29 апреля
Глава 1
Ночь. Россия. Кавказ. Я просыпаюсь, точнее – резко открываю глаза и, как некий боевой механизм-терминатор из американской киноклассики, немедленно переключаю работу мозга из режима «ночное бдение» в режим подготовки к действию, который можно условно назвать - «вставай пришёл». Пора. Медленно поворачиваю голову справа налево, прислушиваясь и принюхиваясь к окружающей обстановке, а так же, анализирую попутно, результаты работы остальных органов чувств, имеющихся и мнимых, типа – шестого чувства. Особенно, тщательно, прислушиваюсь к интуиции, которая бодрствует и бдит круглосуточно. Набираю полную грудь воздуха, задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза – это упражнение для тех, кому, вскоре, предстоит находиться в полной темноте, оно помогает адаптировать зрение к ночному режиму. Резко выдохнув, встаю одним движением, не открывая глаз – это не имеет никакого значения, так как вокруг меня – кромешная темень и пустота чёрной дыры. Мне не нужны потягивания, потирания, почёсывания, позёвывания, замирание на месте с бессмысленным взглядом в одну точку, я готов к любому действию немедленно, в доли секунды – как дикий зверь, которому не нужна разминка, разогрев или приведение себя в надлежащую форму – зверь в отличной форме всегда. Иначе, его съедят. Запах вокруг меня – тоже, звериный. Тяжелый, тягучий, напоминающий запах волчьей, или даже – медвежьей берлоги, перемешанный резкими вставками мокрого железа, продуктов сгорания пороха, влажной сыромятной кожи, прелого брезента и съеденных накануне, консервов из армейского рациона. Разница со зверскими у окружающих запахов – в невыветренном за ночь, мощном аромате дешевого, крепкого табака и химией оружейного масла. Стою, широко расставив ноги – в темноте очень легко потерять ориентировку и ни с того, ни с сего, шлёпнуться плашмя с самыми непредсказуемыми последствиями для себя или окружающих тебя вещей. Приседаю, нашариваю рукой холодный металл рядом с тёплым и сонным спальным местом, быстро раздающем окружающей тьме остатки моей сонной энергетики. Перехватываю скользкий металл поудобнее и , безошибочно определив направление, начинаю переставлять ноги, высоко задирая колени, очень аккуратно, ощупывая и пробуя ступнями темноту, пробираюсь к выходу из своей временной берлоги – армейской лагерной палатки, в которой ночует наша славная 531-я разведывательная группа специального назначения, третьей роты шестьсот девяносто первого отдельного разведбата времен Второй Чеченской кампании. Группа в количестве одиннадцати срочников-солдат, половина из которых сейчас спит, разложив спальники на земле, а другая половина, напротив, бодрствует, охраняя периметр безопасности нашего импровизированного места бытия. Резким движением откидываю полог палатки, делаю шаг вперед и, сразу же – в сторону. Привычка. Хотя, большой необходимости в данный момент в этом нет, но – ноги и руки живут своей, самостоятельной жизнью и действую так, как их научил мой мудрый и много повидавший мозг. Действие напоминает шаг с обрыва, когда не ясно, что там будет внизу – острые клыки камней, толстый стог сена или обжигающий азот воды. В данном случае – всё, более-менее, лояльно и комфортно, насколько это возможно – тишина и мягкий ночной ветерок, градусов, пять-семь тепла. Я стою в центре поляны, примерно, сто на пятьдесят метров. Поляна эта – не что иное, как плоская вершина горы, точнее – высоты, а еще точнее – отметки 777,3 - предгорье Кавказа, район Веденского ущелья, группировки «Восток» на территории Чеченской республики. На дворе – апрель 2002 года. Как пишут в газетах – окончание активной фазы Второй чеченской кампании. * * *
Наша группа в составе отдельного отряда армейского спецназа и небольшого пехотного прикрытия оседлала эту вершину месяц назад. Три старых и дряхлых пехотных БМП и три наших КАМАЗа доставили нас сюда из базового лагеря под Шали, где осталась основная часть батальона, по пыльным серпантинам полевых дорог с задачей контроля окружающей местности и обстановки.
Надо сказать, что это была, вполне, удачная идея нашего командования. Все местные дороги и тропы, так или иначе, могут контролироваться с этой высоты. В первую Чеченскую здесь был, довольно, мощный блокпост, по всему периметру были вырыты урытия и капониры для техники, а брустверы окопов до сих пор обильно загажены толстым слоем хлама и помоев, вперемешку с железными огрызками и кусками колючей проволоки, что создаёт дополнительные препятствия и добавляет много плюсов в карму обороняющимся. С этой высоты хорошо просматривается окружающая местность – дороги, окрестные холмы, видно часть посёлка Ведено, бывшей вотчины Басаева, если посмотреть в бинокль, то в ясную погоду можно разглядеть Харачой и нависающие над ним горы в снежных шапках.
Оседлав вершину господствующей над этой непростой местностью, высоты, наш отряд изрядно осложнил жизнь и деятельность местного районного бандсообщества. Через пару дней после нашего прибытия вертушки доставили нам в помощь минометную батарею с рвущимся в бой молодым старшим лейтенантом, двумя контрактниками с постоянным перегаром и полутора десятками равнодушно-инертных срочников-миномётчиков. Гиперактивный старлей в первый же день пребывания выпил изрядно за новое место службы со своими ординарцами-контрабасами и, как водится на войне, тут же открыл кинжальный огонь по близлежащему лесу, почему-то дымовыми минами. Напугав до изумления коров всех окрестных сёл дымящими железяками, старлей добился того, что к нам на следующий же день прикатили на древнем советском мотоцикле толстый глава самого близлежащего села в компании с бывшим советским ментом-участковым в бесформенной , сине-красной фуражке без кокарды, идеологическую поддержку осуществлял сельский мулла в больших чёрных очках, с длинноватой белой бородой, в засаленном зелёном пиджаке и какой-то замысловатой чалме. Троица начала ругаться ещё на подъезде к охраняющему подъезд к вершине, дозору, видимо, побаиваясь, что наш пулемётчик не будет вникать в тонкости кавказского гостевого этикета, а решит вопрос кардинально и по-солдатски. Гости были приняты заместителем комбата, который курировал наш отряд и находился с нами в лагере. Он внимательно выслушал гневные речи прибывших искать правду сельчан, посетовал на общий бардак в стране, в целом, и на войне – в частности, после чего заверил переговорщиков, что отныне миномёты будут стрелять только по врагам Российской Федерации, и – никуда иначе. После чего сообщил приезжим, что со дня на день ожидает подмоги в виде полка спецназа МВД и батальона ФСБ для наведения порядка и полной зачистки окружающей местности, и предложил гостям подумать на досуге об организации достойной встречи прибывающих. Кавказцы сразу же передумали продолжать ругаться, срочно засобирались домой и напоследок сообщили, что «шайтанов» у них в округе нет, потому как, всех вывели еще в Первую кампанию. Баланс интересов разных групп сложился. Отряд начал работу.
Ежедневно две-три группы «тралили» и прочесывали окружающие леса и высоты. Миномётчики, получив внушительный инструктаж, браво лупили по перекресткам троп, подозрительным местам и потенциальным целям, в основном – ночью или рано утром, днем же – отсыпались и постоянно что-то готовили на чахлых, дымящих костерках. Охранение наше, состоящее из небольшого количества пехоты, жило ещё проще: расставив свои древние «копейки»* по периметру, бойцы экипажей целыми днями спали под своими машинами, вылезая три раза в день поесть и пострелять у наших бойцов курева, которым были традиционно, небогаты. Ночью они по переменке крутились в своих копеечных же, башнях, изредка оглядывая окрестности и два-три раза за ночь давая по короткой очереди по окружающим кустам из пулемёта. К слову – я ни разу не видел, чтобы кто-то из этих охранителей чистил свой пулемёт, или, хотя бы – протирал его от ржавчины. Среди пехоты ходила устойчивая легенда, что охраняя спецназ, можно расслабиться и забить на многие вещи, ибо спецназ свою охрану не доверяет никому и никогда, всегда бдит самостоятельно. Это было недалеко от истины, но военный народ, зачастую, опускал вторую часть мудрости, которая гласила, что спецназовцы и спрашивают окружающих не так, как остальные, а более существенно и с практическим результатом. Палка, как всегда, была о двух концах.
Изначально, в отряде было шесть групп, управление с расчетами АГС* и НСВ*, связисты с кучей замысловатых антенн и проводов, фельдшер-санинструктор с огромной, клеёнчатой медицинской сумкой и внушительной ёмкостью со спиртом. Командовал данным парадом ротный, имевший среди нижних чинов, несколько, необычное прозвище – «А».
"А" начинал, как и все его коллеги-однополчане, в грязных глиняных окопах и кровавых развалинах в Первую чеченскую, имел гигантские и твердейшие кулаки кэмээса* по рукопашке, знание фарси и полдюжины государственных наград за реально и честно отпаханные спецназовские дела. Разговаривал он всегда тихо и вежливо, независимо от звания, должности и боевого опыта собеседника, отлично знал все виды имеющегося вооружения, превосходно разбирался во всевозможных самодельных и штатных взрывных устройствах, чем неизменно вызывал глубокое уважение у, разного рода, инженеро-сапёров, которые постоянно сопровождали нас во всех командировках, а также у менее образованных коллег. Идеальный портрет Дориана Грея армейского спецназа дополняли голубые рязанские глаза и совершенно офигительные, есенинские ямочки на щеках.
Прибыли мы на злополучную высоту во второй половине марта, когда кое-где, в низинах ещё лежали тёмные бесформенные куски прошлогодних сугробов. Два дня ушло у нас на оборудование лагеря, рекогносцировку, подготовку снаряжения, изучение карт и разглядывание с умным видом окрестных кустов и деревьев, после чего группы пошли работать, то есть – заниматься поисково-засадными действиями, которые более всего, напоминали мне ловлю на живца. Живцом, как водится, были мы сами. Группы разведчиков двигались по лесным тропам Веденского района, останавливаясь на ночь в местах возможного появления боевиков на засады. В случае обнаружения лагерей, баз или передвигающихся душманов, по ним открывался шквальный огонь, вызывалась на подмогу артиллерия и авиация, могли подойти, расположенные в Ведено части Внутренних Войск. Но, это было в теории. Учитывая неважнецкую работу связи, скоротечность боя и профессионализм оперировавших в лесах бандитов, шансов у групп во встречном бою было не так много, как предполагало командование. Единственная, стопроцентная надежда была на своих, на оставшиеся в лагере группы, которые должны были помчаться на выручку встрявшим в боестолкновение, в любом случае и обстановке. Это забивалось на уровне подсознания в головы бойцов и командиров всех уровней и вариантов не допускалось – любой служивый в армейском спецназе знал, что к нему, всегда и в любом случае, будет пробиваться помощь из своих, чего и кому бы это не стоило. Проклятьем, ниспосланным работающим в Введенском районе, группам спецназа, Провиденьем, врагами и техническим прогрессом, были штатные мины и СВУ – самодельные взрывные устройства. Этой военной заразы вокруг было столько, что определить наличие, характер и количество взрывных устройств не представлялось никакой возможности, начиная с середины девяностых, когда советская власть здесь закончилась, не успев-таки, начаться в полной мере. Минировали местность и все пути-дороги-тропы, а так же, любые предметы, все кому не лень – и федеральные силы и воинствующие инсургенты.
Приданное нашему отряду сапёрное отделение из Ханкалы быстро погрузилось в тоску и меланхолию, попытавшись, для начала, пройти с миноискателем по периметру занятого нами лагеря, несмотря на немалый имеющийся опыт и, вполне, годный профессионализм. Результаты поиска вогнали инженеров в тоску и печаль. Когда же, сапёры пошли с группами на боевые задачи в лес, то зелёная, армейская тоска сменилась животным ужасом и страхом. Мины были везде. На тропах, вдоль и поперёк, на полянах, на берегах, бродах и в воде многочисленных ручьев и речушек, в лесу, в кустах, на – и под деревьями, между камней и в развалинах строений. ПФМками*, или как их называли солдаты – «лепестками» была щедро усыпана вся окружающая поверхность, ПМНки* зелеными или чёрными спинками зловеще выглядывали из размытого грунта, хищные МОНки* выгибали свои круглые и прямоугольные зелёные корпуса с тайной надеждой дать смертельный залп по всему проходящему или проезжающему мимо, живому. Все кусты были обмотаны кусками проволоки, которая могла быть частью системы растяжек или даже «гирляндой» из ВОГов*. Любой предмет, который находился в лесу, потенциально мог быть замыкающим электроцепь, устройством или каким ещё приспособлением, предназначенным для подрыва и уничтожения оказавшихся рядом людей.
Первым подорвался Вован – командир одной из наших групп, на простой, эргэдэшной* растяжке, оставшейся, скорее всего, с Первой войны, но, тем не менее – сработавшей, по-армейски, чётко. Вован получил горсть осколков в разные части тела и эвакуировался в госпиталь, оставив нам в утешение запас курева и пожелания не повторить его судьбу. Потом подрывы пошли с пугающей регулярностью. Вместе с Борисычем, командиром ещё одной группы, подорвался старший инженерного отделения – тихий и спокойный лейтенант из «пиджаков» - двухгодичников, молча мотающий срок своей лермонтовской ссылки за неведомые ему грехи. СВУ* рвануло посреди группы, скорее всего – находилось в стороне, не на тропе и кто-то из бойцов закоротил-таки, пропущенный сапёром замыкатель. Борисыч поймал осколки лицом и руками, сапёрный лейтенант – в сустав левой руки и в ноги. Остальные отделались царапинами. Дела пошли хуже – оставшиеся двое сапёров моментально смекнули, что следующие по списку – именно, они. Один из них принялся дурковать – изображать помутнение рассудка, топая по земле вместо работы саперным щупом и глупо хихикая. «А» рисковать не стал, и ближайшей вертушкой незадачливый инженер был отправлен восвояси, откуда прибыл, с соответствующими пояснениями, лечить душу или тело или – то и то, одновременно. Оставался один, худенький, малорослый солдатик, с тонким девичьим лицом и имевший неоднозначное прозвище – «Тату». Для 2002 года это было ближе к популярному среди солдат девчачьему дуэту, чем к нательным партакам. Когда я спросил его, откуда и почему его так зовут, ведь в армейской среде иметь такое «погоняло»-кличку, означало подвергать себя немалым рискам. На что Тату, равнодушно пожав плечами, сообщил, что это прозвище – от его фамилии - Тарутин.
