2:41

Глава 1

Мне всегда было одиноко, особенно по ночам. Одиноко и как-то тревожно, будто в комнате не хватает воздуха. Мой психотерапевт говорил, что чувство одиночества берет корни из детства, потому что самые главные люди в твоей жизни — мама и папа — тебя недолюбили.

Может, она и была права. Я всю жизнь отчаянно нуждалась в других.

Странно было чувствовать это именно рядом с ним. Мы с Ильей были вместе уже шесть лет — достаточно долго, чтобы сильно привязаться. Я знала (или думала, что знала) о нём всё: как он просыпается — сначала тянется рукой, не открывая глаз, — как морщит нос, когда злится, как краснеют уши, когда он врёт или недоговаривает. Что на большом пальце левой ступни не хватает кусочка ногтя, потому что в детстве на него упал шкаф.

Я знала о нём почти всё.

И всё равно чувствовала себя одинокой. По ночам это чувство становилось острее.

В последнее время я стала часто плакать. Без причины: в ванной, пока чищу зубы, в машине на светофоре, на балконе дома, пока курю сигарету. Он заходил, вставал в дверях.

— Что-то случилось?

— Ничего, — говорила я, вытирая лицо запястьем. — Правда, ничего.

И это была почти правда. Просто «ничего» — это и было проблемой.

Наши отношения не были плохими. Да, в них пропал юношеский запал, но мы любили друг друга. Он не обижал меня, не давал поводов уйти. Умел обнять, когда мне было плохо, принести чай в постель с вкусняшками, среди ночи съездить в круглосуточную аптеку без единого слова упрёка.

Он умел меня успокаивать. Я отчаянно нуждалась в его присутствии.

Мы много говорили о будущем — о покупке квартиры, если получится скопить, о детях и смешной большой собаке. Илья перебивался подработками, от сезона к сезону, у меня же был стабильный карьерный рост. А у него было любимое слово.

— Скоро.

— Вот увидишь, скоро всё сдвинется.

— Потерпи, скоро заживём. Купим квартиру и поженимся.

Его «скоро» длилось все эти шесть лет.

Я кивала. Наверное, потому что легче верить в «скоро», чем признать: ты ждёшь того, что, возможно, никогда не случится.

Расставаться было страшно физически — как будто вместе с ним я теряю кусок себя, мы успели уже прорасти друг в друга. Уже родные. Хотя рядом с ним я всё равно мёрзла.

Из-за этого чувства одиночества я любила брать машину по ночам и уезжать за город. Ночью становилось проще: дороги пустели, шум пропадал, звёзды становились ярче. Ехать без цели, видеть только то, что выхватывают фары, — и ни о чём не думать.

В ту пятницу мы тоже решили покататься.

Илья валялся на диване, листал ленту.

— Может, покатаемся? — предложила я.

— Куда?

— Да куда угодно. В лес, например. Проветриться.

— Поехали.

Я уже искала ключи.

Маршрут был привычным до автоматизма: трасса, поворот у ржавого указателя «Берегите лес от пожара», минут семь через сосняк — и знакомое СНТ, где стоял бабушкин дом.

Он включил магнитолу. На экране высветилось:

Stillborn Empires — 7:24

— Почему ты вечно ставишь именно её ночью?

— Не знаю. Просто заходит.

Я приоткрыла окно машины. Старый папин фольксваген, торжественно подаренный мне на окончание института, неспешно колесил по дороге. Потянуло холодом и хвоей — тем особым, почти сладковатым запахом мокрой коры, который бывает только глубокой ночью.

Когда мы свернули в лес, часы на панели показывали 02:41.

Я запомнила это машинально, как запоминаешь номер парковки в торговом центре.

Стволы сосен вспыхивали в свете фар и тут же гасли позади — один, другой, третий, — и в этом было что-то правильное, убаюкивающее.

Он спросил, глядя в окно на сосны:

— Слушай… ты вообще счастлива со мной?

— С чего вдруг такой вопрос?

— Ты в последнее время много плачешь.

— Устала просто на работе, выгорела немного.

— Понятно, — задумчиво сказал Илья.

Разговор оборвался сам собой, как резко обрывается плёнка на магнитофонной катушке.

Песня закончилась. На экране мигнуло 7:24 — и трек тут же начался заново, с той же первой ноты.

Я не придала значения. Бывает, не выключила автоповтор.

Через какое-то время машинально глянула на приборную доску.

02:41.

— У тебя время не сбилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Он вытащил телефон.

— Два сорок один.

Я посмотрела на приборную панель.

То же самое.

— Забавно, — сказала я и сама услышала, как фальшиво это прозвучало.

— Глюк, наверное, — хмыкнул Илья.

Лес тем временем всё не заканчивался.

Сперва я решила, что пропустила поворот, задумалась. Потом свет фар выхватил сосну — раздвоенную у самого основания, я такую точно видела.

— Мы её уже проезжали. Эту сосну.

— Какую?

— Вон ту, раздвоенную.

Он всмотрелся в темноту за стеклом.

— Мало ли похожих сосен.

Через несколько минут та же сосна выплыла в свет фар снова — с тем же наклоном.

На этот раз он ничего не сказал.

Я тоже.

Только сильнее вцепилась в руль — так, что побелели костяшки.

Песня закончилась.

И началась сначала.

— Она что, сама себя ставит?

— Похоже на то, — он проверил настройки, дважды. — Повтор выключен. Я точно выключил.

Я снова взглянула на часы.

02:41.

Стрелка секунд — если бы она была — тоже, кажется, стояла на месте. Хотя стрелок там не было, только цифры. И всё равно ощущение было именно такое: что-то застыло, а не просто повторилось. Как муха в янтаре.

Мне стало по-настоящему страшно, тем животным страхом, который приходит раньше, чем находишь ему причину. Ощущение неправильности происходящего захватило меня.

— Останови машину.

Я затормозила.

Мы вышли.

Лес вокруг был неправдоподобно тихим. Не безветренным — беззвучным. Ни цикад, ни шороха, ни птицы. Даже наши шаги по хвое звучали приглушённо, будто лес забирал звук себе, не отпуская обратно. Ушёл куда-то гул от трассы.

Только двигатель машины продолжал ровно урчать — единственный живой звук на километры вокруг.

Я подняла голову.

Между стволами наверху небо медленно становилось светлее, звёзд уже не было видно.

— Это что, рассвет?

Он посмотрел на экран телефона.

— Два сорок один всё ещё.

— Я вижу цифры. Я спрашиваю, почему тогда светлеет.

Он не ответил. Впервые за вечер ему было нечего сказать.

Мы вернулись в машину. Мне хотелось только одного — увидеть фонари СНТ, другую машину, хоть одну, любой знак того, что дорога вообще куда-то ведёт.

Я тронулась с места. Надо доехать до конечной станции автобуса, что начинается за лесом. Надо доехать хоть куда-нибудь из этого чёртова леса. Через какое-то время он спросил, тихо, не поворачивая головы:

— Ты хочешь уйти?

— Не знаю, — я не отрывала взгляда от дороги, будто отвернись я хоть на секунду — и лес сомкнётся окончательно.

— Неправда.

Я невольно усмехнулась сквозь слёзы.

Он помолчал, разглядывая свои руки.

— Ты ждёшь, что я стану другим.

— Я ждала, что мы станем другими. Оба.

— А если нет?

Я ничего не ответила.

За окном серел рассвет. А впереди всё ещё были сосны.

И тогда я поняла, что именно меня так пугает.

Не лес.

Не остановившееся время.

Не эта дорога без выхода.

Я узнала в ней нас.

Ты едешь и едешь, надеясь, что за поворотом конечный пункт, а его всё нет и нет. И один и тот же пейзаж, и бесконечное ожидание.

Нужно только немного потерпеть.

Ещё пара километров.

Ещё чуть-чуть.

Но лес не заканчивался. А ты всё равно продолжал ехать — потому что остановиться означало признать, что дороги, может быть, не будет вовсе.

Я посмотрела на него.

Шесть лет вдруг сжались в одну эту дорогу.

Я любила его. В этом сомнений не было.

Но любовь — не всегда повод идти дальше вместе.

Иногда любовь — это заметить, что вы оба застряли, и сказать об этом вслух.

— Нам надо расстаться, — сказала я.

Он долго молчал, глядя перед собой.

— Да, — сказал наконец. Без спора, без удивления. Просто согласился.

Будто это решение давно лежало между нами на заднем сиденье, и просто никто не решался протянуть за ним руку.

Я заплакала — не от горя даже, а от облегчения пополам с ужасом. Он взял меня за руку.

Мы проехали ещё немного.

И тогда впереди наконец показались фонари.

Сначала один. Потом второй.

За ними — автобусная остановка для дачников с синей крышей.

СНТ.

Конечный пункт.

Я остановила машину.

Посмотрела на часы.

02:42.

Музыка замолчала — не оборвалась, а именно закончилась, впервые за всю дорогу.

Я выключила двигатель.

Мы вышли.

Утро уже наступило — настоящее, серое, с обычным холодом обычного рассвета, без всякого потустороннего.

Я оглянулась на дорогу.

Лес остался позади — просто лес, тёмный и обыкновенный, каким и должен быть.

И я подумала, что чистилище, наверное, выглядит именно так.

Не огнём. Не мучением.

Просто бесконечной дорогой, на которой всё время ждёшь, что вот-вот приедешь.

Ждёшь следующего поворота.

Следующего года.

Работы получше.

Общего дома.

Счастья — какого угодно.

Любишь того, кто рядом, и поэтому продолжаешь ехать.

Пока однажды не понимаешь: конечного пункта нет.

И что выйти из машины — тоже часть пути.

Мы посмотрели друг на друга.

— Справишься? — спросил он.

Я кивнула.

— А ты?

— Не знаю, — сказал он, и, кажется, это был первый честный ответ за много лет.

Мы пошли в разные стороны.

Я не обернулась.

На моих часах было 02:43.

Но впервые за долгое время я выдохнула.