17 разведчиц

Глава 1. Цыганские джинсы и я, Глория

1.

При первой возможности убегаю на улицу. Из-за жестоких полемик дома нестерпимо.

Почему?

Мама у меня прославленный блогер, типа Ольги Бузовой, миллионы подписчиков. В блогах родимая хвалит себя (спортсменка, кулинарка, обалденная женщина и т.д.) и… российскую власть. А это ведь золотая жила. В смысле, если лизать нашей вертикали одно сокровенное место.

Папа у меня бравый мент, майор. Именно бравый. Он даже похож на легендарного Швейка. И, как это ни дико, ярый сторонник оппозиционера Навального.

Мой 14-летний брат Гриша, склонен к анархизму, обожает А.А. Блока. То и дело цитирует: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Грезит на фонарных столбах вешать зажравшихся олигархов.

А я? Что же я?

Недавно исполнилось 17 лет. Мама в радужном конверте подарила мне сто евро. Я ведь над политическими схватками. Молчу в тряпочку. Родительница пока не потеряла ко мне симпатию. Все-таки я, как ни крути, кровинка.

С соткой евро в кармане дождевика отправляюсь на прогулку к Казанскому вокзалу. Живем мы неподалеку. Это рандеву всегдашнее мое развлечение. Друзей у меня почти нет. Я некрасива, низкоросла, изрядно конопата, какой-никакой парень, увы, отсутствует.

Брожу в энтропийной, хаотичной толпе, жадно таращусь на милующиеся парочки.

Господи, боже мой, неужели и мне когда-нибудь повезет?

Пора бы уже… Возраст берет за глотку.

Подходит дочерна загорелая цыганка. На ней шафрановый сарафан, блескучий на солнце. Цепко хватает меня за локоть:

— Красотка, давай погадаю!

— Какая еще красотка? Совсем тю-тю?

— Позолоти ручку, дорогая, узнаешь свою судьбу. Милого отыщешь, найдешь и крутые бабки.

— Нет у меня ничего. Хотя… Вот только 100 евро, — опрометчиво показываю матушкин презент.

Цыганка цап-царап радужный конверт и себе глубоко в декольте.

— Отдайте! Я позову полицию! У меня папа — мент! Оборотень в погонах!

— Т-с-с! Вот тебе от меня подарок, — сует мне пакет. — Будет тебе, блажная, огроменное счастье. Верь мне!

2.

Цыганка с моей соткой скользнула в толпу, аннигилировалась, испарилась. В руке же у меня целлофановый пакет. Глянула внутрь. Какие-то потерханные джинсы.

Являюсь домой, рассказываю о случившемся.

— Глупейшая история… — будто от уксуса гюрзы кривится мама. — Такое могло случиться только с тобой. Рохля!

— Как выглядит цыганка! — взрывается папа. — Особые приметы? Без руки? Без ноги? Косая? Рябая? Шепелявит? Картавит?

— С третьим глазом… — уныло усмехаюсь я. — И с пятым ухом.

— Не грусти, дочурка, — мама сменяет гнев на милость, щелкает застежкой жемчужного кошелька, протягивает мне сотку евро. — У меня, понимаешь ли, сегодня именины сердца. Набрала очередной лям подписчиков. Только, лапушка, никаких больше цыган!

— Всех цыган нужно оскопить, как диких котов, — перекатывает желваки мой брат Гриша, поэт, развозчик пиццы «Жар-Птица», представитель скреп и глубинного народа.

— Какой кровожадный! — проглядываю я на просвет нарядную сотку. — А с джинсами что делать?

Батя дыбит седую бровь:

— В мусоропровод их… К чёрту!

— Облить бензином и сжечь! — подхватывает Гриша.

— Ты хоть взгляни на них, — смеется мама. — Вдруг они и впрямь обладают какой-нибудь магической силой.

Иду к себе, достаю драные брюки. А запах-то, запах! Если оставлять, нужно срочно стирать. Амбре, ей же ей, помоечное. Валит с ног.

Что за лейбак?

«Глория». Причем кириллицей. Нет привычной латыни.

Святый боже! Это же мое имя…

Странное, весьма странное совпадение. Синхрон по легендарному Карлу Юнгу.

Глория (если нырнуть в интернет), значит — славная, с нимбом святости.

Такое диковатое имя подгадали мне родители.

Стараясь не дышать, натягиваю обновку. Точно на меня! Туз в туз. По длине, на бедрах, на тощей моей заднице.

Немедленно в стиралку! В «Тайд», в «Досю»!

Ой, что это со мной происходит?!

Я будто стала сильнее, выше, уверенней.

А сердце как лупит? Прям вечевой колокол!

Вспомнился недавний разговор с подружкой Ирой.

3.

С Иркой мы пару недель назад провалили экзамены в театральный институт им. Щукина. Не солоно хлебавши, по Сретенке брели домой.

Мрачно вопрошаю:

— Иринка, что со мной не так?

— Ты о чем? — подружка с жадностью ест «Пломбир», сочные губы ее в мороженом, парни на нее оглядываются. Хотя Ира под стать мне, коротышка с обветренной конопатой мордочкой. — Об экзамене?

— Тьфу, на экзамен! Вон как на тебя парни пялятся. А меня будто нет. Я человек-невидимка.

— Это так! Ты, Глория, какая-то, прости, подружка, варёная. Ни рыба, ни мясо. Нет в тебе сексуальной искры, брызжущей витальности. Всегда будто только что с похорон. Кому это надо?

— Нужно быть типа тебя?

— Ага…

— То-то у тебя нет постоянного ухажера.

— Говно-вопрос. Я еще, как мартовская кошка, не нагулялась. Предохраняться умею. Стоп-стоп… Никак ты девственница? Подруга, колись!

— Ну да… Есть такое дело…

— Цыпка, мой тебе совет, раздуй в себе ментальный пламень! И бой-френды пойдут на тебя косяком. Пачками! Будешь менять их, как лайковые перчатки!

— Твоими бы устами… Кстати, ты блузку залила мороженым.

— Ага! Ладно, побегу. Мне еще зубрить Станиславского.

— Зачем?

— Как зачем? Думаю, атаковать школу-студию МХАТ. Ведь есть у меня талант? Или нет?

— Не нам судить…

— В тебе точно есть. На сцене ты не варёная. Какой-то в твоих глазах загорается божественный огонь. Странно, что ты провалила экзамен. Ну, пока-пока. Чао-какао. Целую крепко, твоя репка.

Ирка чмокает меня в щеку, эдакой хрустальной стрекозой улетает.

4.

Так вот же… Вернемся к нашим баранам. Натягиваю я чмошные джинсы и чую что-то не то.

Шасть к зеркалу.

Я не стала выше, но косточки мои распрямились, осанка исправилась. На веснушчатом лице зажглось нечто победоносное. Будто все мои внутренние проблемы окончательно сняты, наконец-таки я смогла полюбить саму себя.

Не та ли эта витальность, о коей болтала Ирка?

А это что такое?

Да-да!

Над моим темечком зажегся шафрановый нимб. Еле заметный, мерцающий, но все же, все же…

Выключила свет, задернула плотные полотняные шторы.

Этот нимб сквозит в темноте!

Не меняя джинсы, иду к предкам. Они, впрочем, как всегда находятся в состоянии идеологической сшибки, драки.

Стою в коридоре. Решила, чтобы быть в курсе, послушать.

— Света, вот скажи мне, зачем ты каждый день заполняешь свой блог? Словесный понос? Недержание? Интеллектуальная диарея!

— Серафим Иванович, товарищ майор, к твоему сведению у меня семь миллионов подписчиков. С ненасытностью жаждут каждое мое слово. Меня охотней читают, чем каких-нибудь Шопенгауэров и Ницше. Не говоря уже о замшелом Монтене!

— Дура, какая же ты дура! Монтень недоделанный.

— Поумней некоторых.

— А зачем ты с азартом вылизываешь задницу этого воровского режима?

— Подбирай, Серафимушка, выражения! И открой свои глазки! С нашим президентом РФ Абрамкиным мы стали жить на порядок лучше. Двадцать лет нон-стоп в шоколаде.

Я выхожу к родителям.

— Дочка, что это такое? — ахает мама.

Я одергиваю джинсы на бедрах:

— Что не так?

Папа трет кулаками глаза:

— Над твоей головой, дочурка, золотистый нимб! Или же мне надо срочно бежать к окулисту.

5.

Золотистый, точнее, шафрановый, как сарафан цыганки, ореол надо мной точно ярился.

Его увидели не только предки и анархист Гриша, но и кошка-трехцветка Маркиза. Она сначала агрессивно зашипела, а потом подошла, страстно потерлась о мою ногу.

— Одно из двух, — хмурилась мама. — Или мы все здесь сошли с ума. Эдакое гуртовое помешательство. У нас коллективные глюки. Либо, дочурка, ты стала принимать какие-то сильнодействующие витамины.

— Она наркоманка! Торчок! — дьявольски громко хохочет Гриша. — Продалась чикагским пиндосам.

— Братишка, пора поумнеть… Как джинсы-то?

— Ничего, — лепечет батя. — Только простирни. Амбре — ураган.

— И простирну и высушу. Да в них и прогуляюсь. Любопытно, заметит ли пипл мою нимбоносность?

Мама обнимает меня:

— Ты думаешь, причина сияния — цыганские джинсы?

— Откуда мне знать? Вот и хочу испытать у Казанского вокзала.

Вышла, гуляю. Ноль внимания на мою, блин, избранность.

Нет, я ошиблась. Парни глядят на меня, даже очень глядят, да тотчас и отворачиваются. Будто я им не по зубам. Небожительница, городская фея-недотрога.

Батюшки-светы! А вот и моя цыганка. Опять с пакетом.

Подхожу к ней.

— Уважаемая, — говорю, — а что это за джинсы вы мне впендюрили?

— Гуляй, девка, лесом! Первый раз тебя вижу.

— Как ваша фамилия, товарищ цыганка?

— Товарищ русская, — скалится охальница, — сейчас шарахну пакетом по твоему нимбу. А в пакете — огнестойкий кирпич. Мало не покажется.

— Как зовут вас? — почти ору я.

— Ну. ладно… Томка Жемчужная. Больше ничего не скажу.

— Как это ничего? В чем фишка джинсов?

— Фишка? Зубри своего Станиславского с Мейерхольдом. Ничего не форсируй. Звезда над тобой уже взошла. Не прощелкай судьбу, дочка!

6.

Кто такая Томка Жемчужная? Колдунья? Волхв? Заброшена к нам пресловутым Госдепом?

Пугать ее ментами, конечно, было глупо. Всего-то за сотку евро я приобрела нимб. Его даже кошка Маркиза видит. А котяр не обманешь.

Ладно, тему с ореолом пока закроем.

Решила я на пару с Иркой атаковать школу-студию МХАТ.

Сначала пришла в своем обычном прикиде. Синее ситцевое платьице в белый горошек, канареечные босоножки. Нимб, наверняка, не горел. Все-таки я первый экзамен сдала.

— Что-то, милая барышня, в вас есть, — пыхтел вишневой трубкой мэтр А.В. Табачников. — Какие-то зарницы. Всполохи гениальности. А вот в реальной жизни вы совсем иная. Будто, простите меня, варёная.

— Скажите, Артем Валерьевич, а моя подружка, Ира Синицына? Почему ее завалили? Как она вам? Неужели бездарна?

— Халдейка и хамка! Чмо! Пусть попытает судьбу на какой-нибудь ткацкой фабрике. Например, «Большевичка».

— Это убьет ее…

— Не убьет! А то, что не убивает, делает нас только сильнее. Это наш президент РФ сказал. Или кто-то другой. Такой же буйный.

Шландаем с Иркой по Тверской-Ямской. На подругу таращатся, меня будто нет.

— Расстроилась? — кошусь на Ирину.

— Еще чего! В запасе у меня школа-студия театра Содружества Наций. Не мытьем, так катаньем проскользну на сцену.

— Какая ты упрямая… Горжусь тобой!

— Не идти же мне швеей-мотальщицей на фабрику «Большевичка»?

— Господи, спаси и сохрани!

— Вот и я о том же. Помнишь Чехова? Мы еще увидим небо в алмазах!

— Конечно, увидим. Как ты метко говоришь, говно-вопрос.

7.

На следующий экзамен в школу-студию МХАТ я натянула отстиранные джинсы «Глория» и произвела фурор.

— Над вами, детка, будто ярится золотое сияние, — весь утонул в клубах трубочного дыма Артем Валерьевич. — Это я вам как режиссер МХАТа говорю. У меня глаз-алмаз, наметанный.

— Да, нимб в наличии, — хмурится доцент кафедры сценической психомоторики Зинаида Парамоновна Хмырь, старая, противная тетка. — Только зачем вы выбрали монолог Гамлета? Есть проблема половой самоидентификации?

— Если есть, то это хорошо! В тренде-бренде! — смачно хохочет Табачников.

— Нет у меня такой проблемы, — краснею я как помидор. — Я просто влюблена в перевод Бориса Пастернака.

— Гениальный поэт! Мученик! — со слезами на глазах вскрикнула Зинаида Парамоновна. — Над ним, я уверена, как впрочем и над вами, горел золотой ореол. Только, само собой, ярче. Много-много ярче!

Я уже хотела покинуть здание МХАТа, как на выходе, у гардеробной, меня перехватил Артем Валерьевич.

— Глория, — говорит бархатным, в самое сердце проникающим, голосом, — я тут на досуге пересмотрел на видео сдачу экзамена вашей подруги, Иры…

— Синицыной!

— Ну, да… С категорическим отказом мы явно погорячились. В ней что-то есть. Мерцает какой-то… болотный огонек. В амплуа простушек она выглядела бы очень даже ничего. Пусть к нам заглянет.

— О! С превеликим удовольствием передам ей ваше авторитетное мнение.

— И еще… Зачем, прости господи, вы носите эти поганые джинсы? Проблема с деньгами? Могу одолжить.

— С наличностью всё Ок. А джинсы эти чудесные. Именно они зажигают над моей макушкой нимб.

— Ха! Обожают девчонок с чувством юмора. Вы идете в гору!

8.

Как вернулась домой, сразу позвонила Ирке Синицыной. Она прибежала, мы живем рядом.

— Ну, не томи! Что с экзаменом? — спрашивает.

— Все нормалек. Артем Валерьевич даже поцеловал мне руку. Но дело не в этом. Табачников тебя просит завтра к нему заглянуть.

— Меня? Я же его жутко разочаровала. Руку он мне не целовал. Только что не плевался.

— Не гони лошадей! Тпру! Ошиблись они с решением. Талант у тебя есть. И немалый!

— Что ты говоришь! Радость-то какая!

— А то! Табачников уверяет, что ты очень даже годишься на амплуа простушек.

— Каких еще, к чёрту, простушек? — топает ногой Ирка. — Я хочу играть трагические роли. Офелию, Джульетту, наконец, мать Терезу…

— Погоди, шальная. У меня сверкнула мысль. Только не удивляйся.

— Что такое? А Табачников твой — идиот! Пусть сам, вонючий старпер, играет простушек-лохушек!

— Эко ты завелась… Просьба моя такая. Надень эти джинсы. Мы ведь с тобой одного роста.

— Не буду я напяливать эту дырявую дрянь. По ней плачет помойка.

— Прошу!

Ирка, кусая губы, натянула штаны. Я во все глаза таращилась над ее головой.

Нет! Ореол не зажегся…

Трехцветная кошка маркиза на Ирку даже не дернулась.

Значит, джинсы «Глория» работают только на мне. Странно! А я так хотела помочь Ирке с театральным экзаменом.

9.

В школу-студию МХАТ я поступила. Джинсы ли тут сыграли свою роль? Талант ли мой? Не знаю!

Ирина Синицына экзамены тоже сдала. Жутко она глянулась профессору Табачникову в амплуа ментальной лохушки.

— Вы заметили, — щурился со мной наедине Артем Валерьевич, — что у вашей Ирины лицо слегка, как бы мягче сказать, дебильноватое? Что-то в ней есть даже от кретинки.

— Профессор, — нервно чешу я ногу через дырку в джинсах, — я не хочу о своей подруге слушать гадости.

— Ну, почему же сразу гадости? Вы не представляете, сколько теперь в России развелось дураков. Так что, ваша подруга будет весьма востребована. Рыночная её цена взлетит до небес.

— Вот и ладушки… Когда у нас стартуют занятия?

— 1 сентября. Но до этого времени еще нужно дожить. Поэтому у меня к вам есть деловое предложение.

— Мэтр, как мужчина, вы мне не очень. Стары как-то… Артем Валерьевич, дорогой, не обижайтесь.

— Да причем здесь секс? — нешуточно изумляется Табачников. — От амурных поползновений я далек. Пустое! Эротические джаги-джаги меня не заводят. А хочу я вам предложить роль в моем триллере «Цыганка Тамара».

— Как-как? — леденею я.

— У вас плохо со слухом? «Цыганка Тамара». О волшебнице, колдунье, ведунье. Она хочет всем зла, а приносит лишь благо. Помните знаменитый эпиграф Михаила Булгакова к «Мастеру и Маргарите»?

— Конечно! И вы берете меня прямо так? Без кастинга?

— Какой к лешему кастинг? Я вас наблюдаю каждый день. Только вот с рваными джинсами вам придется расстаться. Цыганки не шландают в прикиде североамериканских ковбоев.

— Не вопрос… А для Синицыной роль найдется?

— Подумаю. Один персонаж по сценарию слегка дебильноват. Но слегка! Можно докрутить.

10.

Рваные джинсы «Глория» я несколько раз стирала с «Тайдом» и с «Досей». Магические свойства портки не утратили. И, что особо радует, джинсы мои действовали на родичей примирительно.

Мама моя, Светлана Шалвовна, притормозила со своим блогом, взяла мудрую паузу, чтобы избавиться от приступов лютого нарциссизма. Занялась разведением аквариумных рыбок — гуппи и меченосцев.

Папа, Серафим Иванович, ушел в отставку из коррупционной полиции и всерьез увлекся спортивной рыбалкой, купил красный надувной бот, ездит на своем небесно-голубом Порше на Оку и Волгу.

Гриша, мой брательник, то ли перерос увлечение агрессивным анархизмом, то ли еще чего, только теперь мечтает поступить в институт охраны окружающей среды и бороться с глобальным потеплением. Говорит, это сучье потепление пострашнее зажравшихся буржуев.

Кошка же Маркиза принесла трех котят. А ведь мы ее из дома не выпускаем. Непорочное зачатие? Даже не знаю.

Да, вот еще что!