* * *
Ветерок продолжает обдувать мое лицо с востока, помогая проснуться окончательно. Я включаю висящий на шее ночник – ночной бинокль АН (мою гордость и предмет острой зависти других «замков») и начинаю вникать в окружающую обстановку. Вот, на светло-зелёном экране ночной реальности, в десятке шагов от меня стоит силуэт моего командира – легендарного Андрюхи. Он, несмотря на чернильную тьму, прекрасно слышит и понимает всю происходящую обстановку. Моя возня, хотя и предельно тихая, ему уже рассказала, что я проснулся, приободрился, собрался и, как сменный аэрофлотовский диспетчер, вникаю в происходящее в округе, беру в невидимые руки управления невидимые рычаги. Андрюха, наверняка, уже достал и открыл заветный портсигар с фильтрованным «Петром» в качестве бонуса и ждёт, когда я, якобы, неслышно и незаметно, материализуюсь у него слева и сзади с уточняющим вопросом – «Ну, как обстановка, противник не тревожит?» После чего он глубоко и философски вздохнёт, ответит, что обстановка и всё окружающее пространство находится в тишине и гармонии на текущий момент времени, выдаст мне заветную сигарету с фильтром и пойдет в палатку, погрузиться на пару часов в режим «ночного бдения» - прикрыв глаза и накрывшись плащ-палаткой. Ничто не может изменить суровые, но верные и стабильные традиции армейского спецназа! Ночь выдалась спокойной и, покурив по специальной «спецназовской» ночной методике, мы расходимся, произведя формальную смену караула, каждый по своим делам – я иду бдительно охранять, стойко оборонять, не выпускать из рук оружия и тэ дэ. Андрюха заныривает в палатку. После смены я обхожу нашу грозную и непробиваемую оборону по кругу, подолгу стою, у амбразур огневых точек, замерев, как дикий зверь, вслушиваясь в ночные звуки. В каждой огневой точке сейчас происходит смена, одни бойцы приходят, другие, заменяясь, идут в палатку, предварительно, покурив в укромном местечке. Сразу, одновременно, вся смена не производится, действие растянуто по времени и по пространству. Такая метода выведена экспериментально, и ни в каких уставах не прописана. Впрочем, в уставах не прописано большая часть нашей бродячей военной жизни, любой составитель уставов в голос зарыдал бы, от существующей действительности, полностью невпихуемой ни в какую военную теорию. Пока меняются наши солдаты, я включаю «ночник» и пытаюсь выловить возможную «вспышку» - работу в нашу сторону вражеского «ночника» - бинокля или прицела, но, пока всё тихо и в окулярах - зелено-темно. Тишина нарушается, лишь, очень отдалённым гулом вялого артиллерийского обстрела, так называемого «беспокоящего огня», да пролетающими вдалеке трассерами. Наш район по-разбойничьи, перед рассветом, тих и молчалив, это напрягает больше, чем шум, гам и веселье, заставляет нервничать и предполагать всевозможные козни против нас. На северо-востоке горит скважина чеченской нефти или газа, кто её, светящуюся круглосуточно, теперь разберёт? Горит она несколько лет и является превосходным ориентиром для всевозможных ночных бродяг и наблюдателей, а так же предметом многочисленных невероятных видений и мистификаций. Высоко, в заклеенном тучами небе гудит самолёт-ретранслятор, безмолвный радиосвидетель наземной военной вакханалии. Вот у кого счастливая служба – сиди себе, в кресле на высоте десять тысяч метров, с наушниками да поглядывай в черное окошко, позёвывая…. Пехотные наблюдатели-часовые не спят и усиленно демонстрируют мне свою борьбу со сном, а так же полную готовность отразить вражеское нападение, еле слышно поворачивая башни стареньких бээмпэх вправо-влево. Приборы ночного видения у них работают через раз, а то и через два и наблюдение носит, достаточно, формальный характер – показывает вероятному супостату, что пехота жива и, местами, частично, готова к бою. На часах – пять ноль-ноль.
----------------------------------------------------------------------
*«копейка» - боевая машина пехоты, БМП – 1
*АГС – автоматический гранатомёт станковый
*НСВ – станковый пулемёт
*Кэмээс – кандидат в мастера спорта
*ПФМ – мина противопехотная
*ПМН – мина противопехотная
*МОН – мина осколочная направленного действия
*ВОГ – выстрел осколочного гранатомёта
*СВУ - самодельное взрывное устройство
Глава 2
Мы отработали в этом районе почти месяц. Группы непрерывно прочёсывали колючие, начинающие активно зеленеть, окрестности, штабные парни на нашей базе в Шали и в отделе спецразведки в далёкой Ханкале наносили на карты обстановку, и давали нам новые, всё более, ценные указания, работа кипела и спорилась. Мы, постепенно, узнавали все возможные и предполагаемые места нахождения лагерей и баз боевиков, изучали, более-менее, все тропы и подходы к населённым пунктам, нанесли на свои оперативные карты районы особого внимания и участки артиллерийских засад. Случались и серьезные результаты, не зря мы-таки, проедали свой сухпай. Так, например, в середине апреля, после четырёх суток ползания под непрерывно моросящим, предгорным ледяным дождем, наша группа, к вечеру, наткнулась в одном укромном лесном местечке на прячущийся от того же самого дождя под самодельным навесом из веток и синего целлофана, дозор, состоящий из двух промокших и продрогших боевиков, которые, слегка, подзабили на караульную службу. Иначе ничем нельзя объяснить то обстоятельство, что столкновение произошло, практически – в упор и без каких-либо, последствий для нас. Мне, лично, несказанно повезло, что за сырой ватой тумана я первый уловил какие-то невнятные, еле слышимые посторонние звуки, которые никак не могли быть отнесены к категории звуков дождливого леса. Кроме того, туман, вдруг, запах чем-то незнакомым, получеловечьим – полузвериным. Замерев сам, как борзая на охоте, с приподнятой кистью левой руки, я полчаса всматривался, внюхивался и вслушивался в происходящее, пока картина не стала окончательно ясной и понятной. Отойдя вниз по тропе на сотню метров назад, и понаблюдав за местностью ещё с полчаса мы с Андрюхой решили, что впереди, по тропе находится небольшой глиняный окоп с дозорными противника, которые прячутся под самодельным навесом, сидя в небольшом окопчике, имеют китайскую радиостанцию-«говорилку», сильно вымокли, замёрзли, и вот-вот должны смениться. Дождавшись смены проспавших фишку, часовых, на двух других – новых, сухих и тёплых, по ушедшим, промокшим дозорным мы определили направление, где может быть их лагерь или база, прикинули на карте и предложили «наверх» произвести артиллерийский налёт на квадрат. Сильно рисковали при этом, лагерь мог быть в другой стороне, но, в итоге, всё обошлось. Группа откатилась, отошла из района, пробравшись сквозь мокрые, густые и колючие кусты, на соседнюю высотку и в течении получаса наблюдала воочию адский ад – по предполагаемому лагерю навернули с шиком и блеском, вероятно, залпом целого дивизиона «Градов».
Небо порвалось не по швам и свалилось на землю с жутким шумом в тысячи миллионов децибел, громом, молниями и чёрным дымом. Ложбину затянуло фиолетово-серым смогом из горелого азота и мокрой древесины вперемешку с вывернутыми камнями, кустарником и землёй, грохот стоял такой, что можно было орать в полный голос, совершенно не беспокоясь о слышимости, уши заложило напрочь, нос забило запахами сырой земли и сгоревшей взрывчатки. Адский ад продолжался , минут, двадцать, после чего вся окрестная Природа замерла и затаилась, от греха подальше, опасаясь ещё каких ужасов от этих непонятных и злых людей. Всю ночь мы пролежали, вслушиваясь и внюхиваясь, таращась в темноту и растирая грязными кулаками воспалённые от недосыпа глаза, но, окрест было тихо, как ночью в одесской бане.
Утром, с величайшими предосторожностями, еле-еле перемещая свои замёрзшие и промокшие насквозь, туловища в пространстве, подолгу останавливаясь и выжидая, мы вернулись к месту, где вчера нами был замечен дозор. На месте окопчика с навесом была огромная куча земли вперемешку с камнями и остатками деревьев. Никаких следов или останков дозора не нашлось. Перейдя через небольшую лощинку, мы вышли на край поляны, где и должен был быть по нашим расчётам лагерь боевиков. Точнее – бывшей поляны. Картина открылась эпическая и монументальная, как на полотнах баталистов, с поправкой на местный горно-лесистый постсоветский колорит. Перепаханный гигантскими, беспощадными мотыгами, участок местности в пару гектаров был завален кучами земли, расщеплёнными стволами деревьев и кустарников, ошмётками каких-то тряпок и палок, мокрыми, красно-бурыми кусками мяса в, неопределённого вида, лоскутьях. Тяжёлый запах смерти стоял вокруг, перемешиваясь с военной химией сгоревшего гексогена и порванного с лютой злобой, металла. Кое-как, с большим трудом, облазив, самые края развороченной поляны, я с двумя бойцами, в итоге, насобирал на доклад командованию несколько совершенно разбитых в полный хлам, стволов оружия, непонятного назначения электронные штуковины с радиодеталями и кусками проводов, обрывки листов с каракулями на незнакомом языке и две ступни в кроссовках, когда-то принадлежавшим разным людям. Прикинув все обстоятельства и, посчитав искорёженные стволы, Андрюха доложил, что уничтожена база боевиков, три блиндажа, запасы продовольствия, взрывчатки, боеприпасов, самодельных взрывных устройств, а также - до пятнадцати боевиков. Командование запросило подтверждение результата. Мне пришлось потратить несколько ценных кадров личной фотоплёнки старенького китайского Кодака, чтобы мастерски запечатлеть наиболее жутко выглядящие куски бывшей человеческой плоти, и отвязаться от необходимости тащить это рваное мясо в базовый лагерь. Остатки оружия и другого военного хлама мы набросали на плащ-палатку и доставили в лагерь на поляне в качестве трофеев, подтверждающих наш героический подвиг. На следующий день по случаю грандиозной виктории в лагерь пожаловал вертушкой сам комбат. «А» встретил его разогретой тушёнкой, крепчайшим чаем и рапортом о работе групп за две недели, продемонстрировал трофейный металлолом и запросил замену – личный состав, практически, не спал две недели, потерял четверых раненых и питался одним сухим пайком.
Комбат, хмурясь, выслушал подробный рапорт, пока вертушки кружились в своей карусели над высоткой, от чая и, тем более, тушёнки, категорически отказался, забрал мой фотоаппарат, недовольно покривив губы, на прощание по-корчагински сообщил, что смены не будет, так как остальной состав батальона впахивает не менее нашего и менять нас, собственно, не на кого и не на что. В утешение пообещал представить весь личный состав к наградам. После чего, комбат отбыл, оставив нам мешок с сигаретами, чаем, растворимым кофе и тремя шматами жёсткого и несъедобного армейского сала. Мы продолжили свою боевую работу.
* * *
Объявляю общий подъем негромко, совсем не по-военному. Просто, обходя лагерь, подхожу к каждой палатке и негромко произношу – «Подъем, время семь ноль-ноль». Орать, строжиться, щеголять уставами на войне не принято, кому надо – тот услышит и поднимется, кому не надо – услышит тоже и сделает то, что ему положено в это время. По крайней мере – у нас в отряде, так. Первыми из своей палатки выходят на свет божий "А" и замкомбата, майор Шевелёв. Негромко переговариваясь, они обходят по кругу нашу импровизированную поляну-оборону, внимательно осматривая местность в бинокли и негромко беседуя с охраняющими лагерь бойцами. Потом принимают мой доклад, который я им довожу в форме свободной беседы, не упуская, однако, необходимых военных деталей и всевозможных нюансов. Докладом остаются довольны, а значит, задел на хороший день – имеется. Постепенно лагерь оживает. Бойцы, наскоро протерев влажными салфетками из комплектов сухпайков закопченные физиономии, кучками начинают готовить нехитрый солдатский завтрак на микрокостерках, быстрых, бездымных и жарких. Водители греют коллективный котёл на гудящей паяльной лампе. Меню не отличается разнообразием, точнее – оно ничем не отличается от вчерашнего и позавчерашнего – индивидуальные рационы питания и их компоненты. Из которых бойцы с большим умением и фантазией готовят разнообразные блюда походной, солдатской кухни, разбавляя и смешивая в разных пропорциях каши, тушёнку и приправы. Вообще, по всем армейским нормам довольствия, сухим пайком возможно питаться не более трёх суток, но, кого это здесь беспокоит – какие-то там, никому не нужные нормы и правила? Правильно, никого. Есть приказ и боевая задача, их надо выполнить, а питаться борщами будем дома, на пенсии. Такова, приблизительно, логика рассуждения вышележащего начальства, начиная от комбата и выше. В принципе, нынешний состав рационов питания , достаточно, вкусен, питателен и просто, хорош, в сравнении с чем угодно, надоедает, лишь, постоянство и отсутствие разнообразия. Очень хочется пива, но это – запрещённые, расслабляющие мысли, которые каждый из нас гонит прочь волевым усилием.
Несколько раз вертушки, доставляющие нам боеприпасы, батареи к радиостанциям, те же сухпайки и прочее расходное имущество, привозили нам продуктовые наборы от наших ротных старшин, которые те всеми возможными методами умудрялись накапливать в своих хозяйствах. К делу отправки гостинцев с Большой Земли воюющим подразделениям, старшины подходят с особым старанием, ибо это – значительный индикатор их работы, оценка и рейтинг старшинского труда сильно влияет на положение и авторитет ротного старшины в военном обществе. Для этих целей задействуются все возможные явные и тайные связи и пружины, влияние и материальные стимулы, ведётся тонкая психологическая и агентурная игра, заключаются союзы и сделки, привлекаются резервы и ресурсы, вскрываются неприкосновенные запасы. Отправить работающему в отрыве подразделению лучший продуктовый набор – дело чести каждого старшины, рейтинг имеет место быть и точен, как механизм ВЗД -6Ч* и оспариванию не подлежит. Все они серьёзные и солидные дяди за сороковник, потёртые и побитые военной житухой, прошедшие сами все возможные неприятные места и отобранные на должности многоуровневой системой выборов, одобрений и согласований. Попав на должность старшины роты армейского спецназа, человек должен обладать определённым складом ума, набором навыков и способностей, среди которых - обеспечить своих людей, находящихся далеко в отрыве и без отеческой старшинской опеки – один из ключевых. Сил и средств на это дело старшины не жалеют, оттого и вертушки снабжения – долгожданны и всеми нами очень любимы, хотя и нечасты.
После завтрака "А" собирает всех, мало-мальски значимых полководцев местного масштаба под брезентовым навесиком возле своей палатки для короткого совещания. Присутствуют все оставшиеся в строю командиры групп, все сержанты (что нехарактерно для российской армии), фельдшер-санинструктор и пехотный прапорщик-техник роты, старший тройки бээмпэшек. Доводится общая обстановка с изменениями за ночь, обстановка в отряде и в батальоне, задачи, стоящие перед нами на текущий день, распределяется дежурство и всевозможные материальные блага – боеприпасы, взрывчатка, продукты, вода. Медик докладывает о здоровье личного состава. Оно, как и всегда, в армии, измеряется всего двумя критериями – жив и готов выполнять стоящие задачи, либо – нет. Я, вместо Андрюхи, который еще спит, сообщаю, что в нашей группе личный состав здоров, накормлен, вооружен и экипирован, оружие в наличии, исправности, боекомплектом обеспечен, к немедленному бою готов. «А» удовлетворённо кивает. Шевелёв идет к связистам – докладывать командованию об отсутствии у нас проблем и получения всевозможных ценных указаний.
------------------------------------
ВЗД -6Ч* - взрыватель замедленного действия с часовым механизмом
Глава 3
Позавчера у нас были суета и приключения, как, иной раз, говорит наш старшина роты, Василич. Приключения военного свойства, связанные с нашими коллегами – «бархатными подворотничками», или, как их средь простого военного народа называют – «самаритянами». Это один из отрядов СпН из бригады, располагающейся в городе-герое Самаре и недавно прибывшем на Кавказские фронта. Соль в том, что прибыли они из тёплых, мягких и сладких мест – миротворческой миссии российских войск в Югославии, где с самого начала балканского похода обеспечивали деятельность нашей славной десантуры за немалое количество долларов в виде ежемесячного бонуса. Это основная претензия к «самаритянам», ибо, остальные вояки трудятся, практически, за идею, то есть – задарма по старой российской традиции. Нечего и говорить, что самаритянам завидовали лютой завистью все те, кто вместо югославского курорта попал под многолетнюю кровавую и жестокую раздачу на Северный Кавказ. Хотя, честно признаться – любой из нас с огромной радостью и облегчением стартанул бы, не задумываясь, поимея вдруг, возможность сменить какой-нибудь забубённый и дикий Харсеной на цивильный европейский Белград, наплевав совершенно, на любые моральные издержки. Теперь, когда справедливость, наконец-то, восторжествовала, в старых, потертых жизнью и временем, палатках и сырых боевых блиндажах с трудовым, военным народом стало немного легче дышать и воспринимать суровую и несправедливую действительность. Исчез сам предмет вожделения – заграничная командировка с гарантированной оплатой в валюте, а все те, кто в разных мерзких и гнусных местах доселе не были, туда, наконец-то, переместились и, в полной мере, почувствовали – в чём он, смысл жизни настоящего окопного спецназовца. Экипированы бойцы данного отряда были, в отличие от нас, с размахом и военным шиком: единообразные и удобные разгрузки очень хорошего производителя, удобная и прочная обувь, рюкзаки, спальники, фонари, ножи, фляги, несессеры для «мыльно-рыльных» – всё вызывало зависть и восхищение остальных, не вошедших в число избранных и неприближённых к финансовым потокам.
Однако, продуктивное и продолжительное заграничное турне сыграло злую шутку с расслабившимися на курорте, бойцами и командирами самаритян. «Сильный волк – голодный волк» – так говаривали наши прапора-начпродсклады, пытаясь подражать местному, кавказскому менталитету. И эта мудрость, как всегда, оказалась очень актуальной, как и любая народная мудрость, рождённая в седых кавказских горах.
Радиограмма пришла в пять вечера, когда солнце уже, практически, село за большие и лохматые горы, готовясь к очередной северокавказской военной ночи. Текст был, по-армейски, краток, однозначен и беспощаден. В нём говорилось о том, что группа такого-то отряда, действующая в таком-то районе с такими-то координатами, в течение двух суток не выходит в эфир по всем видам связи и никак себя не обозначает. Нашему отряду предписывалось немедленно, силами всех имеющихся разведгрупп выдвинуться в такие-то квадраты и районы с целью организации поиска пропавших без вести. Две наши группы только что вернулись из очередного выхода, пятисуточного поиска и прочесывания местности, из-под села с жёстким абрекским названием - Харачой, умотались, промокли и промёрзли насквозь, проголодались до неописываемого состояния, сил не было совершенно, а желания идти куда-то и искать неведомо кого – ещё меньше, но нас никто спрашивать и не планировал. «А» рявкнул внушительно и однозначно – «Сбор, блять, к выходу - готовься!» - и колесо военной судьбы стремительно завертелось, беспощадно сминая наши надежды на маломальский отдых после ратных трудов. Самое неприятное в этой истории было то, что связи с «самаритянами» не было никакой, и они о нашей предстоящей активности не подозревали. То есть – при обнаружении нами кого-то в лесу, в районе поиска, надо было не уничтожать немедленно этого неясного кого-то всеми доступными средствами и способами, а определять – не наши ли туповатые и растолстевшие на обильных харчах, коллеги мелькают у тебя в линзах бинокля. Для этого надо было подпускать лесных бродяг на дистанцию визуального и голосового опознавания, что само по себе было очень опасным и неправильным действием. Первый закон войны гласил, что, если противник находится на дистанции огневой досягаемости, то и ты сам находишься на дистанции огневой досягаемости от противника. Такая пропорция ничего хорошего встретившимся в тёмном чеченском лесу, сулить не могла. После визуального опознавания надо было живым голосом убедить своих визави в том, что, в свою очередь, ты – свой, а не бандит с большой дороги. Как это сделать в реале – ясности не было совершенно, учитывая отсутствие опыта подобных ситуаций у «самаритян» и стойкое желание выжить любой ценой – у нас.
В общем и целом, получили мы карты района поиска, свежие батареи к станциям, очередное количество осточертевшего напрочь, сухпайка и минимальное количество ценных указаний. После чего, устало волоча набитые ноги, побрели сызнова в вечерний военный лес, по маршрутам поиска, втайне надеясь, что далеко идти не придется и герои балканских сражений сидят где-нибудь, на вэвэшном* блокпосту и тупят себе, потихоньку, просохатив* всю свою боевую деятельность и забив на связь болт среднего размера. Выйдя из лагеря, подальше от начальственных глаз, группы встали в круг, обозначив оборону. Командиры и замки собрались на производственную микролетучку, обсудить извечный военно-философский вопрос «как и где быть» и «что при этом делать, а чего не делать». Двигаться в район в сумерках, перед приближающейся ночью – занятие, крайне, рискованное и никому не нужное. В темноте наткнуться на военно-лесные проблемы в виде мины или передвигающихся групп боевиков – легче лёгкого. Можно просто, например, свалиться в какую-нибудь, яму (благо, их тут - на каждом шагу) и элементарно – свернуть себе шею. Можно тупо и бессмысленно загнать группу на минное поле, таковых здесь – тоже, немало. Можно – много чего наделать и натворить, местность позволяет иметь множество интересных и нерешаемых проблем. Пальчиковые батарейки к группным ночникам – прицелам и биноклям - у нас позаканчивались, за исключением моего экспериментального поделия АН-1, который я холил и лелеял, словно девицу-красу, и всегда имел в кармане за пазухой замотанную в целлофан «последнюю» батарейку. Это, в свою очередь, означало, что ночной бой, буде таковой случится, превратится в дикую и неуправляемую свалку и беспощадную и бестолковую пальбу вслепую, во все стороны и исход такого боя сильно будет зависеть не от военной грамотности его организаторов и, даже, не от военной удачи, а от, чёрт знает, чего. Такой расклад не устраивал никого из нас, но, был один фактор, который перевешивал все разумные доводы – нашим нужна помощь. Пусть, глупым и бестолковым, зажравшимся или забившим, но – нашим. Они, вполне возможно, попали в передрягу и ждут, надеются, что помощь к ним идёт, торопится, прорывается, преодолевая все препятствия и невзгоды, как тот самый добрый доктор Айболит, наикрутейший из известных мне персонажей, в одиночку сумевший-таки, пробиться к погибающим зверям. Попавшие в передрягу, «самаритяне» должны быть до конца уверены в нас, своих боевых товарищах, что мы идём, а не сидим в мокрой, травянистой яме, накрывшись плащ-палатками и жрём на ужин рыбные консервы из рациона питания, слушая темнеющий чеченский дождь. Пришлось идти. Медленно, наощупь, часто становясь на коленки, для того, чтобы прутиком обтыкать со всех сторон и прогладить ладошкой подозрительный бугорок на тропе. Иногда – ползком, иногда по колено в ледяной апрельской воде, матеря про себя колючие ветки, хлещущие по лицу, скользкий глинистый грунт, камни, об которые в темноте спотыкаешься ежесекундно, свою судьбинушку-печаль-тоску военную, молодость, проходящую в бессмысленной борьбе за чьё-то светлое будущее. После первого сеанса связи, проведенного на коротком привале, настроение ухудшилось. Появилась информация о том, что в предполагаемом районе поиска была слышна стрельба. Это могло означать, что незадачливые миротворцы наткнулись, таки, на свои проблемы и, вскоре, нам предстоит их разделить с бродягами по полной программе. Андрюха, командовавший нашим экспедиционным корпусом, приказал максимально форсировать марш. Это означало, что опасностью подрыва или лобового столкновения с противником необходимо было пренебречь, не брать в расчёт. Это так же, означало, так же, что каждый из нас взялся за скрученную бумажку лотереи из коробочки старого плута-шарманщика, чтобы вытащить из общего стакана судеб свою, персональную, развернуть и, наконец-то, увидеть нагло скалящуюся и подмигивающую харю с рожками и козлиной бородкой. Единственное, что каждый из нас мог сделать в этой ситуации – воспользоваться крайним, запасным вариантом - совершенно искренне, без намёка на фальшь, мысленно обратиться к Богу и, попросить его немедленно зачислить себя в светлые ряды адептов- верующих, которым, именно, сегодня, полагается отсрочка от вознесения в лучший мир. Что я, например, тут же и сделал. Вариант этот хранился, как НЗ – неприкосновенный запас и был той самой соломинкой, за которую хватается утопающий. А что прикажете ещё делать было нам, воспитанным в полном религиозном пофигизме и советском материализме? Разве были ещё какие-то другие варианты? Разве кто-то предложил нам свою помощь в прохождении зоны сплошного минирования местности? Разве кто-то другой шёл в головном дозоре вместо меня, с ужасом ежесекундно ожидая подрыва или пули в живот? Нет же, нет. Никого там не было, кроме нас самих, да Бога, который с любопытством наблюдал за нашей мирской никчёмной суетой. Видимо, Бог в этот вечер был не сильно занят и пребывал в благодушном настроении. Количество верообретёнцев, так же, видимо, не осталось незамеченным и пошло нам в добрую карму, ибо, с наполеоновских времён известно, что Господь любит большие батальоны. Бог решил, что отложит прямое общение с нами на более поздний срок и позволил продолжить нам наши военизированные упражнения, подарив нам на этот вечер своё покровительство. В качестве бонуса к основному вознаграждению он послал нам радиограмму, да не от ротного или даже – Комбата, нет. Промысел Божий не занимается мелочёвкой, поэтому на нас вышел отдел спецразведки группировки войск, ажно из самой из Ханкалы. Нам предписалось немедленно прекратить движение, занять круговую оборону, а поутру – вернуться в лагерь пункта временной дислокации. Мы поняли, что наши молитвы оказались к месту и ко времени, а так же то, что впереди еще будет немало различных событий и жизненных перипетий и помирать прям сейчас – не требуется. Так же, было понятно, что теперь придётся верить по настоящему, ибо, войны впереди ещё было предостаточно, а отказываться от просьб остаться в живых, было бы, минимум – неразумно. Ссориться с тем, кто подарил тебе жизнь, так же, не хотелось. С коллегами - потерянцами судьба тоже обошлась благосклонно, решив, что на первый раз им будет достаточно пережитого волнения и небольшого экшена в придачу. «Самаритяне», как и предполагалось, нашлись, точнее – вышли из леса в незнакомом им квадрате на участке местности. На связь они не выходили по простой причине – забыли. А точнее – забили. А ещё точнее – из-за отсутствия квалификации и боевого опыта, который теперь, в назидание, вливался им широким потоком во все возможные места. Конечно же, они тут же, были обнаружены армейским блокпостом, обстреляны и поимели двоих легкораненых. Но, так как, пехота была предупреждена о возможных бродягах-потеряшках, то и обстреляли их не сильно и не прицельно, без фанатизма, из стрелковки, а не из трёх бээмпэшных орудий. Так, для острастки, чтобы в другой раз балбесы испуг перед собой имели. На том история и завершилась, к удовлетворению всех заинтересованных сторон. Наше бравое войско, переночевав в четырёх километрах от лагеря, не торопясь, плотно позавтракав и покурив в удовольствие на берегу горной речки, к обеду вернулось на родную поляну, изобразив перед самым лагерем обильный пот на лбах и взмокшие на спинах горки. Уж, в этом-то, мы были мастера.
-----------------------------------------------
вэвэшном* - блокпост ВВ, внутренних войск
просохатив* (жаргон) – высшая степень забывчивости
Глава 4
Девять тридцать, утро. Народ на поляне занимается текучкой: несколько человек чистят своё оружие под командой своего сержанта. Дело это тонкое и важное, требует сноровки и умения в полевых горных условиях, при том, что каждую минуту может начаться обстрел или боестолкновение. Оружие надо будет очень быстро собрать, зарядить и тут же начать применять, не допуская паники или, чего доброго – ошибок. Связисты проводят ревизию своего радиохозяйства, разложив на плащ-палатках всевозможные провода и коробочки странного вида и назначения. Старший связистов, древний контрабас Михалыч, торопит их, периодически, по отечески, постукивая бойцов по коричневым загривкам. Водители подняли у одного Камаза кабину и всей своей мазутной братией погрузились в открытые технические недра, в надежде не дать матчасти подохнуть раньше времени и подвести нас в самый неподходящий момент. Оттуда слышен звон инструмента, отборный, густой, сибирский мат и поднимается вкусный сигаретный дым – водилы, как известно, входят в касту особо обеспеченных хорошим куревом военных людей.
Из командирской палатки выходят «А» и Шевелёв, оглядывают зорким командным взглядом лагерь и фиксируют взгляд на мне. «А» коротко кивает. Я подхожу, вопросительно глядя на ротного – задач, вроде бы, быть не должно, жизнь кипит и бурлит, обстановка спокойная. Но, «А», скрывая джкондовскую улыбку, начинает издалека.
- Александр, как питание личного состава? Удовлетворяет ли имеющимся условиям? Я удивленно поднимаю брови: к чему такой длинный заход, командир?
- В норме, рационами обеспечены полностью, резерв – на трое суток, всего – триста двадцать сутодач, подвоз – через три дня, а что?
- А что – это гражданский вопрос, Александр – «А» недовольно морщится, значит, я не угадал настроения начальства.
- Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться – в диалог вступает тяжелая артиллерия в виде Шевелёва. Я старательно молчу, ибо, по древнейшей военной мудрости нижних чинов русской армии – меньше знаешь – дольше спишь. Но Шевелёв по командному, неумолим и настойчив, словно ракета ПТУРа*, идущая к цели.
- Мы тут посовещались…короче – корову надо завалить. Дикую, естественно, одноко и беспризорно бродячую. Сухпай уже есть невозможно, мяса надо нормального пожевать. Сможешь? Я, секунду подумав, киваю. А что мне, не кивать, что ли? Ответственность за умышленное убийство взял на себя замкомбата, мяса действительно – хочется, а завалить я могу, в принципе, любое живое существо на планете. Была бы задача поставлена грамотно. Но, не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Чеченцы, как и любые другие крестьяне, знают своих коров поштучно, по именам и по комплектности, как хороший сержант – родной ружпарк. В случае пропажи коров для их поиска они безбоязно перемещаются по округе днём и ночью, не считаясь с боевой обстановкой, и в случае обнаружения малейших следов поедания говядины сразу же начинают жаловаться во все мыслимые места и органы, сообщая о полном истреблении стада коров всеми окрестными войсками. Иногда органы принимают решение компенсировать гражданскому населению потери в поголовье, обычно, это происходит тогда, когда истребители – поедатели сильно борзеют и беспредельничают и жрут, не оглядываясь на окружающую реальность. Я хорошо понимаю жалобщиков, в крестьянском быту корова – ценное и дорогое имущество, но мне никого из чеченских крестьян, абсолютно, не жаль. Душа моя покрыта толстой коркой серого военного цинизма, замешанной на многолетнем кровавом спектакле постсоветских военных разборок. И – да, я хочу мяса!
Операция по снабжению говядиной планируется тщательно и по всем правилам военного искусства, мы относимся к элите военной разведки и к любому мероприятию готовимся методически грамотно и не спеша, допуская, исключительно, положительный результат. Я на пару со снайпером группы и двумя бесшумными винтовками ВСС выдвигаюсь на исходный рубеж для засады, в направлении близлежащего села, откуда ежедневно выходят коровы по своим коровьим делам. В это же время Тату готовит из тротиловых шашек пару зарядов безоболочечных взрывных устройств. Группа свободных от караула и обслуживания оружия, бойцов вооружается ножами и снятыми с бээмпэшек топорами, сильно напоминая при этом, лихую пиратскую шайку, готовящуюся к абордажному бою, из мировой саги про карибских конкретных пацанов. Водилы разжигают под двумя трофейными казанами костер и наливают в один из них воду из родника. Во второй казан предполагается наливка, опять же - трофейного подсолнечного масла, которое, наконец-то, дождалось своего звёздного часа с момента захвата его нами на уничтоженной базе шайтанов - боевиков. Медик-сержант, суровый и решительный, с медсумкой под руками наблюдает окрест, в готовности оказать немедленную медицинскую помощь любому желающему и нежелающему, а пока, попутно – скальпелем чистит лук и морковь, возникших в лагере всё по тем же трофейным каналам. Шевелев, топорща усы, руководит процессом в целом, сурово и многозначительно поглядывая на исполнителей, «А» - в резерве Главного командования, в руках у него мощный, статусный двенадцатикратный бинокль, сбоку в новенькой кобуре обретается статусный «Стечкин»*.
Наблюдатели – караульные дают отмашку – сигнал: коровы вышли из деревни, по расчётам, через десять минут они будут не видны из самых крайних домов. Я со снайпером спускаюсь по едва заметной ниточке тропы, с холма и занимаю позицию в редких кустиках, чахло растущих вдоль коровьего пути. В оптику очень хорошо видно безмятежно бредущее в нашу сторону, стадо. Сверху слышится разбойничий посвист Шевелёва – это сигнал для всех: «В атаку!». Мы со снайпером, одновременно стреляем «тройником» - отсечкой в три выстрела по, средних размеров, пятнистому бычку, снайпер в голову, я – в корпус. Щелчок металла, шлепок – бык беззвучно валится на бок, не издав не звука. Остальное стадо в ужасе устремляется врассыпную, тихо и без мычания. Годы, проведённые на фронте, дают колоссальный опыт любому живому существу и в данном случае тот самый опыт гласит, что бежать надо молча. Коровы несутся к лесу, выставив вперёд рога и не издавая на бегу ни звука. Соображают, заразы, что, нынче, молчание – золото.
Из крайнего полузасыпанного капонира рысью вылетает разделывающая команда, и, размахивая ножами и топорами, стремительно несётся к добыче, что усиливает сюр текущего момента и всё больше и больше напоминает пиратский набег. Тату ковыляет сзади, его дело – поставить в бою завершающую точку. Мы со снайпером оглядываем местность, особо фиксируя внимание на окраине деревни. Пока – всё тихо и спокойно, выжившие в бою коровы благополучно скрываются в лесу, местность замирает. Бригада раздельщиков-беспредельщиков, по-волчьи окружает заваленного бычка и с нечеловеческой сноровкой производит разделку туши. Отделяется голова, ноги, срезается шкура, вываливаются кишки. Когда Тату подходит неторопливой, сапёрной походкой к месту кровавой драмы, туша уже имеет, вполне себе, рыночно-магазинный говяжий вид. Ничто не напоминает о имевшем место быть, жестоком побоище и гулявшем совсем недавно, бычке. Пиратская шайка несётся гигантскими прыжками на поляну, с окровавленными кусками говядины у каждого в руках. Задача – не уронить ни одной капли крови бедного бывшего животного, дабы не показать возможным искателям последнего пути коров, настоящее и окончательное направление движения свежеобразованного мяса. Тату закладывает взрывчатку под кучу останков крупнорогатого скота, зажигает зэтэпэшку*, не торопясь, уходит. Раздается взрыв, ошмётки некогда, рыжебокого бычка разлетаются по кругу, рогатая голова высоко подлетает и падает неподалёку от позиции соседей - миномётчиков. Там из-за мешков с пеком нехотя возникает силуэт равнодушного бойца в белёсом бронежилете и старой, ободранной каске, трущего сонные глаза. Увидев перед собой коровью голову, миномётный караульный что-то успокоительно говорит в сторону, вниз, наверно, предлагает личному составу успокоиться и спать дальше, причина, мол, банальна и стандартна – взорвалась корова. Все постепенно возвращаются на исходные позиции. Но, это только первая часть плана.
ГРУ славится своими операциями на весь мир, они продуманы, точны и безупречны в своей коварной жестокости, и мы не можем нарушить эту суровую и давнюю традицию. Что будет дальше – мне, например, понятно с высокой долей вероятности - коров пойдут искать. Соответственно - надо принять меры к недопущению падения на нас малейших подозрений. Мясо заворачивается в большой кусок целлофана в несколько слоёв и прячется в старый одиночный окопчик на краю поляны. Целлофан обрызгивается медиком какой-то едчайшей и вонючей жидкостью, присыпается глиной, затем на окопчик наезжает одна из бээмпэшек охранения. Открывается капот двигателя и пехотный мехвод начинает лениво с тупым выражением лица протирать куском ветоши темно-мазутные внутренности. Водители возле первого кипящего котла демонстративно открывают несколько банок тушенки, рядом лежит цинк из-под ВОГов*, полный лука и морковки. Шевелёв не торопясь, заранее, начинает выдвигаться к самому близкому к деревне посту охранения. Где-то, через полчаса после гибели бычка из-за окружающих домов, поспешая, выходит депутация местных жителей. Наблюдатель поста охранения докладывает о пяти человеках, из них одна женщина и один в непонятной форме, оружия не видно. Сбоку идёт собака, без поводка.
Шевелёв выходит им навстречу с радостно-удивлённым видом. Остановившись, метров за сто от окопа часового-наблюдателя, он встречает депутацию и начинает беседу с человеком в форме. Через пару минут вся эта компания начинает медленно, но уверенно, перемещаться в сторону лагеря, это тоже нами предвиделось и предполагалось. В состав депутации входит хозяин коровы с хозяйкой, наш старый знакомый – глава администрации деревни, молодой, густобородый и черноволосый парень, в котором без труда определяется соглядатай и пособник боевиков, а так же, весьма, неожиданный персонаж – комендант района. Так он представляется, по крайней мере. Чеченец, в камуфляже и подполковничьих погонах, он показывает Шевелёву какие-то документы, но у того свои источники знаний и показанные бумажки в них не входят. Кивнув связисту, Шевелёв тихо и размеренно вещает прибывшей в лагерь группе поисковиков-животноводов, что коров в лагере нет и не было и не предвидится в ближайшее время. Хозяйка коровы – тётка, лет сорока, в чёрном платье, по-цыгански причитает, заламывая руки, не забывая, при этом, зорко разглядывать из-под низко надвинутого платка окружающую действительность. Глава администрации, бурно размахивая руками, убеждает Шевелёва признаться в уничтожении скотины. Соглядатай с деланно-равнодушным видом мысленно составляет план нашей обороны, фиксируя объекты по секторам наблюдения и промеряя расстояния между ними. Комендант что-то негромко командует собаке. Связист подходит к Шевелёву и что-то тихо сообщает ему на ухо. Шевелёв в удивлении приподнимает бровь, но, кажется, комендант верификацию прошел и проверку выдержал, соответственно, может восприниматься, как должностное российское лицо. Собака бегает по кругу, всё более приближаясь к открытым банкам тушёнки у котла. Стоящая на окопчике бээмпэшка никак не привлекает собачьего внимания, а от кухни с тушёнкой собаку отгоняют водители, слегка съездив назойливому животному по заднему мосту огрызком корявого деревца. Чеченцы в конце концов, понимают, что кяфиры в очередной раз их ловко провели, и что немедленно доказать наличие уничтожения и поедания свежатины им не удастся. Соответственно, вопрос о какой-либо компенсации понесённого ущерба поставиться не сможет. Один – ноль, ребята, мы победили.
Комендант кивает и делегация, скорбно понурив головы, убывает из лагеря восвояси. На месте подрыва заряда с остатками коровы они долго о чём-то совещаются, видимо, принимают в качестве собственного оправдания версию о подрыве коровы на мине. Это всё действо не ускользает от внимания миномётчиков. После того, как делегация скрылась, к нам прибывает командир - артиллерист, сонный и похмельный старлей с просьбой уделить кусочек свежатины. Он тоже имеется в наших планах и замыслах, поэтому получает свою законную долю. Мы не жадные, а – запасливые и расчётливые. Мясо немедленно извлекается из тайника и закидывается в котлы, часть варится, а часть – начинает жариться. Никаких других ингредиентов блюда не предполагается, так как в данном случае говядина выступает, вполне, самостоятельным блюдом. У всех обитателей поляны обильно выделяется слюна. Время – двенадцать ноль-ноль.
* * *
В это время над районом появляется пара грохочущих штурмовиков СУ 25. С жутким шумом они кружат по непонятной воздушной спирали над горами и сопками, высматривая сверху одним им ведомую добычу. Я включаю коробочку «Пилота»* - нашу примитивную связь с небом, слушаю обрывки переговоров лётчиков. Из тарабарщины ихнего общения становится понятно, что они пытаются обнаружить и уничтожить какую-то стационарную цель – блиндаж, сооружение, объект, о которой им накануне сообщила разведка. После слов «занимаем зону…» и «применяем оружие…» картина становится интересней. Самолёты парой проносятся над нашим холмом, затем, делают резкую горку и начинают пикирование, где-то, километрах в семи от нас.
Рёв двигателей стоит неописуемый, эхо, отражённое от гор, делает его стереоэффектным и переливающимся. Все обитатели нашей поляны высыпали на брустверы и с большим интересом наблюдают боевую работу асов-штурмовиков. Оба самолёта с диким рёвом несутся в пике, дают залп НАРами*, бело-серые стрелы ракет несутся вниз, на земле – огонь, дым, взрывы. Поднимается столб густого пламени, отдалённо напоминающий атомный гриб, странно, это не характерно для авиационных ракет и непохоже на их разрывы. Бойцы подпрыгивают, орут и машут руками, я ничего не понимаю – что за паника и почему крики. Подбегает «А», выхватывает у меня «Пилота» и подносит его к уху. Из палатки выскакивает Шевелёв и кричит вопросительно: – Что? «А» с трагическим видом выдаёт матерную тираду, обозначающую окончание всего сущего и наступление конца света, и, в свою очередь, рычит на низких басах в сторону дежурного связиста:
– Связь с комбатом, быстро.
Я хватаю бинокль и навожу на место горения чёрно-алого пламени с густой шапкой такого же дыма. Да. Так и есть – один СУ врезался в землю на полном ходу. Его обломки хорошо видно на лысине высотки, подножие которой атаковала авиационная пара. Второй самолёт нарезает круги над местом катастрофы, «Пилот» транслирует его переговоры с Землёй. - «Пятьсот тридцатая группа – К БОЮ, НА ВЫХОД, ГОТОВНОСТЬ ПЯТЬ МИНУТ!! - «А» в разгрузке и с автоматом вываливается из своей палатки, на ходу запихивая карту в подобие планшета, висящего на шее. Таким боевым и стремительным я его давно не видел. Правильно, конечно же, что он решил идти сам, сейчас на месте падения самолёта соберётся весь местный бомонд и там будет очень непросто и многолюдно, а это требует нестандартных действий и решений. Моментально собранная группа начинает быстрое движение по направлению к месту падения самолёта. Я понимаю, что обстановка обострилась и бегу будить Андрюху, попутно командуя своим бойцам быть в готовности к немедленным действиям. Второй самолёт уходит на северо-восток. Время – двенадцать двадцать семь.
-----------------------------------------------------------
*ПТУР - противотанковая управляемая ракета
*«Стечкин» - 9-мм пистолет АПС
*зэтэпэшку - ЗТП – зажигательная трубка для приведение в действие взрывного устройства
*ВОГов - ВОГ – выстрел осколочного гранатомёта
«Пилот»* - радиостанция для связи с авиацией
НАРами* - НАР - авиационные ракеты
Глава 5
В один из недавних рейдов две наших группы, прочёсывающие район, умудрились залезть на минное поле. Это будет, вероятно, одно из сильнейших воспоминаний моей жизни, сколько бы её ещё ни осталось. Если, конечно же, я не попаду в подобное место ещё раз. Мин и самодельных взрывных устройств в Веденском районе очень много, самых разнообразных, наших, чужих и, непонятно – чьих. Карты минных полей при этом не применяются по причине их полного несоответствия реалиям, поэтому предполагается, что заминирована вся окружающая поверхность вокруг. Без пауз и вариантов – сплошное минирование, как трава. Однако, судьба решила, что уровень адреналина в наших худощавых обезвитамининых организмах, ещё пока, недостаточен, и проводник той самой судьбы указал нам соответствующее задаче, направление своим незримым перстом.
После ночной засады мы всем своим дружным коллективом, двигались походным предбоевым порядком по, еле заметной, лесной тропинке, имея задачей к обеду выйти в район старой, заброшенной горной деревни с несколькими развалинами домов, непроизносимым и незапоминаемым названием, и организовать засаду там. По оперативной информации из Ханкалы, именно, в этих развалинах должны будут появиться боевики в течение ближайших пяти дней. Или – ночей. Или – не появиться. Как повезёт нам или – им. Наша пятьсот тридцать первая бодро топала по старой, давно нехоженой тропке со мною и остальными дозорными, во главе. Впереди всей группы, на удалении от остальной походной колонны, двигался флегматичный Тату с миноискателем и щупом в руке. Он, по всей видимости, для себя уже решил, что целым и невредимым из этой передряги не выберется никогда, соответственно, причин для волнения у него и не было – результат уже известен заранее, а когда, конкретно, произойдёт взрыв – на то есть высшие силы, которые на кнопку нажмут в самый подходящий момент. Следом за Тату, на удалении от него, метров пятнадцати, шёл мой головной дозор в составе меня – старшего головного дозора, «лёгкого» пулемётчика-дембеля, рядового Чихрамова по прозвищу «Чих» и молодого бойца-полугодичника Егорова, по причине своей юности, прозвища ещё не имевшего. Наша четвёрка - на спецназовском жаргоне – «мёртвая голова» - минный трал, который должен собрать на себя все мины, которые потенциально или ещё как, возникнт на нашем пути, а так же - попытаться первым обнаружить противника и вступая с ним в бой, дать время на развёртывание остальной группе. Обнаружив супостата, мы должны были перед своей неминуемой смертью выявить все неприятности и предстоящие проблемы на пути основной разведгруппы, обеспечить боевое развёртывание в случае начала боя и, затем, героически погибнуть, чтобы составителям легенд, рассказов и баек про славные, спецназовские подвиги, было о чём посудачить под бренчание гитары ежегодно на второе августа. Пройти нам надо было немного, по гражданским или туристическим меркам - совсем чуть-чуть, километра четыре. Даже, с учётом предгорной и сильно пересечённой местности в «зелёнке» – это мало. Но у войны свое время и расстояниеисчисление, которые не всегда совпадают с топографией или географией. Шли мы по утреннему солнечному теплу, оглядываясь, периодически приседая, иногда – падая на землю и неподвижно замерев, слушали лесную тишину, нюхали сырой весенний воздух в надежде первыми уловить незнакомые и нехарактерные запахи и шумы. Километр мы прошли таким образом, за два часа. Время было - к обеду. Вдруг Тату подал знак – покачал сапёрным щупом поперёк тропы. Это означало – запрет на движение, мины, заграждения, непреодолимые препятствия впереди.
Я дал знак группе «внимание» и подошёл к Тату, кося глазом под ноги. - Что там, Татуха – брат, совсем всё бездуховно и тускло? – Тату, не глядя на меня, обречённо указал растопыренной пятернёй вперёд и вправо. Я пригляделся повнимательнее на весеннюю ярко-зеленую траву и мурашки побежали у меня по спине, вперемешку с ледяными каплями пота. Вся поверхность земли слева и справа от тропы была, буквально, усеяна ПФМками – «лепестками», мерзкими противопехотными созданиями-минами. - Кажись, попались, замок, – голос Тату дрожал. Таким я его не видел ни разу. Мне стало не по себе - остро запахло смертью. Я поднял согнутую в локте руку, сигналя группе, и присел, озирая вкруг окрестности тропы. В этот раз, похоже – действительно, попались. В траве валялось несколько кассет-хранилищ, металлических скелетов, используемых для дистанционного минирования. Некоторые из них были со следами долгого лежания – грязь, коррозия, некоторые выглядели свежаком, как будто – вчера с конвейера. Стало понятно – минное поле и когда оно появилось – ведает один лишь, Аллах. Скорее всего – район засыпали минами много лет подряд, начиная с зимы 94-го и по совсем недавнее время. Послойно. Не жалея сил и средств. Думать тут было не о чём, из таких мест надо уходить, туда, откуда пришли, и, чем скорее, тем лучше. Я показал Андрюхе широким, размашистым жестом, что вперёд идти – никакого смысла нет, вправо-влево – тоже, если ты только, не решил для себя окончательно разъяснить вопрос о возможной жизни после смерти или удачной реинкарнации. Андрюха жестами попросил уточнить количество взрывоопасных предметов, на что получил от Тату исчерпывающе точный жест, обозначающий, как «очень много». Надо было разворачивать предбоевой порядок групп, что в имеющихся условиях было не так легко – тропа узкая, а проверять наличие взрывоопасной гадости на обочинах собственными живыми и тёплыми ногами охотников не было. Озираясь по сторонам, ощупывая расслабленной ладошкой поверхность, поправляя постоянно съезжающий набок рюкзак, я пополз на карачках вдоль тропы назад, слыша за спиной полязгивание зубов и хриплое дыхание бойцов «головняка». Остальная группа смотрела на нас, как на живых покойников, отлично понимая, что теперь наши шансы на досрочный дембель резко возросли. Пятьсот тридцать третья группа, следующая паровозиком за нашей, ничего не понимая, но, готовая к любым неприятностям, сидела на тропе, ощетинившись автоматно-пулемётным ежом во все стороны. Дойдя, точнее - доползя до Андрюхи, я остановился, было, для получения ценных и просто указаний, но в это время с тылу, в небольшой, густой рощице, откуда мы недавно пришли, раздались несколько автоматных очередей. Пара трассеров прошла сильно выше и правее нас, зелёными таксистским огоньками весело чирикнув по голубоватому веденскому небу. Группа попадала, там, где стояла. Никакого порядка – ни боевого, никакого другого, при этом, не получилось. Все боялись сделать лишний шаг в сторону с тропы, и в результате, на куске поляны образовалась военизированная куча-мала, не имевшая ни головного, ни тылового дозора, ни ядра, ни управления. Единственный, кто смог, хоть как-то изобразить готовность к бою – тыловой, «тяжелый» пулеметчик. Он завалился за торчащий из земли осколок старинного пня, выставив ствол своего друга - пэкээма и, швырнув перед собой рюкзак с патронами, приготовился подороже продать свою жизнь. Все остальные бойцы тупо и бессмысленно целились в затылки друг другу. Ситуация была патовой. Что надо было делать – непонятно совершенно. Впереди была безусловная смерть на минном поле. Сзади - кто-то, очень хитрый и осведомлённый, подсказывал нам, что у нашей группы есть только одно направление движения – в заранее заготовленную мышеловку, дверца которой с громким треском, захлопнулась только что.
Два трассера, пролетевшие в сторонке, были садистской ухмылкой судьбы, которая, в очередной раз запаслась попкорном и уселась на диван, ехидно поглядывая на нас, беспомощных и бестолковых. Андрюха, раненым медведем, зарычал в голос что-то нечленораздельное. Я, честно сказать, впал в ступор, лихорадочно перебирая в интенсивно работающем мозгу, возможные варианты действия. Ничего путнего или умного в голову не лезло, абсолютно.
Группы от наблюдения противника закрывал густой и непролазный кустарник, начавший, потихоньку, одевать весенний камуфляж из липких зелёных листочков. Но пара пулемётчиков легко убирала нас за пять минут при хорошем раскладе. Или – десяток автоматчиков. Снайпер держал бы нас на контроле до окончания побоища, лениво пощёлкивая одного за другим, не давая особо ретивым, совершить какой-нибудь, героический подвиг.
У меня задрожали руки и безумно захотелось пить. Пот потёк по ложбине спины горяче-холодной рекой. Бубнёж связиста, скороговоркой информировавшего начальство о критической ситуации, уже не вызывал чувства умиротворения и защищённости. Никакое начальство нам тут было не в подмогу, ни советом, ни, даже – личным присутствием. Наша славная традиция спасать товарищей – коллег из любой западни тоже не проходила. Кого мы могли запросить помочь вытащить свои продублённые всеми кавказскими ветрами задницы из той ситуации, в которой находились? При всём могучем желании жить дальше, ни у кого бы не повернулся язык позвать и затащить к нам ещё одну, ни в чём не повинную группу или даже – бестолковую пехоту. Тоска и печаль широко разлились по организму. На ум пришла, почему-то, песня про «Варяга», где товарищи из тёплых корабельных недр призываются на мокрый и опасный верх для последнего парада. Я представил себе эту ситуацию под своим углом – варяговские мореманы отделались, довольно-таки, неплохо, в итоге погибли – один офицер и тридцать матросов, при том, что их молотила в упор японская артиллерия. Нас уничтожат всех, под ноль. Двух офицеров, двух прапоров и два десятка солдат, это сто процентов. И японского плена нам не увидать, и героическую песню о нас не сложат.
Командир пятьсот тридцать третьей группы, молодой старлей Барабанов, широко раскрытыми глазами смотрит на Андрюху. Три месяца назад, незадолго до командировки его зачем-то угораздило жениться. По залёту, наверное, а как же, ещё женятся старшие лейтенанты перед отправкой на фронт? И теперь его молодая жена на старте семейной жизни должна была стать ещё и обладательницей квартиры, которая в виде утешительного приза была положена всем убиенным офицерам от не слишком щедрого МО*. По крайней мере, один человек в этом раскладе был в выигрыше. Но так просто всё не могло закончиться, это было бы, совсем, неправильно. Мы, все-таки, имели опыт. Большой, военный, громадный, тяжёлый и страшный опыт. Декабря девяносто четвёртого. Августа девяносто шестого. Августа девяносто девятого. Это – очень большое количество опыта, мало у кого в мире есть таковое. Опыт это говорил, что если стоять на месте и ничего не делать, то лучше от этого не станет никому, кроме тех, кто желает тебя уничтожить. Поэтому я на подсознании, всё же, надеялся, что многомудрый Андрюха родит-таки, какую-нибудь идею по спасению нас и оставлению в живых всех участников последнего парада. Хотя, сам, честно говоря, идей не наблюдал. Опыт, в итоге, и, помог.
Андрюха зарычал громче и принялся за свою командирскую работу.
- Тату, вперёд, туда, куда шли. Идёшь медленно, не торопясь, так как тебе надо. Замок! - Я подпрыгнул на месте.
- Идёшь на удалении от сапёра, метров десять. Наблюдаешь. В готовности оказать помощь при подрыве. Чётко ставишь ногу на тропу. Мы все идем «сороконожкой», ставим след в след.
- Соседи, – Андрюха обратился к Барабанову – ваш тыльник прикрывает нас, пока мы идем по открытой местности, всех, появляющихся отстреливать на подходе. Снайпер в помощь. Потом мы развернёмся и прикроем вас.
- Понятно, – Барабанов начал отдавать распоряжения, тоска из его глаз, постепенно, стала уходить и взгляд из мутно-серого стал более осмысленным.
- Всем! – Андрюха рявкнул в голос. – Внимание! Идём по минному полю. Идём след в след. Точно. Одновременно делаем шаг. Не торопясь. Осматриваясь. Ни шагу в стороны. Идём до леса, вон до того – Андрюха по-наполеоновски вытянул руку в направлении видневшейся зелёнки.
- Пошли, – резко отмахнул он. И мы, повинуясь жёстким вожжам военного приказа, пошли. Мы с Тату, как два гладиатора, выходящих на арену, снова, в очередной раз, протиснулись вдоль всего строя групп. Прошли вперёд. Остановились, постояли немного, собираясь с мыслями. Тату закурил. У меня в голове была совершенная пустота. Управление ногами, руками, головой и туловищем вновь перешло к инстинктам, которые не очень любили долгие размышления и отвлечённость сюжета. Глаза привычно зашарили по горизонту, напоминая работу военного радара, левая рука подкинула рюкзак, проверила аптечку и резиновую змею медицинского жгута в левом кармане штанов горки. Правая рука поправила ремень пулемета, нащупала в кармане прямоугольник перевязочного пакета. Ноздри сделали глубокий вдох. Тату сделал первый шаг вперёд. Мы пошли. Из травы вокруг весёлыми лягушками таращились проклятые изделия советского ВПК*, погибать от которых было вдвойне обидно, как если бы в тебя стреляли бы, свои из своих же, автоматов. Мы двинулись навстречу чему-нибудь – колючим чеченским кустам, которые могли укрыть нас и, хоть немного спрятать, или бесславному расстрелу, даже не вступив в знаменитый контактный ближний бой. Я, честно говоря, не надеялся ни на что. До «зелёнки» было далеко – километра полтора. Таким темпом, как у нас, идти до неё было – часа два, бесконечно много, если ты находишься под обстрелом. Это если в нас никто не будет палить длинными очередями и даст нам столько времени. Сама «зелёнка» тоже могла быть, вполне себе, заминирована ещё гуще и хитрее, не зря же нас ловили, именно, на этом участке местности. В «зелёнке», опять же, нас могла ждать засада, которая не спеша и не особо напрягаясь, имела возможность расстрелять нас, минут за десять. Но других вариантов всё равно не было. Поэтому, обливаясь потом, вдыхая обветренными губами едкую химию питерской табачной фабрики, высушивая собственной спиной мокрую горку, я шёл, поднимая ноги, как в каком-то непонятном аттракционе за единственной нашей надеждой и ангелом с блестящим божественным нимбом над лысой армейской стрижкой – девятнадцатилетним пацанёнком с обшарпанным миноискателем в руках.
* * *
Прошли сто метров. Сто пятьдесят. Пот заливал лицо, во рту стоял препротивнейший кислый и густой табачный перегар. Далёкие кусты не приближались, а, как будто бы – даже удалялись, злорадно помахивая своими колючими ветками-руками. Солнце поднималось всё выше, и над нашими головами, наконец-то, запела какая-то местная птаха, весёлая и довольная жизнью. От этого природного весеннего контраста на душе стало ещё поганее, захотелось птаху пристрелить, к нехорошей матери да и всех, кто попадётся мне на глаза - тоже. Я боялся, что Тату не выдержит нервного напряжения и совершит свою единственную ошибку в полном соответствии с народной мудростью про одноразового сапёра. Или – повредит себе рассудок, это тоже, запросто могло иметь место быть. Не каждый день тебе доводится ходить по минному полю, это, на мой взгляд, было даже не легче, чем знаменитое прохождение по воде уважаемого Пророка. У того-то водоём был не минирован….
Если Тату выйдет из строя, то шансы групп на выживаемость резко уменьшаются. В этом случае, сразу же, идти первым предстояло бы мне. Я, конечно же, пойду и буду стараться изо всех сил, но такого профессионального опыта, как у Тату, у меня нет. Какого-либо желания – например, совершить героический подвиг или банально остаться без ноги – тоже нет и не предвидится.
Раздалось несколько одиночных выстрелов. Мы с Тату вздрогнули одновременно. Я поозирался через плечо, как мог, но, судя по отсутствию продолжения пальбы, лягушку решили варить медленно. Двести метров, двести пятьдесят. Небольшая ложбинка. В ней – родничок из-под валуна, аккуратно обложенный зеленоватыми, древними плоскими камушками, струйка прозрачной воды, ржавая кружка с дыркой в днище, куча разнообразных размеров, цинковых коробок из-под всевозможных боеприпасов, продырявленных и помятых. Тату с тоской кинул взгляд на военно-сельскую идиллию и побрёл дальше по тропе. Ни мне, ни ему и в голову не могло взбрести подойти к роднику, чтобы набрать воды или умыться. Такие вещи в Чечне минировались всегда, в несколько эшелонов и любой, кто вступал на путь военного разведчика, такие вещи знал, как детский букварь. От вида родника пить захотелось ещё сильнее. Солнце уже стояло в зените и палило совсем по-кавказски, беспощадно и жарко. Вода во флягах ещё была, но сколько нам предстояло ползать и как скоро вода у нас закончится – кто бы мне об этом тогда сказал? Поэтому мысли о воде пришлось отодвинуть в дальний угол, хотя пить от этого хотеться не перестало.
Триста метров, триста пятьдесят. Теперь наши группы были растянуты по всей длине тропы и представляли превосходно накрытую поляну - стрельбище с одиночными мишенями-«восьмерками»*, исполняющими по неслышной и невидимой команде, какой-то нелепый танец, одновременно двигая ногами на всём протяжении своего порядка. Слева, выше по склону, хлопнул разрыв ВОГа*. Ещё один. Пот по лицу побежал веселее и обильнее. Очень неприятное ощущение, когда на тебя идёт охота, доложу я вам. Теперь – справа. Блять, вилка* же! Сейчас дадут залпом по колонне и понесётся грязное мочилово вместо нормального военного боя. Я остановился и оглянулся на Андрюху. Он кивнул мне подбородком, словно соглашаясь с моими вопросами и аргументами заранее и вдруг, по-мусульмански поднял указательный палец вверх. Я поднял глаза, пытаясь вглядеться в набегающее весёлое и кудрявое облачко, но в апрельском, ярком небе ничего и никого более, не было. Даже мудрая, кавказская птичка, которая раньше поднималась «всё више и више», предпочла улететь, чтобы не видеть, вскоре предстоящего бедлама, или, хотя бы, не упасть в глубокое ущелье, как гласил сценарий знаменитого фильма о довоенном мирном Кавказе. С горя подумалось, что Андрюха решил, было, принять ислам в ускоренном режиме, чтобы обсудить с преследующими нас, потенциальными собратьями по вере, варианты развития событий, но эту крамольную мысль я тут же отмёл, как невозможную в принципе. Боевики подобных шуток от спецназа не понимали и не принимали, отрезали голову, невзирая на возражения неофита и прочие ритуалы, кем бы и как бы ты себя не обозначал. Вдруг в воздухе раздалось ни с чем не спутываемое шуршание и посвист. Метрах в двухстах от нашего тыла вырос чёрно-серый куст и глухо бумкнул. Андрюха что-то рявкнул связисту и замахал в мою сторону кулачищем. Из опавшего куста повалил вдруг, серо-сизый дым, напоминавший внезапное пришествие сказочного Кощея. Послышалось новое шуршание, сильнее прежнего. Два бумканья подряд и кощеев дым стал, постепенно, преобразовываться в завесу, которая рваной тучей расползалась по склону. Остро запахло незнакомой химией, которой всегда сопровождается выход сказочных персонажей из русских народных сказок. Андрюха догнал меня и, предварительно, покрыв матом, прорычал свозь зубы: «быстрее, давайте, у нас полчаса». Повторять ни мне, ни Тату, не надо было. Юный ангел-сапёр тоже приободрился, увидя спасительный дым. Чихнув для бодрости, он весело замотал из стороны в сторону своим облезлым миноискателем и зашагал по тропинке вперёд. Я смело и уверенно потопал за ним. Послышались запоздалые очереди решивших взять-таки, количеством и мощью огня, боевиков. Они поздно сообразили, что у мышеловки кто-то большой и сильный разогнул прутья и отнес её в тёмную комнату. После чего шансы на спасение мыши резко возросли. Не зря на нашем шевроне обретается летучая мышь. Свист пуль был, конечно же, очень неприятен, да и вероятность шального попадания никто не отменял. Но мы ставку с зеро убрали и колесо рулетки закрутилось заново. Четыреста метров, пятьсот. Остов сгоревшего в Первую кампанию бэтээра, валяющиеся там и сям осколки железного хлама, неразорвавшиеся снаряды делают работу миноискателя не очень нужной. Тату идет на чутье, щупом помогая осуществить реализацию своих лучших профессиональных инженерно-сапёрных качеств. Сейчас у него экзамен и двоек здесь не предусмотрено. Троек – тоже, ну его нафиг. Прошли. Шестьсот метров. Тату резко встал, приподняв щуп. - Что? – выдыхаю губами. - Тропа заряжена, – Тату по одному ему понятным приметам определил, что участок тропы заминирован. Придется идти по поляне. Это очень плохо. Тату достаёт фляжку, делает большой глоток. Пот моментально выступает на лице, насквозь пропитывает бандану, обильно течёт по шее, капает с ресниц. Сзади раздаются еще четыре разрыва. Вонь от дымовой завесы становится сильнее. - Чего стали? – орёт, никого не стесняясь, Андрюха. - Давай, давай, пошли, времени нет, – Андрюха зол и нетерпелив, притоптывает на месте, как боевой конь перед атакой. Подгонять нас не надо, мы отлично осознаём ситуацию и всё понимаем. Просто, жить хочется, очень сильно. А идти вперёд – очень не хочется, там смерть бродит, слепая и глупая и совсем никому не нужная. Если тропа минирована, то идти по ней дальше - смысла нет. Я показываю Тату направление по прямой, к ближайшим кустам. До них не более полукилометра. Проблема вся в том, что идти придется по траве, в которой мины не видны вовсе. Это очень плохо и увеличивает наши шансы взлететь на воздух, многократно .
Сворачиваем вправо, вниз, к спасительным кустам. Семьсот метров, семьсот пятьдесят. Скорость сильно сбавилась, потому как приходится пробираться сквозь прошлогодние, сухие колючки и наросшую молодую траву. Зато – есть приятная новость. Длинная очередь из вражьего ПК* проходит через дымовую завесу вдоль наших групп сильно левее и выше. Это означает, что дымовая завеса сработала и боевики наш манёвр не разгадали, палят сейчас наугад. Восемьсот метров, восемьсот пятьдесят. Солнце прошло зенит и начинает клониться к закату. Скоро начнёт вечереть. Дымовые снаряды больше не шуршат и не падают, теперь у нас есть полчаса, пока дым окончательно не рассеется, и картина маслом не станет видна всем участникам баталии. Тысяча метров. Солнце садится, постепенно начиная подсвечивать нас, как в хорошо оборудованном тире. Расстояние для стрельбы великовато, а так – мы сейчас, как на ладони у всех нас наблюдающих – отбрасываем длинные тени. Начинает, наконец-то, в полную силу работать духовский ПК. Для него километр – нормальная, рабочая дистанция. При условии, что за машинкой профессионал, а не вчерашний пастух-бандюган. Отпиленный приклад, превращающий отличный пулемёт в бандитского «Красавчика»* так же, не способствует точности огня. Пули роем свистят справа- слева, как стая стремительных рассерженных синиц. Походим, постепенно, к густому кустарнику. Тату в очередной раз, делает стойку и вглядывается в приближающуюся растительность. - Посмотри, замок, что, во-о-он там, на дереве пришпилено? – Тату вытягивает руку. Я вглядываюсь в линзы старенького биноклика и мне снова становится тоскливо и нехорошо. На крепком и бугристом, серого цвета, стволе дерева явственно выделяется круглая болванка «мамы» - мины МОН-200, по слухам – опрокидывающей при подрыве КАМАЗ. От неё идут в разные стороны какие-то провода, это говорит о том, что на подрыв могут быть установлены датчики, например – на вибрацию и в случае подхода к «маме» она может выдать враз свои девять сотен поражающих элементов всем желающим. Бррр! Живо представляю – какой от меня в этом случае фарш останется… Провожу взглядом вдоль проводов, пытаясь понять схему минирования этого кусочка российской земли. В кустах, слева и справа от дерева виднеются помощники «мамы» - две мины МОН – 90, большие, зелёные чемоданы с торчащими усами взрывателей. Очень серьёзную встречу нам приготовили, такое гостеприимство не часто встретишь, даже на Кавказе! Двольно-таки, редкое сочетание взрывоопасных предметов. Кому, интересно, оно предназначалось? Не хочется верить, что – нам. Тату меняет направление движения и начинает идти вдоль «зелёнки» вниз. Это очень опасно и чревато попаданием в засаду на самых невыгодных для нас условиях, но проверять собственным задом профессионализм неведомых установщиков мин никто не хочет. Спускаемся вниз, в ущелье. Солнце село за горы и вокруг резко темнеет, как всегда в кавказских горах. Наши загонщики-охотники поняли, что на сегодня сафари приостановлено и, вероятно, совершают стремительный марш, с целью за ночь выйти на наиболее выгодные позиции и замочить-таки, нас в сортире, в пику словам российского Президента. В начале кустарника мы собираемся всей опешевшей и обалдевшей от произошедшего, гурьбой. Бойцы групп смотрят на меня и Тату, как на только что открывших дверцы ада и спокойно вышедших на белый свет с обратной стороны. Барабанов молча протягивает мне непочатую пачку сигарет «LM» – невозможную роскошь и драгоценность, которую он, видимо, берёг для особого случая. Теперь этот случай состоялся и Барабанов понял, что новоселье у супруги откладывается до лучших времён. Бойцы, чтобы не показывать зависть, молча отворачиваются, сглатывая густую слюну. Никто из них не желает быть поощрённым такой ценой.
Ночь мы провели на опушке рощицы, на поляне, так как, «зелёнка» оказалась напичканной минами ничуть не хуже, чем предыдущая дорога. Ложиться никто не стал, дремали по очереди, стоя, обняв стволы деревьев и накинув на себя сырые спальники. Двигаться начали наутро, сквозь сизую вату горного тумана, пока не встало яркое лохматое солнце и не разогнало такой нужный подарок природы. По связи доложили ротному и Шевелёву, что все у нас в порядке, выходим, дескать, из района сплошного минирования, База скучным голосом сменившегося утром связиста пожелала нам удачи. К обеду мы вышли к цели похода – тем самым древним чеченским развалинам. Просидели в засаде еще три ночи, но безрезультатно. Видимо, партизаны разгадали, таки, наш стратегический, коварный план и к деревне не пошли. Решили поквитаться с нами в другой раз.
После выхода, когда мы вернулись на базу, у Тату случилась истерика. Его трясло, выворачивало наизнанку, тошнило и рвало водой, которой обильно поил его фельдшер. Укол какой-то медицинской химгадости тоже не помог, и тогда Шевелёв мощнейшей пощечиной отправил Тату в нокаут. Несчастного пацана положили на носилки, раздели, напоили водкой, которую он наполовину выблевал. Напоили ещё раз. Тату замычал, протягивая руки к небу, потом, видимо, жестокий коктейль из лекарств, водки и шевелёвского хука своё дело сделал – Тату спал полтора суток.
*МО - Министерство Обороны РФ
*ВПК - военно-промышленный комплекс
*ВОГ – выстрел осколочного гранатомёта
*вилка - способ наведения огня – перелёт – недолёт – попадание.
*ПК - пулемёт Калашникова
«Красавчик»* - жаргонное название пулемёта
Глава 6
Время – четырнадцать – ноль-ноль. Вот уже, полтора часа мы лежим по ямам и окопам по всему периметру поляны, обильно политые собственным потом и облепленные проснувшимися, очень голодными и злючими местными мухами. На поляне тихо и безлюдно, все в стрелковых ячейках, даже водители, которых по случаю тревоги и предстоящей войнушки, припахал Шевелёв по боевому расписанию. Медик и дежурный связист – вот два не обороняющих непосредственно, наш лагерь человека, остальные – готовы в любую секунду открыть беспощадный и точный огонь из всех видов оружия по любой, появившейся не вовремя и не к месту, цели. Экипажи БМП жарятся в своих облупленных железных коробах, нещадно дымя из люков дешёвейшим и предельно вонючим табаком. Башни периодически, вращаются, подозрительно оглядывая окрестности. Тишина.
«А» с двумя группами умчался бегом, на предельной скорости марша, к месту падения самолёта напрямую, через лес, по лосиному ломая кусты и плюнув на все потенциальные мины. Вслед ему, только уже по извилистой предгорной дороге, ринулась ещё одна группа на БМП, прихватив с собой, наиболее, резвый и исправный КАМАЗ. Весь остальной наличный состав занял круговую оборону и, в очередной раз, приготовился к последнему и решительному бою, как ранее пелось в известном большевистском гимне. Шевелёв связался с соседями-миномётчиками и своей властью начальника нашего импровизированного гарнизона объявил у них боевую тревогу. На невнятные возражения старлея – миномётчика, что, мол, он не сильно должен подчиняться посторонним, Шевелев ответил коротко, чётко и очень доходчиво: «Расстреляю».
Старлей возражения немедленно снял, так как свято и безоговорочно, в своё время, принял в себя суровую окопную правду, гласившую: «Спецназ всегда прав и всегда доводит дело до конца». Вместо бесплодной дискуссии он отдал соответствующие распоряжения и миномётчики заползали, чуть, быстрее, чем обычно, бодренько разбежались по окопчикам и присели на колени, готовые пулять свои мины-колотушки в любом направлении. Костры под котлами разочарованно затухли, густой запах жареной и варёной говядины относит в сторону от деревни, и я надеюсь, что, посетившая нас, намедни, зловредная чеченская собака, таки, не захлебнётся сегодня слюнями. Она-то, единственная из всех визитёров, кто полностью сообразил обо всём раскладе с погибшей коровой, но, ни единым движением не выдала нас, чем заслужила от нас, вполне искренние слова благодарности.
Связист внезапно засуетился. Прижимая к голове один наушник, он свободной рукой призывно и интенсивно машет Шевелёву, что должно означать срочные новости с Большой Земли или ещё откуда-нибудь. Шевелёв, задумчиво глядевший в котёл с жареным мясом, неторопливой походкой генералиссимуса идёт к палатке-штабу, из которой доносится бухтение и помахивание связистской руки. Стрельбы не слышно, а значит, можно демонстрировать полководческое хладнокровие и контроль над ситуацией. Фельдшер тактично отходит от связиста и меняет Шевелёва на посту наблюдения за мясным обедом. Как и положено от веку в российской армии, он пытается снять пробу с готового блюда под неодобрительные взгляды окопной братвы. Но тут ничего поделать нельзя – традиции и порядок, доктор должен дать заключение, прежде, чем личный состав затащит себе что-нибудь, съедобное в рот. Фельдшер уверенно тычет скальпелем в самый прожаренный и вкусный кусок, ловко выуживает его из общей массы и, слегка подув, отправляет в рот. Мы синхронно и мощно сглатываем обильную слюну. Из палатки вопросительно выглядывает Шевелев. - Что там, док? Есть-таки, можно или – нужно заставлять себя? Фельдшер, вдруг, сильно кривится и выплёвывает непрожёванный кусок на землю. Мы вздрагиваем всей поляной. Это он, конечно же – зря, не учитывает серьёзности момента. На Кавказе за такое можно ответить со всей ответственностью, невзирая ни на какие заслуги и регалии. Выплёвывать жареное мясо, которое для тебя приготовили – нанести оскорбление не только поварам, но и тем, кто добывал мясо, организовывал обед и звал тебя на него. Медик очень сильно рискует.
- Чего - невкусно?! - Шевелёв удивлён. Жареное мясо имеет два состояния в армии – оно, либо – есть, либо – его нет, а вкусно или нет – это очень странный вопрос, так он никогда не звучит.
- Соли нет, совсем – фельдшер со злостью пинает ни в чём не повинный кусок.
- Ну, так, найди и посоли, в чём проблема-то? Или я за вас всё делать должен? – по-отечески рекомендует недогадливому медику Шевелёв. Несостоявшийся врач, отплевываясь, идёт к лежащим в окопах, водителям. Это самые обеспеченные всевозможными тайниками и схронами всяких ништяков и богатств, люди на передовой. У них, по определению, есть всё, что только может понадобиться человеку на войне. С непривычки лежания в окопах, они все покрыты тёмными потными пятнами и постоянно курят, запивая голод и жару большим количеством сырой воды, потея от этого ещё сильнее. Благо, у нас на южном склоне высоты имеется свой, карманный родничок и с водопоем проблем нет. Фельдшер по очереди обходит все стрелковые ячейки и окопы, подолгу объясняя всем по очереди о имеющейся проблеме. Обходит и капониры с пехотой, потом ныряет в штабные палатки. Мы начинаем волноваться. Простейшая операция – соление мяса – внезапно превращается в очередную военную эпопею. Впрочем, ничего удивительного. Все рационы питания в армии устроены так, что не требуют дополнительных приправ, соли или сладостей. А если и требуют, то в многоумных военных книжках, наставлениях и уставах всё расписано предельно чётко и понятно – где, что , кто и как. А если не расписано, то, солдату это – без надобности. К тому же, кому в голову могла бы прийти мысль о том, что в армии, в начале 21 века солдат не сможет добыть пару щепоток соли? Меня вдруг, прошибает холодный пот, несмотря на имеющуюся пополуденную жару. Я отчётливо понимаю весь трагизм ситуации – фельдшер соли не найдёт и обед не состоится. Развивать мысль дальше у меня не хватает силы воли и воображения, не спасает даже огромный армейский опыт и недюжинная боевая закалка. Я, прикрыв глаза, представляю всё имущество нашей группы, мысленно разложенное на огромных размеров плащ-палатке, оно – имущество - лежит, подобранное заботливыми солдатскими руками, упакованное, рационально распределённое, нужное и хорошее, его много и оно очень ценное – но, соли там нет. Ну нет её там! Андрюха вопросительно глядит на меня. Я виновато закатываю глаза к небу и делаю большие глаза – кто же мог знать-то? Хотя, это не может служить оправдательным аргументом – я должен знать всё. Причём – наперёд и всегда. И про соль – тоже. На середину поляны выходит Шевелёв. Кажется, он тоже проникся трагизмом момента и, отбросив мирскую военную суету, озаботился ключевым вопросом. Он по-полководчески, расставляет ноги, откашливается и выдаёт боевое распоряжение.
- Всем – внимание. Необходимо найти пищевую соль. В любом количестве и состоянии. Очень быстро. Не прекращая выполнять задачу и не снимаясь с постов. Время пошло. Действуем быстро. Ещё быстрее.
Тихий, но, очень внушительный голос вкупе с мощным шевелёвским авторитетом сделал своё дело. Хорошо отрегулированная суета начала приносить свои плоды. Нашлись три кубика куриного бульона. Та-а-ак, отлично, начало – есть! Кубики немедленно растираются в пыль, которая Шевелёвым, лично, с тщательностью и меткостью профессионального повара посыпается в оба котла. Нашелся минерализированный кусочек неопределённого вида и свойств, который по утверждению нашедшего его в своей кабине водителя, должен, непременно, являться солью. Шевелёв, с большим сомнением, оглядев находку, отдаёт кусок минерала на экспертизу фельдшеру. То с опаской разглядывает со всех сторон загадочный предмет, потом, слегка зажмурившись, лижет его кончиком языка. Мы все вопросительно вглядываемся в выражение фельдшерского лица – не начнёт ли оно синеть и дёргаться? В кабине у водителей можно найти всё, что угодно, а фельдшер – весьма, ценная боевая единица, терять его раньше времени очень нежелательно. Наконец, лицо эксперта разглаживается и он радостно кивает: «Это сахар!» Шевелёв скрипит зубами. В расположение миномётчиков отправляется самый толковый гонец, из оставшихся сержантов. У него полномочия – за соль пообещать соседям любые преференции, бонусы, льготы и блага жизни от имени великого и всемогущего ГРУ. Ставки велики и Шевелёв идет с козырей – должны же миномётчики чем-то солить свою говядину? Сам Шевелёв если и пойдёт, то это будет обозначать окончание благополучного существования многострадальной миномётной батареи. Но, гонец возвращается ни с чем. Точнее – со старлеем. Который, по такому случаю прибыл сам, не доверяя ответственную миссию никому. Он, в свою очередь, поклялся всеми Сухопутными Войсками, своей недолгой жизнью и родной мамой, в придачу, что всю имеющуюся соль они употребили уже в пищу и ни одного грамма в его подчинённо расположении , более – нет. Мы все с ненавистью смотрим на опухшее и заросшее рыжей щетиной, лицо старлея, который чувствует себя очень виноватым и порывается скорее уйти, мотивируя это сложной боевой обстановкой и наличием массы нерешённых проблем. Шевелёв, игнорируя клятвы, молча скрывается в своей палатке. На часах – четырнадцать – тридцать. * * *
Через некоторое время в районе начинаются активные действия. Вначале, над нами с рёвом и гулом проносится пара двадцать четвертых сушек, фронтовых бомбардировщиков. Потом – ещё одна пара. Они, недолго покружившись, начинают что-то или кого-то усиленно бомбить, юго-западнее Харачоя. Потом появляется пара «грачей» - собратьев погибшего СУ-25. Недолго повертевшись, и покружившись на высоте, они, так же, вываливают весь боезапас на землю, неподалёку от района падения своего собрата. По сообщению связиста из района получен радиоперехват – семь групп боевиков заявили о сбитом ими российском самолёте. Сейчас им с воздуха объясняют, что они ошиблись и самолёт упал сам. Подходить к нему не надо, разберутся без вас. «Сушки» уходят, покачивая крыльями над местом падения своего боевого брата, и на сцену выдвигаются основные действующие лица: три «веранды» - вертолёты ми - восьмёрки под прикрытием четвёрки «крокодилов» - ми – двадцатьчетвёрок, падают резко, как только умеют асы-пилоты в военных горах, на лысины окрестных холмов. В бинокль хорошо видно, как из вертушек лихо и борзо выскакивает честной, специальный народ и стремительно разбегается по кругу, занимая оборону. Народу прилично и он, вполне себе, боевит и активен. «Крокодилы» продолжают вертеться, вынюхивая и выглядывая малейшее движение на земле, однако, желающие поживиться трофеями на месте падения «грача» уже, видимо, сообразили, чем может закончиться излишнее любопытство или жадность, и поспешили убраться из района или, наоборот – затаиться далеко и глубоко. Через некоторое время появляется очередная тройка «восьмёрок», которая по очереди, высаживает группы на соседней от места взрыва, поляне. Теперь военный народ выгружается не спеша, по приставным лесенкам. Это значит – начальство прибыло в зону боевых действий. «Восьмёрки» уходят за новой порцией военных, необходимых на месте падения, а нам становиться понятно, что сегодня войны не будет. По крайней мере – возле нас.
Вскоре, возвращается «А» с группами поддержки. Встречаем их молча, так же, молча, не поднимая глаз, пришедшие бойцы распрягают свою военную упряжь, разряжает оружие, раскладывают снарягу. Никто не гомонит, как обычно, после выхода, не просит курева или чаю, все передвигаются и общаются коротко и по деловому, вполголоса. Трагизм момента витает над поляной вперемешку с запахом свежеприготовленного мяса. Шевелёв оставляет штатное боевое охранение, остальные обитатели нашего форта складывают оружие погруппно и начинают плотнее окружать остывшие котлы с мясом, точно стая январских, голодных волков, сглатывая густую слюну и хищно раздувая ноздри. На текущий момент времени у нас две проблемы – скорбь по погибшему лётчику и отсутствие соли.
«А» долго общается по связи с комбатом, потом даёт указание на предстоящую ночь усилить посты охранения вдвое – комбат сообщил о том, что в нашем районе, по данным радиоперехвата, идёт интенсивный радиообмен между боевиками. В районе будут усилены блокпосты пехоты и Внутренних войск, а так же, направлены дополнительные силы. «А» вызывает к себе техника – командира пехоты и приказывает немедля организовать чистку пулемётов, орудий, обслуживание боеприпасов боевых машин и сообщает, что принимать парад чистого оружия будет сам, лично. Техник – неопределённого возраста, пехотный прапорщик, открыв от изумления рот, уходит, поражённый необычностью задачи. По моему глубочайшему убеждению, оружие в древнем броенхламе не чистилось и не обслуживалось с момента его выпуска заводом. Но сегодня настал-таки, день и момент истины, я очень не завидую пехотным мехводам, совершенно. Достаточно они порасслаблялись на своём военном веку, пора и честь знать! Прапорщик уныло лезет на первую машину и стучит кулачком по лысой коричневой голове наводчика, попутно что-то ей выговаривая. Голова согласно кивает, периодически оглядываясь на котлы с мясом. Следующая глобальная проблема – это соль. «А»внимательно выслушивает мой доклад, советуется с Шевелёвым, оглядывает поляну и всех её обитателей широким командирским взглядом. Подумав пару минут, коротко командует: - Колобок! К нему, косолапой походкой махновского кавалериста, подходит низкорослый и очень бородатый водила, ефрейтор Колобянин. По утверждению наших автомобильных начальников – Колобок на апрель 2002 года является лучшим водителем Камаза всей Второй Чеченской кампании, а может быть и – всего Северокавказского региона. В водительско-технической среде Колобок пользуется безграничным авторитетом и имеет право на окончательное слово в любом техническом или дорожном диспуте. Соответственно, Камаз он водит, как заместитель Бога по вождению автотехнии. «А» сообщает Колобку своё командирское решение, тыкает указательным пальцем одному из связистов, пулемётчику, после чего, лихо, по-кавалерийски, запрыгивает в кабину. С другой стороны загружается Колобок и боец с радиостанцией. Пулемётчик карабкается в кузов. Дав сине-чёрного газу, Камаз, стремительно, как на парижско-дакарском ралли, уносится в чеченскую суровую даль, окутанный облаком пыли и дыма. Мы все стоим в глубоком недоумении. Одной машиной кататься по району – это не просто, опасно, это – смертельно опасно. Пылящее-дымящий Камаз виден всем желающим очень далеко окрест. Определить, что это машина нашего отряда сможет любой местный пацанёнок старше пяти лет в любом окружающем нас, селе. После этого я не поставлю на жизнь Колобка и пачки моршанской «Примы». Но всё, как обычно, обходится. Колобок свозил ротного под самое Ведено, в расположение стоящего там подразделения 47 ОБРОНа, личный состав которого сильно обалдел от вида нашей камазистой тачанки, несущейся на пятой передаче по просёлочной дороге. Связист свое дело сделал чётко и охранение ОБРОНА отсалютовало нашим посланникам заранее высоко поднятым шлагбаумом, а так же – восхищённо-завистливыми взглядами людей, не допущенных к высшим военным материям и наблюдающим в моменте прибытие лихого и заслуженного гусарского маеора в провинциальные местечки. Чего-чего, а соль у «вованов»* была и «А» с победным усталым видом вернулся в полном соответствии с великой армейской мудростью, предписывающей командиру всех степеней кормить и нахлобучивать подчинённый личный состав. Мясо получилось бесподобным. Другие слова застряли в моём военном мозгу до полного прожевывания продукции местного пищекомбината. Своеобразная тризна по погибшему лётчику продолжилась совсем недолго. Могучие и работящие солдатские челюсти не оставили ни единого жареного пёрышка лука, не говоря уже о мясном продукте. Кости, обглоданные до фосфорной белизны, закапываются тут же, в заботливо отрытую лунку. Сверху плескается стакан соляры для пущей верности. Прощай, корова.
------------------------------
«вованов»* (жаргон) - военнослужащих Внутренних войск РФ
Глава 7
Время шестнадцать ноль-ноль. На этой высотке я, кроме всего прочего, потерял существенную и почётную часть своей военной жизни, а именно – потенциальное награждение меня орденом. Не то, чтобы я точно потерял, но….
А дело было так: в один из рейдов наша группа наткнулась на брошенную боевиками базу. Точнее – несколько землянок среди густейших зарослей колючего чеченского кустарника. Обнаружилась она внезапно, в упор, несмотря на то, что эти места мы, доселе, облазили, довольно, плотно и проходили рядом с этим местом не раз и не два. Таковы особенности местной партизанской эпопеи, приходится приноравливаться. Накануне, ночью, как обычно, прошел местный весенний дождь, и в свежем, влажном воздухе утра моя уголковая часть правого глаза успела заметить, едва блеснувшее в траве, стремительно сверкнувшее нечто. В лесу, на войне ничего так просто не блестит и не сверкает, а если и сверкает – то, не к добру, это однозначно. Вызванный на подмогу моему семикратному другу-биноклю, снайпер долго и очень внимательно разглядывал в свою оптику окружающую местность, думал, сопел, и, наконец, выдал заключение: «Консервная банка. Белая. Не ржавая». У Андрюхи сразу же, стала колом шерсть на загривке. Консервные банки во время поиска – один из разведпризнаков наличия противника в районе проведения спецмероприятий, это означает, что: - здесь кто-то был - возможно, он был не один - он принёс с собой консервы - либо, они были спрятаны здесь раньше, в тайнике - он их съел - он выбросил банки, а не закопал, не боясь быть обнаруженным - либо – это дикие животные раскопали и разбросали тщательно спрятанные остатки чьего-то пиршества. А выводы уже каждый мог делать сам – искать этого «кого-то» или списать всё на тупых кабанов, больших, наглых и безответных, которые раскопали остатки тайной пирушки загадочных посетителей района. Наша «мёртвая голова» неторопливым ползком по свежеполитому апрельским дождиком, лесу подобралась к валяющейся банке. Это, кстати, могло быть и простой приманкой, боевики такие штуки проделывали нередко, очень умеючи и с большой фантазией. Они отлично знали нашу тактику, и, в частности – чем можно приманить поближе к заложенному заряду, глупых кяфирских разведчиков. Могли положить возле тропы автомат, например, бинокль или барсетку, набитую фальшивыми купюрами. То есть, то, за чем обязательно потянется жадная и глупая рука российского разведчика. В округе обнаружилось еще масса всякого хлама – кучи тряпья, камуфлированного и обычного, рваная обувь различного фасона и калибра, обёртки от сникерсов-йогуртов-печенек, срубленные палки и грязная посуда. Стало понятно, что здесь неподалёку, имеется или некогда имелась стоянка, где обитатели леса ели, жили и спали. По ряду признаков мы определили «возраст» валяющегося мусора. Выходило так, что набросали его, уж, никак не позже месяца тому назад. Странно, как мы пропустить могли такой богатый шалман, хм… Предельно осторожно обойдя местность по кругу, мы, в итоге, обнаружили три норы - входа в землянки и пару шалашей. Группа подтянулась к нам, заняла оборону на внешний круг, а я и Тату, как два добрых археолога-любителя, полезли досматривать обнаруженные на досуге жилищно-оборонительные достопримечательности.
Почему партизаны решили покинуть этот лагерь, с первого впечатления было непонятно. Воронок от разрывов не было видно, стреляных гильз, обрывков бинтов, медикаментов – тоже. Получается, жили, себе, люди, не тужили, добра наживали, как вдруг – подхватились, разбросали добро, превратив его в мусор и уметелили в неведомые дали, как цыганский табор из кинофильма – ушли в небо. Так, примерно, философствовал я, между делом, тщательно просеивая в своём разведчиском мозгу, поступающую видеоинформацию об объекте. С шалашами и двумя землянками проблем не случилось – обычные духовские норы, печь, нары, хлам, посуда, мусор, вонища жуткая, досмотреть да и взорвать их к нехорошей маме. А вот, третья землянка… По неписанным, но, очень твёрдым правилам осмотра подобных мест - вначале Тату осматривал лаз или, вход в помещение, на предмет минирования. После чего, начинал заходить я. В качестве приманки – макета и для оценки общей обстановки внутри. Мой вход контролировал снайпер группы с некоторого удаления, готовый сразить любого, буде кто возникнет не по делу из дверей, щелей, запасных выходов или ещё где-нибудь в округе. Заглянув в вонючую, сырую тьму, я увидел сумрачный коридор посредине с полом из жердей, деревянные стеллажи по краям, а на стеллажах – мешки, банки и ящики с характерными ярлыками и этикетками. Продуктовый склад! Оба-на! Это была масштабная удача и отличный бонус к суровой и несладкой службе. Правда, существующими приказами высокого начальства, пользоваться трофейными продуктами запрещалось категорически, в любом виде и количестве, но – до Бога высоко, до начальства – далеко, до запретных продуктов - близко. А как применить в дело ящик приобретённой в лесу сгущёнки, к примеру, никого в нашем отряде учить не надо было. Во всяком случае, неприятностей на эту тему нам избегать удавалось всегда. Помощью здесь была всеобъемлющая и фундаментальнейшая суперсмекалка русского солдата, культивируемая вековыми традициями нашей армии, да традиционное отвратительное снабжение продовольствием личного состава.
Я осмотрел подземный склад с порога, посветил фонариком по углам, и, не передвигая ног, позвал Тату. Дальше была его работа – обнаружить подвох в виде взрывного устройства. А что оно там есть – никто из нас и не сомневался. Тату вошёл, жмурясь, как кот перед охотой, привыкая к сумеркам землянки. Миноискатель поставил у порога, взял свежесорванную веточку и, как лесной лозоходец, пошёл искать в землянке всевозможные убойные сюрпризы. Я собрался было, на выход (вдвоём поиск СВУ не производят), но, в последний момент услышал слабый всхлип. Обернувшись, я увидел жутковатую картину: Тату правой рукой медленно, как во сне, тянулся к стеллажу, на котором лежало несколько мешков, судя по этикеткам - с сахаром и мукой. В промежутке, между двумя мешками, куда тянул свою руку Тату, лежала яркая, как добрый и мирный, довоенный праздник, банка. Консервированная ветчина, датская, или немецкая. С соответствующей картинкой, от вида которой хотелось запихать эту банку немедленно в рот, не открывая, и ненашими буквами на глянцевом боку. Никакие внешние силы или внутренние убеждения не смогли бы, помешать любому российскому солдату, схватить это бесценное богатство и сокровище, никакие командиры, наставления, приказы или примеры из жизни. Даже боевой опыт армейского сапёра, год отпахавшего на разминировании в Введенском районе Чечни, ничего не смог поделать с древним мужским желанием – поесть много вкусного мяса. Тату попался, как последний, пехотный лошара-боец, которому под куст на тропе кинули пачку сигарет, предварительно, прикопав пару ПМНок*, уложенных на ТМ-62*, которая, в свою очередь, уютно устроилась на двух 122 мэмэ снарядах*.
Я его не осуждаю, нет, кто я такой, чтобы осуждать бойца-сапёра на разминировании? На подобные вещи попадался и, более тёртый и опытный народ, и – не раз и не два. Просто, как бы это сказать-то…в очередной раз обидно было бы, взлететь на воздух не в честном, контактном, ближнем бою, а из-за обманки-приманки-наживки, банки консервов, рассчитанных на кяфиров-лохопетов. Я очень плавно и аккуратно взял запястье Тату и сильно его сжал. Главное было – не сделать резких движений и ничего умудриться не затронуть. Я с шумом втянул ноздрями сырой воздух и плавно выдохнул. От этого он вздрогнул, встрепенулся, мотнул головой. Успокаивающе шепнул: – Всё, всё, замок, извини, всё, я понял…. Плавно отодвинул от яркого соблазна руку. Конечно же, банка с ветчиной стояла на размыкателеэлектрической цепи. Конечно же, под стеллажом была прикреплена миномётная мина с желтым носом из пластида и взрывателем из УЗРГМ*. Конечно же, к банке шли незаметные замаскированные проводки. И, конечно же, Тату мне теперь, был должен одну жизнь. Впрочем, со счёта друг к другу мы с ним сбились уже давно. Разминировав продсклад и отдав его на ревизию трофейной команды в виде Андрюхи, мы с Тату пошли по периметру бывшего лагеря, в надежде обнаружить ещё что-нибудь такое, ценное. Результатами поисков взбодрённого хорошей порцией адреналина, Тату стала пластиковая бочка, зарытая в землю и набитая зимними новенькими, капроновыми маскхалатами, типа «Берёзка», четыре ящика винтовочных патронов в заводской укупорке и тайник с самодельными фугасами, изготовленными из больших оцинкованных вёдер. Тату сказал мне, что за такую находку сапёрам положен орден, так как один такой фугас, обезвреженный или найденный, равняется одной невзорвавшейся единице техники. Я искренне пожелал ему скорейшего награждения и, желательно, не посмертно, в ответ на дружеское пожелание Тату вытащил из запазухи смятую тетрадку в синей обложке и, с довольной улыбкой, вручил её мне. - А это – твой орден, замок. В складе нашёл, смотри, там чё есть-то. У меня ёкнуло сердце. Я очень хорошо представлял, что могло быть в такой обычной, на вид, тетрадке, найденной на базе боевиков в глубине Веденского ущелья. Начал аккуратно листать, вглядываясь в текст - и, вот он, фарт разведчика! Есть! Фамилии. Списки кого-то (возможно, даже – недавних едоков лесных консервов). Адреса – во Владикавказе, Назрани, Малгобеке, Грозном. Телефоны. Арабские иероглифы. Номера машин и непонятные мне цифры. Записи, типа «завтра Мага будет на телефоне» и прочая кладезь лесного партизанского творчества и военной мудрости. Даже, если и половина этих каракулей окажется бредом или заманухой, оставшейся половины будет вполне достаточно, чтобы двадцать четвёртого октября выйти, печатая шаг, из строя, громко сказать «Служу Отечеству!» и получить свой заслуженный серебряный крест на тёмно-красной ленте. Полиставший, в свою очередь, тетрадь Андрюха, заметно повеселел, молча пожал мне руку и скомандовал связисту: «Комбата. Быстро». На душе заметно посветлело. В голове заиграл марш, почему-то – «Прощание славянки».
Возвращались в лагерь мы героями – победителями. По такому случаю Шевелёв и «А» подогнали к партизанскому лагерю КАМАЗ и две бээмпэшки. Трофейную еду загрузили в кузов, сами мы расселись на броне и с громким треском и гудением напряжённых военных дизелей, весёлые и довольные, помчались на свою родную высотку, с чувством выполненного долга и предстоящего пиршества. Позади хорошо ухнуло, толкнуло воздухом и, слегка, посыпало песком – КАМАЗ привез, без малого, полторы сотни килограмм тротила, пяток трофейных СВУ и найденный в начале эпопеи, под палаткой связистов, снаряд. Всё это богатство, заложенное в бандитские схроны, громким салютом провожало нас, как шайку Робин Гуда, возвращавшегося с добычей в Шервудский лес. На следующий день на высотку пожаловал комбат. Он, без особого интереса, осмотрел трофейные фугасы, найденные Тату, остальной хлам, а, вот, тетрадку листал очень медленно и задумчиво. Наверно, прикидывал – чего и сколько можно запросить для отряда за такой шикарный результат. В этот раз он не торопился – вертушка села прямо на поляну, грустно повесив лопасти, пара сопровождения методично кружила окрест, периодически салютуя тепловыми ракетами, времени было достаточно. Потом комбат взглянул на меня более заинтересованно, уточнил – не было ли там ещё одной тетрадки, или, хотя бы – блокнотика какого? Получив отрицательный ответ, остался, тем не менее, доволен. - Представление я подпишу сегодня – сказал Комбат и улетел, как старина Карлсон, жужжа пропеллером обшарпанной «восьмёрки» и обещав вернуться. Я ходил весь день именинником. По такому случаю «А» выдал мне, аж, целых две пачки заветного «Петра», взяв их «взаймы» у богатых водил. Но, стать мне кавалером ордена, оказалась – не судьба. Тёрки между двумя могущественными ведомствами – силовиками оказались не по плечу моему скромняге ангелу – хранителю, который не смог разорваться в условиях многозадачности и решил, что оставить меня в живых – важнее самой красивой железки, пусть даже и серебряной. Доклад о результатах работы – важная составляющая часть любой войны. Кто при этом сумеет отличиться и как – играет большую роль в карьерных и статусных делах старших и высших эшелонах силового руководства, поэтому для докладов не жалеют ни сил, ни средств, ни способов. Поэтому, мою трофейную тетрадку пожелали поиметь и доложить о ней органы военной контрразведки, мотивируя тем, что обезвреживать агентуру врага в регионе – дело рук, совсем, не армейских. На что Комбат резонно заметил, что добывать такую информацию – так же, не совсем, армейское занятие. И, что, соответственно, доклад пойдёт по линии ГРУ. Сверкнула молния и грянул гром, воздух пронизали элктрические разряды. Какие там дальше были аргументы, факты и тёрки – история умалчивает. Мне всё это стало известно, лишь, в сильно усечённом виде, в самых общих чертах, после нашего прибытия в основной отряд. Были большие разборки, в отряд приезжало много начальства, меня допрашивали несколько раз, я добросовестно, закатив глаза, вспоминал всё то, что успел прочитать в тетрадке и запомнить, под протокол.
На мой простой вопрос – почему бы не посмотреть всю эту информацию в оригинале, спрашивающие кривили лица и советовали отвечать на вопрос и не умничать. Позже стало известно, что Комбат, в пылу полемики с «контриками»* закинул заветную тетрадку в печку, как Стенька Разин – красавицу – княжну в Волгу, чтобы та, невзначай, не досталась братве. Ему это припомнили, соответственно, я оказался немного крайним в этой всей полувоенной истории. Мой орден, таки, остался без хозяина, меня же, представили к медали, как и прозорливо предполагал Василий Тёркин в бессмертном произведении.
* * *
Время – семнадцать ноль-ноль. Сумерки. Солнце быстренько село за горы и вокруг стремительно темнеет. Я сдал смену замку из пятьсот тридцать третьей группы, одному из немногих прапоров, оставшихся целым и невредимым, стою с ним курю, пока что – не прячась и не скрывая сигарету. Ещё бы – сегодня я - богач и могу угощать сигаретами товарищей, отдавая ранешние долги и щедро инвестируя в возможное безсигаретное будущее! Водилы с недовольными физиономиями поглядывают на моё курево, понимая, что занятые у них ротным для меня пачки – безвозвратное и не прибыльное вложение. Сигареты брал у них «А», с него, соответственно, взятки, однозначно – гладки. Вдруг, оживает «Пилот». Это очень-преочень, странно – плановые полёты авиации закончились, лететь могут, лишь, какие-нибудь, авиационные отморозки, летающие непрерывно в воюющих горах, начиная с декабря 79 года.
- «Зелёный», «Зелёный», я – «Волна тридцать восемь», ответь, «Зелёный» – голос с земли тревожен и настойчив. Кто это там у нас в программе связи называется «Волной»? Коротко пошипев, «Пилот» выдаёт ответ:
- Восемь полсотни третий, на приёме. - Далее следует радиообмен опознавательными признаками, верификация абонентов.
- Да.
- Присядь, присядь, «Зелёный», к нам на поляну, у меня трёхсотый тяжёлый, в живот, два часа прошло, в Ханкалу на стол надо срочно. Уйдёт за ночь!!
- Не могу. Иду по задаче.
- «Зелёный», присядь! Мы быстро, мы готовы, на поляне тебя ждём, две минуты, присядь! Мы тебя видим, ты от нас на одиннадцать, удаление пять!
- Не могу. Иду по задаче, с перегрузом. После этой реплики авиационный эфир взрывается жутким матом. На фоне темнеющего пейзажа, над Ведено идут три борта – «восьмёрка»* и два «Крокодила»* в качестве небесных охранителей-пистолеро.
- «Зелёный»… уйдёт же пацан …. Я тебя найду же, потом… присядь!!
- У меня на борту шестеро «трёхсотых», подрыв был, истекают, уходят, не ори – медленно и нехарактерно отвечает «восьмёрка». Лётчики, практически, никогда не вступают в диалоги и дискуссии с наземными обитателями переговорных устройств, за исключением, боевой работы. Но, видать, у водилы вертолёта что-то в душе не выдержало и сломалось. Может, ему неприятно будет потом , после войны, вспоминать о том, что он не подобрал истекающего кровью пацана.
- Иди колёсами – советует вертолётчик "Волне", отлично понимая невозможность выполнения своего совета. Никто и никуда никакие «колёса»* не пустит на ночь глядя, а если и пустит – у поехавших есть отличный шанс превратиться из «трёхсотых»* в «двухсотые»* очень быстро и всем вместе. Соответственно, пацан обречён и к утру действительно помрёт. «Пилот» ещё несколько раз оживает, принося в эфир обрывки каких-то диалогов. Шум пролетающих вертушек стихает по направлению к равнине. День закончился и я, наконец-то, иду спать.
В палатке Андрюха равнодушно спрашивает: – Ну, что там, кто летел-то? - Подрыв где – то подобрали, шестерых, тяжёлые. И у "Волны" какой-то – тоже боец доходит, животник*. Пехота, наверно, наткнулась на проблемы. - А-а-а, – Андрюха продолжает равнодушно чавкать над открытой банкой рыбных консервов. Чужие раненые его не волнуют, абсолютно и это – суровые реалии войны. На завтра нашему отряду получена очередная задача – перебазироваться, в связи с предстоящими праздниками (праздниками!) к Ведено поближе, в расположение 47 ОБРОНа и переждать государственное веселье у, более вооружённых и многочисленных, соседей. Это те, которые намедни поделились с нами солью. Теперь поделятся ещё и гостеприимством. Мы уйдём с этой высотки, отметки, на которой прожили месяц. Три дня мы будем жить в палатках у «вованов»*, в гостеприимно предоставленные землянки не полезем, так как они (землянки), по нашему глубочайшему убеждению, кишат вшами, которых, в свою очередь, в нашем отряде нет и никогда не было. Каждую ночь «вованы» будут палить из своих «ЗУшек»* и КПВТ* в белый свет, как в копеечку, пугая веденских коров и овец, которые на каждый залп будут отвечать протяжным мычанием и блеянием. После командировки я с удивлением прочту в «Комсомольской Правде» откровения какого-то солдата-срочника из этого самого ОБРОНА с описанием, приукрашенным и прифантазированным, суровой окопной действительности этих апрельских дней.
Потом, после праздников, мы пойдём колонной домой, точнее – не домой, а в свой большой лагерь, под Шали. Мы пройдём по Ведено, по самой середине села, поглазеем на развалины дома Басаева, как пример точности наших оперативных ракетчиков, остановимся у местной школы, где в этот день будет, что-то вроде «Последнего звонка» и чеченские мальчики и девочки в школьной форме и с российскими учебниками в руках будут выглядеть полнейшим сюром и фантазией художника-абстракциониста на фоне наших пропылённых бээмпэх, покрытых грязными, небритыми и вооружёнными с ног до головы, бойцами. Дети молча будут смотреть на нас из-за забора школы, а мы – на них. Потом мы двинемся дальше.
------------------------
*ПМН - противопехотная мина
*ТМ-62 - противотанковая мина
*на 122 мэмэ снарядах* - всё это - практическая схема самодельного взрывного устройства;
*УЗРГМ - запал ручной гранаты;
*«контрики» - (жаргон) – сотрудники военной контрразведки;
*«восьмёрка» - вертолёт МИ-8
*«Крокодил» (жаргон) – вертолёт МИ-24
*«колёса» - (жаргон) – автомобиль
«трёхсотые» - раненые
* «двухсотые» - убитые
*животник - раненый в живот
*«вованов» (жаргон) – военнослужащие Внутренних войск;
*«ЗУшек» - зенитная установка ЗУ-23
КПВТ* - крупнокалиберный пулемёт:
Спасибо за чтение
Вернуться к книге