Дроботов Александр

31 декабря

Глава 1

Снег бывает разный.

Первый октябрьский – робкой крупой, словно стесняясь, сыпет вдоль ветра мелкими кучками на Покров, заставляя тоскливо вздыхать, глядя на недавние зелёные поляны и леса.

Ноябрьский влажный вал, вперемешку с ледяным дождём – облепляет тебя, как злой и тяжёлый паучий кокон из фильма про Чужого, не оставляя шансов обсушиться и согреться, замерзая на ночь уродливыми ледяными комьями.

Разухабистая и щедрая январская метель – русское зимнее раздолье, холодное, богатое и беспощадное, способное очень быстро и качественно засыпать не только одинокого ямщика в степи, но и вполне себе, любой большой транспорт зелёного цвета со взводом бравых бойцов в кузове.

Свирепый и коварный горный наст, он же - фирн, как истинный джигит и абрек, оставляющий ложное впечатление о прочности и надёжности природной фанеры, способный убить зараз целую группу жителей равнины, зачем-то покусившихся на вековую тишину горной тропы. Ты идёшь по нему, пробивая носком ботинка неглубокие ямки – ступени, прислуживаясь к дрожащим ногам и рвущемуся из груди сердцу. Хочется, лишь, одного – сделать этот путь как можно, покороче. Ты решаешь срезать угол совсем немного, чуть-чуть, вон там. Но крепкий с виду снег, внезапно, предательски, разламывается, и, тогда тебе, ступившему на голубоватый, обветренный ковёр смерти останется лишь, одно – молча лететь вниз с забитым снежной кашей ртом, страшно мыча и пытаясь успеть мысленно попрощаться с мамой.

Мартовская куча серой и холодной ваты с водной подстилкой под обманчивой грязно-белой и липкой горой, из-под которой может оттаять немало интересных и удивительных сюрпризов военного леса – от мертвецов неизвестной давности и происхождения, до, вполне себе, неразорвавшегося стапятидесятидвух миллиметрового снаряда, весёлым поросёнком выглядывающим из снежной кочки.

А бывает снег – как в доброй сказке про Новый год – мягкий, пушистый, как лапка пятничного интернет-котика, крупными нежными хлопьями ложащийся на лицо. Он чистый и невесомый, несёт запахи ёлки, мандаринов, шоколада, а в ушах стоит незабвенное аббовское «хэппи нью еа».

Такой снег, чаще всего, идёт в декабре, в конце месяца, в тридцатых числах. Его любят показывать в фильмах и мультфильмах, он непременный атрибут всех россказней про Новый год. Как, например, сегодня, тридцать первого декабря двухтысячного года, на горе возле чеченского села Дарго. Которое однажды уже сносил с лица земли тот самый Ермолов, знаменитый покоритель Кавказа.

Земная поверхность, на которую приземляется такой красивый, дивный, чудный и славный снег, однако, совсем не так прекрасна и вовсе не напоминает о приближающемся празднике, поэтому добрый и пушистый снег всё ускоряется, пытаясь прикрыть своим белым одеялом человеческое несовершенство.

В воздухе носится ощущение предстоящего веселья и тихой радости. Все люди вокруг кажутся добрее и лучше, мир – чище и белее, а завтрашний январский день – наверняка, будет самым светлым и радостным из всех остальных дней в году. Вероятно, это остатки детских воспоминаний, умиротворённо покоящихся в глубине наших лысых не по сезону, военных голов.

Так я рассуждаю, прикрыв глаза и склонив голову набок, словно добродушный лохматый пёс, сидящий напротив хозяина и ожидающий от него весёлой и громкой команды, чтобы подхватиться и побежать, громко залаяв, размахивая хвостом. Возвращаться в реалии окружающего мира совсем не хочется. Мир - не тот, из фантазий и мультиков, предновогодний, мандариново - ёлочный, а настоящий, холодный и жестокий, выглядит совсем не празднично.

Во-первых, он – тёмно-коричневый, в основном. Он состоит из бесконечной грязной глины, липкой, холодной и вездесущей, обклеенной желтыми листьями и коричневой же, пожухлой травой. Местная глина - это проклятие, ниспосланное на наши, ни в чём ещё пока, не повинные головы, высшими силами местного самоуправления горами и лесами гордого Кавказа. Она меняет представления о способах существования и перемещения тел в пространстве, не давая ни на секунду возможности расслабиться и поставить ногу куда-нибудь, не туда или как-нибудь не так. Глина затягивает в болото своих отношений могучие танки и тощие солдатские ноги в нелепых военных берцах. В глине, как в Чёрной космической дыре может бесследно исчезнуть любой попавший в неё предмет или живое существо и не дай Бог тебе уронить в глину свой автомат…

Во-вторых, мир вокруг населён злыми и равнодушными существами, которые, будто бы, по чьёму-то странному желанию собрались все вместе на небольшом участке Земли для исполинского футуристического шабаша под названием «контр террористическая операция».

Это и мирные, и – не очень, жители окрестных сёл, которые относятся к нам, как к нашествию полчищ огромной, злой и прожорливой саранчи, свалившейся внезапно на их канонизированную древними адатами, горно-лесистую жизнь.

Это российская армия в самом её боевом, на нынешний момент, виде – пехотная бригада из сибирских запредельных и диких глубин, состоящая наполовину из лысых и худых срочников-гопников, которым не нашлось места в системе народного образования или в пенитенциарной действительности, а, наполовину – из сборища контробасов, диких и много повидавших псов войны.

Это равнодушно-жестокие ко всему окружающему, «вованы» - представители Внутренних Войск, славные продолжатели дел своих коллег из фильма «Блокпост», холодные и злые.

Это сборные солянки всевозможных милицейских, омоновских и иных, никому не ведомых структур, по-сиротски прижимающихся к широким и тёплым армейским бокам.

Это и мы – чёрные и злые самураи, работники войны – батальон, точнее – отряд армейского спецназа, незаметно растворившийся своим неказистым на вид, лагерем под огромным пехотным стойбищем.

Это, наконец, те, кого мы усиленно ищем и пытаемся уничтожить или, хотя бы – обнаружить, обозначаемые модным ныне термином – незаконные вооружённые формирования. Они, безусловно, есть вокруг и присутствуют с нами всеми незримо, а, иной раз – вполне себе, ощущаемо и реально. Российский УК, суровый и беспощадный к законопослушным гражданам, почему-то не позволяет квалифицировать без наличия суммы доказательств, обитателей лесных баз и схронов, как банды. Может быть, потому что, многие из лесных братьев имеют у себя, вполне себе, нормально оформленные и законно выданные российские паспорта…. Во всяком случае, эта дьявольская карусель кружится уже седьмой год и конца-края у неё не видно.

Сегодня военизированный шабаш приутих. Все, по молчаливой и негласной договорённости стараются как можно меньше создавать проблем себе и окружающей действительности. Самоходная батарея с утра отстреляла огневую задачу, словно ленивый и обожравшийся хозяйской сметаны, котяра – без задора и огонька, явно – не в полный боекомплект.

Бродяги-вертолётчики из ВПШГ * не прилетели, сославшись на технические проблемы своих рабочих лошадок, много повидавших в этой жизни, МИ-восьмых. Да и погода для них нерабочая – низкая облачность и снег, так что, скорее всего, лётчики уже имеют при себе отличное новогоднее настроение, подкреплённое ударной авиадозой спиртного.

Танковая рота собралась своими грязными зеленоватыми тушами вокруг машин-заправщиков и, судя по ленивым перемещениям солярного технического народа, никто никуда не собирается торопиться.

Беспокоящий огонь с окружающих блок-постов, так же, вял и неактивен, их обитатели экономят трассирующие боеприпасы, готовясь к новогоднему победному залпу. По негласной традиции пальба на праздник производится дважды – по времени того региона, откуда прибыла наиболее критическая масса военного коллектива, ну и соответственно – по местному времени.

Салют всегда получается богатый и впечатляющий, не помогают никакие запреты и приказы. В прошлый Новый год, например, группировка российских сил и войск под сложным названием ОГВС Юг умудрилась зажечь во время новогоднего фейерверка-стрельбы окружающие древне-заповедные буковые леса, которые горели потом до самого Рождества, на которое, наконец-то, выпал мокрый и обильный снег. Пальба была знатной, с применением всех видов вооружения, включая реактивные системы залпового огня, когда-нибудь, в своих мемуарах я думаю рассказать об этом грандиозном событии. Эта традиция, вероятно, пошла от конца декабря девяносто четвёртого, когда мы, совсем ещё, молодые и глупые, ломились напролом к грозненскому железнодорожному вокзалу. Салют в честь того Нового года был бесподобен и неповторим. С тех пор это вошло в традицию – встречать новогодние праздники на Северном Кавказе большим и громким салютом из всех видов оружия. А в армии, как известно, традиции, наиболее живучи.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* ВПШГ – воздушная поисково-штурмовая группа, как правило – группа спецназа на транспортном вертолёте МИ-8, в сопровождении 2-х ударных МИ-24. Используется для поиска и уничтожения бандформирований, баз и объектов противника с воздуха или посадочным способом.

Глава 2

Я удобно устроился на полиуретановом коврике легкомысленного голубого цвета, в старой воронке от авиабомбы, зарастающей травой ещё с Первой войны и слегка доработанной под парный окоп дозора. Полулежа и, прикрыв глаза от падающих снежинок, несу службу согласно Устава - бодро, ничем не отвлекаясь. Пахнет рекламной тайдовской свежестью снега, прелостью мокрой травы и чужеземной вспаханной глиной. Если приподнять нос, то добавляется дополнительный коктейль из запахов дизельного выхлопа, дыма печей, какой-то еды. Моя задача, как часового – вести наблюдение вверх, вправо и иногда – влево. Впрочем, влево наблюдать, большого смысла нет – дозорный окопчик со мной внутри находится на самом краю огромного обрыва, который порос дьявольски колючим и густым кустарником, спускаясь далеко и, почти, отвесно, к местной речке Аксай. Обрыв очень крутой, глинистый и непроходимый. Колючки – очень колючие, злые и жестокие, напоминают проволоку «Концертино» в растительном варианте. Сам Шамиль, упокой Всевышний его грешную душу, не смог бы пробраться по такому скользкому и заросшему обрыву, для того, чтобы ворваться в наш лагерь и разобраться с неверными, но – порядок есть порядок. Охрана и оборона. Никуда не отлучаться. Даже – если. Так говорит Паша – ротный, а уж, он-то знает толк в местной действительности и необходимости охраны любых обрывов над любыми речками.Почему я один? Да потому, что пара моих бойцов-подчинённых ушла обедать, это их крайний предновогодний обед. Следующий будет в следующем году.

А почему - моих? Да потому что наша 531–я группа заступила сегодня в почётный новогодний наряд по охране и обороне нашего же лагеря, это звучит красиво, хотя и не очень интересно на практике. В реалиях местной жизни получается, как у лошади на свадьбе – голова в цветах, а задница – в мыле. Мыла – традиционно больше, чем цветов.Почему, именно, наша группа? Как самая, потенциально, малопьющая и склонная к употреблению всего запретного, так решил Паша-Ротный, исходя из каких-то своих мудрых стратегических предновогодних раскладов. Комбат-батяня на утреннем совещании молчаливым кивком подтвердил эти расклады и мой жизненный опыт понял, что ему предстоит обогатиться ещё одним набором впечатлений от ещё одной военной встречи очередного военного Нового года. На небольшом земляном брустверке, одиноким сторожем притулился, покрытый куском грубой плащ-палатки, мой родной «старичок» РПКС - ручной пулемёт Калашникова, верный боевой товарищ семьдесят восьмого года рождения. Стреляет он, довольно, оптимистично для своих лет и на сто метров даёт, вполне себе, небольшое и штатное отклонение от центра маленького чёрного кружка пристрелочной мишени, вселяя надежду на то, что все враги с такой же бодрой точностью будут уничтожены ещё на дальних подходах ко мне. Я очень надеюсь, что дальше двухсот метров стрелять не придётся.Ниже меня, полусотней метров по тропе располагается наш отрядный лагерь – пяток больших армейских палаток, в которых копошится по роте бойцов в каждой, и десяток палаток поменьше, там располагаются службы, штаб, склады и прочие атрибуты военной поры. Не считая механизированного собрания тыловых и технических служб под общим названием «Парк», в котором всегда что-то гремит, дымит, рычит и не желает заводиться. Отдельным обитаемым островом посреди лагеря собрались связисты со своим проводым и антенным хозяйством. В самом низу лагеря горделиво стоят четыре самодельные избушки-бани, предмет лютой зависти всего окрестного войска. Кроме нас, самураев, остальной командированный на кавказские фронтА народ моется абы как и где, кто в армейской «душегубке» *, кто в ведре + ковшике, кто – нигде.

Из всех палаток торчат трубы самых разнообразных сортов и калибров, которые нещадно дымят и коптят – войска жгут всё, что можно каким-нибудь образом поместить в печку. Дров в округе катастрофически не хватает, точнее – их нет в принципе, вылазки за ними в окрестные леса опасны и напоминают боевую операцию, чреватую потерями и прочими неприятностями, а вышестоящему начальству ни за что не догадаться о том, что печки в палатке - две, а зимой их надо топить круглосуточно. Начальство живёт в столичной Ханкале, в тёплых кунгах *, во всяком случае, я никогда не слышал ни об одном замерзающем полководце. Отсюда – полная анархия с топливом. В дело идёт любое вещество, которое может попытаться воспламениться, хотя бы и - теоретически. Запахи дыма при этом, составляют непередаваемую гамму ароматов и букетов и ни один писатель или художник не смогли бы придумать названия запаху дыма, идущего, например, из палатки – столовой. Бойцы, которых я подменяю, придут ещё не очень скоро – через час, наверное. Обед, затем - мойка, скобление и обезжиривание котелков в ледяной воде до идеальной чистоты, потом – неспешный перекур с разговорами и прибаутками, которые необходимы и обязательны перед долгим дозорным молчанием. Туалет, точнее – эквилибристическое нависание над огромной ямой, источающей зловещие хлорно-экскрементные ароматы, неимоверная и очень опасная балансировка на двух скользких дощечках, тщательное мытьё рук после. Набивание ночного и непромокаемого друга-сидора сигаретами, печенюшками, конфетками, заварка во фляжки крепчайшего чаю, проверка оружия, фонарей, батареек, ночника – все эти действия очень медлительны и неторопливы, но караульных никто не подгоняет и не торопит – харам*

Караул – священное место для солдата и его командира, все действия и понятия в нём расписаны задолго до моего рождения, а посему - приходится мне одиноко дымить вонючей моршанской «Примой», вставленной в купленный ещё до отъезда на рынке наборный фильдеперсовый мундштук. С этим мундштуком я со стороны выгляжу, пожалуй, современным Василием Тёркиным, который, невесть зачем забрался из святых окопов Великой Отечественной в наш постперестроечный глиняный бедлам. Тёркин изрядно похудел и утратил присущий ему некогда, оптимизм. Сменил воспетую в былинах и мемуарах серую солдатскую шинель на пятнистый армейский бушлат – тяжёлый, промокаемый и неудобный. Ему не очень понятно – что же это такое вокруг происходит и в чём заключается его, Тёркина, боевая задача, но, природная русская привычка к военному труду и уверенность в своих силах помогают персонажу скрасить унылые коричнево-глинянные будни. Единственно – Тёркину очень не хватает гармони в руках, для полного завершения образа.

Представляю, как вытянулись бы лица всех обитателей окрестностей при звуках тёркинской тальянки. Местные жители, с Первой войны, переставшие чему-либо удивляться, вероятно, решили бы, что русские кяфиры спятили окончательно, перепились водки и, поиграв на гармони, вытащат из своих бездонных запасников бурого облезлого медведя с ведром клюквы в когтистой лапище.

Выше меня и правее, фоном идёт предновогодний армейский шум: неровная работа прогреваемого дизеля, жалобный звон русского топора, безуспешно пытающегося одолеть коварные и неразрубаемые местные буковые коряги, отборная матерщина какого-то прапора, у которого неизвестные, якобы, спёрли бутылку спирта, стук кувалды по чему-то очень крепкому и железному, бубнёж связиста, чавканье сапог и лай приблудной собачонки.Там, выше нас, на самой макушке холма, стоит своеобразная запчасть от пехотного военного механизма – зенитный артиллерийский дивизион, сокращённо – ЗАДН, что очень точно отражает его, дивизиона, сущность. Несколько «Шилок» *, брутальными носорогами рассматривающих окрестности, составляют костяк этой структуры. «Шилки» изрядно пошорканы, не очень исправны и помнят гораздо, лучшие времена. Пара двухствольных «зэушек» *, четыре очень облезлые и очень древние «мотолыги»*, какие-то неясные технические машины на колёсах и гусеницах. Особняком выделяется одинокое орудие, похожее на 85-мллиметровую зенитную пушку, одну из тех, что некогда защищало небо Москвы в лихую годину. Зачем и для чего оно здесь – огромная загадка для всех нас. Возможно, орудие трофейное, а может быть, пехотеи * привезли его в Чечню из Сибири для того, чтобы списать и, наконец-то избавиться от раритета. Во всяком случае, ствол орудия смотрит вверх, а возле него виднеются уложенные в штабель, снаряды. Весь этот военизированный колхоз зелёно-коричневого цвета непрерывно гудит, шумит, дымит и ругается, вполне себе, тихо и мирно, по крайней мере – пока что.

Ничего другого из моего окопчика не видно и не слышно, поэтому я, расслабившись, покуриваю, выпуская примовскую дымную струю, безбоязно вниз и в сторону. Иногда я поднимаю голову вверх и смотрю в беспросветную вату серого чеченского неба, с которого продолжает падать мягкий снег. Добрые и весёлые снежинки щекочут моё подзаросшее щетиной лицо и умыв его, растаявшими каплями скатываются за отворот старенького зелёного свитера – самовязанного подарка мамы непутёвому бродяге-вояке сыну. Разной глубины и степени важности мысли рождаются в моей лысой голове, при виде небесной серо-белой действительности. «Как там, мои, дома, интересно, ёлку наряжают? Кто бы им её принёс бы ещё. Может, командование додумается помочь семьям командированных на войну? Скорей всего – нет, у них свой праздник и свои дети… хотя, ходил, как-то, по детишкам переодетый Дедом Морозом прапорщик из строевой части вместе со Снегурочкой-медсестрой, поздравлял… до последних детей не добрался, правда, по причине сильного перепития, но, то – такое… деньги, интересно, не кончились у моих, что-то письма долго нет, могли бы почту к празднику добросить…»

Это главная и самая грустная мысль. Остальные не сильно отличаются от неё по смыслу и содержанию. Дом – это больная тема. Я очень понимаю тех солдат, которые прочитав накануне постовой смены письмо из дома, открывают огонь по собственной голове или сугробят ещё что-нибудь подобное. Тоска по дому и родным тебе людям – сильнейший депрессант и справиться с такими мыслями обычному российскому вояке нелегко – жизненные реалии способны победить самую крепкую нервную систему. Здесь возможны самые пагубные варианты – от запоя в полный рост, до дезертирства или даже – самострела. Поэтому мы стараемся солдат поодиночке надолго не оставлять, дабы не провоцировать головных тараканов на странные и нелепые подвиги.Постепенно, мысли скатываются на текущую действительность и оперативная память берёт вверх над ностальгией. Командировка отряда началась в первой половине декабря.

Первый разведвыход у нас был на самую границу с Дагестаном, где по суровым сибирским представлениям стояла не зима, а, вполне себе - позднее окончание лета. Две вертушки выплюнули очередь из навьюченных, как ломовые лошади, разведчиков на лысую макушку небольшого холма. Вокруг места высадки группы стояли, гораздо, более внушительные холмы и горы, со склонов которых наши грязные военные танцы просматривались на много километров вокруг всеми желающими. Зачинать удачную командировку поехал, конечно же, сам Паша-Ротный, не желая сглазить военный фарт и скомкать первый блин.Он зелёной пандой вывалился первым из округлой вертушечной двери, перекатившись вместе с рюкзаком и автоматом каким-то немыслимым кульбитом, бодро вскочил и ринулся вбок, от свистящих сабель вертолётного пропеллера. Мы бравой толпой посыпались за ним. Правда – без кульбитов и попроще, всего лишь – соблюдая порядок развёртывания группы, ну или – стараясь соблюдать. Паша, оглянувшись, кривил губы в полном презрении к нашим потугам и бросал многозначительные взгляды на Андрюху. Тот Пашины взгляды игнорировал, бодро и уверенно размахивая руками и потрясая кулачищами, определяя порядок расположения группы. Вертушки, упрямо накренив прозрачные лбы, ушли к своим двадцатьчетвёртым сородичам, кружившим, чуть в стороне и хищно разглядывавшим редкий кустарник. Паша по-разбойничьи свистнул, отмахнув рукой в сторону кустарника, и я только успел подумать: - «Хорошо, что не в гору…твою же ж, мать». Следующая мысль возникла в моей голове, часа через два, когда пот окончательно залил лицо и глаза, а ноги стали ватными, подкосились напрочь, сердце готово было выпрыгнуть прямо из ушей, в глазах качался и ходил кругами Пашин «сплавовский» рюкзак. Мысль была о том, что неплохо было бы, прямо сейчас, вот сию секунду, застрелиться, ну или, на худой конец – героически подорвать себя гранатой, чтобы смыть тот позор, который вот-вот обрушится на мою бедную прапорщицко-разведчискую голову на глазах у изумлённой публики двух групп российского спецназа. Но, именно, в этот самый момент, когда я мысленно уже развалился на отдельные составляющие, Паша-Ротный остановился, слегка согнув левую руку в кисти, что должно было обозначать спасительный привал. Я, качнувшись, отрепетовал сигнал и встал в позу собирателя озимой ягоды, зачем-то прихватившего с собой ручной пулемёт с солидным запасом патронов.

- Наблюдать! - прошипел злобно Паша и, отыскав в середине колоны Андрюху-группника, вполголоса дал ему ЦУ *:

- Приведи своего замка * в чувство, Андрей Евгенич. А то, он у тебя уже навоевался, похоже. Андрюха подошёл ко мне, в головной дозор и сочувственно глядя, протянул карамельку «Дюшес». Кивнув ему вместо «Большого спасиба», я запихал дюшесину за щёку и приготовился умереть, но не сдаться обстоятельствам, как и подобает истинному спецназовскомиу прапору. Андрюха по-отечески взял меня за подбородок, посмотрел в глаза и удовлетворительно кивнул, заключив: «Жить будет. Какое-то время. Задачу выполнит».

Не то, чтобы, я был худой и дохлый, нет. Вполне себе – нормальный дядька, в меру тренированный, в меру – уставший, свыше меры – нагруженный. Здесь мы все были такие, за редким исключением. Обычные российские мужики на войне. Кто и как бы нас не называл и к каким категориям не причислял. Просто, вот именно – сегодня, что-то не пошло. Не хотелось и не шлось. Не тащился рюкзак, дрожали руки, не дышалось и не терпелось. Мне бы, в таком состоянии посидеть чуток, попить чайку горячего, съесть шоколадку, прикрыть глаза на пол часика… Я-то себя знаю лучше, чем кто-либо – оно всё быстро бы прошло. Но, вместо этого я с перекошенной от злобы и усталости, рожей, расставлял наблюдателей по периметру небольшой лощинки, в которую мы скатились, повинуясь Пашиному указательному пальцу.

- Смотри правее, Викторыч. Сейчас оттуда выйдут трое. Не стрелять, подпустить на полсотни метров - Андрюха зашипел мне в свободное от гарнитуры радиостанции, ухо.

- Угму, принял - бодро, насколько смог, ответил я и пнул в пятку снайпера группы.

- Наблюдать правее, при появлении людей – доклад. Снайпер молча приподнял левую кисть руки, показывая, что понял задачу.

Я сдвинул самошитый «поджопник» * на низ живота и, наконец-то, плюхнулся рядом. Жить не хотелось, точнее – хотелось меньше, чем, например – спать и курить, но, выбирать не приходилось. Руки тряслись мелкой дрожью, спина была мокрой, сердце предательски скакало, периодически напоминая о грядущих кардиологических проблемах.

Через десяток минут снайпер зашипел и мотнул головой в сторону виднеющейся вдали кромки леса. Поднеся к глазам бинокль, я увидел стоящего человека с автоматом, явно – кавказской наружности. Сердце запрыгало ещё сильнее.

Подобравшись на карачках к Паше-Ротному, я доложил:

- Азимут триста пять, дальность семьсот тридцать, один вооруженный, в бороде, стоит, смотрит в нашу сторону.

Паша кивнул, не отрывая взгляд от своего бинокля:

- Давай, к нему. Это наш проводник.

Я устало побрёл, по дороге помотав головою своим бойцам. Вскоре мы живой извилистой змейкой подошли к стоящему, как буковое бревно, кавказцу. На наше появление он не отреагировал никак, едва кивнув Паше и полностью проигнорировав всех остальных. Заросшее бородой до самых глаз, лицо не выражало ни чувств, ни эмоций. Черный чапан *, мягкие сапоги-ичиги, крючковатый нос – образ был по лермонтовски, грозен и колоритен. Автомат он держал в руках как боец – двухгодичник – ложку, полную мяса, в столовой. Откуда у него автомат – никто из нас спросить не решился. Двух других проводников – абреков видно не было, но, что-то мне подсказывало, что они находятся неподалёку и отлично нас видят.

Зайдя в лес, мы рассредоточились. Паша с Андрюхой переговорив с незнакомцем, удовлетворительно и синхронно покивали, погрузились в изучение карты и закончили общение коротким сеансом связи с комбатом, видимо, получив от него одобрение на дальнейшие действия. Меня всё это мало волновало. Я чувствовал себя не очень хорошо и это напрягало. Все-таки, я числил себя, достаточно подготовленным бойцом. Таёжное трудовое детство, какая-никакая подготовка в армии, не первая командировка на тот же Кавказ позволяли мне надеяться на то, что я не паду, как загнанная лошадь на первом же выходе. Однако, организм жил отдельной от моего мнения, жизнью и самостоятельно определял параметры моего он-лайн существования.Чтобы отвлечь его, я решил осмотреть окрестности повнимательнее. Паша с Андрюхой качали связь в окружении двух связистов, связь традиционно игнорировала их потуги и устанавливаться никак не желалась. Кавказец безучастно смотрел перед собой, прислонившись спиной к дереву, бойцы расположившись по кругу, вслушивались в тишину. Мы расположились на опушке леса, состоящего из огромной толщины буковых и грабовых деревьев, под которыми были насыпаны исполинские горы желтых листьев. Остальное пространство было заполнено серо-зеленовато-желтыми колючими стогами кустарника – непроходимого и свирепого, как и вся окружающая нас жизнь. Видимость, несмотря на отсутствие большей части листвы, составляла не более полусотни метров, небо было закрыто широкими кронами деревьев и наблюдать было, собственно, некуда. Если только не таращиться тупо и прямо в ветки с колючками перед своим носом.

Так прошёл час. Потом – другой. Я обходил по кругу лежащих на толстых перинах из листьев бойцов, подмигивал, шепотом расспрашивал о замеченном или услышанном, пожимал плечами на вопрос о разрешении курева.Вопросы об обеде или обустройстве лагеря мною игнорировались, хотя – нельзя сказать, чтобы меня этот вопрос не занимал. Горец-проводник неподвижно сидел, прислонив спину к буковому стволу.Война становилась скучной.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*«душегубка» - Дезинфекционная-душевая установка ДДА-66, смонтирована на шасси автомобиля ГАЗ 66. За отсутствием бань в Группировке использовалась для помывки личного состава.

*кунг – кузов универсальный, а по-простому – будка на автомобиле, которую можно приспособить для жилья.

*харам – арабское слово ( حرام )нельзя, запрещено, не допускается

*«Шилка» – зенитная ствольная установка ЗСУ-23-4

*«зэушка» – зенитная ствольная установка ЗУ-23

* Пехотеи – жаргонное название мотострелковых подразделений

* ЦУ – ценные указания

* Замок – жаргонное название заместителя командира разведгруппы в спецназе

* «поджопник» – полиуретановая пластина на ремне, крепится на поясе, нужна для сидения на мокром, холодном, твёрдом.

* чапан – так у нас называлась круглая шапка из овечьей шерсти. Местное название не знаю.

Замок (*) – жаргонное название заместителя командира разведгруппы в спецназе

«поджопник»(*) – полиуретановая пластина на ремне, крепится на поясе, нужна для сидения на мокром, холодном, твёрдом.

чапан (*) – так у нас называлась круглая шапка из овечьей шерсти. Местное название не знаю.

Глава 3

Нестандартного размера шум выводит меня из ностальжи-транса в суровый реал. Мощнейшая перегазовка армейского двенадцатигоршкового дизеля с оглушительным столбом сизо-чёрного выхлопа способна разбудить всё живое на много вёрст в округе.

Я выглядываю из-за бруствера в направлении окопавшихся часовых неба, всматриваюсь в обстановку. Одновременно, я в неё вслушиваюсь и внюхиваюсь, попутно обрабатывая полученную информацию головным анализатором.

Выходит, так, что древняя «Шилка» долгое время ремонтировалась (или – делала вид, что ремонтировалась) и не могла запуститься, а тут, вдруг, аккурат, к Новому году, удача и случилась. На радостях экипаж решает немедленно отметить это радостное событие. Техник роты уговаривает прожженных юргинских контрабасов повременить с праздником до ночи, видимо, чтобы быть полностью спокойным за воздушную обстановку в районе, но контрабасы неумолимы в своём желании как следует подготовиться к встрече грандиозного события. Аргумент железный - не каждый день удаётся запустить много недель стоящий без движения агрегат.

Пока идёт препирательство сил добра и зла, многострадальная «Шилка» глохнет под заунывный вой экипажа и торжествующий вопль техника.

Но, решение принято, видимо, очень задолго до новогоднего рубежа и выполнено оно будет, безусловно. Технику прямо и открыто объясняют дальнейшую его судьбу в случае конфронтации с пушечным мясом/окопным быдлом и тот решает не рисковать, ретируясь под бурные звуки водопада сибирского мата, несущегося в его сторону длинными пулемётными очередями.

Я обоснованно предполагаю, что сейчас ребята махнут по первой-второй, слегка понюхав банку с тушёнкой, потом добавят ещё пару-другую, покурят, поговорят, а потом их потянет пройтись. Сходить, так сказать, в гости кума навестить. Здесь всё зависит от размера стаканов или предметов, их заменяющих, а также, от габаритов участников пира.

И это предполагаемое развитие событий мне активно не нравится. Таких ребят-октябрят я за свою армейскую действительность навидался предостаточно и все их действия, утомительно-однообразные, известны наперёд. Поскольку, к своему начальству ребята явно не пойдут, остаётся единственная свободная тропинка – к нам. Тем более что формально-номинально мы – земляки, а в армии это много значит. Навестить земляков перед встречей Нового года – что может быть приятней и полезней?

Я оглядываюсь на наш лагерь, но моих бойцов ещё пока не видать. Куда им спешить – солдат спит, а служба идёт. Разговоры в полевом ресторане становятся громче. Пошло в ход курево. Кого-то вслух, обозвали мудаком. Это говорит о том, что градус накала мероприятия повысился до состояния «очень тепло» и пора докладывать оперативному дежурному о предстоящих мероприятиях.

Дежурный нашего отряда, с которым я связался по радиостанции, отреагировал на информацию просто, флегматично и по-самурайски, коротко:

- Если полезут – застрели их нахер, да и всё. Не мешай мне, сам разберись, тут пятьсот двадцатая группа на связь не выходит уже второй час.

Легко ему там, в теплой, натопленной и светлой изнутри палатке давать такого рода советы. «Застрели их нахер»… хм, надо же…умный человек из говорящей шапки… С другой стороны, никакими военными документами или наставлениями такая ситуация не предусматривалась и как на неё реагировать – тоже. По своему опыту я догадывался, что за вторжение на границу поста пьяных контрабасов можно, например, напугать до усрачки, дав им над самой головой пару длинных трассирующих очередей, такие аргументы, как правило, отрезвляют на некоторое время. Но, я встречал в своей жизни людей, которые могли обезбашенно переть и на амбразуру, невзирая на плотный встречный огонь, стоило им, лишь, накатить пару стаканов. Рисковать или проверять такие теоретические выкладки мне совсем не хочется.

Стрелять в россиян – тоже. Оставалось уповать на громаднейший авторитет армейского спецназа и на невозможность вести полноценный рукопашный бой группой на ограниченном пространстве нашими партнёрами по текущей кавказской битве.

Философски предположив, что события всё равно случатся и помешать им я не в силах, осматриваю позицию, определяю расстановку сил и средств, продумываю план действий и его возможные варианты. Контрабасы делятся на подгруппы по интересам. Часть из них, видимо – самые жаждущие и любящие застолья, остаются за очагом, продолжая периодически выхлёбывать содержимое праздничных ёмкостей. Другая часть, как я и предполагал, преисполненная добродушного дружелюбия и гостеприимства, начинает движение вниз по тропе. Определяю цель: трое, невысокие, худощавые, один уже пошатывается, оружия не видно. Дальность – сто метров. Оборачиваюсь и вижу двух своих подчинённых, нагруженных и бодрым шагом изображающих рвение и готовность к подвигу. На душе светлеет, и падающие снежинки снова кажутся не злыми и колючими сюрикенами, а добрыми и мягкими вестниками предстоящего праздника.

Мы пролежали на ковриках до самой темноты, так ничего и, не увидев, не услышав, не понимая – что и зачем мы делаем. Ближе к ночи из кустарника неслышно материализовались двое сородичей нашего проводника – такие же небритые и диковатые на вид абреки. О чём-то коротко посовещавшись, они выкурили по маленькой, игрушечной трубочке с каким-то ароматным наполнителем, посгребали в кучу опавшую листву, быстро перекусили чем-то неведомым и непонятным (на самом деле, это - знаменитая смесь из мёда, кураги, грецких орехов и чернослива в кавказском варианте). После чего кавказцы завернулись в свои одеяния, зарылись в кучи листвы, как дикие кабаны и замерли, то ли – уснув, то ли – ожидая благоприятного момента, чтобы, усыпив нашу бдительность, перерезать нам всем наши русские горла.

Мы же, с Андрюхой пожевали холодных рыбных консервов с армейскими галетами, тайком от Паши выкурили по сигаретке и, разделив ночь напополам, решили, что наши горла нам ещё пригодятся.

Всю ночь вдалеке летали трассера и бухали разрывы, периодически гремела артиллерия, звучали какие-то летательные аппараты и стартовали осветительные и не только, ракеты, но это всё творилось где-то там, левее, правее, дальше. Длинные очереди перемежевались с одиночными выстрелами, что-то где-то горело, сверкало, светилось, гремело и взлетало, одиноким ночным ангелом гудел в небе невидимый ретранслятор-самолёт. В нашем же захолустье было тихо, как в старом погребе зимой.

Под самое утро, когда я после смены дремал на своём спальнике, Андрюха ткнул меня в пятку. Я моментально положил правую руку на ледяной корпус своего верного РПК и открыл глаза.

- Пойдем, Викторыч. Буди народ, через десять минут выходим.

Я ничего не успел сделать – ни позавтракать, ни покурить, ни продрать глаза – только глянул на часы да быстренько смотал свой допотопную ватную кровать и кинул в рот несколько «эмэндэнсов»* из питательного рациона. Абреки – бодрые и подтянутые, поглядывали на нашу братию с лёгким презрением и недоумением. Как мне думалось, им было до сих пор непонятно – как же это мы такие неуклюжие и раздолбайские могли дважды победить целых двух местных Шамилей, одного – в Дагестане в 99-м, другого – почти там же, только веком ранее. Это не укладывалось в голове местного населения, вот уже почти, полтора века и вызывало когнитивный мощнейший диссонанс у всех, на эту тему размышлявших. Видимо, так было угодно высшим силам и поэтому гордым сынам окрестных гор не оставалось более выбора, как сотрудничать с нами под видом вымышленной политиками борьбы с терроризмом.

Мы сонным колхозом, неумытые и голодные, выдвинулись вслед за проводниками в полной готовности ко встрече с неизвестностью.

Пашина идея заключалась в очень раннем выходе и подходе к предполагаемому лагерю боевиков, вызову артиллерии и добивании остатков банды силами своей полуроты. Идея, как всегда, была блестяща. Три проводника за патриотизм или за некую мзду заверили наше верховное командование о своих намерениях посчитаться с бандитами за всё плохое и провести группы спецназа прямиком к вражьему стану. Пашин, предполагаемый орден и майорская звезда путеводным ориентиром направляли твёрдую поступь наших ботинок навстречу грядущему подвигу. Рассветало.

Через час продирания сквозь невероятно колючий подлесок и петляния между всё тех же, гигантских буков, наше войско по гребням холмов, окружило-таки, небольшую, заросшую впадинку, напоминающую перевёрнутую узбекскую тюбетейку с ручейком внутри. В каменистой низине тюбетейки просматривались следы человеческого бытия – тропинки, окопчики с укреплёнными стенками, входы в землянки, мостики для умывания, туалета, стол под обрывками полиэтилена, какие-то бочки. Видимо, вражий стан-таки, имел место быть.

Связавшись с командованием, Паша-ротный несколькими короткими и точными движениями указательного пальца расставил силы и средства по полукругу, не оставляя ни малейшего шанса потенциальным обитателям блиндажей.

После чего он коротким кивком объяснился с абреками, давая понять, что их миссия завершена, договоренности будут выполнены и дальше наш отряд в их присутствии не нуждается. Гости не дали себя долго уговаривать и моментально растворились в предрассветном прозрачном воздухе, оставив после себя смутное ощущение чего-то несправедливого и стойкий запах чеснока.

До ближайшего блиндажа было метров двести пятьдесят, для пулемёта – детская дистанция.

Мы приготовились к бою.

--------------------------------------------------------------------------------------

* «эмэндэмсы» - драже известной марки из рациона питания. Невероятно, вкусная вещь.

Глава 4

Сытые, накуренные и довольные жизнью караульные подходят ближе к моему посту, вначале – двигаясь не спеша и вразвалку, но, услышав приближающийся неуставной пьяный разговор, ускоряют свои движения. Солдатская чуйка работает в нужном направлении!

Скинув тугие вещмешки с ночным «хабаром» они без лишней команды рассыпаются вправо-влево от меня, оценив обстановку, как предкритическую. Это, опять же - радует, так как народ наш солдатский на войне ещё не сильно пообтёртый и лишнее доказательство слаженной работы солдат-призывников – бальзам на душу командира. Предварительная работа на полях-полигонах, выходит, была проделана не зря и начинает приносить свои плоды. Алкаши-котрабасы приближаются к посту. Тридцать метров. Пора!

Я встаю из окопчика, как ангел Света и Добра, по случаю караула вооружённый ручным пулемётом и низким, совсем не ангельским голосом, командую – «Стой! Назад! Стрелять буду!» Интонация у меня - как у сообщающего о начале Судного Дня, по идее - должна помочь нагнать ужасов на неразумных визитёров.

Делегация соседей резко тормозит, как вкопанная. В их молчании чувствуется глубочайшее разочарование в этом несовершенном мире, в святых армейских традициях, в человечестве, в целом, и коварных земляках – в частности. Но, пауза очень коротка, всего лишь – для собирания рассыпающихся мыслей.

Один из делегатов решительно машет рукой – посторонитесь, дескать, внезапновозникшие на добром пути силы зла! Подите прочь, и дайте же дорогу добрым людям, спешащим по своим делам! Ясно – понятно. Стаканов было, явно, больше четырёх, а тушёнки – очень мало. Ну, что ж… держите, пацаны, не уроните. Я командую своему бойцу: - «Зелёную!»

Он моментально выхватывает из разгрузки трубку сигнальной ракеты и дёргает за свисающую нить с колечком. С громким шипением хвостатая ракета зелёным светящимся змием улетает в предновогоднее небо, превратив на минуту окружающий мир в виртуальный зеленоватый сюр из вида в ночной прицел.

Гости дорогие, нетвёрдо стоящие в паре десятке метров от нашей позиции застывают с открытыми ртами, задрав головы вверх и провожая пьяными взглядами затухающий зелёный огонёк. Очередная их ошибка – никогда не смотри вслед осветительной ракете. Определи её цвет и опускай глаза, смотри за посветлевшей местностью, угадывай, откуда тебя ждёт опасность, не забивай глаза ярким светом.

Ракета, повисев в серой снежной вышине, грустно погасла. Вы думаете – это всё?

Э, нет, ребята, вы сильно ошибаетесь, это вам не весь праздник, погодите-ка, немного, сейчас мы продолжим веселье.

Даю очередь над головами контрабасов, патронов на восемь – десять. Двое из них, смешно задрав руки, молча валятся носами вперёд, прямо в декабрьскую грязь. Воены, блять…непобедимые и легендарные. Третий тихо присаживается на корточки и, по зэковски, подвывая, начинает причитать:

- Не стреляй, начальник, в натуре, не стреляй, ё-моё, я – ничо, мы уходим, в натуре, начальник, не стреляй…

Я, глянув своим солдатам в лицо, коротко командую:

- Без оружия – вперёд! Двоим – вломить, отпустить, одного – взять – повязать, сюда доставить!

Двумя камуфлированными волками бойцы вылетают из-за укрытий, гигантскими прыжками достигают импровизированного ринга и начинают бой без правил. По всем законам хорошей уличной драки-махаловки. Оглушённые и ослеплённые контрабасы поздно сообразили о том, что убийства не будет и можно было бы быстренько ретироваться для зализывания ран и подсчёта морального ущерба, но уже – поздно.

Мои соколики с разбегу обрабатывают сидящего и бывалого, который спущенным от мощнейшего удара, футбольным мячом катится в мою сторону, и, без паузы, приступают к основной части операции – работе с группой противника. Глухие удары и смачные шлепки перемежаются с короткими всхлипами и утробным подвыванием.

Наконец, противник подавлен, обработан, протрезвлён до степени самостоятельного принятия решения. Ему хватило ума не поднимать шума и молча принять свою судьбу на конкретном и непростом жизненном этапе.

С разбитыми головами и лицами двое быстро и молча, как и положено, отступают на исходный рубеж. Третий с заломленными до неестественного состояния, руками, повиснув на поддержке моих волкодавов и выкатив красноватые белки глаз, мычит в мою сторону что-то успокоительное. Дескать, я все понял, земляки, больше такого не повторится.

Даю команду обыскать страдальца. В это время возле меня материализуется Андрюха с тройкой резервных караульных. Судя по их грозному виду, они подорвались* из тёплой и вкусно пахнущей предновогодней палатки с огромным желанием размешать в фарш любого, кто явился причиной их быстрого бега, независимо от степени крутости и количества вооружения посягнувшего.

Я поздно соображаю, что - Андрюху-то я и не уведомил о предстоящем бое и мне делается не по себе от страха за судьбу пленного пэвэошника.

Опасения оказываются обоснованными. С разбегу, ничего не говоря, Андрюха гигантским, пудовым кулачищем, более всего напоминающим гирю в двадцать четыре килограмма, вбивает душу юргинского дикого гуся внутрь его хлипкой сущности. Гусь окончательно повисает на руках у бойцов и обильно фонтанирует кровью вперемешку с остатками трапезы.

- Утаскивайте этот организм в лагерь. Обыскать, отобрать всё, одежду оставить. Дать старое одеяло и кинуть в зиндан* - Андрюха суров, но справедлив. Ведь, согласно Устава внутренней службы все объяснения с нетрезвым военнослужащим откладываются до его полного отрезвления. А спать на улице в декабре – холодно и сыро, даже в кавказском Дарго.

Не завидую я землячку, когда он протрезвеет и проснётся. А судя по климату, это будет очень скоро. И вот тогда-то для него всё и начнётся, ибо, до утра вытаскивать чужого, похмельного, облеванного и окровавленного нарушителя никто не станет. Подпрыгивать ему с разбитым лицом и сломанными рёбрами в ледяной глине, покрытой красивыми снежинками в полной темноте до самого утра. Под равнодушный грохот новогодней канонады и пьяные вопли его, более удачливых, однополчан.

Спустя полчаса, разобравшись в ситуации и обстановке, Андрюха объявляет мне и бойцам благодарность от имени Паши-ротного за смелые и решительные действия и награждает нас большим куском вкусно пахнущего домашнего сала. Сало доставляет посыльный, завистливым взглядом окинувший поле недавнего экшена. Как всякий воевавший, Паша превосходно разбирается в военных деликатесах и нуждах своих подчинённых. До встречи Нового года остаётся пять часов.

По команде Паши-ротного двое бойцов стреляют «эршэгэшками»* в чёрные дыры входов в блиндажи. Гранаты с дьявольским шипением исчезают под землёй. Раздаётся два глухих бурчащих взрыва и две кучи земли вперемешку с брёвнами вырастают на тихой лесной полянке. После этого следует нечеловечески, стальная, я бы даже сказал – титановая, пауза в три секунды. Только тот, кто засаживал на лесных или горных дорогах противника, может оценить красоту этой рискованной идеи – не палить, как сумасшедшие, куда ни попадя, а дождаться, когда удивлённый, напуганный и ошарашенный противник полезет на свет Божий из всех щелей, чтобы начать покос в полном комплекте.

- Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот – три. Огонь!

Мы гавкнули разом из трех десятков стволов. Тишину зимнего кавказского леса вспорол рёв автоматных и пулемётных очередей, скупые и точные щелчки снайперских винтовок.

- Стоп! СТОП, блять!!

На поляне не было ни души. Ни одной, самой завалящей бандитской души. База оказалась пустой. Почему и отчего – разведчиский фарт нынче оказался не за нас. Так бывает, и- довольно , часто, в этой жизни.

Паша усталым жестом послал меня с тремя бойцами досмотреть территорию злодейского вертепа, а сам обратился к связисту с грустным докладом в вышестоящий штаб об отсутствии результата.

Я, спустившись на поляну, облазил всю округу, со страхом ожидая подрыва кого-либо из бойцов на оставленных боевиками сюрпризах, но всё обошлось. Мы не нашли ничего. Совсем – ничего. Завалящей гильзы – и то не было. Одни только ямы, окопы, тропинки, обложенные аккуратными жёрдочками. В самом краю торчал одинокий горб старого блиндажа с полуобвалившейся крышей, остатки Первой кампании, так бездарно слитой ельцинскими политиканами.

Я кивнул бойцу, чтобы он проверил и эту протухшую яму. Боец с явной неохотой взглянул на меня – лезть в дурно пахнущую заплесневелую дыру, больше всего напоминающую анус какого-то древнего и огромного животного, ему явно, не хотелось. Однако, я точно знал, что Паша и Андрюха наблюдают за моими действиями в два бинокля и их оценка будет очень важна для моей дальнейшей военной карьеры и авторитета среди личного состава.

Поэтому я со зверским лицом мотаю головой и боец, обречённо взглянув на белый свет, заползает в глинистое нутро. Проползав в бездне минут пятнадцать, боец выныривает из дыры со счастливой улыбкой на лице. Я вопросительно гляжу на него, что, мол, там, старина, такого интересного обнаружилось? Ящик сгущёнки? Боец, сияя, подходит ко мне.

- Смотри, командир, чего там нашлось!

Разжимает кулак и на ладошке его блестит желтый металлический кружок. Николаевский золотой червонец! Бородатый царь с оптимизмом разглядывает наши глуповатые лица, надеясь в очередной раз круто изменить свою судьбу. Боец счастливо улыбается.

Я докладываю Паше о находке. Спустя пару минут к нам подтягивается сам Паша в сопровождении двух дюжих контрактников из соседней группы. Они деловито снимают с себя разгрузки и ныряют в старый блиндаж. Паша наполеоновским взмахом руки спускает вниз половину нашего войска и ставит задачу на поиск золотых монет в округе. Бойцы в недоумении переглядываются – им кажется, что Паша сбрендил после лихой атаки на пустую базу, но, увидев золотой аргумент в руках своего товарища, начинают рыть носами землю, практически – в прямом смысле этого слова.

По военным древним и неписанным законам отобрать трофей у захватившего ценность в боевой обстановке, нельзя. Это знали и понимали полководцы всех времён и народов, поэтому, Паша предлагает нашедшему монету бойцу новый американский камуфляж, который ему по большому знакомству и блату из Москвы подогнали более богатые однокашники. Это огромная ценность и неслыханная щедрость со стороны командира. Но боец категорически отказывается менять вечные ценности на сомнительные соблазны супостата.

Облазив на карачках с квадратный километр и не найдя больше, абсолютно, ничего, наше войско готовится уходить из района, так как своей пальбой мы рассказали о себе много интересного окрестным лесам и горам. Сверившись с картой и определив направление, Паша командует к отбытию. Наша задача – до следующего рассвета выйти на блокпост десантуры из Седьмой дивизии, что стоит на дагестано-чеченской границе. Праздник окончен, и мы снова превращаемся в грузовых лошадей. Мы снова бредём по узеньким тропинкам среди густой и колючей чащобы. Снова пот заливает лица, снова пляшут красные звездочки перед глазами и трясутся ноги. Снова безумно хочется домой, хочется есть, спать и отдыхать как можно дольше. Снова и снова крутится мысль в голове: «Какой же я идиот, что забрался сюда, в эти ненужные мне места!»

Отряд подходит к селу. Отчётливо тянет вкусным дымком сгоревших кукурузных стеблей и местного хвороста. Откуда-то слева фонит запашком жареного мяса, заставляя рот захлёбываться слюной. Мычит корова. Село тихо и безлюдно.

Мы мокрые, перемазанные глиной, увешанные оружием и одноразовыми гранатомётам входим по главной улице, как добрый новогодний праздник, по случаю - хорошо вооружённый. Разделившись надвое, прижимаясь к заборам и поводя стволами по сторонам, двигаемся в направлении виднеющегося леса.

Я знаю – это не так. Я знаю, что это неправильно и про это писать нельзя. Возможно, меня осудят и будут презирать. Но сказать об этом я обязан. Дело в том, что меня всё время не покидало стойкое убеждение и внутреннее ощущение чего-то плохого. Может, виной тому, множество книжек про войну, прочитанных в детстве. Может, общая усталость и моё воспалённое воображение, не знаю.

Только, вот, у меня в голове постоянно вертелся образ немецких карателей, упорно разыскивающих партизанский отряд из местных, которым помогают родственники из окрестных сёл, оставшиеся под оккупацией. Простите меня, мои однополчане за такие мысли, я не виноват, они сами пришли. А на всех остальных мне наплевать.

И то, как мы шли по селу, и невозможность в своей родной стране остановиться на привал, попить воды из колодца на круглом пятаке местной площади, и дед с длинной белой бородой, угрюмо, с ненавистью, глядевший на нас из-под своей лохматой шапки. Это всё напоминало мне какой-то советский фильм про партизанские времена. Было очень неприятно. Хотелось пристрелить деда, спалить к чертям эту деревню, а потом уехать домой.

Тётка, копавшаяся на огороде, увидев нас, с ужасом кинула свою мотыгу и молча побежала в дом, видимо, чтобы схватить детей и спрятаться от нашего нашествия. Вдруг перестали лаять собаки. Стояла мёртвая тишина.

Мы прошли село, спустились по глинистому обрыву к реке и двинулись вдоль по руслу речки, бодро скакавшей с валуна на валун. Идти пришлось практически - по воде, по скользким и острым камням, против течения.

Андрюха подгонял нашу плетущуюся группу, как добрый восточный пастух - ленивого ишака, нагруженного доверху припасом и никак не понимающего всей важности, и нужности похода. Снова накатили волны смертельной усталости, снова перед глазами - пляска красных точек и кружочков, шум в голове и вкус крови на губах. Тропы нет и ноги постоянно бьются об камни, рюкзак, нагруженный сотнями штук чугунных гирь, мотает тело из стороны в сторону, сбивая дыхание. Ремень пулемёта тупой пилой врезается в плечо. А, ведь, надо не просто брести, подгоняя себя мыслями о предстоящем отдыхе, необходимо зорко вести наблюдение, чтобы заметить противника первым. Надо следить за обстановкой по флангам, оборачиваться в тыл, наблюдать за состоянием бойцов головного дозора, командами командира, направлением движения, возможными препятствиями, маршрутом. Наконец, надо умудриться заметить и не наступить на мину или взрывчатку-самоделку, потому что, жить - хочется и, желательно - на своих ногах, а не на казённых. Казённые, говорят, дорого стоят и не очень удобные.

Сзади раздаётся негромкий свист. В принципе - речка шумит достаточно громко, могли бы и позвать. Но, любой нормальный спецназёр знает, что вода очень хорошо и далеко передаёт шум и поэтому кричать возле реки очень не рекомендуется. Я обернулся на звук, прищурившись и протерев лицо от солёного пота грязной пятернёй.

Что-то там не то. Кивнул своим бойцам, как сторожевым собакам, хрипло выдавив: "Лежать! Наблюдать!", вернулся к своему командиру. Андрюха стоит, держа за плечо нашего тылового пулемётчика. Тот с лицом, выражающим эмоции несчастного, которого должны казнить через пять минут, мелко и хрипло дышит, закатив глаза и свесив руки. Губы у него синие, а лицо - белое, до неестественного вида. Пулемёт обиженно стоит на камне, грустно отвернув от хозяина заострённый нос пламегасителя.

- Чё тут у вас, Андрюх? - выдавливаю я из себя, пытаясь восстановить дыхание. Вопрос, явно, лишний. Вся обстановка написана у бойца на лице. Кажется, мы попали...

- Да, вот, сдох парень. Курить рано начал, спортом в детстве не занимался - Андрюха с презрением в голосе кивает на виновника незапланированного привала.

- Говорит у него – сердечный приступ – в андрюхином голосе интонации обманутого жизнью философа.

В этот момент, шумно дыша, как лось на пробежке, к нам подтягивается Паша-ротный. У него на лице, в отличии от несчастного солдатика, написана решимость всех порвать и сожрать. Крупные ручьи пота бегут у него из-под шапки.

- Како. Го. Хера?! - в три приёма спрашивает Паша.

- Быстро. Ноги-в-руки. И. Вперёд. Пошли - Паша никак не может отдышаться. Ага, ага - со злорадством думаю я. Не только мы такие чахлые - вся жизнь такова... Паша с Андрюхой проводят моментальный консилиум. Итоги его очень неутешительны.

Мы находимся в очень опасном с тактической точки зрения, месте (это правда). Справа и слева от нас - отвесные обрывы и скалы, мы движемся по глубокому каньону. Вся округа знает про наше движение и, если нас здесь заприметят - расстрелять нас как в тире, желающих найдётся очень много и очень быстро.

Единственное наше спасение - это высокая скорость движения группы. В этом месте консилиума Паша пристально посмотрел на меня. А я - что, я - ничего. Я сам сюда приехал, никто меня не звал. Паша пинает бойца: "Бегом, подпрыгнул и пошёл, козлина!" Боец, уныло пошатываясь, бредёт не разбирая дороги.

- Если ты сдохнешь – обещаю тебе, что напишу твоим родителям, что ты сдох в бою. Поэтому – иди, пока сможешь. Тащить тебя некому – Паша откровенен и конкретен. И это – правильно. У него под крылом сейчас три десятка человек и Паша за них отвечает.

- Замок, бери его рюкзак, Андрей Саныч - берёшь пулемёт. Ваш солдат - вы и тащите. Всё, я сказал - Паша делает закругляющий дискуссию, жест и командует: "Пошли!"

У меня подкашиваются ноги. Я и так, кое-как передвигаюсь со своим барахлом на плечах, а тут мне ещё два десятка килограмм на горб!! Я же свалюсь, Андрюха! Но тому, явно, не до меня. Он пытается приспособить громоздкий ПК к себе на спину, стараясь при этом не смотреть на виновника торжества.

Остальная группа с ненавистью и презрением глядит на своего сослуживца. Он нарушил табу. Один из самых главных солдатских негласных запретов, о котором ходит столько легенд и баек, который имеется только в устном творчестве и начисто отрицается на гражданке. Солдатский закон, суровый, но - справедливый, гласит: "Никто не может отказаться нести своё оружие, тем более - в боевой обстановке".

Бросивший оружие солдат равен по силе ненависти и презрения генералу Власову, времён Великой Отечественной. Независимо от того, как эту ситуацию оценивают командиры, законы или понятия. Такой солдат нивелируется до полнейшего игнора и презирается всеми категориями солдат. Срок его службы, исчисляемый для всевозможных дембельских льгот, аннулируется полностью. Земляки от него отворачиваются и перестают с ним общаться. Бросивший оружие солдат выводится из боевого расписания группы и поступает в хозобслугу, в распоряжение старшины роты. Он больше не допускается к оружию, не назначается в караул, наряд с оружием, становится беспрекословной рабсилой. Сидеть за одним столом с остальными солдатами ему более, нельзя, ест он отдельно и после всех. Ему запрещается делать дембельский альбом, одевать берет и кем-либо, командовать.

Это высшая мера солдатского презрения, ибо, бить бросившего оружие, категорически запрещается. Итак - минус один.

Взваливаю на себя второй рюкзак. Спина предательски потрескивает. Ноги начинают дрожать и подкашиваться. Сердце бешено стучит и прыгает внутри, пытаясь вырваться из грудной клетки и осветить на короткий срок всю округу, как в известном рассказе у Горького. Я сделал пару шагов. Бойцы головного дозора со страхом посмотрели на меня.

Вскоре, всё вокруг потонуло в кроваво-мутном тумане. Я брёл, пошатываясь и еле переставляя ноги. Сколько прошло времени - сказать не могу, очень много. Просто, однажды, через сотни тысяч лет, некто добрый и сильный произнёс в космическом пространстве голосом самого Бога: - "Слышь, герой, сымай рюкзак-то. Две штуки нацепил - самый жадный, штоли.."

Это был блокпост десантуры. Я дошёл.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

зиндан* - глубокая яма, исполняющая роль тюрьмы

подорвались* - быстро вскочили с места и побежали

«эршэгэшками»* - РШГ – ручной штурмовой гранатомёт, («оглобля» - жаргонное наименование)

Глава 5

Пелена постепенно рассеивается. Сквозь розовую вату я начинаю разглядывать блокпост десантуры – бетонные блоки, будку из палок и тряпок, пыльную бронетехнику с зачехлёнными стволами. Кучка дагестанских ребятишек, что-то весело гогоча, рассматривает наше войско – чужеродно возникшее вдруг в привычном местном пейзаже. Идеальная разведка для любой стороны боевых действий.

Мы сидим, прислонившись натруженными спинами к теплым глыбам бетонного заграждения и молча курим. Кто-то прихлёбывает из фляжек воду из горной речки, запивая редкие горошины «эмэмдэнсок». Покрытый пылью с ног до головы, старлей подходит в сопровождении двух вытертых добела котрабасов в таких же белёсых бронежилетах и поцарапанных касках, видимо – для процедуры знакомства.

- Откуда будете, пацаны? – Лицо у него цвета тёмного кирпича, а глаза – голубые и наивные.

Пацаны, получившие перед задачей конкретный инструктаж, лениво выдыхают вонючий примный дым по-солдатски, вниз:

- Четырнадцатая рота юргинской бригады, таащ стаанант.

Старлей недоверчиво оборачивается к контрабасам:

- А вы говорили – спецы, спецы… Какие же это спецы? Обычная пехота бродячая, бестолковая. Чуть наше минное поле не сняли, я уже и наверх доложил, сейчас командование подъедет на разборку.

Контрабасы, взглядом столетнего вайнахского аксакала смотрят на старлея, как на неразумное двадцатипятилетнее дитя. Вселенская грусть от несовершенства текущего момента читается в их взглядах. Хочешь считать специальную разведку бестолковой пехотой? Считай, никто тебе этого не запрещает. Жизнь со временем всё расставит по местам и всякий обретёт мудрость в положенное ему время. Если успеет, конечно же…

Они же, видавшие виды, определили сразу – кто и что мы за произведение военного искусства. Оружие, связь, количество боеприпасов, а главное – взаимоотношения внутри группы бродячих артистов – умному военному человеку ничего спрашивать не надо, просто – послушай, понаблюдай. А если тебе говорят – «пехота», так пожми плечами и быть посему.

Из всего диалога я улавливаю только словосочетание «минное поле». Нет, определённо, это понятие надолго и прочно входит в мою жизнь, чего я совсем не жажду и с удовольствием от этого понятия самоустранился бы. Но, видимо, придётся смириться с судьбой. Учебник по инженерной подготовке надо будет полистать на досуге повнимательнее, с людьми пообщаться, бывалыми, матчасть в руках покрутить.

Постепенно я прихожу в себя. Солнце поднялось над ущельем и становится жарко. Десантура не спеша никуда, разбредается по закоулкам блокпоста, занимая места в теньке, мы продолжаем плавиться на неярком, но тёплом зимнем чечено-дагестанском солнышке, прогревая в запас натруженные спины и ноги. Получается, этакая, мини-сауна – вспотевшие спины очень активно испаряются, а горка* держит этот пар внутри слоя одежды. Не хватает берёзового веника и кружки ледяного пива.

Подходит Паша-ротный. Протягивает мне руку.

- Александр, моё уважение.

Я с удивлением поднимаю глаза. Что такое, Паша? Ты, никак, постарел и подобрел? Это тебе совсем не к лицу. Точнее – не к твоей продублённой и обветренной до цвета солдатского ремня из кожзама, спецназовской роже. Ты же, так очень быстро клыки свои затупишь, а они тебе ещё, ой, как – пригодятся. Войнушка эта, поговаривают – надолго….

- Рад стараться, командир. Собственно, ничего такого, работаем дальше.

Паша жмёт мне руку. Андрюха сбоку улыбается событию – я состоялся как заместитель командира группы, это теперь признанный факт. Выходило то, что, я провёл нашу полуроту очень хитро и незаметно, блокпостовские десантные лентяи, опухшие от безделья и тишины, не смогли засечь подход нашего прославленного коллектива, а это – серьёзный плюс нам в разведчискую карму и не менее серьёзный минус встречающим. Минное поле, заботливо расставленное десантниками на подходе, я тоже умудрился обнаружить и обойти, чего я совершенно, не помню, хоть кол мне чеши, хоть – любое другое место.

Причём, мины были расставлены, вполне себе – серьёзно и по взрослому, как на войне. Десантный контрабас, монтировавший инженерное заграждение позиции с заискивающим взглядом крутится вокруг меня и пытается узнать – по каким-же признакам я определил места установки мин ОЗМ-72.

У меня холодеет низ живота и комок тошноты катит к горлу. Начинают трястись руки. Откровенно посылаю незадачливого инженера очень подальше. Я пытаюсь куревом и крупными глотками холодного чая заглушить эту смертельную тоску организма. Так вот, что означает Пашино рукопожатие…. М-м-да. Почему же я не пошёл в начальники склада какого-нибудь? Сидел бы сейчас на базе, в защищённой, обкопанной палатке-складе, а боевая денежка бы, капала и капала, никаких тебе, рейдов, ночёвок на земле, мин под ногами… Народ вокруг оживляется, слышны удивлённые возгласы. Что такое? Вдали слышен шум и звон, словно, лягушонка из русской народной сказки мчится в коробчонке зелёного цвета, весело махая округе стальным штырём антенны.

Я приподнимаюсь на дрожащих ногах и всматриваюсь в белёсую даль. Кто-то едет по горной дороге, скоростью приличной и звоном изрядным. Так трещать и звенеть может только одно изделие в мире – боевая машина десанта. Наверно, это – блокпостовское начальство катит с инспекцией. Связист Миха, сухощавый и жилистый, как велосипедный насос, мотнув головой в сторону шума и пыли, сообщает:

- К нам, командир. Инспекция.

Какая ещё, в задницу, инспекция? Совсем спятил связной, током, видимо, его шарахнуло на зарядке аккумуляторов. У нас на задачах инспекторов не бывает! Какая у разведки инспекция, к лешему?! Нас же, нет нигде, мы спрятаны от всех и никто не может знать и даже догадываться о том, что мы - разведка!

Коробчонка подъезжает на высочайших оборотах, лихо, по-десантному, разворачивается и, качнувшись плавно и нежно, замирает, опустив обороты до минимума. Шлейф пыли повисает в воздухе, как дымовая завеса от любопытных глаз. Мехвод – мастер, да, мы оценили.

Заглушился движок с тихим жужжанием и потрескиванием машинных внутренностей. Что же это за командир гусар летучих к нам пожаловал, такой весь дерзкий и стремительный, а?

Пыль осаживается и перед нашими глазами предстаёт чудо. Вид оно имеет бравый и лихой – рослый красавец-подполковник, в новеньком ярком камуфляже высшего постсоветского военного шика – «Дубок»*, так называемой, чешской раскраски и с ярким, голубым с жёлтым, десантным шевроном на рукаве. Бушлат подпоясан опять же, новенькой портупеей, а сбоку болтается тоже нестарая, полевая сумка.

Полевая сумка! Б-ррр. Я мотаю головой, пытаясь прийти в себя. Как всё запущено-то, в тылу войны-то а? Этот предмет не просто – из другого мира, а, именно что – из другой вселенной, которая навсегда закончилась в декабре девяносто четвёртого. Из той же вселенной, что и хромовые сапоги, офицерское кашнэ и ярко-желтые богатые кокарды.

В руках у красавчика новенький, блестящий АКМС, который визитёр лихим движением закидывает за спину. Жест очень военный и отработанный, он выдаёт в приезжем человека, отлично владеющего строевой подготовкой. Кто же это такой? Весь блокпост, хозяева и гости с немым восхищением и немалым удивлением смотрят на гостя.

- Подполковник З…в, Войска Специального назначения! - Чётко приложив ладонь к голове, представляется тот.

- Кто здесь старший? – он обводит глазами нас, пытаясь выделить по каким-нибудь, признакам командира любого ранга. Это ему не удаётся – мы же, разведка. У нас майор больше похож на солдата, чем сам солдат, а иначе – майору долго на войне не протянуть.

Старлей, как хозяин объекта, с обалдевшим видом вяло козыряет. Он давным-давно не видел ничего и никого подобного – блестящего, нового и уставного и сейчас пребывает в неведении – что за ненастье свалилось ему на голову и что с этим делать?

- Здесь должны находиться две группы шестьсот девяносто первого отдельного отряда спецназа, где они? – голос подполковника, по штабному, тих и чёток. Вопрос конкретен.

Паша-ротный закашлялся, подавившись чаем из своей супервоенной фляжки импортного производства. Подполковник оглядывает окрестности. Наш замухрыженный вид никак не может быть информативен для, столь, сурового и уставного служаки – взгляд его равнодушно скользит по нашим силуэтам.

Вот это кто, кажется, я припоминаю. Перед самой командировкой в бригаде нам представляли на построении нового замкомбрига, пришлого варяга, из танкистов, вроде бы. Мне, лично, было тогда, совсем не до знакомств и я эту информацию пропустил мимо ушей, совершенно. А теперь вновь испечённый спецназовский подполковник прибыл, так сказать, с инспекцией на поле боя. Ему, явно, не хватало сабли на боку и гвардейских закрученных усов. Да и в смелости ему не откажешь – катить в одно лицо по дагестано-чеченской границе в декабре двухтысячного года – да, тут медалью не отделаешься. Я бы, к примеру, не поехал бы. Старлей - блокпостоводец покачал головой – ну и ну, мол, чего только на этой удивительной войне не увидишь и побрёл прочь по своим важнейшим делам. Его контрабасы - ординарцы, переглянувшись и едко ухмыляясь, последовали за ним. Паша-ротный так и застыл с открытым ртом, никак не беря в толк – что же это такое делается в военном мире и как теперь жить с этим дальше?

Подполковник побагровел. Грозным рыком он, попытался было, вернуть старлея назад, чтобы как следует, задать ему по самое нехочу, но, видимо, даже ему, уставному и правильному стало понятно, что на войне подчиняться чужому начальству не принято и командовать чужими подчинёнными – тоже, да и чревато – вдруг, скомандуешь как-нибудь, не так, а тут – война и что делать далее? Снимать засранца-нарушителя субординации с должности и самому начинать нести службу бодро, ничем не отвлекаясь?

Старлей остался на десерт, а свирепый подполковник обратил - таки, наконец, своё высочайшее внимание на нашу потеющую ватагу.

- Встать! Всем построиться! Кто тут старший - ко мне!

Бойцы переглянулись и нехотя стали приподнимать свои худые и крепкие зады от тёплых камней. Андрюха, хмыкнув, поглядел на Пашу-ротного.

Тот, наливаясь лицом, словно очищенная борщевая свёкла, широко раздувал ноздри и крепко жал губы. Ещё бы! Раскрыть принадлежность разведывательного подразделения в ходе выполнения боевой задачи, вот так вот – легко и непринуждённо – это надо быть очень твёрдым и последовательным в своей тупости, совершенно не понимая, что ты ставишь под гибельный удар своих подчинённых. Паша таких людей терпеть не мог, независимо от занимаемого ими положения и в этом вопросе был бескомпромиссен и свиреп.

В конце концов – он сам шёл по тропе и очень нередко – самый первый. Соответственно, в связи с негласным Кодексом войны Паша имел право говорить и действовать резче, круче и шире, чем это можно было бы обычному капитану в серых армейских буднях.

Подойдя к недоумевающему полководцу, Паша борцовским захватом по-медвежьи приобнял его и сообщил ласковым голосом, не сулившим ничего хорошего:

- Пойдём-ка, дружище, пообщаемся – и увлёк за собой подальше от любопытных солдатских глаз. Подполковник открыл рот и, обалдев от такой наглости, пошёл в такт, увлекаемый Пашиными ручищами-захватами.

Паша рисковал! Какой бы ни была обстановка, подполковник мог стереть в ноль Пашину карьеру легко и непринуждённо, уж, толщина-то детородного органа у собеседников была несравнимая. Достаточно было одного рапорта, чтобы Паша, в самом лучшем случае вылетел бы на гражданку вольной птахой, очень быстро и без зацепок, тогда такие дела решались бодро, без лишней бюрократии.

Но, видимо, подполковник сумел стряхнуть с себя бронзовую краску и слегка поработать мозгами. Чистый горный воздух сделал своё доброе, здоровое дело и Паша к нам вернулся, вполне себе – довольный, хотя, запах адреналина стоял в воздухе очень отчётливо.

Разговаривали они недолго – минуты две. После чего, Паша взглянул на начальство очень внимательно, а начальство на Пашу – очень злопамятно.

- Приготовиться к отправке! Проверить связь, оружие, снаряжение! Командиры групп – ко мне! – Паша отдал распоряжения, одновременно глядя в пёстрый квадратик карты и зашнуровывая свой сплавовский «мародёр» - рюкзак, сшитый по индивидуальному спецзаказу. Подполковник стоял поодаль, рассеяно глядя перед собой и никак не реагируя на нашу суету. Я рыкнул на своё войско, которое уже было взбодрено и, практически, готово к очередному подвигу. Все? Все! Всё? Всё! Коротко и по существу.

Из блокпостовской будки вышел озадаченный старлей и выскочило несколько бойцов десантного вида, на ходу натягивая шлемаки на лохматые и сонные головы. Зарычали усталые армейские дизеля в двух бэтээрах, водитель бээмдэшки, примчавший сюда незадачливого полководца, выплюнул бычок из чёрного овала рта и полез в раскалённое машинное нутро.

- По машинам! – Паша по-наполеоновски махнул рукой.

Я с отделением примостился на бээмдэшке, Андрюха с другим – по царски расположился на бэтээре.

Куда сел подполковник – я не увидел.

Мы покатили, звеня гусеницами и рыча инжектором, по горному серпантину через перевал, там, где был ещё один блокпост. Наша тесная посадка имела одно преимущество – мы шли первыми и глотать толстый пыльный шлейф пришлось всем остальным, сидевшим , более комфортно. Зато – мы рисковали больше, так как шли без инженерной разведки и в случае чего – взлететь на воздух должны были с большей вероятностью.

А что было потом? Потом мы долго колесили по каким-то приграничным чечено-дагестанским дорогам, постепенно покрываясь толстым и пушистым слоем рыжей пыли.

К вечеру нас привезли на поляну возле какого-то чеченского села, на бывшее кукурузное поле. Там уже стояла вразброд бронегруппа, во главе с двумя танками и парой пехотных рот.

Паша расположил нас, прямо на поле и сухие осенние стебли собранной кукурузы кололи, словно острые пики, не давая мне спать всю ночь. К утру один из этих стеблей прокололо-таки, мой каримат* и впился мне в левый бок, заставив проснуться раньше времени. Всё в этой республике было против меня, даже собранная два месяца назад, кукуруза.

Рядом с нами ночью бубнила пьяноватая пехотная компания, втихаря от начальства разлив меж собой бутылку какой-то бурды и иногда постреливая в тёмную ночь из стоящего на железных лапах, АГС, изображая беспокоящий огонь.

Обстановка была, в полном соответствии с песней Бернеса про пули и ночь, вот только никак не могло прийти в голову изображение жены, сидящей у детской кроватки. Видимо, образ жены сопротивлялся до последнего, не желая попадать в такие гиблые места и расстраивать меня нескорой встречей.

Перед самым рассветом, после очередной попытки обстрелять окружающую действительность, несчастному АГСу надоело слушать пьяную бредятину и быть послушной игрушкой в неумелых руках и он, после выстрела завалился набок. Очередь из гранат разорвалась в близлежащих кустах, один из осколков попал в шею самого бубнящего пехотного контрабаса. Пока его компашка сообразила – что к чему, пока прибежал фельдшер, хлопая сонными глазами, пока он не очень умело пытался наложить повязку на грязную и тощую пехотную шею – рассвело.

Мы собрались в колонну, выдвигаться в свой лагерь, пехота – сопровождать нас и ехать дальше, по своим пехотным делам. Контрабас тот, кстати, помер. Его завернули в плащ-палатку, положили на танк с тралом и привязали к броне, чтобы при подрыве его труп не улетел сильно далеко.

Двадцать один ноль-ноль. Новый Год по-домашнему. Начинает бить артиллерия. Вначале – огромные хоботы стапятидесяти – с-чем-то миллиметровые самоходки, плюются, как гигантские железные жирафы – звук получается лупящий и резкий, от него болит голова и закладывает уши. Снаряды-чемоданы с громким визгом улетают в снежную кашу, куда-то в горы. Потом наступил черёд артдивизиона – дэ-тридцатые* лают короткими гавками наперегонки, сливая стрельбу в непрерывный грохот. Неплохо беглым огнём работают парни!

На правом фланге молотком по бочке стучат миномётчики. А вот и танкисты «делают вещи» - их рота по очереди встречает сибирский Новый год огненными клубками выстрелов танковых пушек. Получается очень красиво и жутко, словно, гигантский сухопутный броненосец, палящий по горам с одного борта.

Массово летят вверх осветительные ракеты, мины, сигналы химической тревоги с унылым воем и свистом оповещают окрестности о грядущей химической беде.

В Дарго гаснет свет. Жители, видимо, опасаются, что какой-нибудь особо ретивый стрелец возьмёт в прицел светящееся окошко, но в этот раз всё обходится мирно. Автоматы и пулемёты добавляют красивых цветов в снежную пелену ночи.

Вот и соседи-зенитчики застучали своими «Шилками» выдавая неимоверной красоты гроздья зелёных огней под углом сорок пять градусов. Вся эта какофония продолжается около часа, пока в сознание стрелков не приходит мысль, что праздник имеет ещё одну часть, которая ещё не наступила. А значит – повод попалить дурниной куда глядят глаза – скоро представится снова.

В перерыве между безумством стрелковой симфонии я слышу пьяный разговор соседей, которые собираются, в очередной раз запустить «Шилку» и поехать на выручку своего товарища, встречающего праздник в нашем узилище. Но, к счастью, битые рожи восторжествовали – воспоминания о контактном бое ещё живы и не дают в полной мере разыграться буйной фантазии.

Вместо этого группа контрабасов обсуждает направление и содержание салюта, который должен грянуть в двенадцать часов ночи по местному времени и быть истинным выражением всех тех чувств, которые контрабасы питают к этой несчастной земле.

Надо только перезарядить оружие и пополнить боекомплект.

--------------------------------------------------------------------------------------------

дэ-тридцатые* - артиллерийское орудие, Д-30

каримат* - коврик для сна на земле, снегу. В армии не поставлялся, покупался за свои деньги.

«Дубок»* - расцветка камуфлированного обмундирования, очень популярная. По слухам, окраска производилась красителями, произведёнными в Чехословакии

горка* - костюм горный, всесезонный и всепогодный. Обычная туристическая штормовка

АГС* - автоматический гранатомёт станковый

Спасибо за чтение

Вернуться к книге