Ира Синицына сошлась на короткой ноге с Артемом Табачниковым. Ждет от него ребенка.

— Будет ли свадьба? — хмурюсь я, припоминая, как мэтр за глаза называл Ирку чуть ли не кретинкой.

— Свадьбы не будет! — еще больше моего хмурится Ира. — Предпочитаю быть матерью-одиночкой. Мужественно нести свой крест.

— На какие шиши нести-то?

— С этим всё нормалек! Артемка пообещал на мой счет в Сбербанке скинуть парочку лямов.

— Баксов? Евро?

— Ты чего? Он не настолько богат. Наших, деревянных.

— Ну, с дурной овцы — хоть шерсти клок.

— Какая же он овца? Только староват, конечно. И вологодским козлом воняет.

11.

Съемки мои в триллере «Цыганка Тамара» шли не особенно ладно. Хотя пыжилась я изо всех сил, режиссер был мной недоволен. Он нервно теребил волнистые в проседь бакенбарды:

— Как вы блистали на экзаменах! А сейчас будто… вареная вобла. Даже Ира Синицына свою второстепенную роль играет гораздо лучше. Хотя ей ой как тяжело. Она беременна. От меня, заметьте!

— Скажите, что не так? Вы же гуру!

— На каждую дуру не отыщешь гуру… Шучу! Сквозь слезы, конечно. Кровавые слезы! Что не так? В мизансцену вы должны входить с одним лицом, а выходить с другим. Метаморфоза. Чудо преображения. Катарсис! Понятно?

— Артем Валерьевич, миленький, а можно я под этот цыганский сарафан надену свои драные джинсы. Они мне дарят удачу, фарт.

— Ах, надевайте, что вам угодно! Рейтузы… Кальсоны… Только, голубушка, играйте по-пастернаковски, на разрыв аорты. Иначе мне придется вас признать профнепригодной.

Оскорбление от мэтра я мужественно перенесла, стерпела. Что с него взять? У него стиль такой! Он, прелый старпер, уверен, что именно язвительные обиды, унижения, включают потаенную мотивацию артиста.

Натянула я свои джинсы «Глория», под цыганским сарафаном свободного покроя они не заметны, стала играть по-пастернаковски, на разрыв аорты.

— Ну, вот! Другое дело! — потирал руки Табачников. — Над вами опять, кажется, нимб. Или же я к старости стал плох глазами, как обезьяна из басни Крылова.

— Сияние в наличии… — облизывала свои тонкие губы Ирка Синицына. Она явно была не в настроении. Живот, растущий день ото дня, мешал порывистой цыганской (по роли) психомоторике.

12.

Фильм вышел в прокат и получил кассу. Обо мне заговорили как о восходящей звезде. Хотя я и не обольщаюсь. Всё это нимбоносные джинсы. Их работа.

Артем Валерьевич все-таки взял в жены Ирку Синицыну. Она недавно родила очаровательного мальчугана, Святослава. Вес пять кило, рост точно не помню.

— Таланта в тебе, матушка, ни на грош, — беспощадно сказал А.В. Табачников своей суженой. — Чем раньше ты уйдешь со сцены, тем лучше. Сбережешь душу.

— И кем я буду по жизни? — лялькалась со своим мальчиком Ира.

— Не волнуйся. Место есть! Мой друг из ФСБ курирует фонд «Добрые руки». Им нужен директор.

— Какой из меня директор? Ты чего, родной?

— Ты сначала впрягись. Фонд — дело хорошее. Деньги нешуточные. Оружейники в этот фонд несут бабло. По слухам, так даже колумбийские, мать их разэтак, наркобароны.

— Тогда ничего… Попытка — не пытка.

Вчера мне пришло «по мылу» письмо от Стивена Спилберга. Оказывается. Он с восторгом посмотрел нашу «Цыганку Тамару» и ангажирует меня на роль еврейки в международный хит «Список Шиндлера-2».

Признаться, это меня смутило. Какая из меня еврейка? Хотя, с другой стороны, какая цыганка?

Иду я, значит, в своих девичьих раздумьях мимо Казанского вокзала. И прямо-таки сталкиваюсь лоб в лоб с цыганкой Тамарой.

— Ой, — вскрикиваю, — прямо свела судьба! У меня есть вопрос.

— Чего еще?

— Объясните же, наконец, в чем фишка этих рваных джинсов?

— Что не устраивает?

— Все устраивает! Меня сам Спилберг зовет сниматься в своем фильме. И парни на меня таращатся. И денег — вагон.

— Замри! И слушай… Парни в тебя теперь влюбляются, не потому что ты красива. Творческий успех к тебе пришел, не потому что ты талантлива. Деньги у тебя завелись, не потому что у тебя финансовая сметка.

— Все из-за джинсов?

— Не знаю… Может, из-за них. А, может, и нет. Дело в том, дочка, что ты… избранная.

— Как-как? — ошалело блею я.

— Плохо со слухом? Некогда мне с тобой лясы точить. Чао-какао! Пока!

Улизнула в толпу.

Пошла восвояси и я.

Надо привыкать (других вариантов нет!) к своей избранности.

Глава 2. Вспомнить всё

1.

Подрядилась я как-то в сиделки к Агафье Тихоновне.

Дело происходит у Чёрного моря, в Новороссийске.

Бабушка не то что бы чокнулась, у нее тяжелейшая форма деменции, торможение сознания. Ночью встает с постели и начинает наводить порядки. Например, туфли, облепленные осенней грязью, ставит в сервант, рядом с хрустальной посудой. Окурки из пепельницы пересыпает в фужер для шампанского, а фужер воздвигает в книжном шкафу возле сумасшедших опусов Ф.М. Достоевского.

Словом, шалит бабулька.

Мне к этому не привыкать. Видела я за свою тридцатилетнюю жизнь клиентов и почуднее. За полторы тысячи рублей в сутки многое можно стерпеть. Плюс кормежка от хозяев. Живу сытно, хотя, конечно, не о такой доле я мечтала.

Об этом чуть позже.

Агафья Тихоновна — человек не бедный. Сын ее был вице-президентом Новороссийского пароходства. Потом создал свою фирму. Гонял танкеры от Венесуэлы до Нагасаки. Затем, понятно, случилась обыкновенная история. Контору отжали бравые ребятки из карательных органов. У сына скоротечный рак мозга. Он оказался на погосте на Солнечной, есть такое горное местечко в Новоросе, в городе-герое и городе-труженике.

У старушенции деменция после смерти чада пошла в галоп. Вот дочка бабули, Аглая Петровна, переводчица с технического английского языка, меня и наняла.

Я нервно курю на лоджии. Выходит оная на пассажирский причал, каботажку, там стоит боевой корабль-музей «Михаил Кутузов». Серый, грозный, страшный. Курю и мозгую о своей серой и жутковатой доле. Есть ли, ядреный корень, надежда?

2.

— Какая-то ты, Наташа, сегодня заторможенная… — хмурится белобрысая, худенькая Аглая Петровна. — Прямо-таки детский садик «Тормозок». Какие-то проблемы? Жених-то есть?

— Жених мне не нужен.

— Жених нужен всем. Я вот, в свой сороковник, устала жить бобылихой. Сигареткой не угостишь? Сто лет не курила.

— Аглая Петровна, — морщусь от язвящего дыма, — а вы не думали через суд вернуть отжатую фирму.

— У фээсбэшников? Шутишь? Эти опричники хреновы как ангелы-херувимы пред законом.

— Или написать письмо нашему президенту РФ. Он же летает с дикими гусями. Пусть поможет. Спустится на грешную землю.

— Какая же ты, Натали, наивная. Извини, что на ты. Я же на 10 лет тебя старше.

— Да ради бога! Мне даже приятно. Так вот… Вернемся к нашим баранам. Вы говорили, что сосед ваш по лестничной клетке отставной генерал ФСБ.

— Именно так. Федор Федорович Шпонька. По виду — еврей. Хотя… кто его знает.

— Фамилия прямо из Гоголя. Да это ничего. Обратитесь к нему. Пусть грамотно проконсультирует по поводу возврата фирмы.

— Лапа дорогая! Да он же, подлец, все имущество и отцапал. Стервятник, гиена и падальщик.

— Быть того не может!

— Ты будто свалилась с луны. Мы живем среди хищников и трупоедов.

Уходим с лоджии. И видим такую картину. Агафья Тихоновна использованную подтирочную бумагу рвет на клочки и, не без торжественности, как сеятель зерна с лубочной картины, разбрасывает по паркету зала.

3.

Ненавижу свой город. В нем, кроме Чёрного моря, ничего-то и нет.

Пустыня!

Старушенция моя после сытного обеда прикорнула, я же пошла искупнуться. Погода этой осенью замечательная. Солнце! Воздух 24 градуса, вода 19.

Плыву медитативным брасом, наслаждаюсь взбадривающей прохладой. Стараюсь не замечать циклопические трубы цементных заводов на другом берегу бухты.

Вдруг — что такое?!

Ладонь ударяется обо что-то плотное, скользкое.

Мертвый дельфин с зажмуренными глазами. Махонький. С голубоватой, как из пластмассы, кожей.

Я в ужасе. В шоке.

Смерть окружила меня. Кольцо тотальной погибели!

Идиотка Агафья Тихоновна, стоящая одной ногой в могиле. Почивший дельфин. Людей не люблю, дельфинов же страсть уважаю. IQ у них о-го-го! Морские аристократы.

Плетусь на свою скорбную службу. Невольно смотрю на провинциальных пенсионеров, кои ботаническими экземплярами застыли на лавках. Будто в коматозе. Глазом не моргнут. Восковые скульптуры мадам Тюссо.

Это же, блин, иероглиф нашего города. Сонная одурь. Коматоз. Безнадега.

Вернулась на рабочее место, а там подарочек — Федор Федорович Шпонька, отставной генерал ФСБ, горделиво фланирует по залу в оранжевом хитоне.

— Наташа? Очень приятно! — целует мне руку, щекоча казацкими усами. — А я ведь, друзья мои, подался к кришнаитам. День и ночь пою «Харе Кришна». Жгу мускатные ароматические свечи. Бью в звучный бубен из кожи шимпанзе.

— Зачем это вам, стервятнику и гиене карательных органов? — зло щурится Аглая Петровна.

— Вы правы. Много грехов! Про гиен и стервятников вы метко подметили. Мне очень стыдно… Фирму вот вашу зачем-то отжал. Оно мне нужно? У меня же с баблом нормалек. Всё моя алчность. А ведь в гробу окошек нет… Вот я и запел «Харе Кришна». Не то, к бабке не ходи, запоешь.

4.

Федор Федорович стал нашим частым гостем. Несмотря на предгробовые 70 лет, он решил приударить за Аглаей Петровной. Та сначала дико изумилась, потом от души захохотала.

— Федорович, вы чего? Фирму отжали. Брата ухайдокали. Мать превратили в зомби. А теперь хотите оказаться со мной в брачной постели? Седина в бороду, бес в ребро? Совсем ошалели?!

— Это так. От любви! — смачно послюнив пальцы, ухажер расправил усы. — После венчания, так и быть, фирму верну. Кстати, в моих руках она удвоила свою капитализацию. Рентабельность взмыла под облака. Да разве у меня такая одна фирма? Их тьмы и тьмы…

— Молодой человек! — кричит Агафья Тихоновна. — Как вас зовут?

— Федор Федорович. А вас, милая леди?

Старушенция подбоченивается. На щеках ее играет клубничный румянец. Чеканит:

— Меня зовут — Иван Иваныч. Мне 99 лет. Я не снимаю брюки на ночь. И не гашу в уборной свет.

— Господи, помилуй! — всплескивает отставник руками. — Как все запущено. М-да… Если, Аглая Петровна, согласитесь за меня выйти, отсыплю вашей матушке таблеток из секретной лаборатории КГБ. Сейчас такие не выпускают. Просрали, суки, святую Россию.

— Что за таблетки? — облизываю я губы. Живчик-генерал вызывает у меня острый интерес. Он и кришнаит, и матерый седой разбойник. Да и богат, верно.

— От деменции, — охотно объясняет Федор Федорович. — Думаете, почему я таким бодрячком-стоячком? Каждое утро после кружки зеленого чая выпиваю одну таблетку. Вспомнить всё! Был такой фильм с Арнольдом Шварценеггером. А эрекция какая?! Будто у пятнадцатилетнего капитана.

— Так и занимались бы онанизмом! — озорно покатывается Аглая Петровна. — Забавный вы, Федор Федорович. Хотя это не отменяет вашу природу гиены и хищника. Дайте одну таблетку на пробу. А над вашим амурным предложением я подумаю.

5.

Федор Федорович принес таблетку. Оная не произвела на Агафью Тихоновну ну никакого действия. Точнее, кое-какое действие все же произвела. Старуха стала в окно кидать целлофановые кульки и по-собачьи выть: «У-у-у-у!»

Мне, сиделке Наташе, хоть самой вой от лютой тоски.

— Дерьмо ваши таблетки! – констатирует Аглая Петровна.

— А посмотрите на меня. Ведь малосольным огурцом? — несколько смущается генерал.

— В пупырышках? — кривится Аглая Петровна.

— Других у вас нет? — вдруг вполне осознанно спрашивает старуха, грозно шевелит седой щеточками бровей.

— Увы… — старый служака чуть не рыдает.

Присмотрелась к вояке. А ведь в него можно влюбиться. Сердце, похоже, у него нежное, сострадательное. Высокий, поджарый, ни капли жира. Как римский патриций. Хотя не мне судить. Ни одного римского патриция я живьем не видала. Все перемерли. Остались только в кино. Фикшн!

— Может быть, у таблеток эффект плацебо? — замечаю я, надо же и мне выдать какой-то коммент.

— Чушь! — мрачнеет Федор Федорович. — Мне их отсыпали на Лубянке, в августе 1991 года.

— Время ГКЧП? — подмигивает Аглая Петровна. — Ненадолго же взошла звезда этого злополучного комитета.

— Ошибаетесь, сударыня! — смеется генерал. — ГКЧП вот уже 30 м лишним лет рулит Россией. И вы ему с блеяньем покорны, что кудрявые барашки.

Как же мне противны политические разговоры! У меня ведь мифологическое мышление. Обожаю сказки Андерсена, например. Особенно его гениальную Золушку. Где моя, спрашивается, фея с хрустальными башмачками? Где сексапильный принц на белом сексапильном коне?

Вместо этого задрипанный Новорос с дохлым дельфином и мертвыми трубами цемзаводов. Город, в коем молодежь щеголяет в спортивных костюмах с белыми лампасами. Даже мамочки катят коляски с лялями, вертя задницей в линялых трениках. Город спортсменов, мать его… Ненавижу!

6.

Как-то Федор Федорович пригласил меня в гости. На лестничной площадке у нас всего две двери, наша и генеральская.

— Пойдемте, миленькая! — улыбается генерал. — У меня богатейшая библиотека по кришнаитскому движению.

— Оно мне нужно?

— Душевно переродитесь. Зуб даю! Я ведь раньше был гиеной и хищником. Теперь же, что сизокрылый голубь. Во мне теперь есть даже что-то ангельское. И спина чешется. Может быть, растут лилейные крылья? Шучу-шучу!

Ой, я и не знала, что квартира Федора Федоровича столь громадна. Анфилада комнат уходила за горизонт. Комнат двадцать, не меньше. Хотя снаружи наш дом не производит исполинского впечатления. Внешность, не врут мудрецы, обманчива.

Что больше всего запомнилось в это квартирище?

Золотые обрезы полного собрания сочинений Сталина. Деревянная статуя танцующего Шивы, выполненная в полный рост. Стойкое амбре пряных индийских благовоний.

Я выбрала из внушительной библиотеки золотистую книжечку карманного формата, сказания о благостном и вечно юном Кришне.

— Нравится у меня? — генерал нежно погладил мою руку. Я ее отдернула. Кисти мои усеяны конопушками. Этого дико стесняюсь.

— Ничего так… Просторно. Много воздуха.

— Какая-то у вас тревога в глазах. Вы будто нахохленная птица. Чижик-пыжик.

— Не стервятник? — вымученно улыбаюсь я.

— Ну что вы! Голубица!

Генерал обнял меня и страстно поцеловал в губы. Деду 70 лет. Надо бы оттолкнуть. Взвыть, как ее там, белугой. Но, видимо, по природе своей я геронтофилка. Или у меня давно не было мужиков. У меня их не было лет уже семь. Это из моих-то тридцати.

Словом, я сорвалась со всех катушек.

А когда после бурной любви старик ушел полоскаться в ванную комнату, я стырила у него дюжину таблеток из хрустального бокала на прикроватном столике.

Конечно, можно было бы и попросить. Но стянуть как-то слаще. К тому же, дед эти таблетки мог зажать. Сам старушенции выдал плацебо, типа аскорбинки, а этими секретными таблетками КГБ вернул себе, подлец, вторую похотливую, что у апрельского павиана, молодость. Мужской отросток у него выкован теперь, как у Феликса Дзержинского, из чистой стали.

7.

А ведь генеральские таблетки на старушку подействовали. Сознание ее избавилось от пелены липкого тумана. Вдруг попросила купить прессу с кроссвордами. Особо настаивала на когда-то любимой газете «Крот». В этом издании загадки позаковыристей, с кондачка не возьмешь.

Целлофановые пакеты Агафья Тихоновна больше в окно не швыряет, по-собачьи не воет, по ночам не занимается постмодернистской перестановкой вещей.

— Если так дальше пойдет, — смущенно почесывала свой нос Аглая Петровна, — придется, голубушка, от твоих услуг отказаться. Какое же спасибо, что ты эти таблетки стащила! Низкий тебе поклон.

— Делов-то…

Я тоже выпила одну ворованную таблетку. Ничего! Только появилась одна проблема. Сутки не могла сходить по большому. Пришлось пить слабительное. Чуть было не поставила клизму из настоя ромашки.

Разгадав кроссворды, бабка теперь смотрит телевизор. Приходит как-то Аглаша со своей переводческой работы, спрашивает:

— Мама, как спала? Что с аппетитом? Какой стул?

Старушенция зорко отсматривает экономические новости по Первому каналу, Екатерина Андреева вещает в программе «Время», выглядит как девочка-садистка из фильма «Семейка Аддамс», отвечает впроброс:

— Отзынь, шалашовка!

Дочурка, понятно, шалеет:

— Мам, ты чего?

— Сейчас будут передавать свежие котировки нефти. А ты со своими бабьими глупостями.

Вообще же мозг старушенции, казалось недавно убитый, вдруг стал изощренным, подмечает даже комичное.

Прорвало у нас в ванной трубу. Федор Федорович, закатав рукава, вызвался помочь. Пока еще дождешься водопроводчика ЖЭКа.

Помог.

Отставной разведчик, а Федор Федорович себя позиционирует именно как разведчика КГБ, ушел.

Старуха качает головой:

— Нет, он не разведчик.

— Почему? — спрашивает дочь.

— Разведчики следов не оставляют.

Я так и покатилась со смеху.

На полу ванной после сантехнической катастрофы была лужа. Генерал оставил на паркете в коридоре отчетливые мокрые следы.

8.

Так как же развивались мои отношения с генералом?

Весьма и весьма.

Он мне даже предложил руку и сердце. Аглая его отшила, вот он ко мне подкатил. Я же пока в раздумьях. Все-таки разница в 40 лет смущает.

Мы лежим в постели. Федор Федорович упоенно целует мою грудь, усеянную конопушками. Спрашивает с томлением в голосе:

— Как тебе, цыпленок, учение Кришны? Прониклась ты им или пока еще нет?

— «Харе Кришна, Кришна Рама» пока не пою. Хотя индийская сказка мне люба.

— Это не сказка, а быль! — вскакивает с постели моложавый старик. Всё его голое тело в сивой шерсти. Эдакий получеловек, полу, прости господи, обезьяна.

— Чего ты волнуешься? — накрываю я свою веснушчатую грудь простыней. Как же мне избавиться от этих треклятых конопушек? Или они по жизни мой крест?

Федор Федорович скрещивает руки:

— Ната, а ты брала с прикроватного столика мои таблетки?

— Не брала! — вру я и как свекла краснею.

— Вижу — брала. Старого чекиста не проведешь. У тебя что, проблемы с пищеварением? Это же албанское средство от старческой диареи.

— Мама дорогая! Вот почему мне пришлось пить слабительное!

— Смешная ты… А воровать дурно. Хотя у нас вся страна тырит. Включая, альфа-самца. Ворюга еще тот. Клейма негде ставить. Мускулистой жопой сидит на миллиардах, дворцов, как у падишаха, не счесть. Так что ты, Ната, в тренде.

— Прости меня, Федя.

— Бог простит. Точнее, Кришна. А какое же действие ты ждала от таблеток?

— Я думала они омолаживающие.

— Дурочка! Те я храню в своем бронированном сейфе. Он с восьмизначным шифром.

— А где, миленок, твой сейф? — голубкой воркую я.

— Не скажу! Хотя… хотя тебе можно. В центральном зале. За масляным полотном «Три медведя».

— Дашь мне одну?

— Может быть… Хотя ты и так молода. У меня мало осталось. Судя по нашим сексуальным баталиям, таблеток требуется с вагон. Но одну таблетку, так и быть, дам.

9.

Самое любопытное в этой честной истории, что бабка Агафья Тихоновна, наблюдая генерала в оранжевом хитоне, прониклась светлым духом учения Кришны. Стала мечтать о своих похоронах весьма оригинально.

— Аглаюшка, слушай, вот какую картину я вижу. Гости входят, а я лежу в гробу, вся в искристо белом.

— Мама, ты похороны путаешь со свадьбой.

— Ха! Почитай Кришну. Смерти нет. Есть только череда перерождений. Уверена, я попаду на райскую планету.

— Тогда лежи в гробу не в белом, а в оранжевом.

— Что в оранжевом?

— Именно этот цвет синхронен с учением Кришны.

— Можно и в оранжевом, — вздыхает бабулька. — Хотя белый цвет, согласись, мне больше к лицу.

От перевозбуждения и радости старушка стала немного сдавать. Как-то кричит на кухню дочке:

— Помоги! Плиз! Млекопитающее, дающее молоко. Первая буква «к».

Аглая, спотыкаясь, бежит к матери.

— Мама, это же «корова»!

— Что корова?

— Млекопитающее, дающее молоко.

— Я так и знала… Просила же купить газету «Крот», там кроссворды позаковыристей. А эта корова превратила меня в идиотку.

Оставлю на какое-то время старуху, с переменным успехом побеждающую деменцию, вернусь к себе.

Таблетку мне Федор Федорович все-таки дал. Не пришлось взламывать восьмизначный код его сейфа. Сам принес на тарелочке с голубой каемочкой, как говаривал тов. Остап Бендер.

Я выпила. Действия никакого. Наверное, так и должно быть. Пока еще маятник физиологического организма даст размашку.

Потом меня стало клонить в сон. Как-то проспала у себя дома, на ул. Малоземельная, целые сутки, тупо пропустила службу.

А когда проснулась, схватила ручку и блокнот, стала писать нечто художественное. Прямо по Пушкину, Болдинская осень. Рука потянулась к перу, перо к бумаге.

10.

Я вспомнила всё!

Точнее, не всё, а то, что в еще детстве мечтала стать писательницей. Не в духе долбанутой собачницы Дашки Донцовой, конечно, а в духе бородатого Солженицына.

Принялась писать роман «Железная пята ФСБ». Главным героем коего стал, понятно, Федор Федорович. Не он, конечно, сам, он послужил, так сказать, прообразом. Эдакий 70-летний злодей, впрочем, не лишенный сценического отрицательного обаяния.

Показала роман своему возлюбленному. Тот дико обиделся. Щеки его стали сизыми, нос, как у Буратино, заострился и вытянулся.

— Не ждал, Ната, я от тебя такой подлянки, — сказал, глядя в пол. — В народе говорят, не накормив, врага не наживешь.

— Прости, родной!

— Бог простит… Кришна, то есть. К тому же, в деталях ты дико напутала. Совсем не знаешь ты нашего, карательных органов, бэкграунда.

— Научи, дружок!

— Копать самому себе яму?! Хотя… если ты возьмешь меня в соавторы.

— Легко!

— Действие перенесем из Москвы в Вашингтон. Разоблачим ЦРУ. Я же, Федор Федорович, стану Джо Блэком.

— Как-то оно не того…

— Что не так? Иначе ты этот опус опубликовать не сможешь. С моей же подачи отхватишь премию ФСБ за разоблачение проклятых пиндосов. А премия — ого-го! Годовая твоя зарплата.

Я скрещиваю и развожу ноги:

— Звучит заманчиво.

Федор Федорович обнимает меня, рука его бежит по флейте моего позвоночника.

— Какая же ты куколка! Выходи за меня.

— А разница в возрасте? — холодею.

— Плевать! После приема чудо-таблеток биологические часы мои пошли в другую сторону. Ты же, стрекоза, в курсе.

11.

И он был прав. Молодел на глазах. Эрекция перманентная, как пионер «всегда готов».

Наше язвящее разоблачение ЦРУ напечатало издательство «Эксмо». И… книга не вызвала ровно никакого резонанса. Видимо, русаки уже обожрались пропагандистскими помоями о США.

Генерал призадумался. Потом обнял меня, поцеловал в шею и говорит:

— Давай, ласточка, вернем наш роман к первоисточнику. Вернем статус-кво.

— К разоблачению ФСБ? Ты с ума сошел!

— Ша! Только пусть главный герой будет не Федор Федорович, а Федот Федотыч.

— Да ради бога! И где же мы этот опус напечатаем?

— Есть каналы… Амстердам, например, там есть оппозиционное издательство «Русский остров». Гонорар будет, конечно, нулевой, но резонанс, к бабке не ходи, нешуточный.

За какой-то месяц мы вернули роман к естеству. После вынужденной паузы даже возникли новые смачные детали, лихие повороты сюжета. Появились глубина и страсть.

Всё к лучшему!

Книгу «Под пятой ФСБ» в городе на дамбах напечатали под псевдонимами Лёлик и Болек, причем смешным тиражом, всего тысяча штук. Однако ее сразу приметили. К нам обратились переводчики ФРГ, Израиля, Сирии и Мозамбика.

— Милый, а тебя не разжалуют и не лишат генеральской пенсии? — нежно целую я Федора Федоровича, он, голубок, после таблеток помолодел лет до пятидесяти.

— Кто догадается, что я — Лёлик? Тем более, ты думаешь, нашу контору кто-то любит? Включая самих фээсбэшников?

— Тогда ничего… Я только. Федя, не догоняю, почему ты с каждым днем молодеешь, а я решительно нет.

— Куда тебе, егоза, молодеть? В твой-то сопливый тридцатник?

12.

Гонорары, вопреки пророчествам Федора Федоровича, из-за рубежа поступили нешуточные. Еще бы! Сам маэстро Стивен Спилберг выкупил у нас права на книгу, хочет создать двухсерийный фильм. Россия после свежих шпионских скандалов снова в тренде.

Словом, деньги у меня появились. Сиделкой я теперь не работаю. Тем более, Агафья Тихоновна мирно умерла во сне, с газетой «Крот» на груди.

Аглая Петровна горевала очень, но потом утешилась. Федор Федорович благородно вернул ей когда-то отжатую фирму.

Со свадьбой мы пока откладываем. Честно скажу, меня настораживает бурный процесс омоложения отставника. Выглядит уже почти моим ровесником. Что будет дальше?

Попросила его больше не принимать бесовские таблетки, оставшиеся же отдать мне. У меня на висках подло блеснул седой волос.

Федя захохотал во все горло:

— А таблеток уж нет! Аллес! Капут… Молодею же я как-то по инерции. Принцип маятника.

Присмотрелась я к Феде. А ведь он дурак дураком. Нет, не о таком мужчине я мечтала. Разве он принц из сказки о «Золушке»? Опричник карательных органов. Мужлан! Волосатая макака… Отставная гиена

Я полюбила одиночество. Сама хожу к морю. Любуюсь с алыми парусами, скачущими дельфинами. А какие бирюзовые волны! Куприн сказал, что море пахнет арбузом. Да, наверное…

Как-то на скамейке набережной я увидела Аглаю Петровну.

Я подсела к ней.

— Рада тебя, Ната, видеть! — Аглая одернула старперскую полосатую юбку.

— А я как рада! А вы покрасились в рыжий цвет. Вам идет. Избавились от провинциальной белобрысости.

— Может быть… Ты знаешь, мне иногда кажется, что всё это происходит не со мной. Будто я вижу затянувший постмодернистский сон. И никак не могу пробудиться.

— Знакомое чувство… — я обняла Аглаю, поцеловала ее в щеку, как родную.

Аглаша засмеялась:

— Милая, я не лесбиянка.

— Я тоже.

— Но, согласись, мужчины такие скоты. А так хочется чистоты и нежности.

— Еще те скоты! Особенно из карательных органов. Он ведь, генерал, опять стал стареть. Да как бурно! Биологический маятник качнулся в прежнюю сторону. Разит от него теперь библейским козлом. Даже кришнаитские смолистые благовония не спасают.

— Как мне, Наташенька, нравится твой голос! Обними меня крепче.

Глава 3. Энергия денег Евангелины

1.

Я девушка честная. Мне от людей ничего не нужно. Кроме денег, конечно. Особенно это касается самцов, т.е. мужиков, мужчин.

Зовут меня Евангелина. Мне 30 лет. Цыганистая, эдакая черноглазая зазноба, высокая, 179 см. IQ запредельно высокий, как у Шэрон Стоун. А тело упругое, гибкое. Обожаю тренажерку. Выгляжу на двадцать с хвостиком. Хотя уже было пять мужей. Детей, слава богу, нет.

Специализируюсь по космическим вибрациям денег. Веду платные курсы в мировой паутине.

— Друзья мои! — вещаю бархатистым, сексуально волнующим голосом. — Во всем надо видеть добро. Мозг работает просто. Если вы всем своим сердцем ощутите благо, то к вам сразу же придет наличность. Обрушится на вас Ниагарским водопадом. Ей же ей, финансовое цунами! В добром смысле, конечно.

Всех своих подопечных я прошу писать один и тот же текст: «Покупки создают свежий поток денег».

Писать на разных языках. Различным почерком, крупным, мелким, прописными буквами, строчными. Цветовая гамма чернил — подобна радуге. Кое-кто из особо продвинутых эту магическую мантру выводит китайскими и японскими иероглифами. Это я только приветствую.

Сама я живу по этой же формуле. Поэтому и пять мужей. Когда космическая энергия денег от супругов уходит, я их бросаю. Сокровенная сила уже перекочевали в мои карманы. Зачем они мне?

Когда-то кто-то из них, этих жалких лузеров, просит меня вернуть хотя бы часть наличности, я холодно усмехаюсь:

— Милок, стоп! Перестань бравировать своими деньгами. Дал и дал. Забудь!

После развода я со всеми мужьями соблюдаю дистанцию. Чао-какао!

2.

Больше всего меня достает отставной муженек, Павел Жохов, недавний владелец автосалонов «Гамбринус».

— Евангелина, — кричит в телефонную трубку, — ты меня выпотрошила. Разбила как глиняную свинью-копилку! Верни хотя бы часть.

— Павел Васильевич, мне от вас ничего не нужно.

— Верни тысячу грин. Сижу на овсяной кашке. Ем без коровьего масла. С маргарином из Вологды!

— Ваши проблемы.

— Сука ты! — задушено хрипит недавний мой сексуальный партнер.

Кстати, в сексе он был весьма неплох. Особенно поначалу. Когда он еще был носителем космической энергии денег.

— Павел, вы всего лишь посредник. Связное звено. Деньги мне презентовало само мироздание. Небо!

— Гиена ты, Евангелина. И трупоед. Сука!

Я нажимаю на клавишу отбоя. Сторонюсь деструктивных людей. Они вампиры.

Звонит Ибрагим Иванов, в прошлом владелец сети шашлычных «Золотой баран».

— Евангелина, родная, ну подкинь бабла!

— С какой это стати?

— Ты же меня ободрала как липку.

— Не ты ли с оргазменной радостью скидывал их на мой счет?

— Повелся на твою грудь.

— Но-но! Без хамства.

— Кривляка ты, Евангелина. Актриса и хамка.

Отрубаю линию. Номер телефона вношу в черный список. Как здорово, что с этим моральным уродом я не имею ничего общего. Хотя в постели он был тоже неплох. А как все закончилось? Симулякр. Визуальная иллюзия. Жупел.

3.

Вы спросите, как же я пришла к своему открытию? Сказалось мое злополучное детство. Мама произвела меня на свет под свой сороковник. Подумывала об аборте. Мол, жилплощадь мала, денег мизер, отец, как дурачок, всё наяривает на баяне. Да и старость уже не за горизонтом. Потом, под Рождество, родители передумали.

Конечно, предков своих я презираю. Они из подмосковной Перловки. Поселянин и поселянка. Словом, играй гармонь и гормон! Обожают петь дуэтом матерные частушки. Согласитесь, потомки явно не моего поля ягода. Я королева, они плебеи. Элита и чернь. Лед и пламень. Дальше по Пушкину.

Папа, Виталий Витальевич, майор пожарной службы, в минуты досуга яростно рвет алые меха баяна. Мама, Клеопатра Казимировна, руководит хором предсмертных старушек в ДК Железнодорожников. Знаток и собирательница похабных частушек. Обожает портвейн и вязку носков из бараньей шерсти.

Кстати, о пении. Вы еще не слышали мой голос. Он сильный, многослойный, дивно свободный. Друзья говорят, что он напоминает голос Уитни Хьюстон, только пою я, конечно, гораздо лучше.

Словом, родители мои лузеры. Однако они поделились со мной космической энергией. Им кое-как удалось скопить наличность, и я закончила экономический колледж в Лондоне, причем с красным дипломом. Свободно говорю на языке туманного Альбиона, легко понимаю их циничный рэп.

Предки, увы, не устают меня поучать.

Батя, отложив истасканный баян, махнув рюмку ледяной «Столичной», говорит:

— Ты дочурка — пылесос-потребитель.

Я поднимаю дугой соболиные брови:

— Ха-ха.

— Евангелина, душа моя, неблагодарный ты человек. Прости господи, человек жуткий.

— Папа, твои моральные проповеди в стиле Льва Толстого вот уже где! — я стучу ладонью по своему горлу.

— Ах, что говорить! — отец машет рукой и лихо опрокидывает очередную рюмашку.

4.

Хотите узнать, как я набрала столько мужей, что грибов в лукошко?

Легко!

Мужики, понятно, ведутся на молодость. На заповедную красоту. Ведутся и на дивный голос.

Почему-то все мои мужья отставники ФСБ. И все они на каком-то этапе разочаровались в карательных органах. Странно… Именно эти органы сейчас козырная фишка. Джокеры! Отжали у буржуя бизнес, может быть, кого-то слегка отравили, даже пристрелили, а потом всей душой потянулись к православию, к вере. С деньгами-то можно всегда подобрать подходящее хобби. Не обязательно играть исключительно в домино.

Скажем, отставной супруг Павел Жохов завел хомяка Гошу, дрессирует его по эксклюзивной методике братьев Запашных.

Ибрагим Иванов с блеском исполняет джазовые композиции на бомбейской флейте.

Евгений Галушкин разводит колючие кактусы из Мозамбика.

Василий Ангелов выпиливает лобзиком херувимов из цветных фанерных дощечек.

Эдик Калач проектирует город Солнца. Мегаполис этот под хрустальным колпаком, а заселен только добрыми и честными людьми. Никакого насилия и коррупции!

Сколько у меня еще будет мужей? Не знаю! Признаться, эта пестрая гирлянда супругов меня слегонца напрягает. Поэтому в минуты досуга я занимаюсь тяжелой атлетикой. Толкаю штангу в 40 кг. Подкидываю полупудовую гирю. Сейчас занятия тяжелой атлетикой для нынешних девушек в тренде.

После физической нагрузки — релакс.

Ложусь на тахту под византийское верблюжье одеяло и с наслаждением грежу о будущем.

Где же ты потерялся, очередной мой энергичный муженек? Ау?!

5.

Позвольте на правах инфернальной силы присоединиться к рассказу.

Кто это говорит?

Чёрт… Окаяшка… Бес…

Как там вы меня еще называете? А представляете того глупее, эдакой обезьяной с рогами. На самом деле я в силах принимать любой имидж. Могу, например, быть белым роялем. Или сиамским котом. Рыбой-меченосцем. Совдеповским дряхлым шкафом, источенным жуком-короедом. Даже немецким утюгом фирмы «Бош».

Какая найдет фантазия, тем и стану. Не угадаете. И не ломайте, плиз, голову.

Так вот. Решил я позабавиться с Евангелиной. Дал ей через мужей в погонах шальные бабки.

Девушка, честно скажу, меня изумила.

Такое грянуло игрище!

Деньги на девчушку пролились золотым дождем, а она, дуреха, толком не способна ими воспользоваться.

Купила себе зачем-то хрущобу в Перово, в районе алкашей маргиналов. Завела бессловесного кота Евдокима.

Ни мазду себе не приобрела, ни вшивую бентли, ни брендовых брюликов.

Впрочем, яблоко от яблони. Она же вам поведала о своих чмошных предках из подмосковной Перловки.

Чтобы оживить историю, придать ей соблазнительный крен, решил я пожаловать к Евангелине лично.

6.

Пришел к ней в прикиде газовщика ЖКХ. Хочу, мол, проверить вашу плиту, нет ли утечки и т.д. Образ себе подобрал мачистый. Среднего роста крепыш. Двухдневная щетина. Голубые глаза с поволокой. Типа актера Алена Делона из старой киношки.

Покрутился возле плиты. Чего-то ковырнул отверткой. Что-то поджал плоскогубцами. Помыл хозяйственным мылом мускулистые руки с перламутровыми ногтями, чуток смахивающими на бесовские когти.

— Хозяюшка, все в окей, — говорю.

Евангелина, такая вся обалденно красивая, в ситцевом халатике фабрики «Большевичка», голые ножки видны из-под оного, говорит изумленно:

— Значит, сейчас в 21 веке, такие красавцы-газовщики работают в коммунальной службе?

— Такие, — скалю я свои белоснежные зубы. Зубами я напоминаю не только Алена Делона, но и мулата А.С. Пушкина.

— Кофе хотите? Есть цейлонский чай. Булочки с изюмом и маком.

— Не голоден. Мерси.

— Постойте… Какой-то вы мне родной. И облик знакомый. И голос.

— Ошибаетесь. Вижу вас в первый раз.

— Вы богаты?

— Нищ, что церковная мышь.

— Это скверно. Мужики просто обязаны быть при деньгах. Вот мои пять мужей из карательных органов, теперь они на вольных хлебах, в свое время были страшно богаты.

— Как любопытно! Плесните мне кофе. Полчашки. Берегу сердце. Расскажите подробней о ваших суженых.

— Что говорить? Любила их любила, да и обнулила. Теперь они для меня — пустышки и жупелы. Миражи в пустыне!

— Можно детали?

7.

Выслушав массу любопытных подробностей, вы о них в курсе, стал я жаловаться на свою горемычную жизнь. Лямка газовщика опостылела. Денег мизер. Я же, как всякий русак, грежу о яхте с алыми парусами, с золотым, само собой, унитазом.

— Я вам помогу, — усмехается краля.

— Как?! — юлой я кручусь на обшарпанной кухонной табуретке.

— Моя разработка. Дивная методика. Полный эксклюзив. Я ведь сама из грязи в князи. Родители мои люмпены. Папа — пожарник с баяном. Мама ведет хор престарелых придурков, в ДК Железнодорожников.

— Что вы говорите? — впиваюсь я клыками в хрустящую ванильную сушку.

— Спокуха! Вот вам ручка и лист бумаги. Пишите!

— Каков текст, хозяйка?

— Текст такой. «Покупки создают свежий поток денег».

— И всё?

— Всё! Только напишите эту фразу сорок да раза.

— Можно, я это сделаю дома?

— Как вам угодно. Только мало написать, надо эту фразу осуществить в реале.

— Помилуйте! У меня, рядового газовщика, вошь на аркане, дыра в кармане.

— Дыру зашейте! И помните, это крайне важно, тратьте свой последний рубль на самое лучшее. В самых дорогих магазинах! Ни в коем случае не посещайте убогие маркеты, типа «Дикси» и «Пятерочки».

— Других и не знаю…

— Узнаете! Какие ваши годы? И тогда перед вами распахнется дверь в бездонный и хрустальный мир.

— Ах, как заманчиво! Скорей бы!

8.

Евангелина взяла меня в ученики за вполне скромную плату. Может, приглянулся ей. Или сработала моя бесовская магия.

Отрекомендовался ей как Иван Иванович Чертков. 30 лет. Холост. Внебрачных детей нет. Россиянин с московской пропиской.

Стал я к Евангелине хаживать в гости. Как на мужчину она на меня не реагировала. Я испугался. Уж не фригидна ли? Впрочем, наличие пяти мужей это предположение с лихвой опровергало. Хотя только косвенно.

Мы с ней беседовали приватно, по-дружески.

— Евангелина, пытал я, — почему вы живете так скромно? Деньги же отставных мужей в ваших карманах. Даже кот Евдоким у вас поразительно худ. Будто только вчера откинулся с кошачьего Гулага.

— У кота глисты. Да и стар он. 15 лет. Почему скромно? Выжидаю. Вот подыщу себе шестого мужа из карательных органов, тогда уж оторвусь на всю катушку.

— Кто есть на примете?

— Волнуетесь о моей сексуальной жизни? С ней все в порядке. Особо не шарахаюсь. Я человек брезгливый.

— Я тоже…

— Ха! Все мужики одинаковы. Половые охотники. Была бы юбка.

— Вы меня не знаете.

Евангелина под своим ситцевым халатиком упруго свела и развела мускулистые бедра. Снова свела. Развела.

Я сглотнул слюну.

— А меня трахнуть хотите? — расхохоталась озорница.

— Что вы? Какой ужас! У меня же к вам сугубо гуманные, братские отношения.

9.

Не нравится мне этот господин. Что-то в нем не то. Хотя он и гладит меня за ушком. Однажды пощекотал когтистым ногтем мизинца моё брюхо.

Кто это говорит?

Кот Евдоким. Я в возрасте. Сиамец. Не кастрирован. Личной жизни напрочь лишен. Обожаю исключительно Евангелину. Она кормит меня вареным хеком и регулярно меняет наполнитель клозета.

И почему меня так настораживает этот Иван Иванович?

Когда он завалился к нам в первый раз, я стерпел.

Когда явился еще, я обоссал его кроссовки. Точнее, намеревался сие сделать. Да амбре этих белых кроссовок меня страшно смутило. Не человечий запах! Какой-то инфернальный, из других, блин, сфер.

Остерегся.

Иван Иванович Чертков заставляет меня прятаться за чмошным диваном, сижу там изгоем в пыли и паутине. Жду, пока это поганое существо уйдет.

— Евдоким! Кис-кис! — зовет меня хозяйка.

Я — ни гу-гу. Сижу как молчальник-монах. Глух и нем.

Однажды Евангелина оставила меня с Иван Иванычем тет-а-тет. Сама убежала в парикмахерскую «Золотой локон» делать завивку. Г-ну Черткову поручила роботообразно строчить мантру: «Покупки создают свежий поток денег».

Иваныч пишет, я же, внутренне матерясь, сижу за диваном.

Чертков перестал писать, отбросил вдоль и поперек искаляканный лист, щелкнул узловатыми пальцами, и превратился в персидскую кошку в серой шубке.

Мама дорогая!

Выхожу из-за дивана. Я же, повторюсь, не кастрированный. А на случку меня с кошачьими шалавами возят лишь раз в году.

— Муррр! — потерлась об меня пушистая персиянка.

Сердце моё полетело будто в омут.

10.

Вернулась я из салона красоты, немного постриглась, завилась. И… не верю глазам.

Иван строчит мантры на русском, украинском и английском языках, кот же Евдоким блаженно сидит у него на коленях, громко мурчит.

— Как вам удалось так подружиться? — горлово восклицаю.

— Сам в непонятке… Может, ваши мантры на него так подействовали.

— Не думаю…

Я согнала кота с колен, положила ладони на плечи г-на Черткова.

— Ну а вам, Иван, мои мантры помогают?

Чертков повернул свою голову со щетинистыми щеками, такой мачистый мужик на 100 процентов, нежно поцеловал мне руку.

— Вы будете смеяться, но вчера мне звонили из американского посольства. В Чикаго отошел в лучший мир мой двоюродный дедушка Гарри Скамейкин. Наследников у него нет. Только я.

— Какова цифра? — горячечно шепчу.

— Девять миллионов. Баксов, конечно.

Я обнимаю газовщика и крепко (с языком!) целую его в губы.

— Это как понимать? — млеет Иван.

— Мяу-мяу! — встревожено орет кот Евдоким.

— Ваня, в постельку! Евдокимушка, вон! Иди, лапушка, жри свой вареный хек.

Г-н Чертков трясущимися руками расстегивает мне верхнюю пуговку блузки, она из персидского перламутра.

11.

И.И. Чертков, хотя и предложил выйти за него замуж, я призадумалась. Что-то меня в этом кавалере напрягало. Какая-то в нем, простите за выражение, инфернальность. Да и пахнет он не как все мужики, а как будто… серой.

Я даже не просила сбросить на мой счет часть наличности чикагского дяди, Гарри Скамейкина. Сам же Ваня — молчок, ни гу-гу. Не предлагал мне руку и сердце. Ну, с этим бы не было проблем. Всё бы случилось по щелчку моих пальцев. Я тертый калач. Как обращаться с денежными самцами знаю.

В последнее время меня крайне обескураживает кот Евдоким. Он просто втюхался в Ваню. От него не отходит. И как это отставному газовщику его удалось приворожить? Чудеса в решете.

Как-то к нам в гости пришли мои родители. Папа, Виталий Витальевич, с раздолбанным баяном. Мама, Клеопатра Казимировна, с потрепанным томиком матерных частушек издательства «Эксмо».

Батяня тут же разлил водку по хрустальным фужерам, подцепил на вилку маринованный рыжик. Облизнулся:

— Давай, зятек, выпьем!

— Папа! — вскричала я. — Мы с Иваном только вместе живем. Никаких обязательств.

— Оно и к лучшему… — лихорадочно листает сборник матерных частушек Клеопатра Каземировна. — Я тут на такую частушку наткнулась. Обалдеете!

— Ну, вздрогнем! — не дожидаясь согласия, папаня опрокинул фужер.

Ваня с мамой тоже выпили. Я отхлебнула мандариновый сок. Алкоголь не выношу. У меня на него аллергия.

— А теперь — частушки! — смеется папа.

— Погодите, — нахмурился Ваня. — Скажите, уважаемые, сколько Евангелина вам должна наличности?

12.

Короче!

Г-н Чертков со своего наследственного куша отдал почти все мои долги. Родителям моим, бывшим мужьям.

— Ваня, зачем ты это делаешь? — выпучила я глаза. — Раздал львиную долю своего наследства.

— Ты не поверишь! У меня помер еще один двоюродный дедушка. Только не в Чикаго, а в Сан-Франциско.

— Фамилия милого старца?

— Гарри Табуреткин.

— Скамейкин, Табуреткин…

— Ага! Потешные имена. Вербальная кунсткамера. Под Гарри Табуреткиным были все Сан-Франциские трамвайные линии.

— Цифра? — сахарно млею я.

— Под сто лимончиков баксов.

Я порывисто обняла Ваню, на миг даже перестала ощущать жгучий его запах серы.

— Иван! Почему ты берешь меня в жены?

— Шаг серьезный. Надо обдумать.

— Думай! Только скажи, зачем ты отдал мои долги?

Иван достал из кармана огрызок гаванской сигары, жадно закурил.

— Знаешь, дорогая, вся моя прежняя жизнь представляется мне каким-то мороком. Я будто был на поводке самого сатаны. И теперь, хоть ненадолго, я хочу побывать в ангельском сане. Только добро! Не этому ли ты меня сама учила?

— Ты такой милый!

— Милый? Наверно… А у меня, кстати, для тебя подарок. Только не обижайся. Он с юмором.

— Покажи!

И.И. Чертков достает из портфеля черную бархатную коробочку.

Раскрываю.

А там подвеска. На подвеске чертик. Рожки, копытца, глазки из бриллиантов.

— Сколько эта забава стоит? — хохочу я.

— Тебе лучше не знать! — ответно хохочет Ваня. — Палладий сейчас бьет все рекордные котировки. А бриллианты чистой воды, из глубинной Якутии.

Я жадно целую Ваню в губы.

— Муррр! — трется о ногу Ивана кот Евдоким.

— Брысь! — отталкиваю я котяру ногой.

— Не гони его. Он мне люб, — Ваня оглаживает кота по загривку.

— Неужели и впрямь моя мантра работает? — вскрикиваю я.

— Конечно, работает! — Иван наклоняется к моему уху и горячечно шепчет: — Покупки создают свежий поток денег.

Я чуть отодвигаюсь:

— Давно хотела спросить, почему от тебя разит серой?

— Я же газовщик. От всех газовщиков слегонца тянет серой.

— Меня этот запах заводит. Срочно в постель!

— Мяу! — оглашено орет кот Евдоким, грезя, наверное, о своей сексуальной фиесте.

Глава 4. Бесконечность адвоката Гаврилова

1.

Я выигрывал все дела. Защищал подлецов и прохвостов. Сухими выходили они из воды. И вдруг — бац! Задумался о бесконечности пространства и времени. И все чаще вставал на позицию безжалостно карающего прокурора. Мои подзащитные стали получать максимальные сроки.

Это обстоятельство ввергло меня в глубочайшую депрессию. С адвокатской службой решил сделать паузу. Как поет мой любимый бард Андрей Макаревич: «Давайте делать паузы, друзья! Мы слишком любим собственные речи».

Жена Ирина, она риэлтор, меня не понимает. Трое детей тоже. Приходится мне говорить о магической бесконечности с няней, недавней жительницей Донбасса, Анфисой Блядко. Вопреки смехотворной фамилии, она дьявольски очаровательна, сексапильность ее мне сносит крышу. Хотя, что и говорить, дева глупа как пробка.

Я пафосно говорю:

— Анфиса, лапушка, ты никогда не задумывалась о бесконечности вселенной?

— Чего? Брехня это!

— Хорошо! Но если она конечна, то, как ты эту границу представляешь? Бетонная стена?

— Ага! Типа того.

— Ха! — ликую я. — Тогда бетонная стена будет длиться бесконечно.

— Ерунду говорите. Откуда взять столько бетона? И столько таджиков для работы? Начнется что-то другое.

— Что же начнется, Анфисушка? — язвящий сарказм звенит в моем голосе.

— Немного стена… А потом… Ну опять пойдет небо. И снова наша Земля.

— Какая Земля? — дыблю я брови.

— Земля она и есть Земля. Ну, не наша. А вроде нашей. Голубая планета! Вы свои адвокатские штучки бросьте.

2.

Итак, у меня трое детей и жена Ирина. Однако если бесконечность реально существует, то жена ли она мне, а дети — реальные ли?

Для справки.

Мой сын Федя в этом году закончит Оксфорд. Варвара в седьмом классе лицея имени В.В. Путина. Аглае всего полтора года, она ползает по вощеному паркету, пока не говорит, пускает радужные пузыри. К ней-то мы и наняли Анфису, убойную девицу 22 лет.

Москва… Как много в этом звуке!.. Но какая энтропия в этой дьявольской сутолоке. И к этому злому хаосу я зачем-то добавил рыжую жену Ирину, трех чад и няньку с Донбасса, крайне напоминающую молоденькую Николь Кидман, т.е. с маленькими стоящими грудями и крепким задом.

— Ты, чучело огородное, когда вернешься к работе? — упрекает меня Ирина, она в ванной комнате красится в огненно-рыжий цвет, дабы скрыть предательски сквозящую седину, все-таки уже 42 года.

— Сдалась тебе моя адвокатура? — парирую я. — Денег у нас до чёрта. Хоть ешь одним местом.

— Со своей бесконечностью ты влип в ментальный коматоз. Сам себя загипнотизировал глупым словечком.

— А попробуй-ка встать на мою точку зрения. Я заступаюсь за насильников и коррупционеров. Моральных уродов всех мастей. Грудью встаю на защиту обеспеченной дензнаками шелупони.

— К чему ведешь? — Ирина выскакивает из ванной, полуголая, довольно-таки отталкивающего вида, рыжие ее волосы под целлофановой пленкой.

— К тому же, если есть бесконечность, какая разница — на свободе ли эти ублюдки или за решеткой? Вообще, живы они или мертвы. Ась?!

Ирина Васильевна хлопает белесыми очами, ресницы ее без макияжа пугающе коротки.

— Тебе, мил-друг, обратиться бы в Кащенко. Пусть подштопают душу, подрихтуют мозги. Совсем, бедолага, ссохся.

3.

Да, с ужасом и омерзением наблюдал я за старением своей жены. Любил ли я ее? Наверное, нет. Хотя трое детей. Что и говорить, фатальные ошибки молодости.

Ирина все достает няню:

— Анфиса, ну когда ты сменишь свою фамилию?

— Вот замуж выйду…

— Кто же тебя с фамилией Блядко возьмет?

— Именно такая фамилия привлекает мужское внимание.

— Каким же образом?

— Кавалеры сразу же хватаются за одно место.

— Господи, боже мой, за мотню?

— Зачем? За кошелек!

Я тонко усмехаюсь.

Ирина уже в боевом раскрасе. Готова к своим гнусным риэлторским подвигам. Эдакая рыжая амазонка на рыжем коне. С разящим копьем, как у Георгия Победоносца.

Почему к гнусным подвигам?

Жена специализируется на квартирах, кои кришнаиты получают по завещанию от зажиточных онкологических больных. Чего только под морфием не подпишешь.

Алгоритм таков. Перед скорой кончиной богатенького Буратинки поклонники Кришны (наперсточники духа!) обещают страдальцу вечное блаженство на райской планете.

Мол, смерти нет. Есть череда преображений. Завещайте все движимое и недвижимое имущество, всю наличность нам, и вы будете вечно слушать голосистых соловьев и нюхать индийские росистые лотосы.

И вот все лихое бабло, все автомобили, иногда вертолеты и яхты, все квартиры и замки отходят кришнаитской общине «Сочная радуга», из подмосковного Томилино.

А возглавляет эту криминальную общину Анна Кочубей, та еще стерва. Выходец из Казани, закончила МГУ с красным дипломом. Эта Аннушка и ангажировала на мерзкие дела мою жену Ирину.

4.

Такая, блин, ситуэйшен…

Ира, понятно, имеет высокий процент от шашень с приверженцами учения просветленного Кришны. Ездит на новенькой бентли, одевается от Гуччи, чуть ли не ведрами пьет шампанское «Мадам Клико».

Я же за грязные дела супругу презираю. Я — адвокат, мушкетер слова и дела, отправил бы в Гулаг этих мудозвонов лет эдак на тридцать.

Но не будем о грустном.

На побывку из Оксфорда приехал мой сынок Федя. Вырос-то как! Выше меня на голову. Худой как жердь. Очки у него в какой-то допотопной роговой оправе.

Как-то я случайно поймал его на нюханье кокаина через трубочку сотки баксов. Дорожка кокса была не длинна. Но все же, все же…

— Сынок, зачем это тебе? — по-бабьи всплеснул я руками.

Федя снял очки, дыхнул на стекляшки, протер о чуть откляченный джинсовый зад.

— Батя! Ты же сам говорил, что если пространство и время бесконечны, то все позволено.

— Передергиваешь! Это герой Достоевского утверждал. И совсем по другому поводу.

— Речь шла о Боге?

— Ну и?

— А разве бесконечность пространства и времени не синоним отсутствия Бога?

— Притянуто за уши. Хомо сапиенс, со своими микроскопическими мозгами, ничего не знает. Еще Сократ говорил…

— Ладно, папка, проехали, — перебивает сынок.

— Родной, посмотри на небо! — гляжу я в угольно черную форточку. — Сколько звезд! Бесконечность неоспоримо пространства существует.

Сын протягивает мне трубочку из сотки баксов.

— Папа, нюхни и сними все вопросы.

— Вот еще! Я как-то пробовал. Никакого кайфа. Только пробивает жесточайший понос.

— Как же мне тебя жаль…

5.

В очередной приход к нам Анны Кочубей я к ней пристально пригляделся. Высокая. Статная. Безгрудая. С огромным зубастым ртом. Эдакая акула-каракула, перекусит тебе хребет и не заметишь.

А вот глаза у Анны хорошие. Добрые! И это при всем ее внешнем злодействе. Огненно зеленые глазоньки, с золотыми крапинками. Возможно, именно такие глаза были у просветленного Кришны, обещающего простоватым людям сладостную череду душевных трансформаций.

— Значит, вы прибыли к нам с Туманного Альбиона? — с живым интересом глядит она на моего 22-летнего Федю.

— Именно так… — Федор почему-то смущается, опускает русую голову.

— И кем же вы станете? Юристом? Как папа — прославленным адвокатом?

— Микробиологом. Хочу отыскать универсальное лекарство от онкологии.

— Зачем? — изумляет Анна. — Человеку же положено отчего-то умирать. Не от рака, так отчего-то другого.

Федя, мой первенец, моя надежда, поднимает брови:

— Анна Ринатовна, вы верите в Бога?

— Я верю в Кришну.

— А я верю только в человеческий разум. Страдания хомо сапиенсу не нужны. Они его превращают в идиота. Если мне удастся победить чудовищную болезнь, я буду счастлив.

— Юношеский максимализм… — усмехается Анна. — А девушка, Федя, у вас есть?

— Вам-то зачем?

— Вы такой симпатичный.

— Скажу честно, я до сих пор девственник. Процесс совокупления меня не заводит. Тоска и шняга. Бег по кругу.

— Это как посмотреть…

6.

После очередной оттяпанной элитной квартиры Ирина пришла домой в ликующем возбуждении. Рыжие ее волосы наэлектризовались и торчали, как у ежа, в разные стороны.

— Аркаша, поздравь меня, милый! Ты не представляешь, какой я сегодня отхватила царский куш.

— Мне-то какое дело?

— Дурачок! Это же охота! Азарт! Теперь только надо вышвырнуть на улицу родственников усопшей, кои 15 лет тупо обитали в этой квартире.

— Как это мерзко!

Ирина подходит ко мне вплотную. Шаловливая ее ручка с бардовыми ноготками пробегает по моей ширинке.

— А если я сыграю ноктюрн на твоей кожаной флейте?

Странные дела творятся на свете. Жена мне не люба. Делишки ее вызывают морально-этический рвотный рефлекс. Однако когда ей хочется секса, я не могу устоять.

Она же рыжая. Огонь! Бешенство в крови. Бешенство матки. Если уж решила, то решила. Бульдожья хватка.

Короче!

Любовная схватка у нас состоялась три раза кряду. Я будто сбросил лет двадцать.

Супруга до крови исцарапала мою спину ногтями, с вулканическим призывом шептала мне в ухо:

— Ты еще крепкий старик Розенбом!

— Какой Розенбом?

— Помнишь советский мультик?

— Ничего не помню! Повернись ко мне задом.

— Нет, так не хочу. Хочу, Аркашка, видеть твои глаза. Они меня жутко заводят.

— Как скажешь. Ты тоже еще старушка — будь здоров!

— Ну же… К делу! Забудь хоть на минуту о своей дьявольской бесконечности.

7.

Какая суета! Какое томление духа…

Надо думать о бесконечности пространства и времени, а не о совокуплении с рыжей и алчной стервой.

И вместо величественных разговоров мне приходится слушать бабий треп, моей похотливой жены Ирины, няньки Анфисы и главы кришнаитского ордена Анны Кочубей.

— Значит, вы приехали к нам с Донбасса? — спрашивает последняя няньку.

Анфиса сметает пыль метелочкой с алыми перьями. Сколько уж раз ей говорено — вытирай пыль мокрой тряпкой. А то ведь потом мы все судорожно чихаем.

— Именно так, — улыбается нянька.

— Ну и как там? Стреляют? — Ирина покусывает губы и ласково косится на меня. Я же сижу в углу, в покойном кресле, читаю газету «Нью-Йорк Таймс». Я знаю три языка почти в совершенстве. Английский почему-то даже лучше русского, не говоря о немецком и монгольском.

— Еще как стреляют, — Анфиса наивным движением поправляет зазывную грудь. — По улицам ходят с калашами. Как-то кавалер зазвал меня в бистро «Русский мир», так парочка челов были там с огнеметами.

— Гадость какая! — горлово вскрикивает Анна Кочубей. — Ненавижу насилие в любой форме.

— А как же вы людей выселяете из насиженных квартир? — изумляется нянька.

Ирина гневно бьет кулаком по стеклянному столу:

— Анфиса, знай свое место! Иди в детскую.

Анна отбрасывает с лица прядь черных, как вороново крыло, волос:

— Стоп! Я отвечу… Если бы квартиры и деньги забрала бы не я, то забрал бы кто-то другой. Тем более, я всё отдаю кришнаитскому ордену. Цели же его весьма благородны. Гуманизм в чистом виде.

8.

Как-то я остался наедине с нянькой. Супруга умотала по своим риэлторским делам. Сын Федя сомнамбулически поплелся в библиотеку им. В.И. Ленину. Малютка Аглая мирно спит. Дочь Варвара отправилась в цирк на Цветном Бульваре.

Я невольно любовался Анфисой. Молодая и сильная. С пухлыми губами и с чуть заостренным носом. Щеки румяные. Уши большие, что сигнализирует о высоком IQ, хоть сама жизнь это, увы, и не подтверждает.

— Анфиса, — спрашиваю я, — а чего, правда, суешься в эти разговоры? Оно тебе нужно?

Нянька оценивающе глядит на меня. Я автоматически подтянул отвисший живот и мужественно выпятил нижнюю челюсть. Надо бы привести себя в порядок. Походить в тренажерку. Потолкать хотя бы легкую штангу.

— Сама не знаю… — засмеялась Анфиса. — Тогда как-то сорвалось с языка. Сами посудите, противно глядеть. Они же, эти кришнаиты, шакалят. Вырывают собственность у раковых полутрупов.

— Так и есть, — я еще больше любуюсь нянькой, она же моложе моей жены в два раза.

— Еще вопросы? — Анфиса элегантно прислонилась к дверному косяку.

— Ты живешь с парнем?

— Меня это не интересует.

— Лесби?

— Отнюдь! Я девушка строгая. Рассчитываю подкопить деньжат и поступить в МГУ, на юридический факультет.

— Тогда обращайся ко мне. У меня в МГУ прорва друзей. С профессурой играю в покер в мужском клубе «Бахус» на Поварской. К тому же, я действующий адвокат. Могу с блеском подготовить тебя к экзаменам.

— Чудненько! — Анфиса садится ко мне на колени, крепко, с языком, целует меня.

Я чуть не потерял сознание. Шепчу:

— Милая! Божественная!

— Аглая крепко спит. Чего ты медлишь? — поторапливает меня нянька.

— Ах, как же это внезапно. Скажи, пожалуйста!

— Не болтай! Действуй!

— Ты моя радость!..

— Ну же!

9.

Итак, сошелся я накоротке с нянькой Анфисой.

Накатила, не побоюсь этого слова, вторая молодость. Прощай жухлый предпенсионный возраст. Здравствуй, новая жизнь! Правильно говорит моя жена — старик Розенбом еще крепкий.

Вот уж не думал, что во мне скопился такой вулканический заряд сексуальной энергии. Как только моя благоверная за порог, мы сразу же с Анфисой бросались в объятия безумного Эрота.

Вечерами же обычно бывали коллективные посиделки.

— Я — девушка православная, — говорила Анфиса, держа в руке алую метелочку. — Библию помню крепко.

— И что же в этой замшелой книге? — брезгливо морщится Анна Кочубей, за последние дни она страшно похудела, профиль ее напоминает птичий. Какая-то помойная ворона, да и только.

— И вовсе не замшелая! — облизывает пухлые губы Анфиса. — Это сборник мудрых афоризмов.

— Например? — улыбаюсь я.

— Легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богачу попасть в рай.

— Какой еще верблюд? — хохочет Ирина. — Где вы видели в России верблюдов? Разве что в зоопарке и на фантиках конфет «Кара-Кум».

— Вам бы все свести к шутке… — хмурится Анфиса. — Библия же — святая, проверенная тысячелетиями, книга.

— Я в Бога не верю, — тихо говорит Анна Кочубей. — В рай и ад — тем более. Эта пресловутая Библия — байки для дебилов. Пробовала как-то читать, да на пятой странице и бросила. Бред сивой кобылы.

— Как у вас делишки с отжатием имущества раковых больных? — из своего покойного кресла спрашиваю я. Спрашиваю просто так, чтобы поддержать разговор. На самом же деле любуюсь Анфисой, вспоминаю те словечки, коими мы обмениваемся в жгучем любовном поединке.

— Милок! — вскрикивает жена. — Иди лучше к себе. Думай о гибельной бесконечности пространства и времени.

— Хотите, Аркадий, я дам вам монографию о просветленном Кришне? — улыбается Анна Кочубей. — Снимите все вопросы.

10.

Как-то Анна Кочубей к нам явилась сама не своя. Вся почерневшая, сгорбленная.

— Аннушка, что такое? — шмыгнула носом Ирина. — На вас лица нет.

— Вы будто обуглились, — из своего покойного угла замечаю я, зорко наблюдая за обаяшкой Анфисой. Та, встав на цыпочки, стирала пыль с книжной полки, причем мокрой тряпкой. Такая умница!

— Плохо, ребята, все плохо… — гробово уронила Аннушка.

— Да что плохо-то? — озорно поправила золотистую челку нянька.

— Онкология третьей стадии, — прошептала Анна.

— У кого? — гулко зевнул я.

— У меня! — со сдавленным рыданием ответила Анна. — Я только что от врача. Рак яичников. Почти неоперабельный. А я так хотела детей. Неужели так и засохну старой девой?

— От рака очень быстро умирают, — успокоил я Анну.

Жена топнула ногой:

— Аркаша, вон отсюда! Вечно ты суешься в бабьи разговоры.

— Вот оно божье возмездие, — отчетливо произнесла Анфиса.

— Какое еще возмездие? — выпучила Анна глаза.

— За неверие в Бога, в его святую книгу. Да и за отъем наличности и жилья у предсмертных больных, — уточнила нянька.

— Еще одно слово, и ты уволена! — взрывается Ирина.

Мы с Анфисой гуськом выходим из зала.

Когда сворачиваем в коридор с бессмертными полотнами Шишкина, я жадно целую ее в шею.

Нянька поворачивает голову, подставляя мне медовые губы.

11.

И тут наступил момент истины.

А предшествовал ему рассказ Анны Кочубей о своих снах.

— Во сне приходят ко мне владельцы квартир, кои я так зверски отжала. Приходят тихие, нежные такие, и поют колыбельную.

— Какую? — сглатываю я.

— «Спят усталые игрушки. Крепко спят». Пробуждаюсь вся в хладном поту. С растрепанными волосами.

— Одну минуточку! — Анфиса Блядко мускулисто встает, молодая, крепкогрудая, желанная. — Мне нужно в свою комнату.

— Нам-то какое дело? — усмехается Ирина. — Заодно посмотри, спит ли Аглаша.

— Может мне какое снотворное попить? — сомнамбулически шепчет Анна Кочубей. — На худой конец, хотя бы валерьянку с пустырником?

Через пять минут нянька возвращается. И в каком прикиде?!

На ней форма майора ФСБ. Золотом горят погоны. На груди ярится огнем орден «Заслуг перед Отечеством». Правда, только четвертой степени.

— Госпожа Блядко, что за карнавал? — морщится жена.

— Это не карнавал, Ирина Гаврилова, — сухо говорит нянька. — Позвольте отрекомендоваться, майор ФСБ, Анастасия Вихрь.

— А нянькой для прикрытия прирабатывали? — мучительно тер я седые виски. Вот уж не чаял, что вступил в сексуальный контакт с работником кровавой гэбни.

— Именно так! — выставила сахарное плечо с золотым погоном Анастасия Вихрь. — Я глубоко законспирированный агент. Крот! А откомандирована Лубянкой в вашу поганую семейку, чтобы разоблачить алчную банду кришнаитов.

— Вот оно возмездие! — еле слышно говорит Анна и звучно падает замертво. Точнее, в глубокий обморок.

12.

Вот такая лихая история.

И она не закончена!

Анну Кочубей органы ФСБ пристроили в свою элитную онкологическую клинику на Калужской. Она им, эта г-жа Кочубей, нужна живая! Ведь именно к ней, как к матерой паучихе, тянутся все нити имущественных афер.

Я опять подкатил с любовными притязаниями к Анфисе Блядко, т.е. к Анастасии Вихрь. Однако она меня сурово отшила. Сказала, что контакт с замшелым старпером был лишь частью ее чекистской игры, сегментом прикрытия.

Настя предложила мне продолжить свою адвокатскую деятельность. Усмехнулась:

— Отдавайтесь адвокатуре с такой же страстностью, с коей вы отдавались сексуальному поединку.

Я крепко подумал. И согласился.

И теперь я в суде защищаю только интересы работников ФСБ, дивного и славного ведомства. И, вы не поверите, всегда выигрываю.

Сынок мой Федя каждый божий день проведывает в клинике Анну Кочубей. То ли он влюбился в нее, а может ему это нужно для своей противораковой диссертации.

Посещает Анну Кочубей и моя жена. Она теперь безработная. ФСБ наложило арест на ее лицензию риэлтора. Тюремный срок Ире пока не грозит, однако репутация ее изрядно подгажена.

Только я не посещаю Анну Кочубей. Скажу откровенно, мне она никогда не нравилась. Да что не нравилась? Вызывала оторопь. Этот ее гигантский рост. Эта нездоровая худоба. Не говоря о безгрудости. Жуткая жуть… Ужас и ужас…

Хотя по-человечески мне ее жалко. Все-таки бабе всего 35, а тут — бац! — кромешная проблемка.

И что ей теперь натыренная собственность? Помог ли ей всеблагой Кришна приобрести счастье?

Кажется всё. Конец рассказа.

Нет, еще одна деталь.

Проблема бесконечности пространства и времени теперь меня совершенно не заводит.

Пустое!

Надо думать о настоящем и о пока еще живых людях.

Глава 5. Рыжая Валя с биржи труда

1.

В очередной раз стал безработным. Иду на биржу труда. Инспектор мой — Валентина Жеребцова. Огненно-рыжая. Стройная. Лет чуть за тридцать.

Протягиваю документы, резюме.

Пальчики Вали с черным маникюром. Это слегка напрягает. Черный — цвет депрессии, чуть ли не суицида.

— Да кто ж вы такой? — улыбается Валентина. — Расскажите подробней.

Недолго думаю, отвечаю резко:

— Пишу гениальные тексты. Я — гений!

— Замечательно… — тонкие изящные пальчики запорхали над клавиатурой. — Что-нибудь подыщу.

— Уж постарайтесь! — приосаниваюсь.

— Должность контент-менеджера подходит?

— Почему бы и нет? Главное, чтоб деньжат побольше.

— Само собой… Вы же гений. Ага… Минуточку. Фирма «Почта Арктики». Генеральный директор Бабушкин. Зарплата? Может ли это быть?! Вау! Астрономическая!

— Адрес?

— Какой нетерпеливый! Огонь! Обожаю горячих мужчин.

С изумлением гляжу на обалденную женщину. Грудь ее высока. Она в пестром пиджаке и белоснежной рубашке. И свободна? Быть того не может! Зачем же подкатывает?

Делаю некоторое усилие и говорю:

— Знаете, Валентина Максимовна, теперь мне не до амурных шашень. Нахожусь в позорном статусе безработного, почти помойного маргинала. Что-то вроде индийского прокаженного с бубенчиками. Депрессуха лютая. Чуть ли не импотенция.

— Всё поправимо. С первого аванса обещайте пригласить меня в ресторан «Пиратский ковчег». Он неподалеку здесь. На Краснопресненской.

2.

Еду к Алексею Бабушкину на «Автозаводскую». Фирма «Почта Арктики» располагалась в его квартире желтого сталинского дома, с помпезными псевдоколоннами по фронтону.

Встречает меня толстый отдышливый господин. То и дело вытирает со лба жемчужные капли пота. Как-то жутко воняет. У чувачка, видимо, диабет. Или, не дай господи, коронавирус?

— Будете у меня супер-пупер контент-менеджером! — говорит бархатным дикторским баритоном. — Зовут меня — Алексей Борисович. Мы с вами, молодой человек, горы свернем. Войдем, ей же ей, в анналы истории.

— Вы мне льстите. Не так уж я и молод.

— Ша! По сравнению со мной, вы — ягненок. Извините за грубость.

— Ничего… За такие деньги многое могу стерпеть. Но скажите, Алексей Борисович, кому нужна эта «Почта Арктики», в наличии же «Почта России»?

Бабушкин выкатил на меня ледяные васильковые глаза:

— «Почта России» — позорное ведомство. Письма мурыжатся месяцами. Посылки безобразно вышвыриваются из поезда прямо на землю. Наша же «Почта Арктики» будет функционировать как швейцарские часики. Т.е., безупречно. Тик-так!

— Но такие вложения! И всё с нуля!

— Деньги — не вопрос. Мне президент Панамы Санчес Родригес Сааведра всучивал пять миллиардов баксов. Хотел, чтобы я слегка расширил Панамский канал. Однако меня эта задача не греет. Рутина! Я отказался.

— Охотно верю… — бормочу я, подозревая что-то весьма нехорошее.

— Думаете, я вам не заплачу? — Бабушкин выдвигает ящик дубового стола, протягивает желтый конверт. — Это аванс. В долларах, понятно. Перебиться на первое время.

Заглядываю в конверт. Мама дорогая! Действительно доллары. И много! Сплошь сотки.

— Спасибо пребольшущее… — шепчу оторопело, прячу баксы во внутренний карман пиджака.

— Это для затравки. После «Почты Арктики» мы с вами займемся преобразованием песка пустыни Сахара в воду. Есть свежее ноу-хау из Сколково. Сам Путин курировал. Вместо пустыни получим Швейцарию номер два! У нас там кораблики будут бегать. Один краше другого. Танкеры с алыми парусами! Нефти же там до черта. Вот пусть и развозят.

3.

Вышел из помпезного дома, пошатываясь. По химии у меня в школе была всего лишь тройка, однако я крепко знал, из песка воду ну никак не сделать. Как не старайся! Химический состав не тот. Вода все-таки Н2О, песок же совсем иное.

Звоню по мобиле своей инспекторше, Валентине Жеребцовой.

— Валентина Максимовна, салют! Этот Бабушкин — крейзи.

— А вам-то чего? — отвечает волнующе эротическим голосом. — Аванс получили? Окей! Напоминаю вам о ресторане «Пиратский ковчег». Ваше обещание в силе?

Сидим с Валюшей в ресторане, что расположился рядком у зоопарка, уютненький Волков переулок, за ним сразу вольеры с волками.

Инспекторша пришла в черной мини-юбке, в красных туфлях на высоких каблуках. Как у Стендаля — «Красное и черное». В глазах же ее полыхает огонь, у меня так и перехватило горло. Тем более, карман мой распирался от живой наличности.

— Зачем я вам? — спрашиваю.

— Обожаю великих неудачников. Вы же гений? Лузеры после встречи со мной идут в гору.

— Я пойду в гору?

— А то! Закажите мне, плиз, что-нибудь элитное из морепродуктов. Мангустов каких-нибудь. Дальневосточных крабов.

— Пить будем что? — любуюсь я вздымающейся за белой блузкой молодой грудью.

— Армянский коньяк.

— Отменный выбор! — потираю руки. — Скажите, Валентина Максимовна, кто вы такая? Ваши, не побоюсь этих слов, хобби и кредо?

— Ой, не так уж всё интересно. Живу под Москвой. У меня там дом. Два десятка кроликов породы «Горностайка». Три козы и козел Яша. Козам еще имена не придумала. Есть фруктовый сад. Яблони, груши, вишня. Десяток-другой кустов смородины и крыжовника. А кредо? Я до обморока обожаю Россию.

— Сам такой же.

4.

Секс с Валентиной Максимовной, просто Валюшей, был упоительным. Дивное диво! Что говорить, никогда у меня еще не было такого секса. Но об этом не будем. Сохраним целомудрие, ангельскую чистоту. Мне кажется, я Валентину полюбил. На этом — точка.

На следующее утро, к 9:00, еду на Авиамоторную, к крейзанутому Бабушкину.

Сразу же у желтого дома с колоннами почуял неладное. Три полицейских машины с мигалками. Парни в бронежилетах. Поднимаюсь на седьмой этаж. Дверь арктического почтовика опечатана, заклеена крест-накрест желто-черными лентами.

У двери стоит мент, щупленький такой, почти сопливый. И зачем в МВД набирают таких гномов? Они же своей подлой визуальностью подрывают основы блистательной российской вертикали.

— Братишечка! — обращаюсь к доходяге. — Что там такое?

— Гражданин, иди лесом! — хлюпает носом. На носу, кстати, покраснение, аллергия. Иммунитет у парня ни к чёрту! Ему бы чеснок покушать, имбирь.

— Эй, потише! — одергиваю я служителя порядка. — Я прибыл на свое рабочее место. Я — служащий Алексея Бабушкина.

— Зверски убит ваш Бабушкин… Адью! Кирдык Лёхе… — чуть не плачет полицейский.

— Как убит? Это шутка?

— До смерти забит каучуковым членом.

— Каким еще членом?

— Половым. Мужским.

— Святые угодники! Кто же убийца?!

— Вроде бы ухайдакала его женщина. Сыскари нашли бриллиантовую сережку. Ой, что это я? Нельзя раскрывать детали следствия!

В сомнамбулическом состоянии спускаюсь на улицу. На дворе ярится июль. Жара! На небе ни облачка. Яркое, почти слепящее солнце.

Звоню Валентине. Докладываю обстановку. Она мне:

— Козленок мой, только не паникуй! Я подыщу тебе работу еще покруче.

5.

Валя не успела дать мне другую работу. Позвонил полковник ФСБ Иван Иванович Сирота.

— Можете заглянуть ко мне на Лубянку? — спрашивает тягучим, противным голосом.

— У меня есть выбор?

— Выбора нет. Кабинет №333. Рядом с гальюном. Жду вас в 15:00. Отбой связи!

Еду на перекладных на Лубянку. Любимое с младенческих лет место. Когда-то мне родители в «Детском мире» покупали игрушечную железную дорогу производства ГДР. Потом, в юности, я посещал тут музей-квартиру горлана и страдальца революции, В.В. Маяковского.

И.И. Сирота оказался моложавым мужчиной с замороженным лицом. Глаза — арктический лед, в некотором синхроне с глазами Бабушкина. Голос, как я уже говорил, тягуче-противный.

Кабинетик махонький, с кремовыми стенами. Над полковником три фотопортрета — Юрий Андропов, Владимир Путин и Квентин Тарантино. Припомнив кровавые фильмы Тарантино, я брезгливо поморщился.

— Садитесь… — шепчет полковник. — Можете курить. Не курите? Отменно, отменно! Скажите, что вам известно об убийстве Алексея Борисовича Бабушкина?

— Известно немного… — отвожу я взгляд из-под его пронзительных глаз. — Не больше вашего.

— Ошибаетесь! — вдруг широко и добродушно улыбается Сирота. — Нам известно чуток побольше.

— И что же? — по-лисьи щурюсь я.

— Какой хитрый! Не вы меня допрашиваете, а я вас.

Иван Сирота встает в полный рост, голова его оказывается где-то под потолком. А я всегда считал, что шпионы с Лубянки все сплошь малогабаритные, даже карликового роста, вроде нашего президента.

Я горблюсь. Молчу.

— Алексей Бабушкин, — говорит полковник налившимся силой и властью голосом, — международный террорист. Подозревается в выводе из России трех миллиардов долларов. Так же есть разработка, что он планировал отравить патриарха Руси Иллариона Седьмого.

— Бред! Чем отравить-то? «Новичком»? — у меня заломило в висках.

— Зачем? Вологодскими мухоморами! Хотя тут еще есть сомнения. Может быть, и «Новичком». а почему вы этот яд упомянули? Я же вас за язык не тянул.

6.

Выхожу с Лубянки, сразу звоню Валентине Жеребцовой. Мол, так и так. История с нехорошим душком. Криминал, каучуковый член, вывод трех миллиардов баксов, в наметках мухоморное или какое иное покушение на патриарха Руси.

— Что в сухом остатке? — спокойно, даже как-то весело спрашивает Валя.

— Пришлось мне стать внештатным осведомителем. И подписать бумагу о неразглашении.

— Ну да… Это обычный порядок. А у меня, дорогой, для тебя есть презент.

— Какой нынче праздник?

— Никакого… Ты отправляйся на Ярославский вокзал. В тамошней «Чайхане» спроси официанта Махмуда.

— Валя, ты шутишь?

— Какие, блин, шутки! Махмуд тебе передаст предсмертное письмо Алексея Бабушкина.

— Ты как с ним связана?

— Потом расскажу. Бабушкина я знаю давно. Как-то раз даже пила с ним арабский кофе в чебуречной Казанского вокзала.

— Допустим… И что мне с этим письмом делать? Отнести на Лубянку?

— Поступай так, как подскажет тебе гражданская совесть. Хотя лично я с Лубянкой бы не связывалась. Приезжай лучше ко мне. Все перетрем.

— Значит, Махмуд?

— Именно! Махмуд Иванович Козьемордов. Он тебе еще передаст шампанское марки «Брют» из Абрау-Дюрсо и набор конфет «Мишка на Севере».

— Чао-какао, Валек!

— Приезжай поскорее. Я ужасно соскучилась. Влюбилась в тебя, как майская кошка.

7.

В трамвае еду на Ярославский вокзал, вспоминаю Валентину. О, небеса! Как же она хороша в постели! Да и я не плох. Очень даже не плох. Не перевелся еще порох в пороховнице. Однако Валя все-таки лучше. Девка — огонь! Бенгальский огонь. Шутиха!

Таджик Махмуд из «Чайханы» оказался китайцем. Маленьким, толстым, с черными живыми глазами. Выдал мне подарочный пакет с шампанским из Абрау-Дюрсо и конфетами «Мишка на Севере». Попросил мой паспорт. Сверил прописку. Потом сунул клочок бумаги с кодом от вокзальной камеры хранения. Ячейка №15.

— Он что-нибудь просил передать на словах? — спрашиваю коротышку.

— Це-це-це! — пощелкал языком Махмуд Иванович Козьемордов. — Завещал продолжить святое дело «Почты Арктики».

Я только махнул рукой.

Спускаюсь по грязной мраморной лестнице в багажное отделение. Нахожу ячейку №15. Набираю код.

Достаю черную и пухлую старообразную сумку. Понятно, заглядываю внутрь. Мама дорогая! Доверху набита баблом. Доллары, евро, даже родные чумазые рубли. И сплошь приличными номиналами. Есть даже сотки. И всё баксы и еврики.

Сразу и не разберешь — нормальные это ассигнации или из банка приколов, размноженные на цветном лазерном принтере.

С этим — потом!

Внизу же, под деньгами, желтый конверт.

Открываю, читаю.

«Мой драгоценный! Все деньги — ваши. Они настоящие. Не из банка приколов.

На коленях молю, продолжите дело строительства «Почты Арктики». Святое дело!

Еще!

Будьте осторожней с полковником ФСБ Иваном Сиротой. Премерзкий тип. Один фотопортрет маньяка Квентина Тарантино в его кабинете чего стоит?

И последнее.

Свяжитесь с патриархом Руси Илларионом Седьмым. Он вам поможет с почтой.

Всё! Чао-какао!

Хотел бы написать «нахожусь на связи», но это, увы, не так.

Меня тут хотят ухайдакать каучуковым членом.

Чмоки-чмоки. Ваш Лёха».

8.

Еду на такси к Валентине Максимовне. На коленях трясется кожаная потертая сумка. В кармане, у сердца, желтый конверт с диким посланием убиенного Бабушкина.

У ворот меня встречает козел Яша с гнутыми рогами. Глаза водянистые, злые. Ярые глазоньки! Такие только у полковника ФСБ И.И. Сироты. И у покойного Бабушкина.

Брезгливо отталкиваю козла. Переступаю через мечущихся грязных кур. Кошусь на вонючие клетки с кроликами породы «Горностайка».

Вот уж никогда бы не согласился жить в этом деревенском раю! Лучше уж сразу свой лоб размозжить с ближайший столетний дуб. Не будет дуба, о любое дерево. Пусть даже осину. Хотя та предназначена против вампиров. Осиновый кол и т.д.

Валя встретила меня в розовом полупрозрачном пеньюаре. Острые ее соски натягивали ткань. А какие дивные бедра дорисовывало мое буйное воображение! Такие бедра едва ли можно где-то сыскать на Руси. Нет таких бедер! И не ищите!

Но эротику — за скобки…

— Здравствуй, Валюша, — говорю. Ставлю на паркет черную сумку. — Кстати, этот саквояж набит живой наличностью.

— Ай, как хорошо! — Валек щелкает замком, достает сотку евро, требовательно смотрит сквозь нее на солнце. — Всё без подделки. И водяные знаки. Металлические полоски. Не соврал старикашка.

— Ты о Бабушкине?

— Ага. Раньше этот вонючий чел занимался черным пиаром. Потом издавал рекламный журнал «Русская радуга». Был близок Кремлю. Открывал дверь ногой премьер-министра РФ. Однако потом его резко отодвинули в сторону. Чем-то не угодил вертикали.

— И тогда он решил создать «Почту Арктики»?

— Именно так. Через патриарха Иллариона Седьмого.

— И его же хотел травануть мухоморами или «Новичком»?

— Темная история. Сама в непонятке. Мухоморы, кстати, едят. Варить их надо только подольше. О чем это я? Ах, да! Тебе с этим патриархом надо накоротке сойтись. Хотя, может, и без него обойдемся.

9.

После взаимовыгодных амурных утех стали обдумывать наше положение.

Итак, денег до чёрта. О службе можно не думать. Однако Бабушкин просил продолжить проект «Почты Арктики» и встретиться с Илларионом.

— А скажи, крошка, — обращаюсь я к Вале, живописно пронизанной лучами летнего солнца, — почему Бабушкин как скот какой был забит каучуковым членом? Есть ли в этом какой-то символ, мистический иероглиф?

— Сама ломаю голову. Здесь какой-то месседж. От кого? Кому?

— Бабушкину конечно. Или нам. Тот же помер. А вот от кого?

— А вдруг это послание патриарху Иллариону?

В дверь позвонили.

На пороге стоял горбатый монах в черном одеянии. На сумрачном, неприязненном лице сквозящая бородка.

Жестко спрашиваю:

— Кто вы такой?

Козел Яша тоже спрашивает, точнее, молчаливо целится рогами в тощие ягодицы одинокого странника.

— Выслушайте меня! — осеняется широким крестом незваный гость. — Я звонарь Марфо-Мариинской обители. Зовут меня отец Андрей. У меня к вам устное послание патриарха Иллариона.

— Проходите, — вкрадчиво говорит за моей спиной Валентина. — Есть в наличии вишневая наливка. Русский чай. Арабский кофе.

— От наливки не откажусь… — с ужасом косится на осатанелого козла Яшу отец Андрей. — Обожаю вишню.

Валентина слегка толкает меня в плечо:

— Голубчик, ты чего перегородил дорогу? Святой отец будто меж двух козлов.

— Ну и шуточки у тебя… — отступаю в сторону.

Наблюдаю со спины монаха. Сразу вспоминаю горбатого звонаря Квазимодо из вдохновенного Гюго. Что нам ждать от этого монстра? Доброе послание или развод на бабки?

10.

Отец Андрей мигом выдул литровую бутыль наливки. Тыльной стороной ладони оттер сквозящую бородку.

— Ну и?! — Валентина скрестила руки.

— Отдайте деньги! — сипло прошептал Андрей.

— Какие деньги? Вы чего? — ошалел я. — Вы, я гляжу, пьяны вдребодан!

— Деньги убиенного половым членом Бабушкина, — еще сиплее шепчет звонарь.

— Чушь какая! — кусает губы Валя. — Вламываетесь в наш дом. Где, кстати, вы добыли мой адрес? На чем добрались?

— На велосипеде «Орлёнок», — тупит черные очи горбатый звонарь.

— Велосипед — детали! — вскрикивает Валентина. — Объясните нам, будьте добреньки, на каком основании…

— Это деньги патриарха Иллариона. Он должен закончить дело создания «Почты Арктики».

— А разве у вашего патриарха мало бабок? — вступаю в дискуссию я. — Вон, сколько церквей поотгрохано. День-деньской малиновый колокольный звон. Он сводит меня с ума. Сатанинская музыка! и зачем ему какая-то почта? Тем более, Арктики? Чушь какая!

— Прощайте. Послание патриарха я вам передал. Моя миссия выполнена. Только, дорогие мои, помните, у святой церкви длинные руки.

— Угрожаете?! — я сжал кулаки.

Монах на дребезжащем «Орлёнке» удалился.

11.

Валя по телефону оформила на бирже труда отпуск. Мы срочно улетели в Сочи. Ну, его нафиг этот хаос, эту энтропию с горбатыми звонарями, с бизнесменами забитыми фаллосами из высококачественного каучука и с почему-то грезящим о шизоидной «Почте Арктики» патриархом всея Руси.

Деньги разложили по двум рюкзакам. Наличности оказалось около лимона баксов. С евриками и рублями чуток больше.

В Сочи пришло похолодание. Нам это только на руку. Не каждый человеческий организм выдержит температуру под сорок. Я о плюсе.

Купаемся в бирюзовом море. Наши бронзовеющие тела обдувает свежий норд-ост. Я, понятно, любуюсь Валентиной. Как же она хороша! Всерьез подумываю — сейчас мне ей сделать предложение или чуть позже.

Решаю погодить. Куда торопиться? Любая формальность убивает страсть. Вон сколько, к шаману не ходи, разводов!

— Милый, почему ты ничего не пишешь? Ты же гений! — Валя целует мое литое плечо.

— Объясню. Колодец души должен наполниться ключевой водой. Тем более, я сейчас так захвачен любовью к тебе, не до суетных вербальных посылов.

— А что ты пишешь? Прозу? Поэзию? Драматургию?

— Всё, кроме доносов. Я — всеяден.

— Какая душка! Я тебя обожаю.

Тут на золотом песке я увидел горбатую тень. Поднимаю голову в солнцезащитных очках. Надо мной стоит звонарь Андрей. И как стоит? Обнаженный! Т.е., в одних плавках. На латексной же поверхности плавок изображения радужных бразильских попугаев.

Я вскакиваю.

— Вот! — Андрюха швыряет мне черный шнурок, вроде сапожного, только длиннее и крепче.

— Что — вот? — щупаю я шнурок.

— Черная метка!

— От кого?

— От патриарха Иллариона. Последний раз прошу — отдайте бабло.

Звонарь уходит. Странно! Спереди на латексе плавок бразильские попугаи. Сзади же, на ягодицах, вологодские мухоморы. С надписью крест-накрест «Новичок».

12.

Я судорожно растираю себе щеки. Во, влипли!

— Не реагируй, — успокаивает меня Валюха.

Укладываюсь на песок. Пытаюсь представить ласкающие сердце картины релакса. Не выходит! Открываю веки. И вижу на песке зловеще длинную тень. Боже мой, какая же она длинная!

— А я к вам на огонек! — говорит полковник ФСБ Иван Иванович Сирота. Он гол, как сокол, т.е. в черных латексных плавках. Рисунка на оных не оказалось.

Валентина вскакивает, вытягивается в струнку. Груди ее призывно подпрыгивают:

— Задание выполнено, товарищ полковник. Наличности много. Кое-что, конечно, Бабушкин увел в офшоры. Стырил гнида.

— Так ты, родная, из ФСБ? — балдею я. — Вот так поворот!

Валентина поправляет красную лямку лифа:

— Я не из ФСБ, а из ГРУ. Старший лейтенант Галина Фролова.

— Как это приятно… — еще больше балдею я, уже ликуя, что не успел сделать ей предложение руки и сердца.

— Задание, товарищ Фролова, выполнено на ять, — Сирота, не теряя стиля, говорит тягучим и противным голосом. — Операция «На живца» прошла успешно. А из офшоров мы остатние деньги как-нибудь выцарапаем.

— Живец — это я? — громко сглатываю.

— Ты, миляга! — оглаживает меня по голове молодая разведчица. Поворачивается к боссу: — Полковник, так что же в сухом остатке?

— Патриарх Илларион Седьмой продался дядюшке Сэму. Т.е., был человеком президента США, Дональда Скруджа. Почти все российские церковные пожертвования по дипломатическим каналам отправлял в Пентагон. Мы эти каналы нащупали и накрыли…

— Поэтому и понадобилась «Почта Арктики»?! — не совсем деликатно перебиваю я.

— Именно… — кивает полковник.

— А член? Фаллос из каучука? — вскрикиваю я. — Кто забил им несчастного Бабушкина?

— Это я… — тупит очаровательные глазки Галина Фролова. — Алексей Бабушкин оказался на редкость несговорчивым.

— Не отдал, падла, бабки по-простому, — усмехнулся И.И. Сирота.

— А горбатый звонарь Андрей? Ваш человек? — перебираю я в руке шнурок, «черную метку».

— Этого засранца нам еще предстоит выяснить, — сплевывает на золотистый песок полковник. — Чует мое сердце, он из разведки Украины.

— Скорее всего, он работает на Моссад, — поправляет свои огненно-рыжие волосы Галина-Валентина. — Или на бразильское шпионское ведомство. Заметил же ты на его плавках бразильских попугаев?

От изумления открываю рот. Сколько ошарашивающих фактов! И что мне теперь делать со своей любовью? Могу ли испытывать огненную страсть к женщине, коя своих противников безжалостно забивает мужскими членами, пусть даже из высококачественного каучука?

— Кстати, — тягуче говорит Сирота, — за блестящую операцию вы, Галина Фролова, представлена к «Золотой звезде» героя России.

— К чему представлен я? — потираю грудь.

— Скажите спасибо, что не приставлены к стенке! — по-отечески широко улыбается полковник. — Если же без шуток, вы назначаетесь мейнстримным автором издательства «Щит и меч». Валяйте во всю Ивановскую свои гениальные тексты. Надеюсь, вы патриот?

— На сто процентов!

— Какой же ты милый! — Галина-Валентина крепко целует меня в губы.

Полковник сплевывает:

— Не люблю сантименты.

Глава 6. 55 свечей

1.

Настроение у Георгия Алексеича Барашкина было гнусным. В период лютующего коронавируса потерял работу. Последний источник его чмошного, жалкого существования. Теперь — ничего, нигил. Видимо, ему придется помереть в голодных судорогах.

А тут еще подкатил день рождения. Дата звучная — 55 лет! И никого не пригласишь. Все люди на улице бегают в коронавирусных намордниках. Хотя и приглашать-то не на что.

Чуть ли не плача, чуть ли не на последние деньги Жора купил торт «Наполеон». Воткнул 5 (больше нет!) церковных свечей, их притаранил с Кипра, из храма святого Лазаря. Свечки там можно было брать на халяву. И как это ему только удалось смотаться на Кипр? Золотое было времечко, до аннексии Крыма. Теперь всё в прошлом. Ау!

Воткнул, значит, свечки. Зажег их фирменной зажигалкой из супермаркета «Магнит». Сам себе спел «Хэппи бёздей». Задул с одного раза. Махнул стакан портвейна «Кавказ». Жуткая бурда! Приобрел из соображений дешевизны и ностальгии по навсегда сгинувшему прошлому. О, жестокие боги! Где прекрасная голоногая юность?

Нет ответа. А есть только полустаричок Г.А. Барашкин, последние семь лет оттрубивший на жалкой службе курьера в фирме «Триумф надежды», торгующей итальянскими «умными» унитазами.

Нежная, жаркая алкогольная волна вихрем пронеслась от живота до пяток, сладостно ударила в голову.

Может, покончить с собой? Жаль, нет револьвера. И снотворного нет. Вешаться же и перерезать себе вены крайне неэстетично.

Тут в его кладовке (да была и кладовка в его жалкой родовой хрущобе) раздался отчетливый треск жука-короеда.

— Что там точишь, жук-короед?! — топнул Жорик ногой.

Кладовку он не открывал уже пару лет. Зачем? В ней хранилась всякая рухлядь. Погнутая раскладушка с выгоревшим рыжим брезентом, части развалившегося из ДВП кресла, какая-то целлофановая дрянь. Давно пора все это безжалостно выбросить. Да не доходят руки.

2.

Господин Барашкин скушал кусок торта, предусмотрительно выдернув из него церковную свечку, упругим курьерским шагом подошел к кладовке. Решил уничтожить жука-короеда. Дихлофосом всё попрыскать или протереть аммиаком. Там видно будет.

Распахивает дверь. И — что это? Святые угодники! Старцы-заступники!

На искореженной алюминиевой раскладушке сидит седой махонький дед.

— Ты кто такой? — взвыл Георгий. — Как проник в мое родовое владение?

— Спокойно, сынок, — отвечает коротышка. — Я давно здесь живу.

— Как давно?

— Да лет уж тридцать.

Георгий пошатнулся и оперся плечом о стену, оклеенную пожелтевшими обоями с незабудками.

Дедушка же шагнул в комнату. На нем какой-то, видавший виды, полувоенный френч. В таком щеголяет Ким Чен Ын. На ногах канареечного цвета мокасины, будто цитата из романов об отважных индейцах, о краснокожем Чингачгуке.

— Кто я такой, спрашиваешь? — усмехается старик. — Я — бог нужды.

— М-да… Постой! Так это, выходит, из-за тебя, подлеца, я чуть не прострелил свое нежное сердце? — икнул «Кавказом» Барашкин.

— Частично из-за меня. По большей же части, из-за своей феноменальной глупости.

— Т-с-с! Полицию вызову!

— Ну, точно дурачок! Я же существо мифическое, инфернальное. Захочу — появлюсь, захочу — сгину. Какая, блин, нафиг полиция?

Барашкин задумался. Набулькал себе стакан портвейна. Глубокомысленно, без спешки, испил. Иезуитски сощурился:

— Бог нужды, говоришь? А можешь, так сказать, в противофазе, помочь баблом?

— Вот это дело! Слышу слова не мальчика, а мужа. Однако сначала накорми меня тортом «Наполеон». Что-то оголодал я за последние тридцать лет в твоей чмошной кладовке.

3.

Едят они торт, запивают «Кавказом», Жора и спрашивает:

— А звать-то тебя как, бог нужды? Есть ли у тебя человечье имя?

— Винцо дрянное, — отставил стакан старичок. — А кликать меня Тимофей Иванович. Или Тимоша, Тиша.

— Неказистое имя. Да и сам ты какой-то непрезентабельный. Борода клочковата. Взгляд будто из застенков Гулага.

— Ты попробуй с моё оттрубить в кладовке. Имя же дали родители. Не мне судить. Оно исконно русское. Даже, что греха таить, кондовое.

— Ладно, проехали. А почему ты выбрал именно меня?

— Забавный ты. Дурак дураком. Чем в жизни только не занимался. И все мимо кассы. Нищеброд хренов. Люмпен. Гопник. Заплинтусный таракан.

Жора понурился:

— В этом есть толика правды.

Дедушка оттер губы рукавом френча, васильковые его глаза озорно блеснули:

— Помогу тебе. Значит, хочешь бабла?

— Само собой. И бабу хочу. Опротивело быть лузером. Хочу пойти в гору.

— И пойдешь…

— Как? — мучительно проглотил слюну г-н Барашкин.

— Тебе надо столкнуться с богатым человеком. Причем столкнуться реально. В физическом смысле. Чуть ли не опрокинуть его. И тогда часть его наличности окажется в твоем кармане.

— Это фокус такой? Допустим! С президентом РФ Юрием Абрамкиным столкнуться? Так к нему не подойти. Пристрелят как бродячую собаку.

— Почему сразу с Абрамкиным? Мало ли других денежных тузов? Загляни в список «Форбс». Их до чёрта.

4.

Сунулся Жорик в список «Форбс», а что толку? Все отечественные денежные мешки или за рубежом, или за десятиметровыми заборами на Рублевке, с пулеметными гнездами, с рембовидными спецназовцами и яростными волкодавами.

Идиотский совет дал старикашка. А тот ретировался в свою кладовку, предварительно испросив нашатырь для протирки древесины, дабы изгнать вредного жука-короеда.

С отчаяния Жорик отправился на Красную площадь. Куда же еще, в Московии-то?! Сердце России, как ни крути, именно здесь, под этой голой серой брусчаткой.

Идет к мавзолею Ленина. Видит, какая-то делегация в северокорейском прикиде. И сам Ким Чен Ын. Толстый, вальяжный, насупленный. Козырь!

Вот с ним бы столкнуться…

И тут Ким Чен Ын сам идет к Жорику. Улыбается, хотя взгляд из-под бровей людоедский, лютый.

— В мавзолей пришли? — спрашивает на чистейшем русском. — Прикоснуться к святыне?

За Ыном стоят секьюрити, держат руки за полами черных пиджаков, там у них убийственное оружие.

Что делать? Отвечать? Молчать? Ах, была ни была!

Кинулся Жорик, аки молодой лев, на Ким Чен Ына. Опрокинул его. Сразу с десяток пистолетных дул направлены были ему лобешник.

Очнулся в ментовке, в смрадном обезьяннике. На него составили протокол, а потом отпустили.

— Иди с миром, чувак, — напутствовал его лейтенант Пётр Огурцов. — Сам узкоглазый за тебя почему-то вступился.

Бредет Барашкин домой. Щупает карманы. Бабла нет. Обманул Тима! И тут его старенький поцарапанный Nokia затренькал. Глянул СМС. Глазам не верит! На его счет СБ РФ какой-то аноним сбросил лям русских бабок.

— Цоп-цобе! — вскрикнул Жора и совершил вертикальный прыжок почти на метр.

5.

Вернулся домой, вкрадчиво стучит в кладовку. Из нее выходит бог нужды, Тиша, в ладонь гулко зевает.

— Как, Жорж, результаты?

— Вот! — Барашкин ему показывает экран мобилы. — Целый лимон. Это победа! Виктори!

— Как? Расскажи? — старичок оживился.

А выслушав, страшно огорчился.

— Опрометчиво поступил. Разве так шутят с лидерами тоталитарных режимов? Сунул голову, так сказать, в пасть сатане.

— Не ты ли меня спровоцировал?

— Странно, что тебя в ментовку забрали, а не в ФСБ. И так быстро выпустили.

— А что деньги упали на счет — не странно?

— Это нормально. Мое слово крепко.

И тут мобильник Жоры звонит. Зашелся, подлец, проникновенной мелодией Ференца Листа.

— Алле? — осторожно спрашивает Барашкин.

— Георгий Барашкин? Да? — уютным баском откликается трубка. — С вами сейчас будет говорить президент РФ, Юрий Абрамкин.

— Мама дорогая!

— Передаю трубку.

— Салют, это Абрамкин. Значит, это вы опрокинули северокорейского борова?

— Кто же еще?

— Молодец! А какова, так сказать, причина? Мотив?

— Может, от любви к нему кинулся. Или, это скорее, от свирепой ненависти.

— Запутались в трех соснах? Ну, это ничего. Хвалю. Сколько вам лет?

— 55.

— Отменный возраст. Не люблю иметь дело с молокососами да сопляками. Приезжайте завтра в 14:00, в Спасскую башню. Всё перетрем! До связи! Жду!

6.

Ровно в назначенное время, минутка в минуточку, Жорик оказался у Спасской башни взбирается по винтовой лестнице. Ступеньки почему-то разят мышами да крысами.

Абрамкин его встретил в голубом кимоно. Он занимался гимнастикой под неувядаемый хит Клавдии Шульженко «Давай закурим, товарищ, по одной». Делал растяжки. Закидывал себе за голову, как человек-паук, мускулистые и изрядно волосатые ноги.

— Вот вы какой! — кинулся президент к Барашкину, чудом выпутавшись из своих ног на шее. — Неказист. Невысок. Такие мне любы.

— Я тоже вам всегда симпатизировал. Всегда прощал ваши дикие воровские повадки и бандитские выходки.

Абрамкин помрачнел:

— Ты, парень, ври, да не завирайся. Я перед законом хрустально чист.

— Да вы же со свои кооперативом «Озеро» половину России обнесли.

— А половина осталась! — обрадовался Абрамкин. — За страну не волнуйся. Сколько не стырь, всегда появится что-нибудь новенькое. Россия вроде скатерти-самобранки из русской сказки.

— Да я не волнуюсь.

— Зря! Еще раз совершишь на меня наезд, размажу твою печень по асфальту. Шучу. Может быть. Однако вернемся к нашим баранам. Я чего звал? Разобраться в цепочке причин и следствий твоей шизы на Красной площади.

— Бес попутал…

— Может, и так… А у Ким Чен Ына, между прочим, инфаркт. Его срочным авиарейсом отправили в КНДР. Хотя корейское солнце предпочитает ездить на бронепоезде с партийно-вагинальными гейшами.

— Какая связь со мной?

— Не передал ли ты ему при столкновении свою чмошную карму?

— Я в эти индийские штучки не особо…

— Я тоже. Только факты — упрямая вещь. Еще кровопийца Ленин заметил. Вдруг после инфаркта Ким Чен Ын ахнет по нам атомной бомбой? У них-то, как у корейских кур, мозгов-то нет.

— Чем могу помочь?

— Есть у меня одна идейка.

7.

Вернулся Жора домой к своему богу нужды, Тимохе. Рассказывает ему о встрече на высочайшем уровне.

— И в чем же идея? — Тимофей ковыряется в зубах крепкой балабановской спичкой. Он только что откушал балтийскую кильку. Вот что-то в зубах и застряло. Зубы у деда располагались не сплошь, а немного вразрозь, как бы северокорейским веером.

— Абрамкин пока молчок. Затаился. Говорит, позвоню, мол.

— Ага! Его фишка… Подогреть ожидание до высшего градуса. А потом… потом ничего и не выдать. Оригинал и продувная бестия. Жох!

— Наперсточник еще тот, — вздохнул Жора. — Клейма негде ставить.

— Ладно. Проехали! — Тима выкинул сломанную спичку в разъятую форточку. — Лучше скажи, как будешь свой лям тратить?

— Это просто. Ананасов кулю. Черную икру. Вызову с Тверской похотливую ночную бабочку.

Тима так и схватился за свою клочковатую, в рыжину, бороду:

— Фантазия идиота и лузера!

— А хоть бы и так! В Кембриджах не обучались. А почему бы тебе, вещий старичок, не прийти мне на выручку?

Тут экранчик Жориной мобилы озарился несказанным светом. Пришло СМС.

Читает:

«Ты скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено? С комприветом, Ким Чен Ын».

Седые брови Тимохи полезли на лоб:

— Откуда у него твой номер?

— А я знаю? Разведка-то у него будь здоров. Типа нашего ФСБ, только с буддистским акцентом.

В брюхе бога нужды громко заурчало. Старик скривился:

— Жорик, у тебя есть древесный уголь, или что-нибудь желудочное. Килька, кажись, была второй свежести. Прямо по Мише Булгакову.

8.

Абрамкин не соврал, позвонил.

— Слушай, — говорит, — есть суперская идея.

— Уши мои, политический босс, на гвозде внимания.

— Ты точно при столкновении передаешь свою карму. Факт! Ким Чен Ын впал в детство. Шлет кому ни попадя идиотские СМС. Пускает слюнные пузыри. Об испытаниях атомной бомбы и думать забыл. Тем более, об ее против нас использовании.

— Баба с воза! — облегченно вздохнул Георгий.

— Ага… Хотя Ким и не совсем баба. Телом, конечно, дюже толст, а так все остальное имеется. Но не будем о грустном. Я хочу, Жорик, чтобы ты нейтрализовал еще одного джокера.

— Фамилия подлеца?

— Да не такой уж он и подлец. Скорее, даже друг. Однако одну подлянку лепит за другой. Надо этого паренька слегка прищучить. Столкнись с ним. А? Озолочу тебя с головы до пят. Ты же сам в курсе, сколько я бабок стырил.

— Так о ком речь, герр президент?

— О Дональде Скрудже. О североамериканском крестном отце, а заодно и президенте США. Он завтра прилетает в Москву. Советоваться о заразе коронавируса и об усмирении продажной оппозиции.

— И в каком же качестве я нарисуюсь рядом с вами?

— Шоу маст гоу он! Я все придумал! Наденешь мундир донского казака. Ну, знаешь, сапоги в гармошку. Серебряная нагайка. Ордена и медали за взятие Алеппо и Донецка.

— У меня и усов-то нет! Не поверит…

— Отрасти. Нет, не успеть… Тогда наклей. Имеется в наличии отменный театральный магазинчик на Тверском бульваре, рядом с бронзовым А.С. Пушкиным. Хотя нет… Усы доставим спец-курьером.

9.

Курьер в красной шапке и с серебряным колокольчиком в носу принес мне обмундирование донского казака. Сапоги из кожи молодого козла. Разящую нагайку. Рыжие накладные усы.

Я принарядился. В зеркало гляжусь, себе весьма нравлюсь.

— Орёл! — Тима цокнул языком.

— Ну, я пошел?

— С богом! — бог нужды перекрести меня на дорожку. Быстро так перекрестил, стыдливо, все-таки он существо инфернальное, не в православном тренде, не в христианском мейнстриме.

На жёлтом яндекс-такси доезжаю до родного Кремля, бегом к Спасской башне.

А меня уж ждут, чуть ли не красную ковровую дорожку расстилают пред моими суетными ногами.

Вступаю в Георгиевский зал. А там наш духовный и материальный отец, наша защита и опора, Юрий Абрамкин пьет цейлонский чаек с президентом США Дональдом Скруджем.

Никогда бы не подумал, что президент США такой большой. Я о его теле. Рост 190 см. Вес 120 кг. Он ведь выступал за бейсбольную команду «Чикагские буйволы». Впрочем, без большого успеха.

— А вот и мой бравый казак! — вскричал Юрий Абрамкин. — Прямо с Тихого Дона. Правнук Михаила Шолохова. Такой же грамотный. Книги читает. На лошади скачет. Парень что надо! Я его в вип-переговорах использую в качестве гласа народа.

Я послюнявил пальцы, расправил наклеенные рыжие усы, и глубокомысленно произнес:

— Кхе-кхе…

Абрамкин захохотал:

— Жора, ты не кхекай! Скрудж еще с пеленок разумеет по-нашему. Т.е., русский язык ему роднее английского. Так как-то вышло.

— Сегодня прекрасная погода. Не правда ли? — на чистейшем русском, почему-то с вологодским прононсом, произнес Дональд Скрудж.

Напрягло только построение фразы. Сразу чувствовался иностранец, с берегов Гудзона. Русаки строят фразу по-хамски. И сразу за этим вековечным хамством тянет сквознячок родной души.

10.

Сижу я с двумя опорными столпами сегодняшней геополитической архитектуры, ломаю в кулаке хрусткие валдайские сушки, ломаю и голову, как же я столкнусь с этим североамериканским буйволом. Он же мне за столкновение выпишет такого леща, до конца своих дней прохожу кривошеим. Оно мне нужно?

Меж тем, конечно, слушаю беседу двух мудрых мужей.

— Я всегда встаю до зари, — говорит Дональд. — Шесть утра, я уже на ногах. Первым делом читаю газеты. На это уходит час. Потом отправляюсь в Скрудж-Тауэр. А там не менее ста телефонных звонков, полста краткосрочных встреч.

— Мой жизненный распорядок не так плотен, — супится Абрамкин. — По молодости я, конечно, летал с орлами да беркутами. Нырял в жерла оживших вулканов. Рвал пасти дальневосточных тигров. Высиживал пингвиньи яйца. Потом как-то угомонился, стушевался. Сейчас все больше штудирую святоотеческую литературу. О трудах философа Ивана Ильина слышали?

— Ладно, Юра, это потом… — лукаво щурится Дональд. — Ты мне скажи, коронавирус не твои ли парни с Лубянки подсуропили?

— Разве это не проделки ЦРУ и Госдепа?

— Чушь! Мы же из-за этого треклятого вируса больше всех пострадали. Так, казак? — Дональд дружески ударил меня по плечу.

План у меня созрел внезапно. Вдруг! Будто от дружеского удара я покачнулся и спикировал своим лбом прямо Скруджу в обильное брюхо.

Дональд взвыл белугой, рухнул на пол.

Охранники президента США наставили на меня с десяток вороненых дул.

11.

— Уберите пушки! — Дональд встал, усмехнулся: — Эко ты меня саданул, донской казак! Я сразу вспомнил свои младые бейсбольные ристалища. Сенкью!

Георгий Барашкин обливался хладным потом. Перекочевала его чудовищная карма в президента США или не перекочевала?

Обливался потом и Юрий Абрамкин. Только уж совсем по другим причинам. У него всегда свои цели. И всегда с подловатым оттенком.

— Так что же мы будем делать с твоими санкциями, Дональд? — елейно спрашивает. — Будем снимать или как?

— Конгресс не позволит… — вздыхает Скрудж.

— Да царь ты там или нет? — взрывается Абрамкин, сверкая державными очами. — Сверни этим мудозвонам поганые шеи.

— Увы! У нас, брат Юра, все-таки, мать ее ети, дерьмократия. Если хочешь кому свернуть шею — никакой огласки.

— Эх! — махнул Абрамкин рукой.

Дональд раздавил в могучем кулаке валдайскую сушку. Кинул ее в рот.

— Впрочем, Юрбас, мы можем заключить с тобой отличную сделку.

— Детали?

— Есть у меня в свите один толковый паренек… Билл Гейтс. Да ты его знаешь. Так вот, он страдает навязчивой идеей чипировать все население Земли.

— Зачем? — нервно зевнул Абрамкин.

— Как это зачем? Чипированный чел превращается в крепостного. Демократию можно будет спустить в унитаз. Как ты на это смотришь?

— Звучит заманчиво. Чипируем всех под коронавирус?

— Именно! А когда все будут с чипами, тогда и эти проклятущие санкции утонут в Лете.

— По рукам! Начнем с России?

12.

Иду домой сам не свой.

Открываю ключом дверь, обитую рыжим дерматином, и что я вижу? Точнее, кого?

Мой бог нужды обнимает молодую блондинку в платье-мини, на высоких красных каблуках.

— Тима, что за дела? — шалею я. — Где ты подцепил развратную деву?

Блондинка (она на голову выше Тимы) погладила старичка по лысине:

— И вовсе я не развратная дева! Не надо о женщинах думать дурно.

— Она моя подельница! — целует в щеку девицу старик.

— Кто? — хриплю я.

— Богиня изобилия, Мария Хрякова, — представилась красотка.

— И чего? — шепчу я в изумлении, а сам чуть не падаю. Избыточная инфа сносит мозги, тисками сжимает сердце.

— Да садись ты в кресло! — хохочет Тима. — А еще лучше, загляни в кладовку.

— Сдалась мне эта кладовка?

— А ты загляни, загляни…

Подхожу. Открываю. Настраиваюсь увидеть гнутую раскладушку и прочую б/у дребедень.

А из кладовки хлынул на меня ниагарский водопад живой наличности.

Схватил одну ассигнацию, сотку евро, смотрю на свет. Прожилки, голограммы, металлические полоски. Все без обмана! Понюхал. Даже пожевал. Настоящая!

— Бабки — что надо! — фертом подпер руки Тимофей.

— Но как?

— Как только ты передал свою поганую карму Дональду Скруджу, появилась моя соратница, Мария Хрякова.

— А я хлопнула в ладоши, — подхватила Маруся, — и кладовка наполнилась живой наличностью. Кстати, ты не против, что раскладушка и прочая хурда-мурда аннигилировались?

— Это приветствую.

— Живи широко! — посуровел Тимофей. — Только по уму живи, не будь сивым лохом.

Маруся подходит, хлопает меня по заднице:

— Жорж, я знаю, что тебе нужно.

— И что? — густо краснею я.

— Когда у тебя был последний контакт с женщиной?

— Какой контакт? Вы о чем? Когда-то в туманной юности.

— Ребятки, — улыбнулся бог нужды, — пойду я. Как-нибудь без меня разберетесь сами.

— Чмоки-чмоки, Тима! — подмигнула Хрякова.

Я крепко пожал старику руку:

— Ты вернешься?

— Зачем? Судьба твоя устроена. Санкции против России скоро снимут. Обойдется даже без тотального чипирования русаков. Билл Гейтс запил. И по-черному.

Мы с Тимофеем, со слезами на глазах, расцеловались.

Маруся подтолкнула старичка:

— Иди, Тима, иди! Скатертью тебе, милок, дорожка!

Глава 7. Крушение кумиров

1.

У моей жены, Анастасии Бобковой, красивое одухотворенное лицо. Говорит же она обыкновенно феерические пошлости, мол, лошади едят овес, рак ходит задом, мужчина, как ни крути, обязан содержать женщину.

Есть у супруги еще один пунктик, коим она достает меня в высшей степени. На свою беду я до чрезвычайности похож на президента РФ, Юрия Абрамкина. Так смахиваю, будто однояйцовый близнец. И если бы я не был его моложе на лет 12, меня бы с ним путали.

— Ты погляди на себя! — горько восклицает супруга. — Ну чего достиг? А ведь мог бы быть таким, как Абрамкин. Наш президент не валяется на диване, ковыряя в орлином носу. Он делает геополитику. И делает здорово! И за это имеет дюжину шикарных дворцов и яхт, имеет, понятно, и топ-моделей. Он, молодец, ныряет в жерло вулкана, парит с голубями, рвет пасти саблезубым бобрам. А ведь почти твой ровесник.

— Не передергивай! Я помоложе.

— Только по паспорту. Подойди, дорогуша, к зеркалу. В кого ты превратился в этом сраном Лимасоле? Разве ты сможешь управлять сверхскоростным истребителем или, скажем, ядерной субмариной?

— Да на хрен мне они сдались? Я распоряжаюсь компьютерными серверами. Это мой, ласточка, бизнес. Хлеб насущный. Заметь, с толстым слоем масла.

Супруга с нотками истеризма начинает метаться по нашей огромной квартире, расталкивая стулья, табуреты и турецкие пуфики.

— Живем будто бомжи. Маргиналы какие-то. Питаемся, разве что, не с помойки.

— Преувеличиваешь, мой друг! Ты каждое утро съедаешь бутерброд с черной икрой в палец толщиной.

— Дождалась! Теперь будешь попрекать меня куском хлеба, — малахитовые глаза от гнева перекошены.

— Согласись, лапа, ты живешь на мои деньги.

Жена зарыдала. Мне ее стало жаль. Я ведь ее, дуреху, до сих пор почему-то люблю. Так сказать, поверх всякой логики, поверх смысловых барьеров. Какое-то, блин, шестое чувство.

Анастасия вытирает лицо трогательно маленьким платком, сморкается. Громко хлопнув дверью, выходи на лоджию, коя тянется по всему периметру нашего дома.

На лоджии у жены мастерская. Она пишет маслом полотна с прыгучими дельфинами, черными и белыми лебедями, дарует вторую жизнь и симпатягам кошкам.

Я ничего не понимаю в искусстве. Рисует себе и рисует. Не занимается блядством — и то хорошо. Может быть, ее когда-нибудь и признают. Отрежет ухо себе или кому другому, ну как Ван Гог, и ее сразу произведут в сан творческих небожителей.

Вы спросите, как мы оказались на Кипре, среди инжира и агав? Все просто! Я сбежал от славных карательных органов обожаемой родины. Если бы не сбежал, то увидал бы сопки Колымы. Я не большой поклонник узилищ. Насилие не приветствую. Обожаю Ганди.

Мы уже три года на тихом и глубоко провинциальном острове.

2.

По утрам я, Анастасия Бобкова, брожу по пустынному пляжу с безродным псом Альфиком. Эдакий парафраз «Дамы с собачкой». Как приятно хоть на час-другой отдохнуть от сатрапа-мужа.

Стоит январь. Снега, конечно, нет. Напротив! На деревьях оранжевым огнем полыхают дикие апельсины. Здесь эти деревья столь же привычны, как в России березы. Кушать эти апельсины нельзя. Они отчаянно горьки и вызывают изжогу. Точно такую же изжогу вызывает и жизнь здесь. Не жизнь, а противный муляж, тропический морок.

Что мне не по вкусу во второй половинке, в моем Петре Петровиче?

Практически все!

Единственно хорошо то, что он смахивает на президента РФ. Но это какое-то странное, фарсовое сходство.

Судите сами…

Тот настоящий сгусток энергии, голубь со стальными крыльями, точнее с яйцами.

А мой-то?.. Помоечный, сраный воробей.

И как это он только умудряется зарабатывать приличные деньги, обслуживая сервера?

Больше всего меня в нем это и бесит! Приходится куковать за его бабло. Деньги, конечно, не пахнут. Однако я не виновата в низком спросе на мои шедевральные холсты. Почему-то лебеди и дельфины сейчас не в тренде-бренде. Может быть, они пойдут «на ура» после моей смерти. Об этом как-то не хочется думать. А ухо себе отрезать, по примеру безумного голландца, я не хочу. Дама без уха — моветон, это вам не безрукая очаровашка Венера Милосская.

Трехцветный мой песик с рыжей бородкой нырнул в урну.

— Альфик, тубо! Нельзя!

Родителями моего пса были явно не аристократы. А вот во мне течет голубая кровь, я — белая косточка. Дворянка! Не шелупонь с подворотни.

Зачем я умотала из Раши? Ах да! Петруччо могли посадить. Где бы я тогда могла брать средства на краски, мольберты, кисти с беличьей шерстью?

И все-таки я не хотела покидать отчизну.

— Матушка, ты режешь меня без ножа! — вскрикивал Петя. — Включай мозги! Россия — это колосс на глиняных ногах. Одна седьмая земной суши отдана под власть злобного уркагана.

— Бред! Мы только встали с колен. На нас весь остатний мир дивится и молится.

— Ага! Дивится нашей наглости и подлости.

— Мизантроп! А мое небо — в алмазах. Об этом еще Чехов писал. Антон Павлович никогда не ошибался.

— Дурак этот твой Чехов. Идиот в пенсне!

— Он признан всеми. Корифей беллетристики.

Альфик грызет пластиковую бутылку, выуженную из урны. Подбегает ко мне, ложится у ног, я ласково тереблю ему жесткий загривок.

А ведь эту собаку Петя хотел назвать Тобиком. Плебейское имя! Хорошо, что я настояла…

— Альфик — это в честь нашего альфа-самца? — спрашивали меня подружки на светских тусовках и раутах.

— Да… Хотя на президента РФ он совсем не похож. А вот мой муженек — копия.

— Кто спорит?! — громово хохотала Татьяна Борисовна, подельница моя по художественному творчеству, тоже, кстати, находящаяся на иждивении у мужа. Кажется, садиста и бандита. Или что-то вроде того. Слухи ходят такие.

3.

Именно Танюша дала Насте почитать книжицу «Крушение кумиров», Фридриха Ницше.

— Солнышко, полистай. Хорошо чистит мозги. А какой драйв!

— Ницше — это же исток фашизма? — Анастасия выгнула бровь, смутно вспоминая какой-то давний урок в средней школе.

Татьяна Борисовна всплеснула руками:

— Этот чел совершенно из другой оперы и планеты. Бестия на белом коне.

Странная у нее подруга, эта Татьяна Борисовна. Кг под 100, а с ужимками, кокетством миниатюрной дамы. Всегда в каких-то тяжеловесных трешевых бусах. Моветон жуткий! И в лисьей накидке… Зимой и летом. Это на круглогодично знойном острове.

— Хорошо, гляну… — Настя отшвырнула книгу куда-то в гору DVD-дисков.

— Почитай, будь добра! И тогда поймешь, что миром правят сверхчеловеки. Они — пастыри, все остальные чмошные овцы.

— Согласна.

— И вот супергерой является к гопоте на огнегривом коне. Все, понятно, ликуют.

— Он типа Христа? Только тот на осле, а этот на лошади.

— Но-но! Иисус подставлял сдуру все щеки, а этот идет к своей цели по трупам.

— Неужели по трупам?

— А как иначе? С гопотой по-иному нельзя. Голову, если с ними миндальничать, оторвут. Только кнут! Пряник в исключительном случае.

— Как же меня достала жизнь на этом пошлом острове!

— Ага. Второй Брайтон Бич. Иду нынче по пляжу и вижу надпись: «Прокат. Роскошные лежаки. 2 евро в сутки». Ну не уроды?

— Это еще что! — смеялась Настя. — Я вчера видела растяжку над улицей: «Балетная группа из России “Ягода-малина”. Свежие девушки, 15 штук».

— Ой, не могу… И тут все сплошь дантисты, юристы, маклеры…

— Системщики, — подхватывала Анастасия.

— Киллеры, наверно… — хмурилась Татьяна Борисовна.

— Всякой твари по паре, — итожила Настя, вдруг припомнив, что муж Тани, кажется, из жуткого криминального бизнеса. — Мне так хочется в Москву. Пройтись по Арбату. Зимой! Махнуть рюмку-другую ледяной водки в ресторане «Прага». Заесть малосольным огурчиком. Вспомни изумительные рассказы Ивана Бунина.

— Родная, пожалей, не трави душу.

4.

Накатила Крымская страда, Луганск с Донецком, а следом и Сирия.

Юрий Абрамкин, понятно, опять на кауром коне, сам с голым накаченным торсом. Только вместо огненного меча Георгия Победоносца, модернизированный, с лазерным прицелом АК-47.

И тут на святую Русь почему-то все обиделись.

Престали давать живую наличность, то бишь, кредиты.

Да и просто воротили свою международную морду.

На Абрамкина стали рисовать злые карикатуры. Язвительно высмеивали его птичьи полеты и рыбьи ныряния.

К этому времени Настя дочитала «Крушение кумиров».

Как же так?! Ее кумир, ее альфа и омега? И карикатуры…

Образ стал таять, мутиться, меркнуть…

Война же в Сирии явно пошла наперекосяк. В Алеппо сплошь руины, безглазые инвалиды, кричащие сироты.

— Юра, ты чего творишь?! — как-то за обедом обратилась Настя к мужу.

— Киса, ты о чем? — поперхнулся черепаховым супом Петр Петрович.

— В России миллионы нищих бомжей. И все из-за твоих шальных амбиций.

Петр Петрович, опрокинув стул, резво вскочил, обнял супругу:

— Дорогая, ты с кем говоришь? Я не Юра Абрамкин, а Петр Бобков.

— Не увиливайте! Господин президент, зачем вы превратили святую Русь в выгребную яму?

— Миляга! Я — не он! По сравнению с его звездной судьбой мой земной жребий жалок.

— Уходите от ответа? Понятно, бывший шпион. Шпион Гадюкин. Ни слова правды. Проснитесь, наконец! Седлайте коня. Берите в руку огненный или какой другой лазерный меч. Ведите всех русаков в долину добра.

5.

Вызвал для консультации супруга Татьяны Борисовны, Гавриила Попкова. Он до славной карьеры снайпера-киллера был практикующим психотерапевтом. Вел даже передачу по Первому каналу «Помоги себе сам!». Лечил от запоя и энуреза, третью тещу самого Кости Эрнста.

— Ну что тут у вас? — Гавриил протянул огромную, прямо-таки медвежью, только без когтей, лапу.

— Супруга крейзи.

— А вот и я! — появилась следом за мужем Татьяна Борисовна, с авоськой полной диких апельсинов.

— Нельзя их есть… — оторопел я.

— Это для Настюхи. Рассыплет по паркету. Будет рисовать натюрморты. Я и название придумала — «Январь на Кипре».

Да… Выглядел Гавриил сильно! Волосатая, что у орангутанга, грудь. Златая цепь на груди. Рост под два метра. И ни капли жира. Одна мышечная ткань. Плюс стальные сухожилия.

Спрашивает:

— Где Настя?

— Спит после очередного приступа.

Мы с другом пили гранатовый сок из высоких хрустальных бокалов. Таня всё хихикала, припоминая что-то свое женское, глупое.

Гавриил пророкотал:

— Ну? Не томи!

— Ах да! Случилось это вдруг. Почему-то теперь считает меня президентом РФ. Кидается, только что без ножа, мол, прекрати сирийскую бойню.

— А ты и вправду похож. Туз в туз.

— Да он мне даже не родственник. Вылечи ее… Достала!

— