобетонных стен, сырых и внушающих уважение своей толщиной. Здесь нас встречают обитатели укрепления – крепкие и мощные бородатые и полосатые дядьки в разного вида и сорта, камуфляже, разной степени лысости, лохматости и небритости. Кто с автоматом, кто – с поварским черпаком, а кто – с маленьким котёнком на руках. Откуда-то из глубины строения непрерывно гавкают собаки. Слышны радиопереговоры. Во главе этой компании стоит тот самый вещатель, обладатель густого волжского баса, вооружённый огромадным медным корабельным рупором и болтающимся на боку АКСУ. - Т-а-ак, гости, в подвал, значицца, проходите, там у нас самое безопасное место. Старший командир – ко мне, в отдельный кабинет, господа офицеры – ваше помещение слева. Руки моем, готовимся к ужину! Михалыч! Ты где? На гостей накрыть, чтобы всё было чотко, в полном соответствии! Директор этого оборонного комплекса хлебосолен, дружелюбен и весел, как и любой толстяк. Но я понимаю, что ОМОНовцы – это, всё же, не крестьяне из деревни, а ребята-скорохваты, очень обученные и профессиональные, смелые и умелые, а буффонада – это человек с непривычки растерялся немного, бывает. Не каждый день на него с неба такое вот, войско валится. Тем временем, подтягивается наша остальная ватага. По общему количеству народа, составу и вооружению местные начинают понимать, что всё не так однозначно и улыбки постепенно сменяются уважительными взглядами. Хе-хе, много знаешь – меньше спишь! Подмигиваю местным, и они пожимают в ответ плечами. Да и верно, какая им разница, кто мы и зачем.

Возвращается Андрюха, собирает руководство нашего отряда и объявляет диспозицию. - В общем, так. Обстановка херовая. Каждую ночь эту брестскую крепость обстреливают. Несильно, из автоматов, бывает – снайпера, но это значит – наблюдают постоянно и нас засекли. Транспорта у местных нет, две «буханки – УАЗики», один БТР и два «Урала», нам не дадут ничего, горючки только-только самим. Нам отсюда до района работы – четыре километра по дороге, местность ровная и лысая абсолютно, будем как на ладони, прятаться негде. Где мы войдем в лес, увидят все, направление нашего движения вычислят в моменте, так что – кто кого будет засаживать – вопрос стоит ребром. Село не наше, не лояльное, много шахидов, недовольных, агентов и просто боевиков на отдыхе, власти нет никакой. Минная обстановка вокруг непонятная, карт или схем полей нет, и никто ничего про них сказать не может. В районе действуют несколько бандгрупп, ребята серьёзные и лихие, по оперативной информации за районом следят плотно и могут попытаться на нас поохотиться. Сегодня спим здесь, все вместе, погруппно. В случае обстрела, нападения – находимся в резерве и воюем только по моей личной команде, никакой инициативы, лихих атак и громкой пальбы. Уходим отсюда утром, в три часа, за полтора часа задача – дойти до кромки леса, утром обещают туман. Посмотрим. Войдя в лес, резко меняем направление, увеличиваем темп движения, делаем «шнурки»* и к обеду выходим в район засады. Вопросы? Из этого монолога мне более всего не нравится выражение «увеличиваем темп» и «выходим в три часа утра», остальное – как всегда, ничего нового. Показываю бойцам место для складирования мусора, импровизированный туалет, объявляю ужин и отбой. Спать с оружием, не разуваться. Можно курить открыто. Местные по закону гостеприимства дарят нам возможность поспать без охранения и дозора, это очень шикарный подарок, спасибо пацаны! Будет возможность – отблагодарим. И то – моя милиция меня бережёт. -------------------------------------------------------------------------------- «веранды»* - жаргонное обозначение вертолёта МИ-8 аллес ист ин орднунг!* - по-немецки «всё в порядке» «шнурки»* - один из способов передвижения разведгрупп, смена направления движения хаотично, бессистемно, в противоположных направлениях, с целью запутать наблюдателей или преследователей.

Глава 3

Чирк-чирк, швак! Э-э-ммм – хэ!.... Пошёл, пошёл, гадёныш! Чвак. Чвак. Чирк. Блин, ещё один…Да сколько же вас тут, а? Когда же вы закончитесь, да в Бога в душу вашу мать, гады проклятые! У-у-у-у, ненавижу, всех… Чихрам копает яму. Точнее – пытается копать. Ещё точнее – ковыряет лопаткой каменный и неподатливый грунт, в тщетной попытке создать что-то вроде одиночного окопа для своего родного пулемёта и своего любимого туловища, метр-восемьдесят два, ростом.Он с силой тычет лопаткой перед собой в тщетной надежде победить-таки, своим сибирским упорством бесконечное количество чеченских камней всех размеров, сортов и калибров. Глядя на него, мне вспомнилась советская фундаментальная киноэпопея – «Они сражались за Родину», где бойцы перед встречей с фашистскими танками копали окопы в , почти такой же каменистой насквозь, земной поверхности. Так вот, та местность из кино – рыхлый и мягкий чернозем по сравнению с нашими нынешними лунными грунтами и почвами. Чихрам – это боец с такой фамилией, наш единственный и неповторимый группный дембель, пулемётчик головного дозора. Самый старослужащий из всех остальных бойцов - призывников. В другие времена и в других местах ему по статусу было бы не положено копать какие-то ямы в горных скалах, на то существовало бы определённое количество молодых бойцов, но в данном случае он встрял очень накрепко и наравне со всеми, что его очень бесит и выводит из душевного равновесия.

Андрюха определил нашей тройке сектор наблюдения и стрельбы, сообщил, что бой предстоит тяжёлый, противник хитёр и коварен, а потому – пулемётчику стоит зарыться в землю в полном соответствии с уставами и законами войны. Чихрам посмотрел на землю, потом - на Андрюху с надеждой, что это была шутка, или, хотя бы – попытка нагнать жути перед предстоящими событиями, чтобы, дескать, личный состав не расслаблялся и был готов в моменте, к самому наихудшему. Но Андрюха шутить и не думал, смотрел серьёзно и патрон в автомате имел в патроннике, а ВОГ* - в стволе. Я хлопнул Чихрама по плечу, на этом теоретическая часть и вводный инструктаж закончились, осталась голая практика и суровая действительность. Через час Чихрам проклял всё на свете и сильно пожалел, что сдуру, из-за денег, желания славы или ещё по каким соображениям решил отправиться в эту командировку. Окоп, глубиной по щиколотку и отсутствие возможности нормального процесса копания выступили тут главным аргументом. За час отковырять полтора десятка камней, изодрать руки вкровь, выдохнуться, как на десятикилометровом кроссе – и никаких приобретений взамен…. Я сочувственно поглядываю на Чихрама, так бездарно потерявшего свой высокий дембельский статус, но ничего поделать или подсказать ему не могу, кроме того, что время идёт, а окопа ещё нет. Чихрам это чувствует, напряжённость момента понимает и оттого, злится ещё больше, машет руками чаще, но толку от этого не прибавляется.

Утром, точнее – ночью – мы подхватились бодро и резко, как добрые коняги из государевой конюшни, готовые к подвигам разного вида и состава. Несколькими заученными и тренированными движениями привели себя в боевой и походный вид, проверили барахлишко – не забыть бы чего ценного в этом прохладном бетонном пристанище, радушные хозяева снабдили нас гигантским «гостевым» чайником, полным крепчайшим и свежайшим чаем категории и консистенции «щедрый купец». От предложенного угощения в виде консервов и галет, мы благоразумно отказываемся: во-первых, у нас есть свои припасы и их надо поедать, а не таскать на собственной спине, а, во-вторых, гостеприимством не надо пользоваться сверх военного такта, быть надлежит скромным, выдержанным и вежливым, как учит нас многомудрый и великий опыт наших боевых предков. Вежливые люди – сказано про нас и мы это помним накрепко. Хорошее отношение и крепкий чай – этого достаточно, это то, что в самый раз. Такие вещи очень ценятся, запоминаются и возвращаются сторицей, не торгуясь и не жадничая. Всегда милости просим, будете у нас на Колыме, как говориться - заходите…. Директор местной самообороны сообщил, что обстрела нынче ещё не было, успокоительно добавив – «пока что». Мы с Юркой в четыре затяжки поделили сигаретку на двоих, пожелали друг другу удачи. Андрюха, потоптавшись, дал добро на выдвижение.

Вышли мы всем колхозом на свет Божий из укрепления вслед за проводником, гигантского роста, гориллоподобным амбалом в шварцнеггеровских бицепсах и в каске – «сфере», тяжёлом армейском бронежилете наголо, у которого автомат на ладони лежит, как на снеговой лопате, лишь, слегка выступая за края. М-да, не завидую я тем, кого жёстко принимает такой ОМОН... Шоркнула о чём-то своём в эфир тихонечко радийка-«айкомка»*, прощально погас светодиодик в кармашке разгрузки и наступила ночная кавказская стреляющая тишина. Горящая нефтяная вышка светлым пятном светилась на северо-востоке, добавляя немного оранжевого колора высокому чёрному небу. Попетляли, как водится, выходя из хитрых укрепленческих лабиринтов и ходов, постояли пару минут возле ночного «секрета» - поста с двумя ОМОНовцами, пристально вглядывающимися в ночную оптику, да и шагнули на волю – волюшку, землю русскую, с делами ратными и задачей важною – успеть проскочить поляну открытую до рассвета ясного. С русской землицею, пока что - перебор, однако, надобно подождать некоторое время, до разъяснения ситуации, так сказать. М-м-да. Сверху, видимо, наши передвижения кто-то хороший и добрый отслеживал, и решил нам помочь слегка, исходя из собственных представлений о помощи. Иначе, как бы можно было объяснить то, что на нас свалилась тёмно-серая вата густейшего тумана – влажного, сырого и непроглядного. Этот туман скрыл все наши движения и перемещения не только от потенциальных наблюдателей, но и от нас самих и это было не очень хорошо и правильно. Ибо, двигаясь в такой каше, практически – наугад, очень легко забрести совсем не туда, куда надо, или вовсе, растерять друг друга. Что, в общем-то, и произошло в самом скором времени. Наша группа шла первой, я всегда в такие времена и моменты брал вожжи в руки, ставил молодёжь за спину, выдвигался вперёд и был глазами, ушами и носом группы, а так же – её шестым, или – каким там, чувством, интуицией, компасом, проводником, вперёдсмотрящим и так далее.

Инструментов, помогающих мне в движении, в наличии было только два – старенький армейский андрияновский компас да собственная интуиция, помноженная на имеющийся немалый опыт разных мест и лет. Помогало, конечно же, сильнейшее желание вернуться домой, заставляя принимать наиболее оптимальные и рациональные решения. Шуршание, дыхание, поскрипывание, пошоркивание сзади подсказывали мне, что остальной народ полностью положился на меня и обречённо топает в меру сил и возможности, стараясь не растягиваться и видеть, хотя бы, спину впередиидущего. Видит ли, что-нибудь, впередиидущий – это был вопрос, который задавать себе не хотел никто.

Через два часа вата стала менее тёмной и более серой, видимо, за её пределами наступало-таки, утро и где-то на востоке всходило солнце, что никак, опять же, не отражалось на видимости в наших краях. По моим расчётам мы должны были уже подойти вплотную к лесу, но никаких признаков растительности не наблюдалось. Редкие и чахлые кустарники, внезапно возникающие из тумана прямо по курсу, были стабильно-унылы, нечасты и на лес не походили никак. Под ногами то и дело, позванивал военный металл: старые гильзы всех видов, сортов и калибров, куски какого-то непонятного железа со следами зелёной краски, обрывки колючей проволоки, обломки ящиков и военного тряпья.

По цепочке прошелестела команда «Стоп». Я плюхнулся на землю, скинув рюкзак и выставив пулемёт в направлении движения. Всё равно ничего не видно и не слышно, если и выйдет немец из тумана и вынет ножик из кармана, то придётся бить по нему в упор, видимость – метров пять, не более. Там, уж, так – кто первый встал, того и валенки.

Подошёл Андрюха, мы тихонько посовещались и решили подождать здесь, на месте, до полного рассвета и появления какой-нибудь, видимости и ясности – где же-таки, мы находимся. А то, так можно забрести в очень ненужные и неинтересные нам места, из которых потом будешь выкарабкиваться долго и непросто. Или, вовсе – будешь длительное время ходить по кругу, такие случаи тоже бывали и нам хорошо известны.

Группа легла вкружок и затаилась. Следующие три наши войска, по идее, должны были подтянуться вслед за нами, но туман был тих и беззвучен, как братская могила и немцы из него выходить не желали. Никаких признаков движения кого-либо, за нами не наблюдалось, не слышалось и не ощущалось. Связаться по радиостанциям тоже было нельзя – ни с нашими коллегами, ни с Базой, ни даже, с лихими и надёжными ребятами – ОМОНовцами - мы выдвигались в режиме полного отсутствия какой-либо электромагнитноволновой активности. Те, кто охотится на людей, знают и понимают – во сколько и как мы должны будем начать своё движение, аппаратуру для поиска и прочёсывания эфира имеют разнообразную и профессиональную, поэтому приходится обходиться без связи, используя старинные доэлектрические методы. Итого – мы разошлись с однополчанами, как корабли в тумане. Но, моряки могут, хотя бы, погудеть или попытаться связаться друг с другом, опять же, радары у них никто не отменил, наверно, в отличии от нас, сухопутных бродяг.

Через час расцвело окончательно. Вначале разорвался туман – желтоватое пятно вдруг, внезапно превратилось в яркий солнечный круг в обрамлении белых расползающихся кружев. Потом рядом, неожиданно, как-то по-домашнему и мирно, замычали коровы. Мы шарахнулись в противоположном от мычания, направлении и на всем скаку, шумной ватагой, вылетели из пушистого облака на ярко-зелёный и широченный луг, одним краем примыкающий к селу, а вторым – к лесной опушке.

Луг был ровным, как стол, мы на нём – как мыши на том самом столе, солнце – прожектором- софитом, подсвечивающим эпохальную и трогательную картину военно-полевого сельского утра. Пастух в чёрной курчавой бороде и киношной лохматой папахе на темной лошади смотрел на нас настороженно, но, без особого удивления. Таких, как мы, армейских людей, идущих в различных направлениях, он повидал за последнее время немало и разнообразно.

Бродяги выезжали на танках, высаживались из вертолётов, приходили пешком. А коров надо было пасти и жизнь продолжать несмотря ни на что. Промокшие насквозь от выпавшей утренней росы, в парящих и волглых горках, мы побрели к лесу напрямую, обычной колонной, не прячась и не скрываясь, совершенно, так как смысла в этом не было уже никакого. Утешало лишь, одно – отставшие и потерянные остальные наши три группы могли зайти в лес раньше нас, в тумане и незамеченными для пастухов и других вероятных наблюдателей. В таком случае противник получил, в итоге, совсем не ту информацию, которую ему надо было, и принимал решения, исходя из неверного анализа исходных данных.

Иметь в запасе три неучтённые супостатом, группы спецназа - это был отличный козырь на зелёном сукне ломберного столика, жаль, только, что козырем были не мы. Нам, получается, судьба-злодейка определила в очередной раз, быть наживкой-приманкой.

Ловись рыбка большая и малая!

Я считаю себя старым и достаточно, мудрым воином. Рыть лопаткой скалу мне не положено ни по должности и ни по статусу, поэтому, для себя я нашёл прошлогодний выворотень – упавшее набок дерево с отпиленным некогда, стволом. Толстенное корневище служит отличным укрытием – пули и осколки не берут это произведение местной флоры и даже хвостатые попрыгуньи - гранаты РПГ рикошетируют от серого мощнейшего ствола в пару обхватов, толщиной. Андрюха понимающе и сочувственно кивнул и буркнул под нос:

- Связь между тройками организуй. Я буду вон там – полководческим жестом он указал на воронку от бомбы, которую благоустраивали под предстоящую засаду связист и снайпер.

В такую погоду связь всех между всеми - это звучит очень актуально. Мы по-прежнему не знаем – где наши однополчане и куда их занесла нелёгкая. Сами же, мы, после трехчасового петляния по окрестностям Дуба-Юрта вышли-таки, в определённый командованием, район засады и организовали обустройство огневого рубежа.

Я преодолеваю свое приобретённое отвращение к копанию чеченского грунта малыми сапёрными лопатками и начинаю готовить бруствер на краю ямы.

Выкладываю валунами край выворотня, накидываю дёрн, а так же, прокапываю канавку на случай возможного дождя и заполнения своего укрытия свежевыпавшей водой. Характерная особенность местных грунтов – камни самых разных размеров и глина. Невозможно копать нормальным, человеческим способом эту каменную смесь, и, напротив, при осадках вода не уходит, а окопы превращаются в водоёмы-бассейны с коричневой и ледяной жижей.

Ладно, потрудимся, джентльмены, как говаривал покойный товарищ Караченцов в фильме про завязавших американских алкоголиков-чабанов. Время – обед. Лениво пожевав галет и традиционной гречки с мясом, и запив это великолепие кружкой свежеизготовленного чая, я жую ветку, в надежде заглушить нудное и неприятное желание покурить. Андрюха настрого запретил дымить до тех пор, пока ветер не сменится на нужное направление, сопроводив запрет покачиванием громадного кулачища, поэтому, приходится терпеть отсутствие никотина по-честному.

Чихрам собрав остатки сил и злости, неумолимо приближается к финальному аккорду своего инженерного произведения, окоп ему уже по колено. Осталось укрепить бруствер, замаскировать сооружение со всех сторон и натянуть сверху плащ-палатку, чтобы не проснуться ночью в глиняной ванне, наполненной ледяным апрельским дождём до края.

Через час – первый разрешённый сеанс связи и мы, наконец-то, узнаем – где и как расположились наши друзья-коллеги. Погода по-прежнему благоприятствует, из села тянет насыщенным деревенским дымком вперемешку с запахами дизеля и каких-то незнакомых нам, местных ароматов, ветер потихоньку меняется и сворачивает на выход из ущелья, даря-таки, надежду на скорую возможность перекура. Чихрам, наконец-то, совершив невозможное, докладывает Андрюхе об окончании работ.

Я осматриваю произведение дембельского искусства как придирчивый прораб на стройке коттеджа на Рублёвке и даю отмашку – готово, мол, принимай аппарат, махнул не глядя, за каких-то три часа Андрюха заносит окоп пулемётчика в общий план засады и обороны. Мы занимаем позиции и начинаем наблюдение и изучение местности, пока светло. Я разглядываю в бинокль окружающую нас природную и человеческую действительность, запоминаю характерные предметы, высчитываю расстояния, намечаю ориентиры.

Оседлали мы перекрёсток на небольшой ложбине, возле одной из дорог, идущей к селу. От дороги, опять же, на четыре стороны расходятся тропки – натоптанные и едва заметные. Шансы на то, что ночью кто-то попробует по ним походить – имеются и это не может не радовать. Охотничий азарт вступил в свои права и адреналин начинает скапливаться перед предстоящей ночной работой. Солнце стремительно, по-кавказски, катится за лесистое предгорье, обещая скорую темноту и очередную банку рыбных консервов, наш общий маркер прошедшего дня. Готовлю к работе «ночник», протираю в сотый раз окуляры, раскладываю военный скарб так, чтобы ночью, в случае Большого Переполоха не натыкаться под ногами на разного рода, предметы и штуковины, гадая – растопчутся они в горячке боя или обойдётся?

Спать определено мне нынче первым – с вечера до середины ночи, далее – бдить и быть предельно готовым к любым событиям и неприятностям, буде таковые возникнут. Окончание ночи – самое гадское время, на флоте не зря его называют «собачьей вахтой» , в принципе, я не возражаю против такого определения. Все злодеи и враги всегда стараются выпереться на белый свет, именно, под утро, а не в обед, почему-то, когда всех хорошо видно и можно поливать по целям длинными очередями. Хотя и бывают исключения. Что ж, будем встречать гостей дорогих или, не очень, как положено, по всем законам вежливого гостеприимства. Заходите все желающие к нам на огонёк, будьте как дома. Пора бы, однако, и мне пожевать государеву пайку, пока не стемнело совсем. Достаю вечерний рацион, начинаю готовить микростол. В засаде кушается немного по-другому, нежели в обычном поиске, имеются различные важные нюансы. Нельзя разжигать таблетку сухого горючего, например. Нельзя вставать, ходить, делать резкие движения, шуметь, лязгать металлом, разговаривать. Остатки от еды необходимо тщательно закопать и спрятать, утоптанный грунт – разрыхлить, накидать на него веток , травы и листьев.

Но вот рыбная баночка открыта, дополнение к ней в виде тонко нарезанных ломтиков сала разложено, из заначки вытащен заветный кусочек хлеба-черняшки и очищена головка чеснока, пора приниматься за еду. И, как всегда, в самый неподходящий момент, свистит Андрюха. А, чёрт тебя дери, шени деда, за обе ноги, блин, что там такое?

Первым делом оглядываю свой сектор наблюдения – пусто и тихо, движения никакого нет. Вторым делом – запасной сектор – то же самое. Третьим делом – окидываю вопросительным взглядом подчинённых, но и там тишина, на мой немой вопрос все репетуют успокоительными сигналами: - «Всё в норме, командир, спокойно, противника не наблюдаем».

Выползаю со своей позиции и плавно подношу туловище к нашему командному пункту. Андрюха, как всегда, сидит с наушником радиостанции и внимательно вглядывается в карту. Что там, командир, началось? Басаев на нас со своим отрядом выходит? Отобьемся, не боись, дружище. Андрюха поднимет голову и не переставая слушать эфир, выдаёт синхронно с писклявым голоском, скрипящим из наушника:

- Перенацеливание. Собираемся, спускаемся к селу. Наши остальные уже там. Нас встречает колонна, перебрасывают в другой район.

- В какой такой другой район? Сильно далеко-то, а то, уже – темнеть начинает, пока спустимся, то-сё…

- Не знаю, карты нет. В Старощедринский лес, какой-то, там намедни, боестолкновение с кем-то произошло, потери у наших.

Едем, короче, на разборки. Собирай группу, замок, времени – десять минут.

Эх, сальцо с чесночком….

************************** ************************ *******************

ВОГ* - выстрел осколочного гранатомета

радийка-«айкомка» - малые переносные радиостанции, типа ICOM

Глава 4

Гнусный и тяжкий вой ураловского движка вращается тупым сверлом в ушах и гудит в голове уже пятый час. Я безвольным мягким маятником качаюсь в такт автоподвеске, подпрыгивающей вдоль и поперёк, на рессорах зелёного железного ящика - кузова, периодически поднимаю натруженную и набитую задницу с деревянной скамейки и плавно опускаю её, как жокей на конское седло. Беда в том, что седла у меня под задницей нет, а есть только жёсткая военная доска, которая мощными ударами трамбует мои ягодичные мышцы всё сильнее и сильнее и сильнее. Ну, поджопник ещё, но то – такое, синтетическое… Конца и края этому возвратно-поступательному движению не видно, сознание периодически отключает мой уставший мозг для необходимого сна, который сразу же прерывается очередной кочкой, ямой или выбоиной и надо очень сильно держать челюсть, чтобы не растерять в этой поздней гонке в стиле Безумного Макса, собственные зубы. Они и без того побиты и потрачены жизнью, следует их поберечь до лучших времён, так как это – не возобновляемый ресурс. Мы едем ночью, что очень нехарактерно, да что там - не бывало такого совсем никогда за всю мою длительную военную карьеру, чтобы по рокадке* на войне катались ночью но всё когда-то происходит впервые. По ночам, в основном, ездят бандиты, воры и прочий тёмный народ, которому днём пути-дороги заказаны. Теперь, наконец, и наша очередь – ступить на эту скользкую и ненадёжную непредсказуемую ночную тропу. Возвратясь накануне вечером в гостеприимный и тёплый блокпост, откуда началась намедни наша короткая предгорная эпопея, мы застали там обширную и очень активную деятельность, похожую на растревоженный муравейник. Во-первых, там, на поляне возле блокпоста, стояла прибывшая откуда ни возьмись, колонна техники, самого разного вида и назначения – потрепанный долгой жизнью, усталый советско-российский танк, с обрывками масксети на стволе и новеньким длинноствольным пулемётом на серо-зелёной башне, несколько разнокалиберных и очень грязных пехотных БТРов и БМП, новые, красивые и блестящие изумрудными пуленепробиваемыми стёклами, бронированные «Уралы», которые только начали поступать в Группировку и мною доселе не виданные. Из обычных, небронированных, очень разболтанных и древних, выпрыгивали незнакомые бойцы, в касках и без, выгружались, в большом количестве, ящики с боеприпасами и скарбом, разворачивались антенны радиостанций и яростно матерились полководцы всех видов и рангов. В проёме блокпоста стоял, разинув рот, наш давнишний благодеятель-хозяин объекта, широко открыв рот и почёсывая в недоумении затылок, соображая – что же это вдруг за напасть такая внезапная и зачем она свалилась на его деревенскую идиллию, нарушив покой и перспективные планы отряда ОМОНа из города средней полосы России. Во-вторых, наши ранее прибывшие группы уже были рассажены и распиханы по ураловским железным коробам, за синеватыми бронестёклами кабин виднелись напряжённые лица водителей, а командиры, по традиции, собравшись кружком, обсуждали потихоньку, предстоящие передвижения и потенциальные героические победы над супостатом. Попыхивал в сторонке особнячком старенький облупленный БТР с небрежно замалёванной эмблемой Внутренних войск, на его грязно-буром хребте сидели несколько равнодушных бойцов в касках-сферах, куря в кулаки и выставив окрест пару пулемётов с облезлыми стволами. Мы с Андрюхой были последними, кого не хватало в этой картине уходящего апрельского дня, завершающим мазком, так сказать, который художник кладёт на холст, перед тем, как сказать «Готово!». Скорыми и лёгкими вольными птахами мы вспорхнули в высоко расположенные, попрежь обычных, кузова, позакидывали свои рюкзаки - мародёры под лавки, Чихрам нажал на кнопку сигнала, в далёкой тесноте надёжной бронированной кабины что-то пискнуло в ответ, и мы поехали. Хорошо, что не пошли пешком, а то с наших вышележащих полководцев станется и не такое…. Больше всего меня удивил сам факт предстоящей ночной движухи – в то суровое время это была очень большая редкость и положение на том конце нашего маршрута, видимо, было очень серьёзным, если нам дали сопровождение, новенькие, только с завода, бронированные Уралы, и отправили в тёмную и страшную военную ночь, с приказом к утру быть на месте выполнения задачи. Так-то, мы катались всегда на обычных «Уралах» и «Камазах», «с утеплёнными дугами» - как весело и точно шутил военный народ. Сильно, видимо, мы там, в районе, понадобились и без нашего маленького оркестрика музыка у местных складываться не желала. Карту района предстоящего похода, правда, при этом, опять же, зажилили, что было не очень хорошей приметой. Что ж, сказано – сделано, и в итоге, стынущим и туманным апрельским утром мы добрались-таки, до места назначения, ткнувшись могучим капотом в прозрачную светло-серую дымку и громко пискнув сжатым автомобильным воздухом. Накрапывал мелкий дождик, в качестве радушно встречающего хозяина этих мест. Покинув гостеприимную холоднючую бронированную коробку свежезелёного армейского цвета, группа выползла на свет Божий, активно растирая сонные лица и задубелые задницы, закуривая и вытаскивая рюкзаки, одновременно. Трезвон и топот по железу, негромкий мат-перемат, помогающий от веку, солдату таскать и катать, суета и напряжение незнакомого места, тревожное предчувствие чего-то грозного и неотвратимого, что, вдруг, резко и громко, вот-вот, выскочит из тумана и навалится на тебя, не отпуская – вот первые ощущения от начала операции.

Поспать в дороге не пришлось, несмотря на имеющиеся навыки и умения засыпать хоть где, в любом положении и обстановке, которыми обладает каждый военный российской армии. Все вокруг активно зевали и двигались медленно, словно в тормозящей киносъёмке плохого киноаппарата. Это надо пресечь в самом начале, ибо – фиг его знает, что тут с обстановкой и как, а зевающая разведка – это пиши пропало, сразу же, без вариантов. По дороге сюда, кстати, нас ночью пару раз обстреляли из стрелковки, свои или чужие, или – и те и другие – осталось за скобками. Пули пощёлкали о железные бока, но, как-то, без энтузиазма, вяло, не то, что, в декабре девяносто четвёртого, на пути в местную столицу. И то, верно, войне пора на убыль, нечего патроны зазря переводить. К этому событию мы, на удивление, отнеслись равнодушно – машины бронированные, из гранатомёта не палят – чего, мол, беспокоиться? То, что пальнуть-таки, могли серьёзно, в сонную голову проходить не хотело, списывалось на то, что ночных прицелов у супостата, скорее всего, нет, нашим будет лениво, ну и попасть ночью в движущийся транспорт, достаточно, сложно. Водитель нашего «Урала», обойдя кузов по кругу, с уважением осмотрел пулевые вмятины на железном борту, грязно и заковыристо выругался в адрес неведомых ночных стрелков и полез в тёплую кабину наверстывать пропущенные часы своего персонального сна. И, опять же, верно, нельзя водителю быть сонным, вдруг, он куда-нибудь, не туда заедет. Ищи его потом…. Андрюха пошёл уточнять обстановку и налаживать связь с командованием, прихватив с собой радиста и активно дымя сигаретой по ходу движения, как тот самый волжский пароход. Так он борется со сном и усиливает координацию мыслей в голове. Капли никотина, по его словам, лошадь в нём уже убили и теперь работают в созидательно-концентрированном режиме, пощипывая и стимулируя нейроны мозга. Мне же больше по душе крепчайший кофе с шоколадом, которого нет, и в ближайшее время не предвидится. Кофейни окрест отсутствуют как класс, и представить даже невозможно – где из них самая ближайшая. С костром, пока что – тоже проблемы. Шоколад есть, но он - неприкосновенный запас. Несмотря на недосып и усталость, координация мыслей, их скорость и чёткость - в рабочем состоянии, видимо, не успела моя буйная головушка расстроиться, поскольку, я неплохо отоспался в прошлую ночь. Осматриваюсь вокруг, пытаясь определить места и направления наибольшей возможной опасности, хотя в этом нет никакого смысла и проку – вокруг стоит густой туман. Единственное, что мне видно – уходящая просёлочная дорога и ровная, как кухонный стол, зеленеющая свежей апрельской травой, поляна без единого деревца или кустика, на которой вразнобой стоит четыре железные туши «Уралов» и одна – грязно-неопределённая - БТР-«восьмидесятка». Пехоты с нами нет, где они – неведомо. Может быть, даже и не поехали сюда, например. Непонятно даже, почему мы остановились, именно, здесь, а не полста метров дальше, например, там абсолютно такая же поляна и точно такой же туман. Леса поблизости не видно и ничего другого – тоже, не видно. Тишина, сырость и полное дежа-вю со вчерашним утром. Осталось замычать коровам и в разрывах туманных клочьев появиться бородатому пастуху на коричневой лошади, и день пойдёт по кругу, и сало с чесноком, в итоге, придётся снова жевать на ходу… Ладно, расслабляться, пока что, не будем, видали мы виды и поинтереснее. Распределяю боевой народ по кругу. Десять минут даю на перекур-перекус, определяю сектора наблюдения и стрельбы, стыкуюсь с соседями, определяем с замками-прапорами-побратимами наиболее опасные места в нашей псевдообороне, порядок действий на все случаи жизни. Пока случаи не наступили – начинаем окапываться и, одновременно, готовимся подзаправиться утренней частью питательного рациона - коль скоро поспать всё равно не удастся, так хоть, не остаться голодными, пятьдесят процентов проблем сразу же отпадут. Сейчас выглянет из-за туч местное жаркое кавказское солнце и мы все будем представлять превосходную мишень для всех видов оружия со всех направлений, поскольку, тыла и фронта здесь, как таковых, не имеется, а отличная видимость – напротив, есть. Через полчаса к нашему дружному и работящему табору подъезжают ещё две машины, обычные Уралы, не бронированные. Оттуда синим зимним горохом высыпается очередной камуфлированный народ разного размера, толщины, снаряжённости и небритости. Судя по внешнему виду, по которому принято от веку встречать народ на Руси – опять же, моя родная милиция. Не ОМОН, не «вованы»*, обычные городские менты. Чего им всем здесь надо? Пост ГАИ решили замутить? Выездной убойный отдел на пленэр прибыл? Ихний краснокожий и щекастый полководец в красивой и яркой милицейской фуражке с высоченной тульей и руками в карманах, начинает громкогласно и бестолково руководить данным, синеватым не по сезону, войском. Общий смысл его ценных указаний состоит в том, чтобы никто не разбредался и не пропал без вести в окружающем тумане, а так же, надо попытаться всем колхозом вытянуть из кузова и попробовать установить на твёрдой поверхности старую и драную армейскую палатку, точнее, даже две. Одну, как водится, под начальство – поменьше и поновее, другую, постарее и побольше – под всех остальных. Палатка, хм… интересно. Может, там и печка заимеется с небольшим запасом дровишек? Для меня это выглядит диковато – установка палатки не в яме, окопе, овраге, не в безопасной зоне, а, прямо, на виду у изумлённой публики, напротив предполагаемого места битвы. Загорать голышом на пасеке – то ещё занятие, очень на любителя. По крайней мере, действия синекамуфлированных мужиков выглядят именно, так – одинокая палатка в зоне предполагаемой спецоперации, которая не обкопана, не укреплена и простреливается даже из рогатки. Мы, как всегда, традиционно жмёмся поближе к матушке – Природе, поэтому, надо озадачивать народ строительством каких-никаких укрытий для ночлега или возможных непогодных событий. Но в данном конкретном случае отработанная годами, система дала непредвиденный сбой. - Командир, тут вода! – Чихрам, как заправский и опытнейший землекоп-пулемётчик вопросительно смотрит на меня, держа в руках солдатскую подругу-лопатку. Голос у него удивлённо-радостный – копать воду ему, явно, не прикажут и выдумать что-либо в такой ситуации командиру крайне сложно. Соответственно – можно будет не копать, это самое любимое солдатское занятие, в списке - после курения, обеда и сна. Я подхожу к ямке, которая по первоначальному замыслу должна была превратиться с помощью Чихрама в огневую точку, совмещённую с укрытием-ночлежкой. Да, так и есть, на дне, глубиною в сантиметров, тридцать, уже выступила мутная бурая жижа. Грунтовая вода, получается, совсем рядом. Кстати, мы где-то недалеко от Терека, и наличие выступающей из земли влаги на маленькой глубине, вполне логично. Блин, ну не настолько же! Машины в эту болотину не провалились бы… - Так, хер с ними, с окопами, теперь задача другая - нарезать дёрна, обложить лёжки полукругом потолще, замаскировать! – отдаю более новый и свежий приказ. Укрытие может быть и не заглубленным, а выступающим над поверхностью. Инженерная подготовка же, мать наша! - Двое работают, третий – наблюдает. Оружие, разгрузки - на себе. Перекуры – на усмотрение сержантов! Вперёд. Времени на всё – сорок минут, танки Гудериана на подходе, а за нами - Москва. Отдав важные и грозные распоряжения, я иду на разведку местности и обстановки, надо же и мне понимать – что, как и в каком виде в округе творится. Без этого понятия жить дальше будет менее комфортно и более тревожно, а разведчик всегда должен быть уравновешен и спокоен. Подхожу к, стоящей неподалёку, толпе энергично дискутирующих полководцев, вперемешку – наших и милиционерских. У них идёт оживлённая беседа на вечную тему «Кто виноват и что при этом делать и чего при этом не делать?» Андрюха с тоскливым выражением лица вываливается из этой кучи и идёт ко мне, даже не закуривая, видимо, диспут не удался. - Ничего хорошего, Старый. Всё, как обычно – бестолково, поперёк и кверху задом – Андрюха нагнетает с серьёзным видом. Я, как всегда, в таких ситуациях, молча и флегматично, оцениваю поступающий поток информации. - Смысл самый общий, такой: была оперативка (оперативная информация) о том, что здесь в лесу имеется какой-то запасной район базирования боевиков. Я удивлённо поднимаю брови. Да неужто? Сдали сердешных, как стеклотару в понедельник, или, обидели злыдни кого из местных ненароком? - Хер его знает, где им тут базироваться – лес всего, пять на восемь кэмэ, да ещё и прижатый к реке. Вокруг поля, до гор далеко и по равнине. Село пророссийское, лояльное, ламроёв* нет, дороги просматриваются насквозь, заглублёнку* не выкопать. Но, тем не менее, отряд пошёл досматривать район, наткнулись на басмачей, потеряли двоих наших. Навалили, якобы, в ответ, кучу духов (непонятно, правда, где они есть – наваленные, но - допустим). Сейчас организуется операция по блокированию района, окрестные дороги перекрыты, в сёлах будут зачистки (вэвэшники стоят тут где-то недалеко), нас же, как обычно, посылают в самый центр ануса – прочесать тот самый Старощедринский лес и найти возможное место базирования, а так же, определить пути возможного выхода боевиков из леса и закрыть их засадами. Выходим через час, ну, или, быть точнее – когда рассеется туман. Готовимся, короче говоря, в ближайшее время выйти и найти. Вопросы есть? Я соображаю, что и в какой последовательности скомандовать своему народу, что и где можно оставить и не тащить на своём горбу из нашего фронтового скарба, надо ли тащить пулемётчикам дополнительный запас патронов, нужны ли в лесу РПГ и много разных других военных вещей, идей, мыслей и соображений. Андрюха связывается с отрядом, оттуда ему сообщают о том, что к нам выезжает лично сам комбат, руководить операцией, а пока что, мы должны подхватив сопровождение из приданных милиционеров, немедля выдвигаться в лес. По информации Разведотдела группировки, боевиков не более десятка, они дезорганизованы, рассеяны по лесу и среди них имеются раненые. Ну что ж, идёт охота на волков, как спел Владимир Семёнович. Пошли, ребята, флажки развешивать. В очередной раз идём навстречу неизвестности. В этом случае – идём, довольно-таки, бестолково и неорганизованно, что меня совсем не радует. Нет никакой уточняющей информации – кого конкретно искать, где, в каком виде. Нет информации о вооружении и составе противника. Нет карты района. Нет никакого налаженного взаимодействия между нами, разведкой, и остальными структурами – милицией, Внутренними войсками, пехотой, нет поддержки артиллерии, авиации, нет поддержки наших отрядов, много ещё чего нет. Нас буквально, пнули вперёд, под вражьи танки, словно, торопясь отстоять Москву и немедля доложить Верховному главнокомандованию об успешной операции, чтобы получить, наконец, давно ожидаемую порцию очередных регалий и ништяков. Складывается впечатление, что процесс для руководства становится важнее результата. Группам теоретически придали по нескольку человек милиционеров, из тех, кто не устанавливал палатки, не разжигал печки и не организовывал пахучее варево в большом, закопченном котле, явно – трофейном, то есть – самых бездельников. Точнее – их полководец, тыкая чистым длинным пальцем, сообщил: - Ты, ты и ты – вон, к тем, вы – вон к тем, вы – к тем, там на месте разберитесь, оружие не порастеряйте, мне потом писать – списать его хер получится. Если что – я на базе, связь – через спецов. Что должно обозначать последнее его уточнение – непонятно. У нас, таким образом, бредут в хвосте группы, четверо – двое участковых-анискиных*, один – опрер-уголовник (как он представился), и один – «из управления», в подробности мы не вникали, чего он там и чем управлял. У участковых – два АКСУ, запасных магазинов нет. Опер, традиционно, носит кобуру под мышкой со штатным ПМом, в кармане - граната. Зачем она ему – не очень ясно, ведь, штурмовать вражеские окопы товарищ не будет. Более всех вооружён управленец – новеньким, точнее – недавно снятым с хранения АКМом с четырьмя магазинами в немятом подсумке, пахнущим свежим довоенным брезентом. Карты района нет и Андрюха задаёт маршрут по листку с рисунком местности, который ему набросали на тетрадном листочке в штабной палатке – «А чё там ходить? Вот лес, вот река, вот деревня. Пройдёте отсюда досюда, вернётесь так вот, да и всё. Духи уже давно ушли отсюда и в горах шашлык доедают, не ссыте пацаны» Мы идём по большой и широкой поляне «вилами» - четыре группы параллельно, в пределах видимости, двигаемся навстречу смутно выступающему из тумана, зеленовато-серому гребню леса. Это не очень грамотно с тактической точки зрения и различными руководствами по разведке такие порядки не приветствуются. Нам, тем не менее, наплевать на тактические идеи окружающих полководцев и их видение ситуации, у нас задача одна – обнаружить противника, уничтожить его и остаться при этом в живых. Если кто-то из ненашего командования желает подрихтовать или покритиковать наши действия – милости просим в наши стройные ряды, вакантное место в головном дозоре всегда найдётся. Входим в лес. Сыро и мокро, туман понемногу редеет, мы увеличиваем интервалы между группами. Дунул бы ветерок какой, он разнёс бы эту серую мокрую вату и позволил бы проветрить местность от влажного удушающего испарения, перемешанного с запахами прелой растительности и затхлой влаги. Мы разошлись бы нормально по территории, не кучей бестолкового народа, а стройным и тактически грамотным боевым порядком, отослали бы в тыл своих сопровождающих сопящих и пыхтящих от усердия милиционеров, да и прочесали бы эту рощицу насквозь до конца дня, умыли и причесали бы всех, в ней находящихся. Но – нет, ползём не спеша, как виноградные улитки по упавшему в траву, листу, туман висит, время идёт, срок командировки капает. Под ногами начинает неприятно и мокро почавкивать. С веток деревьев постоянно капают огромадные и тяжёлые капли свинцовой воды и ударяются с гулким шумом о наши буйные головушки. Не слышно ни птиц, ни шума деревни, ничего. Вата в её идеальном состоянии. Связист периодически общается с коллегами по поискам из соседних наших групп, у них - то же самое – бредут, не понять, куда и ощущения бредущих в неизвестность бойцов, полностью совпадают до мелочей. Бродим так до обеда, то и дело, останавливаясь, оглядываясь и следя за тем, чтобы наши временные спутники ненароком не отстали и не потерялись в этом сыром пространстве, напоминающем какой-то подзабытый фэнтэзийный фильмец. Курить нельзя, обедать, спать, сидеть, разговаривать – тоже нельзя. Можно только, идти или стоять – увы, разнообразием наша работа не отличается. Воды вокруг уже по края берцев* и она, как будто бы, всё время прибывает. Хм…да…где это мы? Видимо, в верховьях Терека идут затяжные дожди и он переполняется, подтапливая низины и равнины. Это нам совсем некстати – небольшое локальное наводненьице без лодок и спасательных кругов, с плаванием здесь будут проблемы. Где-то тут поблизости должна была быть какая-то старая советская дамба, она – наш ориентир и путеводитель, расположена вдоль берега и, достигнув её, надо разворачиваться назад. Три таких разворота – и лес, можно сказать, прочёсан. Но дамбы всё нет. Вместо неё из тумана всё гуще и гуще выстраиваются гигантские монстроподобные заросли какого-то местного кустарника, более всего похожего на иву, но – колючего и жёсткого, пробираться через который, опять же, всё труднее. Вода уже достигает колен и мы идём, как американские рейнджеры по вьетнамскому болоту в худшие свои времена. Во Вьетнаме, однако, было гораздо теплее, поэтому, по тем болотам можно было бродить такое долгое время. Вот, если бы, рейнджеры, например, забрели бы, на досуге в наши Васюганские болота, которые находятся сразу же за Томском и тянутся до самой тундры….. Пачку промокшей «Примы» я бы на их жизнь и здоровье не поставил бы. За пару часов в тех местах можно утопить с гарантией весь американский экспедиционный корпус, а за пару дней – всю американскую же, армию. В Сибири мелочиться не принято. Вдруг, опер кричит громко и неожиданно, прямо в ухо Чихраму, стоящему рядом и разглядывающему бело-серые окрестности: «Змея!!» Чихрам моментально с резкого разворота, наводит на него свой пулемёт и, чуть было, не даёт длинную очередь на крик – нервы у всех нас на пределе и малейший шум может послужить спусковым крючком к немалым событиям и проблемам. Я с опаской приближаюсь к оперу – чего это он такой нервный, змей, что ли, никогда не видел? И, правда – змеюка-змейка-Жужа, сидит на кусте, обвив ветку, и слегка покачивает укоризненно узенькой узорчатой головкой: вот, кто вы такие и, что, мол, за пингвины-то, и зачем вы припёрлись сюда, а? Занесла вас нелёгкая в чужие владения…сейчас начнёте махать палками и руками….мать вашу, человеки….шли бы вы отсюда… Опера заметно трясёт. Я успокаивающе кладу ему руку на плечо, но он со злобой смахивает её. Похоже, что у него истерика, переработал человек. - Зачем мы сюда залезли, а? Что тут в этом болоте делать? Кого тут искать? Здесь нет никого, и не было никогда! Короче, пошли вы все в жопу, я – назад возвращаюсь. Парни – он обращается к участковым – пошли сами, нехер тут делать, пусть эти идиоты тут бродят , хоть, неделю, хоть, две. В его голосе нотки паники, страха и истерики, руки заметно подрагивают, судорожно перебирая отвороты бушлата. Парни-коллеги сочувственно глядят на оратора, в их глазах читается полная поддержка и понимание ситуации и желание присоединиться к пожеланию трудящегося правоохранителя. Да, не всем под силу и по вкусу спецназовский хлеб, это верно. Но, паника на корабле ещё страшнее, поэтому Андрюха резко и по-командирски, берёт вожжи на себя. - Послушай сюда, гвардеец – свистящим негромким, но, очень убедительным голосом начинает он. – У меня имеется боевая задача и боевой приказ, он записан в блокноте у радиста и его подтвердил наш штаб по связи. Соответственно, все, кто помешает мне этот приказ выполнить, могут быть уничтожены и меня за это только наградят. Но мне не хочется стрелять тебе в голову или в колено здесь, это могут сделать и без меня, в любое время, желающие в округе имеются. Тебе я ничего сейчас не сделаю, потому что, иначе – мне придётся тащить твоё дохлое туловище в лагерь, а у пацанов сил осталось не очень много, нести тебя – надо четверых. Но ты можешь не сомневаться – понадобится – я тебя пристрелю. Потом вернёмся, утащим. Попозже. Запомни, гвардеец – мы никого никогда не обманываем. Опер с ненавистью глядит на Андрюху. Я некстати вспоминаю об оперской гранате в кармане синего камуфляжа, которую Опер может, теоретически, выудить на божий свет и попытаться развить восходящее движение в свою пользу. Ситуацию, однако, грамотно разряжает Управленец, неожиданно и твёрдо. Подойдя к Оперу, он, довольно-таки, мощно и крепко берёт того за подбородок, не обращая внимание на подёргивание и попытки освободиться, долго и внимательно смотрит в серые и тоскливые оперские глаза несколько минут, потом вопрошает: - Всё? Опер кивает согласно и, тяжко вздохнув, в очередной раз, начинает переставлять онемевшие от ледяной воды, конечности, чавкая грязью и рассекая воду, как заправский болотоходец. Андрюха переключает внимание на меня: - Старый, давай, заканчивай гулянку, гони отсюда побыстрее, на берег! Вода уже по яйца, а ты тут Дерсу Узала всё изображаешь! Утонем же, нахер! Давай, нажимай! Если рядом где-нибудь есть боевики, то они изрядно повеселились, глядя на наш внезапный и бодрый концерт. Им достаточно пару раз пальнуть вверх, чтобы потом помереть от хохота, глядя на то, как мы будем приседать в это болото, глупо тараща глаза и держа над головой оружие. Жму в полном соответствии с приказом, шумно, как лось, несущийся по тайге, пру в направлении, как мне кажется – правильном и верном. Вроде бы, помелело. Но, зато – потемнело на улице. И, кажется, опять же – туман пошёл вверх. Это, явно – к дождю. Выползаю на торчащий из воды, травянистый бугорок-проплешинку, ноги – как две неродные деревяшки, мокрые, холодные и усталые, идти дальше не хотят. Меня трясёт мелкой и противной дрожью и я всерьёз подумываю о том, чтобы засадить грамм пятьдесят спиртяги из заветной замковской фляжки, чтобы окончательно не окочуриться от холода. Группа подтягивается на спасительный бугорок, как зайцы из детской байки про Мазая, перерыв случился очень кстати, вдруг и экспромтом. Лица у бойцов белые с синими кругами под глазами, губы трясутся, пальцы со сморщенной от воды, кожей, шатаются и колышутся откровенно - холодно всем и везде, до жути. Менты, приплясывая и потряхиваясь, молча принимают все превратности судьбы, понимая, что только мы сейчас можем вывести их из этого гиблого места и претензии к нам необходимо отложить до лучших времён. Андрюха пытается выйти по связи на лагерь, чтобы они дали ракету, по которой мы сможем сориентировать себя в пространстве и определить направление дальнейшего движения по этим туманным и неприветливым джунглям. Лагерь долго молчит, потом какой-то весёлый голос из наушника посылает Андрюху « к двести тридцатому» испросить разрешения на пуск. Андрюха, жуя зубы и рыча под опавшие усы, сообщает корреспонденту, что придя в лагерь, связиста-весельчака найдёт и утопит в болоте, сам лично. Лагерь строгим и нудным голосом предлагает, в свою очередь, перестать нарушать правила радиообмена и засорять эфир. Через десять минут мы видим взлетевшую в тумане, яркую зелёную звёздочку. А через несколько секунд – ещё одну, но – совсем в другом направлении. И ещё одну. Андрюха в ярости материт в эфир ракетомётчиков и переходит в общении на кодовую таблицу, с помощью которой определяет цвет ракеты и время запуска. Это плохая примета – три ракеты с разных сторон. То ли народ там тупой, то ли, кто-то очень внимательно слушает наши разговоры. Надеюсь на первое, хотя - зря, видимо… Взлетает сразу три ракеты, а через паузу – ещё одна, все, более менее – с одного направления. Шифр сработал. Нам везёт – лагерь от нас всего в паре километров, прямо по курсу. Я молодец и выбрал правильный маршрут, гордость заполняет непромёрзшие остатки моего самолюбия и придаёт немного, резвости одеревеневшим ступням. Остальные группы тянутся за нами по болоту, сворачивая напрямки и ускоряя движение к лагерю. Выползаем мы из леса всем колхозом под самый фиолетовый вечер, когда светлого дня остаётся совсем немного. Шумно дыша и отфыркивая, как коняги, идущие с покоса, мы ускоренным маршем подходим к двум свежеустановленным палаткам, окружённым машинами и бронёй*. Лагерь уже, вполне себе, обжит и по-деревенски, хлопотен. Палатки обложены широкими черно-зелёными пластами дёрна, из труб валит дымок, витают запахи жареного и свежезаваренного, висят чьи-то портянки, водители вкружке, сидя на микроскопических скамеечках, не спеша покуривают и потягивают чаёк из дымящихся кружек. На нас никто не обращает ни малейшего внимания. Ну, пришли, ну – проходите. Сопровождающие нас, менты, быстренько разбредаются, на ходу снимая с себя промокшие бушлаты, из палатки раздаётся призывное ржание их коллег, которые с радостным гиканьем встречают вернувшихся из сурового боя, товарищей. Котелки и кружки наполнены, ящики, заменяющие столы и стулья, сдвинуты, еда готова, питьё – разумеется, что ещё надо, чтобы встретить добрым ужином и хорошим разговором следующий, очередной военный вечер? Нас старательно игнорируют все – от милицейского начальства до рядовых извозчиков-водителей. Видимо, что-то и где-то пошло не так, и наша боевая ценность упала в глазах окружающего коллектива до нуля. Это иногда бывает, и мы не копчёная колбаса, чтобы всем окружающим себя, нравится. Погодите дети, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток. И копчёная колбаса тоже будет. Ночевать нам негде – все вещи, включая спальники и плащ-палатки, промокли насквозь, напитались щедро водой и ночью превратятся в ледяную фанеру. Спать на земле – в принципе, можно, но я боюсь, что утром половина бойцов не встанет, а если и встанет – то ненадолго, здесь дело пахнет очень хорошей пневмонией и потерей боеспособности группы. Надо обсохнуть и обогреться, хоть немного, до приемлемых величин. Дров в округе нет, для нас сейчас, по крайней мере. Возвращаться в чернеющую в километре, полоску леса, чтобы наломать веток – нереально и никто не пойдёт.

Глава 5

Стремительно холодает и темнеет, пора срочно принимать единственно верное решение и тут же начать его выполнять, иначе есть немалый риск замёрзнуть самому и заморозить подчинённых. Такие случаи были и я о них знаю. Коротко посовещавшись с командирами групп, Андрюха ставит задачу: ночуем в кузовах «Уралов». Там делаем небольшой огонёк, натапливаем, сколько можно, чтобы не угореть, закрываем плотно брезентовые тенты и полога, заматываемся в тряпьё и высушиваемся своими телами до утра. Утром - очередной выход в район поиска, всё начинается с самого начала, старт – в шесть утра. Финиш - как получится. Ставлю, в свою очередь, более конкретную задачу бойцам. Они, продрогшие и приплясывающие, действуют без понуканий, быстро и слаженно. Через полчаса в кузове горит небольшой микроочажок, куда сложены таблетки сухого горючего, мокрые спальники разпределены по лавкам, консервы ужина съедены, охранение выставлено, дежурство ночью раскассовано между всеми бойцами и командирами. Слышно уже первое сопение и похрапывание тех, кто не хочет терять ни единой драгоценной минутки короткого солдатского сна. Охранение, которое остаётся морозить сопли на улице, в накинутых плащ-палатках напоминает, не спеша передвигающиеся, небольшие, темноватые стожки сена. Я понимаю, что эта красота и походно-полевая идиллия – ненадолго, сухого горючего мало, оно, вскорости, прогорит и закончится, и кузов к утру выстынет, как хороший холодильник зимой, но ничего другого у меня сейчас нет. Иду на огонёк к соседям, которые устроены, не в пример – лучше. В палатку соседского начальства я не заглядываю сразу – плохая примета, начинать разговор сверху. Жилище рядовых ментов же – праздник свежего воздуха и разгул военной демократии, оттуда вьются вкусные запахи жареного, немножко – хмельного, слышен весёлый мужской разговор, треск раздираемых ящиков, хлопанье печной дверцы и позвякивание военной, явно, непустой, посуды. Захожу в теплое тёмное пространство. Да, верно, забито оно полностью, по самую горловину, народ лежит, сидит, практически – друг на друге. Вокруг красноватой печки – компания лидеров коллектива, идёт дружеское вечернее застолье, кто-то рассказывает про незадачливый блокпост, безвозмездно пропустивший на досуге фуру с контрабандной бесланской водкой, кто-то режет лук для очередной порции жаркого, кто-то курит, выпуская толстую струю дыма прямо в печь. - Мужики, наших бойцов по одному к печке пропустите, им утром опять в лес идти, мокрые все насквозь? – давлю на жалость и пролетарский интернационализм силовиков, делающих одно дело. - Ты, это, спецназ, – уверенный поставленный голос из темноты вещает наставительно – вы же там, типа, крутые, не? Кирпичи об голову бьёте и всё такое. Ты, это, видишь – народу тут полно, все свои, всё честно, места нет. Сходите в лес, рубаните дровишек, разожгите костёр, вы же умеете это вот, всё, да? С одной спички, под дождём, как учили. А то, у вас тут – учения, вы тут молодёжь приехали обкатать, понятно – нужное дело, обкатывайте. А мы тут – крысы тыловые, ментовские, мы вам не в подмогу и не в прикуп. Без обид, военный, хоп? Вопросы есть? Стою молча, ибо, любое действие или слова ситуацию только усугубят, а я отвечаю не только за себя, но и за множество других людей, которым нужен отдых, а не разборки и подвиги. Вопросов у меня нет. Скулы сводит от жгучего желания высказать тёплой компании всё, что я по этому поводу думаю, но это было бы неконструктивно и не вело бы к улучшению ситуации, а значит – разборки оставляются до лучших времён. На память остаётся, лишь, небольшая зарубка, поскольку, я совершенно точно знаю, что земля-таки, круглая и когда-нибудь, мы обязательно зайдём с тылу. Но – потом. Как же не хочется выползать из тёплой и дымной вкусно пахнущей палатки в чернильную холодную сырость ночи, щедро поливаемой сверху очередной порцией апрельского дождя, кто бы знал… Ладно, одни сутки мы, как-никак, перетерпим, а утром приедет наш комбат и вопросы размещения распедалит в нашу пользу, авторитета у него хватит на сто генералов и адмиралов, к какому бы они ведомству ни принадлежали. Поспать, однако же, практически, не пришлось, как я и предполагал. До трёх часов ночи я ещё двигался и приплясывал, иногда поглядывая в зелёный беспросветный туман ночного бинокля, накинув на себя бестолковую и бессмысленную плащ-палатку, но, в начале четвёртого утра, когда меня сменил Андрюха, ситуация сложилась – хуже не придумаешь. Я замёрз окончательно и бесповоротно. Одежда ледяным наждаком тёрлась об кожу, выскабливая из неё остатки телесного тепла, мокрая обувь задубела, закоченела и встала колом, вызывая опасения сломать лодыжки при ходьбе. Разгрузка похрустывала корочкой льда. Сухая горючка кончилась у всех и под тентами наступила сырая ледяная холодрыга, которая погнала народ на улицу – искать спасение в отжиманиях и приседаниях, остатки сил стремительно уходили на эту бессмысленную физкультуру. Андрюха с Борисычем с вечера поставили себе гражданскую туристическую микропалатку-навесик, которую по очереди честно таскали на своём горбу в своих рюкзаках, но длины палатки не хватает и ноги обоих командиров торчат из зашнурованного входа, как четыре зеленоватых облезлых бревна, зачем-то обутых в покрытые грязью, ботинки. У меня такого богатства для сна не водилось от веку и не предвиделось в будущем. Я попинал ноги, которые мне показались более всего похожи на Андрюхины и не дожидаясь выползания командира, отправился в очередной раз, палатку с ментами, надеясь-таки, улечься там по старому доброму солдатскому принципу – просто прыгнув спиной назад на любое попавшееся на глаза, место. Но хитрый и проверенный годами, план в этот раз не удался, не один я такой опытный оказался – часовой мент, охранявший палатку, зашёл туда вместе со мной, видимо, предупреждённый о коварстве армейских разведчиков и умении их устраиваться подобным способом. Он стоял возле меня и молча жевал потухшую от сырости, сигарету, до тех пор, пока я не спросил его прямо: - Что, постоять тут тоже нельзя? После чего, он поправил на своей голове круглую новенькую каску, хмыкнул, пожал плечами и сделал мне большое одолжение, освободив от дальнейших вопросов. Я, как в тумане, обнял центральный кол палатки, просунул руку под лямку своей родной разгрузки, которую мне лень и незачем было снимать, и моментально уснул, точнее – разрешил себе закрыть глаза и отключить на некоторое время голову. Простоял я так не очень долго – всё время подкашивались ноги и спать удавалось урывками, контролируя своё стояние у кола. Набрать тепла тоже не удалось – слишком мокрая была одежда изначально, но, по крайней мере, у меня согрелось лицо. В каком-то сыром и холодном забытье прошло ещё какое-то время, как вдруг, мне в дремлющий мозг пришла блестящая идея – залезть в стоящий БТР, благо, что в той коробке спать желающих было немного и он должен был быть внутри сухим. Уж, с экипажем этого колёсного произведения оборонпрома я договорюсь всегда и везде. Выйдя из палатки, я, некоторое время, пошатался, распрямляя отёкшие ноги, покурил очередную едкую и вонючую «Приму» и собрался, уже было, почтить своим присутствием, стоящий невдалеке, транспортёр, чтобы попробовать поспать ещё, хоть какое-то время, но тут из тумана вынырнул Андрюха с командиром и замком соседней группы и зашипел рассерженной змеёй, что, мол, где это я брожу и почему меня нет нигде, потому как - время че* и пора поднимать группу, выход через тридцать минут, а бойцы ещё спят. Я ошарашено гляжу в красные и злые Андрюхины глаза какое-то время, потом медленно бреду, переставляя деревянные ноги, к нашему, ставшим таким родным, «Уралу», покрытому с ног до головы, густой сеткой крупных капель воды, стучу стволом по металлу ни в чём не виноватого автомобильного борта: - Подъём, пятьсот тридцать первая, завтрак, сборы, выход через полчаса, идём опять в лес. Сухой горючки больше нет, разводить огонь нечем и торопиться , соответственно, некуда. Губы у меня трясутся, руки – тоже, но это – не повод уклоняться от выполнения боевой задачи. Впихиваю в себя банку вкусной тушёнки и сгрызаю пачку хлебцев - галет, потом жую тягучий «Сникерс» - мой козырь, который я торжественно выкладываю перед ослабевшим организмом. Разве можно торопиться в лес, стоящий по колено в воде, в котором где-то прячутся вооружённые люди, желающие тебя убить? Разве можно будет согреться хоть немного в том болоте со змеями? К чему тогда эта спешка, а, люди добрые? Какая-то мысль мне не даёт покоя со вчерашнего выхода, что-то я откладывал такое, что надо было осмыслить в тишине и покое, что же, что же, что же… что-то такое мне пришло в голову в лесу. Но, видимо, не сильно важное, а, иначе, я не откладывал бы его на потом… что-то я там видел между делом. Ладно, разойдёмся – голова заработает – вспомню. А нет – ну так и нет. Если проблема решается сама собой - забей на неё, само всё решится, а если не решается - всё равно, забей, потому как - не решается. Так, говорят, живут люди в далёких жарких странах. Через сорок минут мы снова бредём в тот самый лес, откуда вышли несколько часов назад – холодные, с лязгающими зубами и стучащими челюстями, трясучкой всего тела и негнущимися деревянными ногами, на ступни которых очень больно наступать. Махаю на всё рукой, достаю фляжку и пускаю вдоль по группе, шёпотом разрешив сделать по глотку. Это второй козырь. Андрюха вопросительно хмыкает, но от своей порции спирта не отказывается. Командир – он завсегда и везде – лидер, это верно. Как говорится в одной славной и хорошей песне: «..а где-то солдатикам спирт раздают перед боем из фляги, он всё побеждает, и холод и страх и чуму…» Высоцкий, да, наше всё… Потихоньку светает, но ветерка, по-прежнему, всё нет, как нет, туман расходиться не торопится. Внезапно впереди раздаётся мычание коров и щёлканье пастушьего бича. - Нир ял хиун*, зараза такая, пошёл!! Сквозь расползающиеся нехотя, клочья утреннего тумана, прямо перед нами, появляется пастух в тёмной и лохматой папахе, на коричневой лоснящейся лошади, который гонит перед собой двух, лениво подпрыгивающих, пятнистых коров. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ рокадке* - рокада (воен.) – дорога вдоль линии фронта

«вованы»* (жаргон.) – военнослужащие Внутренних войск

ламроёв* (жаргон.) – обозначение жителей горных районов Чечни, от «лама- рой» - люди гор

заглублёнку* - укрытия, выкопанные глубоко в грунте.

участковых-анискиных* - Анискин – персонаж советского фильма про милиционера-участкового

берцы* - ботинки с высоким берцем

броня* - любая бронированная техника

Нир ял хиун* (чечен.) – ругательство, буквально – чтоб тебя понос пробрал.

Глава 6

Тропа - тропинка – тропка, стёжка - лесная дорожка, бежит - вьётся – стелется под ногами, петляет между деревьев, то прячется в траве, то стремительной чёрной ниткой указывает направление всё дальше и дальше, прямо в неведомые дали, лесную чащу, тёмные дебри. Иди, себе, путник – добрый молодец, да радуйся жизни. Пока не встретишь на своём пути Кощея или Тугарина-змея какого. Лучше, конечно же, никого не встречать, а дойти, любуясь красивыми пейзажами, тихо и спокойно. Сказочные прибаутки поют в моей голове свои смешные и добрые песенки из раннего детства, из книжек про лес и его обитателей, которые мне усиленно насаждала маменька – детдомовка сталинского образцово-показательного учреждения, которую, в свою очередь, учили русской культуре и литературе недобитые в лихие годы, бывшие воспитанницы Смольного института. Чарушин, Бианки, Сладков – я знал, как надо вести себя в лесу и кто там живёт, благодаря вам, писателям от Бога и от Природы России, спасибо за науку, ребята! Те детские прибаутки тесно переплетались с суровейшей практикой познания первозданной Природы – енисейской реликтовой тайги, куда мы с отцом частенько ходили, ездили и плавали на лодке по ягоды разных сортов, грибы, орех или, например, за серебристым речным лакомством – хариусом, который живет, исключительно, в чистейшей и прозрачнейшей сибирской воде. Там рассказы про путешествия муравьишки, про медвежонка и сову оживали и превращались в жизнь и правду, рядом и вместе с которой мы с отцом мирно и комфортно сосуществовали, брали по потребности и никогда не губили без нужды. С самых малых лет я спокойно и обыденно мог жить в лесу, в тайге, в степи, круглый год, не опасаясь погибнуть с голоду-холоду, затеряться в дремучих саянских буреломах или поконфликтовать с местными коренными обитателями – зверями, птицами или насекомыми. Правила были простые и несложные – живешь сам – давай жить другим, не мешай им и не становись у них на дороге. Не убивай никого просто так, не для еды, сможешь помочь – помоги, весной не забудь дерево – другое посадить, взамен спиленных тобою. Уважай и люби лес, его жителей и они помогут тебе в трудную минуту, ответят тем же, спасут, обогреют, накормят, дадут кров. Это всё познание мне очень пригодилось впоследствии, когда трудный и горький хлеб военной разведки пришлось кушать большой и твёрдой армейской ложкой. Детские знания и навыки трансформировались в методики и практики боевого выживания себя, любимого, и своих сослуживцев, а так же – поиском всевозможных врагов и противников. Все эти мысли ручейком стремятся в моей сонной голове, никак не мешая и не отвлекая меня от основной на данный момент времени, задачи – поиска и уничтожения потенциальной банды злодеев-негодяев. Группа армейского спецназа в очередной раз начала работу и зашла в лес, в район разведки, продолжая свою малую необъявленную войну. Утром, собравшись после бессонной и холодной ночи, наскоро пожевав хрустящих ледком, консервов, мы с Андрюхой посетили штабную палатку, нанеся визит милицейскому начальству, чтобы попытаться договориться о предстоящем взаимодействии между ведомствами. Я, честно говоря, ожидал увидеть там помятые похмельные морды лица, тоскливо мычащие о глотке холодной чистой воды, с которой в нашем биваке была напряжёнка, но, в данном случае, меня ждало полное разочарование.

На ровно расставленных ящиках сидело, вполне себе, выспавшееся, чистое и аккуратное начальство без какого-либо, запаха или соответствующего вида. Пара автоматов и ручной пулемёт стояли, как в образцовом ружпарке, весело и важно сверкая чистыми и смазанными стволами. Радиостанция шипела негромко и без надрыва, сидящий сбоку, мужичок-камуфляжок, что-то записывал в тетрадку, склонив набок голову и высоко подняв брови, остальные о чём-то по-деловому, переговаривались, одновременно, чистили пистолеты. На Андрюхин вопрос отвечал самый главный, спокойный и уверенный полководец с мудрыми и усталыми глазами, а-ля «Отец народов». Он сообщил нам, что поступило распоряжение оказывать разведчикам всяческую помощь и поддержку, что он готов немедленно начать это делать и, конечно же, полностью поддерживает нас во всех делах, но есть несколько нерешённых вопросов и проблем, над которыми они все вместе, усиленно думают со вчерашнего вечера. - Понимаете, мужики, мы же не против ничего и никого. Мы, наоборот – за всё хорошее и мир во всём мире. Дадут сверху нам команду – встанем и пойдём, хоть – с вами, хоть – без вас. Направо скажут – направо пойдём, в лес прикажут – пойдём и туда. Мы люди служивые, такие же, как и вы и действуем по команде и приказу, а на данный момент он таков: сидеть на месте, организовать оборону, наблюдение, связь, наладить взаимодействие с соседями и ждать дальнейших распоряжений. Приказ поступил, он записан в журнал, имеет регистрацию, всё честно, вон связист. Мужичок – писатель согласно кивает, продолжая регистрировать поступающие из эфира, ценные указания. - Идти самому или посылать с вами людей я не могу, не позволяет обстановка. Оружие – вы вчера сами всё видели, у меня четверть людей вооружены только пистолетами, потому как, они – оперсостав, надёрганный из отделов. Средств связи нет. Бронежилетов и касок нет. Боеприпасов нет. Лекарств и перевязочных средств нет. Одежда у половины людей к лесу не приспособленная (в этом месте он глянул вниз, на грязные носки своих форменных милицейских ботинок), сухих пайков тоже нет, продукты в обед заканчиваются. Я не могу отправлять своих людей воевать в таких условиях, даже с вами в придачу, какие бы, вы ни были крутые. Я всё понимаю, в декабре девяносто четвёртого в Грозный входил летёхой-ментом, помню, как оно там было и повторять чужого дебилизма не хочу и не буду. Начальство есть – пусть думает и командует, моё решение принято и доведено до всех. Вечером вас разместят в палатке возле печки, ночной караул – за нами, чай тоже. Больше у нас ничего нет. Про дрова будем думать, пилить и рубить их тоже нечем. Такие дела. Мы, молча, постояли ещё немного у жаркой малиновой печки, гудящей как торопящийся прыгнуть в небо штурмовик на Моздокской взлётке, пытаясь набрать тепла впрок, потом Андрюха выдохнул тяжело и полез сквозь трепыхающиеся зелёные шторы в сумрак туманного и дождливого утра. А что ему было говорить? И так, всё понятно. Ночью у нас, скорее всего, будет засада в том самом лесу, в том же составе, так что, вакантные места и радушный приём вкупе с горячим чаем, снова отложатся до лучших времён. - Ну, хоть, сигарет дайте тогда, что ли – от своей наглости я опешил сам. Закончить разговор такой темой у меня редко когда выходило. Просить сигареты на боевой задаче можно только у своих, это наш военный этикет, он суровый, святой и нерушимый, и меня, вполне себе, могут послать далеко и конкретно. И будут при этом правы, сигареты на войне - валюта куда как, покруче денег. Но милицейское начальство имело свои, отличные от моих, понятия на эту тему и, вдруг, как в рождественской сказке, извлекло из своих заветных закромов, ни много, ни мало – два блока превосходного американского «Мальборо», скорее всего – контрабандного, где-нибудь, когда-нибудь, изъятого в ходе операции из киоска-магазинчика, попавшего под раздачу. От такого красно-белого шикарного подарка у меня закружилась голова, и зашатались основы мироздания перед глазами. Я немедленно простил милицейским полководцам все имеющиеся и возможно, предстоящие прегрешения, а так же, мысленно наградил их светящимися золочёными нимбами, ибо, такую жертву могут принести только святые люди, что бы и кто бы ни говорил на эту тему. Я внезапно, на ровном месте, стал обладателем несметного богатства и сокровища, более того, я оказался полным монополистом и единственным распорядителем такового, приобретя, таким образом, огромные возможности и мощные рычаги влияния на события и окружающих людей. Одну пачку я немедленно отдал бойцам группы, продемонстрировав способности фокусника-иллюзиониста и произведя на рядовой состав, при этом, неизгладимое впечатление. Явить такое чудо ранним апрельским утром на пустой и ровной поляне-пастбище после холодной ночёвки возле чеченского леса – это высший класс военного искусства. Опять же, если предстоит бой, или просто – тяжелый день, так пусть пацаны, хоть, покурят в удовольствие хороших сигарет напоследок – так, примерно, звучит ход моих мыслей и идея очень проста – поощрение подчинённого личного состава. Командирский авторитет в группе тут же взлетел на доселе, невиданную ранее, высоту и я услышал, сказанное в спину, заветное солдатское мнение: «А замок-то наш – шарит, голова…». Одну пачку я отдал Юрке, соседнему « замку» и моему компаньону по сельскохозяйственному проекту. Юрка в удивлении широко разинул рот и в недоумении вытаращил глаза: - Ты что, ночью в село съездил, что ли? Или на дороге кого остановил, а? Я, загадочно улыбнувшись, тему, благоразумно, развивать не стал, вдруг, мало ли что. Рыбные места пусть остаются таковыми, без уточнения координат. Здесь всё просто – аванс в пользу возможного предстоящего безтабачного существования и поддержание дружеских отношений. Три пачки перекочевали Андрюхе в разгрузку. Он, не удивившись подарку, воспринял как должное, мою расторопность и умение находить драгоценности в самых неприспособленных для этого местах. Но, одобрение и пару баллов в личный зачёт, я-таки, от Андрюхи получил, и акции мои, весьма, подорожали. Один блок в качестве резерва я засунул в рюкзак, который остаётся в машине, нисколько не сомневаясь в его сохранности, ибо, покушение или даже только, попытка пошарить в наших вещах, может обернуться в боевой обстановке тяжкими телесными повреждениями для любого, независимо от звания, должности или статуса. Это есть закон, и соблюдается он неукоснительно. Выдвигаться в лес мы начали уже засветло, туман слегка проредился и, понемногу, не спеша, пошёл себе, вверх, предрекая очередной дождливо-поисковый день в окружающем, богатом обитателями, болоте. Неподалёку от лагеря стоит толпа чеченского крестьянского народа – сельчане повыгоняли на пастбище своих коров, которые уныло бродят там и сям, периодически подавая голос, как блуждающие в тумане корабли. Местные обладатели потенциальной говядины, наученные горьким опытом прошедших тяжких времён, знают, что если в округу прибыли военные, которые не стоят на постоянке* возле села, то, жди беды – непременно начнётся охота за крупным рогатым скотом и прочей живностью. Нам эта активность и театральность ситуации крайне не нравится – в толпе наверняка полно соглядатаев и доносчиков, мы топаем в лес у них у всех, на виду. Любой, даже самый бестолковый шпион может быстренько посчитать численность, состав, вооружение и боевые возможности нашего отряда, прикинуть места входа в лес и выхода, чтобы постараться построить картину потенциального боя в свою пользу. Но, поделать мы ничего не можем – войны формально здесь нет, запретить гражданам России находиться на территории России у нас не имеется никаких полномочий. По идее, для таких дел и нужна милиция, но – взаимодействие наладить с ними у нас уже не получается, нет времени. Остаётся делать вид, что всё так и должно быть – группы разведки выходят в поиск на глазах у изумлённой окрестной публики. Чтобы не попадать под раздачу прямо на опушке, приходится делать обманный манёвр – мы входим в лес, потом делимся на группы, одна группа выходит из леса, идёт вдоль кромки, потом опять входит в густой кустарник, выходит вторая, потом – третья. Со стороны складывается впечатление, что российские спецназёры вчера с вечера крепко выпили, а сегодня с утра не похмелились, и поэтому, не очень хорошо понимают – куда надо идти не свет ни заря, и, поэтому блуждают по местности наугад огромными зигзагами. На такую ходьбу нами всеми очень зря тратится много времени и сил, но ничего другого на ум, отмороженный и промокший за предыдущие сутки, не приходит, оперативная маскировка задачи – сложная штука и она, либо – есть, либо – её нет. Наконец, мы скрываемся в густом подлеске, сходимся, собираем походный порядок и начинаем движение от села в лес, выбрав в качестве ориентира натоптанную коровью тропу. По таким тропам, проложенным животными, ходить одно удовольствие – это безопасно, во-первых. Звери вытаптывают землю сплошняком, и напороться на мину или валяющийся неразорвавшийся снаряд – возможность минимальна. Во-вторых, лесные лихие люди редко устраивают засады у звериных троп – это непродуктивно и опасно для засаживающего, можно наткнуться на злого быка или поджидающего дичь, волка, да и местный народ будет крайне, недоволен в случае потери скотины. К тому же, животные чуют человека издалека и могут предупредить окружающий мир о наличии такового неподалёку. Поэтому я топаю себе, что называется, на расслабоне, прислушиваясь к мурлыкающей в голове, песенке про львёнка, который подогревается на летнем горячем песке в компании с голосистой черепахой. Везёт же некоторым, вот, просто – по факту своего места рождения… Наша группа идёт третьей, в замыкании общего предбоевого порядка. Передо мной в десятке метров впереди качается спина «замыкателя»* предыдущей группы, тощего и длинного бойца в линялой белёсой «горке», старательно вертящего головой по сторонами и периодически, оборачивающегося на меня. Мне нечем порадовать солдатика, кроме обещания того, что день будет длинный, трудный, уныло похожий на вчерашний, поэтому, я не смотрю ему в лицо, а, по старой лесной привычке осматриваю придорожный кустарник справа и слева по ходу, от тропы. Вдруг, прямо посреди хмурого и серого туманного утра, в мозгу взрывается яркая и громкая петарда, похожая на светошумовую гранату. БАХ! ЕСТЬ! ВОТ ОНО! Как в кино про войну или в среднего качества, книжке о лихих суперменах - магическое слово "вдруг". Резко торможу. Падаю на колено и даю команду своей тройке – «к бою». Справа громко шмякается пулемётчик, кинув перед собой мешок с лентами, слева бесшумно валится сапёр. Пульс подлетает в небеса, руки потеют, коленки слабеют, в животе – звенящая пустота. Предохранитель вниз, резкий взмах рукой – сигнал остальной группе. Всё, ребята, война началась. Не верите? Зря-зря! Давай-давай, пошли-пошли, парни, мы попали прямо с корабля на карнавал! Сзади крадущимся сопящим кабаном подползает Андрюха: - Ты чего? – шипит он, одновременно сдавливая кнопку тангенты радиостанции. - «Лафет», «Лафет», «Корпус», «Корпус», я – «Ярус – один», стоп! Внимание – стоп! Вправо-влево – внимание – стоп! Впереди шелест кустов и треск веток, группы падают и залегают там же, где и стояли. Да, это, к сожалению, не лесные люди-охотники тут ходят за добычей, слышно нашу готовящуюся к бою, ватагу за полсотни метров. А что делать? А где взять других-то, умных и обученных, если призывают-то только таких? И из училищ выпускают – таких же…. Громких…Нелесных... Я внимательно рассматриваю лежащую перед моим носом, бумажку. - Вот, видишь, Андрей Евгенич, бумажка. Две группы мимо неё прошли, три десятка человек. Разведчиков. Кто увидел, кто – не увидел, кто увидел и не обратил внимания. А это не простая бумажка, золотая. Хорошо, что у тебя в группе я есть, а иначе – притопали мы бы сейчас в засаду прямиком, в колонну по одному. Андрюха внимательно смотрит на меня. На ладошке у него лежит коричнево-белый комок. Это обёртка от шоколадного батончика, «Сникерса». В котором много лесных орехов, нуги и вкуснейшего молочного шоколада. А так же – бездна и кладезь интересной и полезной информации. - А всё – почему? А потому, что – вы все городские люди, не лесные. Для вас бумажка на дороге – нормальное, обычное дело, которое валяется повсеместно, на каждом шагу. Но в лесу просто так, никогда и ничего не валяется, там всё лежит со смыслом, с толком и не зря. Кто-то пару часов назад прошёл здесь, пешком по тропе и ел «Сникерс». Он шёл рано утром, скорее всего – в лес, из села. Ел на ходу и не то, чем завтракают местные. Он посторонний человек для этой территории, потому что шёл по тропе, другого пути не знал. Он понимает, что по тропе идти безопаснее. Он не пастух и не лесоруб. Он не ребёнок и не женщина. Он не лесной, а городской человек. Он сильный и не бедный. Он не пошёл далеко и находится где-то в этом лесу. Он нас ждёт. Закончив анализ, я вопросительно смотрю на командира – есть, дескать, вопросы и дополнения? Андрюха негромко выдаёт в эфир: - «Лафет», «Корпус», «Ярусу- один» – на приём. Внимание, предполагаю наличие противника в ближайшее время. На тропе нашли следы выдвижения, время – примерно, часа два назад. Он оборачивается на меня: - Почему два часа, а не три? - Роса на обёртке ещё не высохла, получается так, в четыре утра, где-то, шли. - «Корпус», «Лафет» – разворачивайтесь вправо – влево, дистанция – сто, интервал сто, я иду сзади, по центру, внимание предельное. Идём до края дамбы, там останавливаемся и осматриваемся, как приняли меня? - «Корпус» – принял, начал движение. - «Лафет» – принял тебя, выдвигаюсь вправо. - «Корпус» – начинаю двигаться северо-западнее, здесь лужа большая, обхожу. И тут у меня в мозгу материализуется вторая картина за сегодня, которая складывает непонятные куски и образы в цельную и стройную систему. - Следы! Экскаватор! Андрюха недовольно морщит лоб: - Что там ещё? Где ты экскаватор увидел? - Вчера. Помнишь, бугорок в болоте, где ты с опером ругался? - Я ругался? Ну, помню. Экскаватора там не помню. - Следы там на земле были, экскаваторные, колёсные. ЭО- 4321, марка его такая. У него колея широкая, три с половиной метра и протектор «ёлкой», я на таком до армии работал, знаю, как это всё выглядит. - А что ему в том болоте копать-то? Там вода одна, яму не выкопать, да и сам он утонет в таком месте моментально. Дамбу, наверно, когда-то строили, вот следы и остались с тех пор. - Нет, Андрей Евгенич, смотри, что получается. Здесь экскаватору копать нечего, это ты правильно говоришь. Здесь он ехал, скорее всего – осенью, судя по состоянию следов, когда вода в Тереке маленькая была. Судя, опять же, по направлению протектора – двигался вон туда – я машу рукой вдоль тропы. Но в этом мокром лесу есть какой-нибудь, бугор, холмик, возвышенность, где басмачам местные колхозники могли выкопать яму под бункер. Лопатами – то, махать – замаешься, если на большую толпу народа строить убежище. Вот и пригнали в лес экскаватор местный, одинокий, а следы замести за собой забыли. Или – забили. Осталось посмотреть карту и найти в этом заповеднике возвышенность, там и схрон с басмачами должен быть, по идее. Можно даже не ходить туда, а запросить авиаудар помощнее. Потом, когда там авиаторы всё разнесут в молекулы, идти – досматривать. Андрюха подзывает к себе связиста: - Выходи по большой коробочке* на «Избу». Информация стремительным потоком пошла наверх, позывной «Изба» - это наш штаб, а в нём умные головы и они в состоянии оценить наши новости по достоинству. Сообщив вышестоящему руководству о наших соображениях, Андрюха дополняет, что карты у нас нет, и сами мы найти такое место не сможем, ибо, блуждаем наугад, причём – в полном тумане, по болоту. «Изба» в виде начальника штаба отряда пытается выяснить точку нашего стояния или, хотя бы - местонахождение относительно какого-либо, объекта на местности, но из этой затеи ничего не выходит – вокруг не видно ни зги, кроме кустарника и деревьев, и нет ни малейшего ориентира, который помог бы нам определиться с топографией. Умные головы на том конце микрофона приуныли и задумались. - Ладно, пошли пока, дойдём до дамбы – там осмотримся. Мы осторожно, с остановками и оглядками, пригнувшись и крадучись, передвигаемся прямиком через кустарник ещё минут пятнадцать. Выходим на редколесье, потом – на большую лысую поляну, гладкую, круглую и ровную, покрытую молодой зелёной травкой, ровно подстриженной коровьими и овечьими челюстями, обрамлённую лохмами кустов и колючих местных деревьев. Впереди виднеется дамба – длинная насыпь, идущая вдоль реки. Внезапно впереди, метрах в трёхстах, раздаётся резкая непрерывная автоматная очередь, патронов на двадцать. Пули мечутся рикошетом по густому кустарнику с противозным воем и свистом, но стреляли, все-таки, не прицельно, не по нам. Падаю на землю, рюкзак – перед собой, взгляд вправо-влево – нормально, дозор залёг, все живы. Ещё одна очередь, ещё … Пошла массовка погулять, эх, держите, пацаны! Группа валится на землю вразброд и вразвал, никакого боевого порядка не выходит, как всегда, впрочем. Только я успел подумать, что стреляют, слава Всевышнему, не по нам и надобно бы сменить позицию заранее, пока не началось, как десяток пуль тут же спели свое «фить-фить» прямо у меня над головой и вспахали краешек земляной насыпи, закончив свой короткий жизненный путь в апрельских мутных водах Терека. Наши бойцы лежат носом вниз, никто не стреляет, ибо, не понятно – куда палить в ответ и в кого. Опять же, в той стороне, откуда идёт пальба – остальные две наши группы. К тому же, мы лежим на поляне, как на кухонном столе – ни укрытия, ни ямки, ни деревца и преотлично видны со всех сторон. Обложены кругом, короче говоря. - Старый, давай на дамбу быстрей, чего ты здесь, как на столе разлёгся?! – Андрюха ревёт, готовым к немедленному бою, быком. Ага, даю. Держи. Меня только и ждут, когда я подпрыгну и поскачу весёлым зайчиком, чтобы снять не спеша парой пулек, как в тире. Тут надо технически, Андрей Евгеньевич, не спеша. Методически, грамотно. - Чихрам, на дамбу, рывком, наверх – вперёд!! Переадресовываю команду на своего подчинённого. Тому командовать некем, поэтому, приходится выкручиваться самому. Я даю очередь прямо перед собой, в душе помолясь и надеясь, что пули не зацепят никого из наших коллег. Пулемётчик вскакивает и несётся вперёд гигантскими прыжками, добегает до травянистого склона, но, взобраться на него не получается – ботинки скользят на крутом подъёме, и Чихрам съезжает с зелёного мокрого полотна, как в детстве со снежной горки. Следом скатывается ни в чем, ни повинный рюкзак. - А-а-а, блять, скалолазы херовы, по диагонали залезайте, так вы хер поднимитесь, твоюбогавдушумать!! Стреляю снова, с рассеиванием под небольшим углом. Пусть там, впереди, все залягут и пригнутся. Чихрам, услышав команду в знакомых интонациях, на рёбрах ботинок начинает повторное восхождение. Сапёр-дозорный, упираясь в склон автоматом, бредёт, не спеша и покачиваясь, как начинающий индийский танцор, в противоположном направлении насыпи. Стрельба вдалеке разливается скачущим горохом, моя скромная огневая атака ни на кого впечатления не произвела. Пошел работать пулемёт, один и, как-то вяло, без души. Противника, по всей видимости, пулемётчик не наблюдает. Пуль не слышно – значит, стреляют опять же, в другую сторону, нам достаются, всего лишь, остатки пирушки. Это обнадёживает и немного снимает тремор в руках. Рассеивается, испугавшись внезапного начала боя, сырой и серый туман и, внезапно, на всю катушку, выглядывает яркое апрельское южное солнце, с любопытством осматривая со своего голубого неба, неприглядную картину утренней лесной баталии. Мокрая горка моментально начинает парить, затылок припекает и сразу же, начинает очень хотется пить. Дозорные забрались-таки, на гребень дамбы и поплюхались уставшими тюленями, тяжело дыша: -Есть, замок, наблюдаем вокруг, противника не видно. - Наблюдайте, в случае появления непонятных людей – огонь, с нашими не перепутайте, смотрите! Я же, всё так же - лежу, как карась на сковородке,и это мне очень активно не нравится. Дело в том, что я сейчас совершенно один, представляю собой прекрасную мишень для любого желающего, и пристрелить меня можно даже не целясь, короткой очередью, походя. Группа, пятясь по-рачьи, задами, постепенно отползла в лес, мне же, по диспозиции обстановки, необходимо подняться на дамбу и начать командовать своим участком обороны. Или – наступления, как пойдёт дело. Андрюха, наконец, громко командует: - Давай!! Длинная, прикрывающая мои телодвижения, очередь из пулемёта, Чихрам рассеивает смерть щедро, не торгуясь, хотя и рисково – противника он, по-прежнему, не наблюдает. Но, по крайней мере, я надеюсь, что кто-то там, в чащобе, оторвался от прицела и пригнул голову на минутку. Рывком взлетаю на гребень дамбы. Не запнулся, не поскользнулся, не ранен. Уф! Осматриваю окрестности в бинокль. Ничего и никого не видно, только ленивая одиночная стрельба в полукилометре от нас изредка нарушает лесной и жаркий покой весеннего утра. - Смотри, замок, чего тут имеется, грамотно люди в своё время копали. Сапёр показывает мне вырытые ровные окопчики, укреплённые аккуратно выложенным хворостом, с колышками для навесов и ходами сообщения. Участок дамбы представляет собой отлично оборудованный взводный опорный пункт, который может легко, непринуждённо и весело засадить здесь целую роту, после чего, спокойненько смыться в село или в противоположную сторону без ущерба для себя. Грамотно ребята работают, ничего не скажешь… И полководцы у них – мастера своего жанра. Шли-то мы прямо на них, на окопы. И как это здесь никого не оказалось? Залегаем рядом с сооружением, ибо, такие красивые и уютные окопчики, вполне себе, могут быть минированы в ожидании глупых кяфиров, а выяснять это нет никакого желания. Ждём. Лежим. Жаримся на солнце, как утренние мамины блины с творогом. Время идёт. Творог в головах зажаривается всё сильнее и сильнее, блинчики покрываются хрустящей корочкой. Над лесом вдруг появляется и начинает кружить вертолёт, паля во все стороны тепловыми ловушками. «Восьмёрка» в сопровождении двух «крокодилов» кружит долго, потом зависает неподалёку от нас, и, вроде как, пробует садиться – нам ничего из-за леса не видно и непонятно. Стрельбы не слыхать, но вертушка может садиться только для того, чтобы эвакуировать раненых, значит, у нас кто-то попался. Небесная кавалькада удаляется с шумом и свистом, и снова наступает лесная тишина. Мухи-аборигены, доселе сидевшие в засаде и стоически пережидавшие дождь, с радостным гулом и жужжанием накинулись на нас, полагая законной добычей трёх неподвижно лежащих разведчиков российской армии. Их здесь какое-то несметное и нереальное количество и они все собрались в тёмное жужжащее облако, которое накидывается на нас, как июльская буйная гроза, собираясь проглотить нас миллионом микроскопических жадных ртов. Проходит ещё час. Два. Три. Мы лежим и ждём. Чего ждём – непонятно. От жары и напряжения постоянно хочется пить. Фляжки с водой уже пусты наполовину и долить их будет негде и нечем, а когда мы отсюда выберемся, знают, лишь, те, кто заведует нашими судьбами, но они никогда с нами по этому поводу не советуются, поэтому – запасаюсь терпением. Наконец, Андрюха дает команду головному дозору спускаться и выдвигаться в направлении лагеря, война на сегодня закончена, точнее - приостановлена. - Что там, Евгенич? Кого зацепило? - Короче, после того, как мы передали сообщение о бумажке из-под Сникерса, наши пошли вперёд и в это время их обстреляли. Обстреливали очень грамотно – в обе стороны сразу – одну группу в правый фланг, другую – в левый. Надеялись на то, что начнут палить друг в друга. Засадили, короче. Один двухсотый… -Кто? - Пока фамилии не знаю, один трёхсотый, боец, молодой, фамилии тоже не знаю. Наши разобрались сразу и воевать друг с другом не стали, противника не наблюдали, стреляли наугад. Хорошо, что мы к этому моменту их уже предупредили о возможной засаде, а то, мог бы получиться красивый бой – Андрюха кривит лицо - с другой точки зрения. - Всё в стиле «лесных братьев», классика, блять, партизанской войны. Которую мы, почему-то, в училище проходят бегом-прыжком-скачками, а на срочке вообще не изучают. Н-н-да… Повоевали, что называется. Пошли по шерсть, да оказались бриты. Тумана нет, и, как будто, никогда и не было, небо ясное, без единого облачка. Двигаемся, крадучись, к опушке, от которой утром началось наше движение навстречу своей судьбе. Блин, что ж за дела-то такие, а? Басмачей не нашли, двоих потеряли… Лагерь за время нашего отсутствия заметно вырос, укрупнился и напоминает своим видом, наконец-то, воинскую часть упрощённого формата. Не хватает только, флагштока в центре и плаца для построений с непременной трибуной для полководцев и командиров. Добавилось немало бронетехники – по периметру расставлены БМП, развернулась «радийка», выставив в небо свои зелёные проводастые конструкции антенн, пыхтит работяга-электрогенератор и дымит солярой и паром полевая кухня. Несколько палаток уже коптят светлое чеченское небо вкусно пахнущим дымом, слышится надсадный вой бензопилы. Туда-сюда слоняется куча народа в снаряжении и без оного, с оружием и без. Имеется даже медик-айболит с огромадной клеенчатой сумкой на боку. Вид у него очень важный и ответственный. На подходе к лагерю нас встречает сам комбат с красными от недосыпа глазами и небритыми щёками худого лица. Андрюха докладывает ему о сегодняшнем поиске, но комбат слушать доклад не желает. - Андрей Евгеньевич, людей – на обед, потом – отдых до восемнадцати ноль-ноль, с восемнадцати часов – готовность полная, ближе к темноте выдвигаетесь на ночной поиск и засаду. Да, Александр – комбат обращается ко мне – у тебя сын родился. Четвёртого апреля. Поздравляю. В это время со стороны леса снова слышится переливистая дробь автоматных очередей. Комбат стремительно бежит к машине связи – «Сороке»* и резко ныряет в дверцу автомобильного кунга. Вся группа молча смотрит на меня и никто не решается ничего сказать – самое невремя для каких-то слов и эмоций. Только Андрюха по-начальственному хлопает меня по плечу и сочувственно произносит: - С тебя магарыч по возвращению, дважды герой-папаша. Придётся оставаться в живых, Старый. На сына-то надо посмотреть, а? Отдыхай до вечера, спать ложись, мы тут со всем хозяйством сами управимся. Я, как в тумане, подхожу к пулемётчику и сквозь звенящую вату сознания начинаю ему что-то втолковывать про патронные ленты и боекомплект, который надо обязательно не забыть пополнить, но бойцы дружно оттесняют меня в сторонку, а Чихрам на правах дембеля успокаивает: - Ты иди, замок, поспи. Тут всё будет путём, мы ничего не промуфлоним. Да, пацаны? Пацаны дружно мычат, кивая лысыми головами.

Припекает солнце, торопясь отдать последние остатки своей энергии для красивого и торжественного окончания такого непростого апрельского дня. Жужжат вездесущие мухи, где-то стрекочет автомат, коровы равнодушными рыже-коричневыми пятнами философски разглядывают людскую суету, полагая – начинать отход в село или ещё немного попастись на этой свежей, вкусной, нежной апрельской травке. Счёт – один – один в дуэли «жизнь-смерть» у нас сегодня. Один погибший и один родившийся. Баланс свели.

---------------------------- ---------------------------- постоянке* - в пункте постоянной дислокации «замыкателя»*(жаргон) - идущий самым крайним в походном порядке большой коробочке* - по радиостанции Р-159 «Сорока»* - радиостанция на автомобиле ГАЗ-66

Глава 7

Ревущий раненым носорогом, армейский «Урал», тяжело покачиваясь на жёваных плоских покрышках, выползает из-за края леса и, на пониженной передаче, нехотя подкатывает к лагерю. Стёкла на кабине очень сильно потреснутые, но не пробитые, слава российским стекловарам. Сталеварам, кстати – тоже слава – кузов и кабина, судя по всему, только что, выдержали серьёзный экзамен. Бронированные свежеокрашенные борта все во вмятинах, царапинах и отметинах от пуль, верхушка брезентового тента порвана и нарезана в полоски, болтается спущенными флагами, болезненно и вяло. Колёса - с многочисленными рваными пробоинами в нескольких местах, из которых, по-змеиному шипя, выходит воздух, но мощная уральская автоподкачка бездумно делает свое механическое дело, не отвлекаясь на окружающую суету - продолжает нагнетать в пробитые колёса воздух, и носорог упорно ползёт-таки, к родному пристанищу. Не доезжая до своих стальных собратьев, машина останавливается, глухо забурчав мотором на низких оборотах, после чего, резко, с толчком, глохнет. Из обстрелянной кабины вываливается водитель - затрапезного промасленного вида, военный контрабас и, встав на колени, начинает громко блевать, успев, однако, отворотить голову от шипящих колёс, дабы, ненароком, не нарушить древнюю шоферскую традицию – никогда не пачкать резину. С противоположной стороны «Урала» медленно, не спеша, выходит наш замкомбата, майор Шевелёв с автоматом и пустым магазином в руке, который никак не желает залезть обратно, в карман разгрузки. Ствол слегка дымится, сильно пахнет горелым порохом и нагретой пластмассой цевья. Лицо Шевелёва бледно до неестественности, одной рукой он пытается вытряхнуть сигарету из пачки. Несколько рук протягивают ему сигареты, но он, всё же, закуривает свою, демонстрируя окружающим самообладание и силу характера, положенные ему по должности и сроку службы. Из покоцанного пулями, кузова спрыгивает на землю наш боец - связист и начинает сразу же, громко и бестолково кричать на всю округу, тараща глаза и размахивая руками: - Прикиньте, пацаны, нас обстреляли! Мы, такие – едем, да, я, такой, сижу, да! Аккумуляторы в группы повезли! На ночную засаду! Тын-тын-тын! По кузову, прикиньте, да, стрельба, такая, духи метров с полста! По нам!! В упор!! Я, короче, автомат в бойницу, длинными пошёл по пидорасам, прикиньте, пацаны! Думаю – сейчас с граника шмальнут* - и всё, привет! Хана! Три магазина отстрелял!! Аккумуляторы – в хлам!! - Дайте бойцу водки сто грамм и к доктору его отведите, пусть успокоится – комбат прерывает радостно-бредовый монолог связиста и многозначительно оглядывается на нас. А мы – что, а мы – ничего. Мы и так всё поняли – шок у солдата, живой потому что, вышел он из боя. Неясно осталось только одно – почему, действительно, с гранатомёта сей транспорт не завалили? Дефицита подобных вещей, доселе не наблюдалось ни у противника, ни у нас. Тоже растерялись супостаты? Хм, не должно было быть такого, не первый раз на фронте-то. Странно, разъяснить надобно эту сову до начала работы, потому, как, потом поздно будет. Связи между группами тоже, как мы понимаем, долго теперь не состоится, старые батареи позволят группам только слушать эфир, но ничего не говорить в него. Одиночное плавание, короче, каждый – сам по себе будет танцевать на болоте, пока новые и очень дефицитные аккумуляторы не доставят нам с Большой земли, ну, или, ещё откуда-нибудь. Например - прилетит волшебник в голубом вертолёте. Милиционеры толпой, медленно окружают машину, словно, синие пятнистые волки, поверженного бегемота в африканской саванне. Из колёс с затуханием заканчивает высвистывать воздух и «Урал» не спеша, оседает, как будто, из него выходит его машинная железная душа. Водилы тихонько переговариваются между собой, определяя объём предстоящего ремонта и возни с подбитой техникой. По всему выходит, что дел им хватит на пару дней, как минимум. А иначе - придётся этот сарай на прицепе тягать, что не есть хорошо и безопасно в этих краях. Андрюха по-хозяйски оглядывая собрание присутствующих, обращается к притихшей синекамуфлированной толпе: - Ну вот, парни, учения и закончились, зря вы только переживали. Теперь всё будет по-взрослому, готовьтесь. Консультации – платные, опять же, с учётом ранее совершённых подвигов. Парни понимающе чешут затылки – жизнь в очередной раз преподала небольшой, но запоминающийся урок по военному этикету, правилам и приличиям. И то – война – работа спецназа, желающих пойти в атаку в первых рядах всегда меньше, чем обеспечивающих наступление, но в этом случае первые имеют неоспоримые моральные преимущества и поднимаются над толпой. Я, в свою очередь, оценивающе оглядываю лагерный народ. Высматриваю в толпе водилу нашего, пока ещё целого, необстрелянного «Урала» и даю ему команду, с самым зловещим видом и интонацией: - А завари-ка нам дружище, чаю, побыстрее, покрепче и побольше, я тут у тебя намедни, плиточку газовую наблюдал. Баллончики, надеюсь, не закончились у тебя только что? Ну, можешь и костерок сообразить, не маленький, поди? Да, сахар не забудь, в купеческом нежадном количестве, пусть народ перед тяжёлыми боями немного порадуется сладкой жизни. Водила улыбается и разводит руками – как же можно отказать хорошим людям в их небольшой и необременительной просьбе? Никак, конечно же. Люди, ведь – добрые и душевные, вежливые, опять же. Все свои кругом, братья, практически! Же. Если лесная, горная или болотная война становится главным событием на повестке дня, то, основные действующие лица всего этого спектакля – мы. Остальные участники – вспомогательные, а, значит, нам – почёт, горячий чай, сухие портянки, респект и уважуха. Вместе со всем, к этому, причитающимся. Таковы особенности этой войны.

Поспать, однако, мне так и не пришлось, несмотря на самое высокое покровительство и благоприятную обстановку вокруг. Я ворочался и крутился на синтетическом кариматном ложе, с головой укрывшись сырой плащ-палаткой, но, сон всё никак не шёл. Вместо него мне постоянно вставала перед глазами яркая и красочная картина, в которой мой, уже взрослый, восемнадцатилетний сын в старой линялой горке и самодельной разгрузке ползёт по липкому и холодному болоту, пытаясь обнаружить очередной бандитский схрон. Лицо его грязное и худое, руки в черных хозяйственных перчатках с обрезанными пальцами, на правом плече болтается обёрнутый старым камуфляжем, верный «калашмат». Шея у него мальчишеская, тонкая, глаза – зелёные, плечи – небольшого сорок шестого размера, совсем не предназначены для спецназовского тяжеленного рюкзака и разгрузки впридачу. От этой картины меня трясёт и выворачивает наизнанку, я готов утащить и спрятать своего сына в самые дальние края и страны, выбросить в мерзкое болото проклятый автомат, разгрузку, ботинки, вернуть обратно на вещевой склад берет любого цвета, обнять, прижать к себе и защищать свою кровиночку до последней капли своей крови. И даже – после того, как кровь закончится – продолжать защищать всё равно. Наплевать мне на законы, на государство, на начальство и на всех вокруг. На всё наплевать, желание одно - только бы он никогда не попал бы в подобные места. Я вскакиваю и судорожно курю каждые пятнадцать минут. Сон не идёт никак, и это очень плохо. Поспать-то, мне обязательно надо, пошли уже третьи сутки без нормального сна и в какой-то момент сознание может просто погаснуть или резко внезапно вырубиться, наделав тем самым, непоправимых дел и ошибок. Но я не могу успокоить себя, нервы завинчены в стальной натянутый трос, сознание пляшет и скачет сломавшейся телевизионной картинкой. Покрутившись так два часа, иду готовить освежающий кофейный напиток на предстоящую ночную вахту: засыпаю пол стакана растворимого кофе на кружку кипятка, выдавливаю в неё тюбик сгущёнки из сухпайка, тщательно разбалтываю. Вливаю в себя две большие ампулы физраствора, спёртые намедни, у медиков, высыпаю на язык прекислющего порошка-аскорбинки на добрых четыре грамма и запиваю всё это великолепие густым кофейным пойлом. Заедаю перловой кашей из рациона и вишенкой на тортике – несколько весёлых жёлтых шариков гексавита. Усё у порядке, шеф! Прибайкальский округ к войне готов! Перевариваю некоторое время бодрящую смесь. Голова радостно гудит и кружится. Сердце скачет где-то в районе горла. Минут через десять, я готов к очередному подвигу и очередной бессонной ночи. Закуриваю трофейную халявную мальборину, в душе радуясь тому, что мой штатный запас курева остаётся нетронутым. Картинка перед глазами выравнивается, прицел – стабилизируется, шум из головы постепенно уходит. Выбравшись окончательно из своего лежбища, я иду бродить по лагерю, прислушиваясь к разговорам разных кучек народа. Все обсуждают с разной степенью информированности и эмоциональности, события прошедшего дня – гибель нашего разведчика и обстрел «Урала». Всем теперь, наконец-то, стало понятно, что боевики в лесу имеются, что они – умелы, хитры, сильны и наш вызов приняли, пока что – счёт в их пользу. Соответственно, теперь ответный ход за нами, и он должен быть таким, чтобы второй раз ходить не надо было никому. Возле узла связи комбат с командирами групп распланировывает и составляет схему предстоящей операции. Карта района лежит прямо на земле, на ярко-оранжевом туристическом каримате. Основная предстоящая проблема – вывод в лес большого количества военного народа в условиях непрерывного наблюдения противником нашего лагеря, который торчит здесь светлым пятном в тёмном царстве и проглядывается со всех сторон всеми желающими, круглосуточно и очень внимательно. Соображений у нас мало и они, достаточно, невыполнимые, как например, переползание по-пластунски до самого леса или резкий рывок и бег, как на стометровой дистанции. Беда в том, что до кромки позволяющей скрыться от наблюдения – с километр расстояния и все физические упражнения в данном случае – пустая трата сил и энергии. Здесь нужна военная и нестандартная хитрость, как в том советском мультфильме про Фоку-на-все-руки-доку, простая и эффективная. Поучительные вещи показывали в свое время, для детей, главное – вовремя вспоминать основные идеи тех вещей и уметь применять их на практике.

В итоге, сообща, народным колхозом, вырабатываем план операции, который смело можно заносить в учебники и пособия для разведчиков всех времён и народов, и сразу же, не откладывая резину в долгий ящик, приступаем к его реализации. Практика, как известно – критерий истины. По команде руководителя операции, народ в лагере начинает максимально перемещаться и бродить туда-сюда с самым глупым и бесцельным видом, то, перенося ящики, то строясь в шеренгу, то заходя толпой в палатку. Действиями руководит комбат, махая руками, как донкихотовская мельница, и зычно отдавая нелепые, но громкие команды. Отвлекая внимание потенциальных зрителей, стоящий плоской мордой к лесу, БТР, даёт пару гулких очередей из могучего раструба КПВТ*. После чего из люка и боковой дверцы транспортёра выскакивает, , опять же - размахивая руками, экипаж. Суетливо и бестолково побегав вокруг машины, они зажигают несколько дымовых шашек и запускают в удивлённое небо, сигнальную ракету. Сбитые с толку, возможные наблюдатели, концентрируют внимание на странных и непонятных действиях бойцов. Что происходит в лагере – выразить несколькими словами невозможно, поэтому, вскоре из толпы народа в село побежал малец-гонец, видимо – доложить о том, что у русских, слава Аллаху, начинает наконец-то, съезжать крыша и они спятили окончательно. Тот, кто будет выслушивать, а затем, анализировать эту информацию, сильно удивится и задумаются, и я ему не завидую - чтобы понять наш замысел, надо провести очень немало времени в спокойной обстановке и неспешных размышлениях, чего мы мыслителям, конечно же, не дадим. Один из небронированных «Уралов» в это же время, подъезжает потрепанным железным задом, практически, вплотную к милицейской палатке и водила, самого непрезентабельного и затрапезного вида, с дымящей бомжовской сигаретой, откидывает борт. Толстый, усатый и щекастый, переодетый в армейский бушлат, милиционер, начинает орать и махать руками, пытаясь организовать на работу троих воинов-бездельников, которые меланхолично ходят по лагерю с бензопилой и топорами на плечах, усиленно изображая лесорубов, которых сердитый старшина никак не сгоношит отправиться в лес по дрова. В это же самое время в кузов по одному, худыми и проворными ящерицами заползаем мы, разведка, и распределяемся по металлическому побитому и очень грязному, полу. После чего, нам вслед, быстро и незаметно закидывают наши рейдовые рюкзаки. Такой же фокус проделывают и с другой машиной. В итоге две группы незаметно и быстро загружены втайне от посторонних наблюдателей. Лесорубы-бездельники нехотя загружаются, громко разговаривая и нещадно дымя куревом, старшина-милиционер машет рукой из кабины, и автоколонна медленно выползает к кромке леса. Там машины заезжают в густой кустарник, дровосеки, громко матерясь, начинают заводить бензопилу, стучать топорами и трещать сухими сучьями. Мы, поменяв амплуа, змеями, выползаем из кузова и прячемся в небольшой травянистой канавке, неподалёку от лесозаготовителей. За нас тут же радостно принимаются мухи, комары, весёлая и дружная мошкара, большие и маленькие муравьи, какие-то любопытные жучки-паучки, над нами заполошно, с криками, начинают кружить, словно дроны-беспилотники, лесные птахи. Через час, однако, лесной живности надоедает доставать безответных и непробиваемых людей, натиск ослабевает до приемлемого, да и темнеет потихоньку, пора лесу менять дневную живность на ночную. Дровосеки под командованием ругающегося, как последний иркутский сапожник, милиционера-старшины, забив кузова халявными дровами, не спеша, уезжают, оставляя после себя распиленную и покрытую автомобильной копотью, тишину. Памятуя об отсутствии нормальной связи между своими группами, идём очень осторожно, всматриваясь, вглядываясь, внюхиваясь, выбирая местечко позаковыристей и погуще с одной стороны и поооткрытие и просматриваемей – с другой. Надо же и засаду засаживать, скоро совсем стемнеет, где мы потом в такой чернильной тьме козырное местечко отыщем? В итоге, располагаемся поперёк небольшого перешейка, который, по нашему мнению, никак невозможно минуть по пути из села в лес или обратно. Но нынче нам не подфартило опять, в очередной раз. Пролежав всю ночь на покрытой росой, густой траве, протаращившись в темноту и прослушав ночной лягушачий концерт на выходе мы получили ноль. Ничего. Никого. Ни единого движения или хруста веточки. Ни тени, ни силуэта, ни фигуры. Кроме сонмища комаров и муравьёв, которые к утру доняли нас окончательно и бесповоротно. -------------------------------- с граника шмальнут* - выстрелят из гранатомёта КПВТ* - крупнокалиберный пулемёт

Глава 8

Наступает очередное серое и тягучее мокрое апрельское утро. Продрогнув до печёнок и промокнув снова, до самого основания, как и в прошлые дни, вяло топаем в другой квадрат леса, возле которого сейчас должны развернутся основные события предстоящего дня. Операция началась по расписанию, с самого раннего сегодняшнего утра, не дав нам времени даже на скудный и холодный завтрак – командование торопится и подгоняет нас колючими и злыми шпорами приказов, как уставших лошадей в затянувшейся атаке кавалерии. Заканчивать пора эту канитель-бодягу, вырывать больной зуб, а не шатать его бессмысленно пальцами во рту. Первое, что сейчас будет сделано для полной и безоговорочной победы – это бомбоштурмовой удар по квадрату, в котором, предположительно, может находиться база боевиков. Надеюсь, он будет мощным и не требующим дальнейших действий. Это я люблю, особенно, когда удар наносится не по тебе, а по объекту предстоящего поиска и досмотра, со стороны это выглядит интересно и впечатляюще. Такие объекты после бомбёжки – просто прелесть и сказка, мечта армейского спецназа, ходить по ним и досматривать – одно удовольствие и радость военной души. Надеюсь, что наши славные соколы смешают с землёй и травой всех, кого мы пытаемся обнаружить в этом странном и непонятном месте. На левом ухе у меня сидит новенький наушник в матерчатом чехле – нас всех накануне снабдили радиостанциями, которые не могут слушать все желающие в округе и которые уже, наконец-то, напоминают настоящие армейские. Звучит булькающий механический голос: - Внимание, всем – восемьдесят пять, ноль один, семь, восемьдесят пять, ноль один, семь, как меня приняли? - «Ярус» - принял, выполняю. Это информация обозначает, что прямо сейчас начнут бомбить, точнее – по цели нанесут бомбоштурмовой удар и надо завалиться и залечь куда поглубже и побезопаснее. Две другие наши группы выслушали приказ по открытому каналу резервной связи, отвечать они не могут, но общую обстановку понимают. Я очень на это надеюсь. Вслушиваюсь в лесное шептание – бормотание, но ничего, пока что, не слышно. Проходит десять минут, соколы, явно, запаздывают. Еще некоторое время в ушах шипит тишина, и, вот, наконец, с севера слышится знакомый шорох – нарастающий весенний гром, который гиперболически, резко, обрушивается на наши лысые головы, и, внезапно исчезает за кромкой деревьев, как будто его никогда и не было. Впереди раздаётся одинокое глуховатое бумканье, судя по звуку – пары ФАБ-250. Не больше того. Бомбили без пролёта над целью, с ходу, что называется и это - не по-военному авиафэншую, однако. Повторного захода самолёта на цель я не слышу, становится понятно, что в этот раз соколы пожадничали боеприпаса и, видимо, сильно торопятся на обед, раз, решили отделаться от нас такими малыми силами и средствами. Или – кто-то ситуацию очень недооценил. М-м-м-да-а… Напугали ежей на поляне, что называется. Окрестные лягушки и гадюки сильно удивились происходящему, ведь за несколько лет войны они попривыкли к тому, что если начинаются бои, то, грохот и шум будут стоять неимоверные, шуметь-греметь-гудеть будет продолжительно и сильно, а нынче с утра у людей, что-то, натуги не хватило. Не выспались, наверно, или не позавтракали. Придётся дорабатывать нам самим, руками-ногами, без артиллерии и авиации, как в старину. Двигаемся к месту бомбёжки по мокрому, туманному лесу напрямую, через кусты и ветки колючек, подолгу замирая, останавливаясь и вслушиваясь в тишину. Чем ближе к месту предполагаемого побоища, тем более явственно ощущается запах сгоревшей взрывчатки, перемешанной с терпким и тяжёлым запахом вскопанной земли.

Внезапно, впереди раздаются длинные и щедрые очереди, работают два пулемёта. Мы, в очередной раз плюхаемся в чавкающую ледяную поверхность планеты и готовимся отразить нападение. Пуль, однако, не слышно, да и вообще, судя по звуку стрельбы – стреляли в противоположную от нас сторону. Ответки нет, видимо, наши попали сразу туда, куда надо. Ещё пара длинных очередей, взрыв гранаты-рэгэдэшки. Тишина. Капля росы падает с ветки прямиком, мне на кончик носа. Андрюха вызывает наших коллег, но, поскольку, говорить они не могут, только слушают, общение происходит своеобразно: - «Корпус», «Лафет», я – «Ярус», приём. Стреляют по вам? – в ответ доносятся два одиночных выстрела, на нашем тайном разведчиском языке это означает – «нет». - Противника наблюдаете? – один выстрел. - Противник уничтожен? – один выстрел. - Потери у наших есть? Объект найден? – один выстрел и через паузу – ещё один. Транслируем информацию комбату. Тот, услышав весть о промежуточной победе, приободрено требует досмотреть-таки, место авиаудара и доложить ему результаты, Ханкала запрашивает и волнуется – попали лётчики там, куда-нибудь, или – нет? Ну, что сказать - мимо земли ещё ни одна бомба не пролетала, так что, промежуточный результат всё равно, какой-никакой, имеется. Но нам на чужую отчётность плевать глубоко, у нас другая задача – не проморгать противника, буде такой возникнет в округе и соединиться с нашими собратьями, которые уже кого-то в этом утреннем лесу завалили спозаранку, открыв сегодняшний счёт матча. Та-а-ак, держитесь, кролики, сейчас мы вам насыплем махорки на нос! Двигаемся с максимально возможным ускорением, адреналин изнутри делает своё коварное дело, подгоняя и подбадривая бредущих спозаранку, охотников. Главное – не останавливать поток бодрящей жидкости в своём организме, а то, апатия и стресс тут же сомнут и уложат тебя, как тряпичную куклу в дальний пыльный угол комнаты, аккурат - в коробку Карабаса Барабаса. Выхожу в очередной раз, на очередную открытую поляну. Впереди поднимается небольшой столбик дыма, слышатся негромкие голоса, отдающие ценные указания. Похоже, это наши что-то там ковыряют и выискивают в многострадальной чеченской почве. Передаю по связи, что вижу своих, в ответ Юрка-замок машет рукой, указывая на безопасность лесного рандеву. Поднимаемся на торчащую посреди леса, лысоватую шишку возвышенности, покрытую редким кустарником, и картина битвы открывается перед нами во всём величии и стратегическом великолепии.

Итак, идея была, изначально, верна. База находится там, где ей и положено было находиться – окружённый непролазной болотиной и густым лесом, небольшой холмик, укрытый сверху ветками вкругстоящих деревьев, и с боков - густой и колючей местной растительностью неясного наименования. Земляной бункер – выкопан экскаватором внутри холма, в небольшой ложбинке чуть ниже плоской вершины – квадратный металлический люк, свёрнутый набок с обваленными кусками дёрна и торчащим армейским перископом. Юрка, на правах важнейшего участника событий, даёт вновь прибывшим, пояснения: - Ну чо, мы утром пошли, короче, поближе к квадрату, блин – холодрыга – я чуть не сдох от холода. Промокли все насквозь, ночью не видно нифига – туман, в ночнике батареи кончились, в радийке - тоже. Тут летуны отбомбились, комбат нам с вечера ещё говорил об этом – всё путём, идём глядеть результ. Воронки не нашли, зато – прикинь – иду, такой, слышу – шорох и скрип, петли в болоте заржавели. - Какие петли-то, Юрк, люк, что ли? - Ага. Чёрт, такой, бородатый, люк приподнял и из норы выглядывает. Спросонья, наверно, поссать собирался, а тут – бомбёжка, ему сразу и посрать захотелось. Ему наш пулемётчик длинную загнал в табло*. Ну, мы подошли – две ПМНки* стояли возле люка, постреляли вниз, гранату кинули. Двое, короче, чертей там дохлые, больше никого, остальная бандёшка, видимо, сгреблась отсюда, вчера. Если перевести всё это на русский язык, то, выходит, что наш головной дозор одной из групп в ходе поиска обнаружил бандитский схрон, где оставалось двое охранников, которые и были благополучно уничтожены. Сейчас их тела повезут на опознание, хотя, одного из них очередь из пулемёта превратила в туловище с лохматыми лохмотьями, вместо головы. Но это – не наша проблема, а тех, кто будет на это любоваться и пытаться понять – кто это и почему он бросил хату и ушёл в лес. Видимо, чтобы землю в Гренаде крестьянам отдать, да не доехал-таки, до места деления чужих агроресурсов. К нам из лагеря выходит «мотолыга» и «Урал» с сапёрами для инженерной зачистки местности. Мы досконально и тщательно обшариваем сам схрон и окрестный лес. Метрах в ста от бункера обнаруживаем, наконец-то, две, неспеша и обстоятельно коптящие небо, воронки от авиабомб, снимаем координаты и передаём их руководству. Оно разочаровано точностью бомбометания, но виду не подаёт – лётчиков обижать нельзя. Турбулентность у них, потому что, и кому-то всё равно, надо летать и бомбить, а это умеют только лётчики, опять же. Вытащив из ямы всё, мало-мало пригодное для идентификации или получения какой-либо, информации, барахло, поторапливаем сапёров, чтобы поднять на воздух к бененой маме всю эту лесную архитектуру. Сапёрский «Урал» и «мотолыга» рыча и лязгая, вскоре, прибывают на конечную станцию. Команда состоит из бывалых и тёртых контрабасов, молодых и не очень, под руководством старлея, сильно в годах, много повидавшего в жизни в целом, и в сапёрных делах – в частности. Старлей, цокая языком, и растирая пятернёй левый висок, осматривает и оглядывает подземное сооружение, что-то замеряет, негромко переговариваясь со своими хмурыми и молчаливыми подчинёнными. Те равнодушно созерцают предстоящий фронт работ и курят, как заведённые. Видимо, сказывается общее напряжение последних дней и ночей. Походив и помотав головой, сапёр-старлей выдаёт вердикт: - Запасные выходы вон там и вон там – и дополняет резюме указаниями не очень чистого пальца с чёрной каёмкой ногтя, который тычет в самую гущу кустарника-колючки. Мы, по обыкновению, не споря со знающими матчасть, умными людьми-специалистами, осматриваем предложенные направления и, конечно же, обнаруживаем оба выхода, тщательно замаскированные, которые не увидишь, пока не упрёшься в них носом. Что интересно – из бункера никаких дорог-тропинок к ним нет, никаких демаскирующих признаков – тоже. Несмотря на тщательность своих поисков и немалый опыт, спрятанных запасных выходов сами мы найти не смогли, так что, профессионалы рулят в любом деле и слава российским сапёрам! После осмотра на предмет минирования проходим по вырытым в земле, ходам до главного помещения подземного бункера, и обратно, снова не находим ничего интересного и отпускаем, наконец, вопрос на решение прибывших специалистов по ликвидации всего, что только можно ликвидировать. Угощаю сапёров трофейным «Мальборо», чем вызываю у них неподдельное восхищение и уважение к армейскому спецназу, который умеет находит ненахождаемое и впихивать невпихуемое, а так же, доставать хорошие сигареты в самых экзотических местах. Сапёры-трудяги энергично принимаются перетаскивать в подземелье свой смертоносный груз – ящики с тротилом, списанные мины разных видов и конструкций, бухты пластида, самоделки, снятые на дорогах и подлежащие уничтожению. Через полчаса проблема решена – зловещее подземелье подорвано. В тихом утреннем лесу бахнуло так, что у меня сложилось стойкое впечатление, будто я получил хороший такой удар себе в ухо куском вдруг, внезапно отвердевшего воздуха. Ошмётья базы разлетаются по окрестным деревьям и грустно повисают на мокрых ветках. Картина создана фундаментальная, красивая и эпическая, и напоследок, самый рослый боец из третьей группы наносит на неё последний мазок, без которого фронтовой пейзаж будет незаконченным: по старой доброй традиции, присев и сняв линялые горкины штаны, валит огромную и ароматную кучу совершенно, гвардейского вида и объёма прямо в центре образовавшегося на месте былого сооружения, миникарьера. Место, что называется, помечено, ни один бандит здесь больше никогда ничего строить не будет. Обшарив дальние окрестности базы ещё раз, обнаруживаем несколько ясных и чётких следов обуви, обрывки упаковки, окровавленный бинт, несколько шприцов и потерянный ботинок на левую ногу. Кто-то, видимо, уходил босиком, огородами, торопясь и теряя тапки на ходу. По характеру и направлению следов понимаем, что басмачи ушли перед рассветом, имели, как минимум, двоих раненых и двигались в сторону Гудермеса. Отсутствие плотного кольца оцепления вокруг места проведения операции позволяет предположить, что замысел у них реализовался. Но мы, добросовестно ползая, прочёсываем лес до самого вечера. Ничего в находках больше нет, кроме дохлой лисы, которая, видимо, окочурилась от страха перед, вдруг, начавшейся у неё под боком, микровойнушкой. Выходим в лагерь, работа закончена и пора до хаты, пусть даже и - временной. Там, традиционно – шум-веселье-танцы в военном варианте. Видимо, в наше отсутствие, командование решило-таки, задействовать нашу микрогруппировку на всю мощь и катушку. К нам дополнительно прислали пару рот «вованов»* и сейчас в селе предстоит проверка паспортного режима – так зовётся это мероприятие на сухом и юмористическом милицейском языке. В разные стороны от наших дыроватых брезентовых пристанищ разъезжаются заляпанные глиной, БТРы, гудят на высоких оборотах движки, стелется сизый дизельный дым, наши соседи-милиционеры, все важные и снаряжённые, наконец-то, до зубов, восседают в кабинах, стукаясь между собой новенькими армейскими касками. Проверка начинается вечером, что не характерно для подобных мероприятий и очень необычно – по ночам такие мероприятия проводятся крайне редко, в случаях особой нужды. Мы плотной кучкой, благоразумно жмёмся к машинам связи поближе, чтобы какой-нибудь, особо ретивый и бестолковый военный водитель не наехал на нас невзначай, в сгущающихся сумерках. Суета и кавардак стоят – в полный рост, как перед новогодним столом в центральной поселковой кафешке. Ужинаем по-крестьянски - не спеша и обильно, восполняя утраченные за все эти дни, калории и микроэлементы. Не торопясь никуда, с потягом, хлебаем горячий и густой коричневый чай, долго дуя в кружки и молча закусывая глотки тягучим и ароматным вирджинским дымком. Лица у бойцов серые, с ввалившимися глазами, покрытые юношеской щетиной и пятнышками раздавленных комаров. Андрюха пошёл докладывать комбату о действиях групп за эти дни, я же, мысленно прикидываю – где и как мы расположимся нынче на ночь, бойцы, уставив глаза в точку, дружно молчат, внимая пляшущим огоньками небольшого костерка. Чихрам лениво трёт крышку ствольной коробки своего заляпанного грязью, пулемёта. Пора перебираться в палатку, укладываться и, наконец-то, впервые, за бесконечно долгое время, поспать. А то, тревожным медицинским симптомом, сердечко стучится как-то быстро и часто, издалека начиная предупреждать о предстоящих и грядущих проблемах с ним. Надо скорее выспаться, это сейчас единственно верное и правильное решение и важнее его ничего нет. Подходит Андрюха и тяжко вздыхает, свесив голову. Начинает издалека: - Что, папаша молодой, спать-то хочется? Заезд получается не очень оптимистичный и я настораживаюсь – не надо бы нам таких оборотов, пожалуйста. Так, обычно, хорошие разговоры не начинаются, а – наоборот, начинаются всевозможные проблемы. - А тебе – что, не хочется, что ли? Ты-то выспался, видать, и покараулишь нас ночью, не? Андрюха с недоумением косится на меня – чего это, мол, я такой обнаглевший и дерзкий перед личным составом? Шутки, ирония и юмор – последнее, что просачивается сквозь фильтры сознания в наши бронированные и натруженные мозги. - Короче, Викторыч, сегодня не спим опять. Засада. Ночная. Выходим по темноте. К деревне, туда сейчас всё войско поедет паспорта проверять, а мы - на калитку, в огороды – кто-нибудь в этом гадюшнике да пожелает с непроверенным паспортом остаться. Ну, и – надо у него будет, про паспорт-таки, спросить. Я понимаю, что никто не спал, все вымотались и всётакое прочее, я всё понимаю. Андрюха примолкает. Долго тянет сигарету из пачки, чуть, подрагивающими пальцами разминает, закуривает. - Ну что, война…. Кому на ней легко – ты и сам знаешь. Готовимся, короче. Да, кстати, сапёрщики обещали нам помочь мало-мало, что-то у них там есть неизведанного и нераспробованного, надо будет по дороге к ним подойти. Давай, короче, по темноте идём. И молча закуривает. Через час мы снова бредём в тот же самый, проклятый лес, который никак не желает отпустить нас из своих цепких и колючих объятий. Справа поодаль от нас гудит техника, прогревая двигателя и наполняя густым солярным дымом сырые окрестности. Коровы во главе со своими хозяевами исчезли, словно предчувствуя какие-то возможные тектонические сдвиги в своей судьбе в самое ближайшее время, пастух тоже растворился в наступившей тьме. Остались возможные наблюдатели, но их явно не просматривается. Село повыключало свет и затаилось, предполагая, что мы, обнаружив в лесу бандитский схрон, пожелаем уточнить у жителей – не причастен ли кто к данному интересному изделию и насколько непричастен? Голова гудит непрерывно, на низких басах, слегка подёргивая веки и давая мощный сигнал на кисти рук, которые пытаются пожить своей отдельной жизнью, веселясь и подрагивая пальцами в противовес грустному настроению. Идём, практически, не скрываясь, кое-кое как обозначив походный порядок. Ни сил, ни мыслей, ни желаний нет. Равнодушно – подавленное состояние души и тела, полная выключенность сознания, и возведённый в степень, пофигизм. Давно такого напряжения организмов у нас не было, однако. И жизненный опыт здесь уже не помогает, и всевозможные методики и умные советы. Двигаюсь в автоматическом режиме, как зомби, который вылез из древней могилы и ещё не успел ощутить радость воскрешения, и понять красоту вновь обретённого мира. Комары радостно и тонко гудят прямо в ухо, встречая непрошеных, но очень желанных гостей, и приглашая их на весёлую ночную пирушку. Кое-кое как добредаем до перешейка, соединяющего лес и село, осматриваемся, занимаем позицию в густых кустах, по обоим краям той самой тропинки, что идёт в лес и по которой намедни прошли любители шоколадных батончиков. Андрюха идёт устанавливать сюрприз: с собой мы притащили несколько зелёных и холодных штуковин, которые вручил нам перед выходом старлей – сапёр. - Это специальный комплект минирования, мужики. Экспериментальный, про него мало кто чего знает. К нам в бригаду большие и умные пацаны из инженерного института приезжали, проводили испытания. Я один комплект притырил, посмотреть хотел – как он и что. Ну, вот вы его и поставьте, через пару дней он всё равно самоликвидируется. А хорошие люди по тем лесам не ходят, только не очень хорошие. Коровы, если что, но они, по идее, должны железо и взрывчатку унюхать. Если не унюхают, то, значит – не судьба им дальше потомство давать. Смотрите, короче, сами, но вся эта приблуда у меня уже списана и назад её не носите – подорвите там, на месте, если что. Эта неожиданная и конкретная помощь очень кстати – засаживать злодеев и бандитов будет, куда как – веселее, а саму засаду можно будет организовать существенно, в более облегчённом варианте, чем обычно. Ведь, лучшая засада – старое доброе минное поле, это известно ещё со времён Великой Отечественной. Устанавливаем штуковину, холодную и зелёную, пахнущую свежей военной краской. Негромко механически тумкает ночной воздух, шорох полёта затаившейся смерти. Несколько металлических щелчков и – вот, ловись рыбка не большая, но и не малая! Наша скромная позиция надёжно прикрыта невидимыми, но очень чуткими часовыми. Слава инженерным войскам, в который раз. А мы, поделившись на тройки, ложимся вкруг, делим ночь пополам между собой и первые счастливцы стремительными и яркими ночными стрелами моментально улетают в звёздный космос, чтобы побродить по его глубинам и закоулкам целых полных и бесконечных четыре часа. Пока бренное тело, завёрнутое в сырую брезентовую плащ-палатку, бдительно и тщательно охраняется коллегами - ночными охотниками за ночными бродягами. Засада проходит для нас спокойно. Проверка паспортного режима в селе – на удивление - тоже. Не слышно ни криков, ни выстрелов, ни сильного гудения двигателей. Собаки гавкают чуть больше, чем обычно, но без фанатизма, что говорит о спокойной ситуации и отсутствии опасности, которую надо обязательно облаять. То ли, притомился народ от войны, то ли, в одночасье решил добропорядочными бюргерами заделаться – неясно, но это – лучше, гораздо, чем стрельба длинными очередями в разных направлениях. Только в пять утра Андрюха, сладко потянувшись, и высунув нос из мокрого тёмно-зелёного края, командно машет рукой в направлении нашего лагеря, откуда тянет утренний ветерок и доносится запах военного варева, шум какого-то очередного прогреваемого двигателя и звон бензопилы. Проверяльщики паспортов, видимо, тоже возвернулись во временные пенаты, именно что – к завтраку прямиком. Группа тонкой ленточкой – змейкой устало выходит на поляну. Вот и всё. Очередная задача выполнена, очередные сутки на войне прожиты. Чихрам оглядывается назад, на туманную полоску леса. - А что, замок, мы мины-то не будем снимать, что ли? Пусть местным остаются, да? Я внимательно вглядываюсь Чихраму в его красные, воспалённые глаза. - Какие мины, боец? Ты что, дрых в засаде и сладкий сон про девочку увидел, что ли? Чихрам хлопает белёсыми мальчишескими ресницами. Димка – сапёр хлопает Чихрама по плечу: - Зафазил*, бойчина? Расслабился на задаче? В лагерь придём – пойдёшь толчок новый строить. Чихрам туго вертит головой, и, наконец, соображающее кивает: - Да, было чутка, на пару минут отключился – и смущённо трёт пятернёй нос. Все счастливо смеются. Нет и не было никаких мин, это Чихраму приснилось с усталости.

В лагере комбат встречает группу. Глаза у него красные ещё больше, чем у нас, подбородок заострился, взгляд потяжелел. - Оружие разрядить. Завтрак, сборы, выезжаем. Время на всё – тридцать минут. Как засада прошла, Андрей Евгеньевич? - Противника не наблюдали – Андрюха краток и лаконичен. Пошло оно всё в зад дохлому ишаку, хватит с нас войны на сегодня. В лесу раздаются, один за другим, два негромких взрыва. - Что это там такое, товарищ капитан? – комбат удивлённо разглядывает в бинокль кустарник, из которого мы только что, выбрались. - Это на месте вашей засады? - А, это? Это, вероятно, неразорвавшиеся боеприпасы, товарищ подполковник, сработали. С Первой кампании, видимо, лежали, разминирования местности не проводилось. Ну и звери какие-нибудь, на них наступили. В лесу это часто бывает. И, обернувшись к группе, командует: - Завтрак – десять минут. Приготовиться к отъезду, проверить оружие, связь, боеприпасы, снаряжение. Выдвижение через полчаса. Комбат внимательно смотрит в бинокль, потом, оторвавшись от созерцания равнодушной зелени – на Андрюху. - У вас все инженерные боеприпасы в группе в наличии, товарищ капитан? - Так точно, всё на месте. Мины, взрывчатка, средства взрывания – согласно описи оперативного дела. Расхода за текущие сутки не было, по прибытию в лагерь – сдадим на склад. Старлей – сапёр возле палатки сердито выговаривает нерадивому контрабасу за подгоревшую в общественном котелке, кашу, контрабас виновато разводит грязными худыми руками - косяк значительный, да. Толстый и усатый милиционер, изображавший старшину в спектакле с маскировкой, громко и матерно руководит сворачиванием палаток и советует неким бестолковым идиотам дружно поссать на не успевшие остыть, печки, которые ему надо быстренько загрузить в машины, и, непременно сдать на склад. А идиоты до последнего кочегарили, что есть дури, эти чёртовы печки, а колонна через полчаса уходит и ждать никого никто не будет….. Из села медленно и торжественно первомайской праздничной демонстрацией выходит коровье стадо, во главе которого на темно-коричневом коне величественно и неподвижно восседает в седле бородатый пастух. PS: Я не знаю, почему так получилось, сначала, вроде бы, всё было хорошо. Мне было спокойно, тепло, тихо и уютно. Мама любила меня, и мы были с ней, как одно целое, неразрывное, и я думал, что так будет всегда – мы будем вместе и никогда не разлучимся. Но, через некоторое время, наступил такой момент, когда моя жизнь резко изменилась. Чужой, злой и холодный мир ударил меня в лицо ослепительным белым, звоном металла, сдавленными криками, ярким неживым светом и жутким холодом, обвязанным болью и страхом, навалил на меня тяжёлую подушку мерзкого запаха хлорки и разлитой человеческой крови. И я почему-то задохнулся. Мои лёгкие не смогли раскрыться для крика, которым положено встречать в этом мире новую жизнь, отчего так вышло – не знаю. Вместо этого в моё сознание потекла струйка обжигающего кислорода, в мои крошечные вены и артерии больно вонзились жестокие и безжалостные иглы с равнодушными каплями растворов, а самое страшное – я потерял маму. Какой-то скрипящий равнодушный голос посоветовал моей маме идти в какую-то палату и не мешать реанимации, потому что, всё равно ничем не помочь, надо успокоиться и ждать – вдруг чудо случиться. Я не хотел чуда, я боялся этого нового мира и очень хотел к маме. Я был совсем один, вокруг никого не было, и было непонятно – почему же мама не берёт меня на руки, не разговаривает со мной, почему нет рядом её тепла, почему она не накормит меня, ведь я такой голодный и мне очень плохо без неё. Я пытался кричать, чтобы позвать маму, но воздуху не хватало, и очень мешали трубки, которые мне зачем-то вставили в нос. Потом мне стало хуже, и я решил, что мне, наверно, лучше будет умереть, потому что, жить без мамы с трубками в носу – незачем. Мне было обидно, горько, и я беззвучно плакал, не понимая – за что на меня свалилось такое наказание, и как это всё можно быстро прекратить. Вместо света у меня в подсознании вспыхивали и гасли разноцветные огоньки, фиолетовая тьма мягко и настойчиво предлагала моему сердечку не спешить, постепенно уходило тепло и пальчики мои на руках и ногах начинали холодеть. Сверху, через стекло на меня равнодушно глазел длинный и худой штатив в обнимку с пузатой прозрачной бутылкой. Так бы я и вернулся бы туда, откуда начала свою короткую жизнь, моя маленькая и беззащитная душа, если бы, вдруг, в тёмном киселе сознания, не прошла бы, яркой кометой, строчка из слов, которую изрекло нечто лохматое, линяло-зелёное, пахнущее дымом, оружейным маслом и крепким табаком. Это нечто не было моей мамой, но я понял, что оно тоже имеет отношение к зарождению моей жизни. «Держись, сынок. Пожалуйста, не умирай. Я тебя обязательно спасу и вытащу. Я скоро буду дома, держись, мне тоже сейчас не сладко, но я обязательно к тебе выберусь из этого болота». И я понял, что кроме мамы в этом мире есть, тот, кто может меня защитить и помочь мне. Надо, лишь, постараться продержаться до подхода помощи, она обязательно будет, она уже идёт. А пока – надо попробовать подышать лёгкими самому, потренироваться, поучиться жить без иголок в венах и трубочек в носу. Когда папа вернётся ко мне, его надо будет встретить, радостно и громко, надо будет показать ему, что я его очень ждал. Для этого надо будет закричать, как, вот, сейчас, например. Три – четыре, глубокий вдох... -------------------------------------- длинную загнал в табло* - пулемётчик длинной очередью попал в лицо ПМНки* - противопехотные мины «вованов»* - военнослужащих Внутренних Войск Зафазил* - заснул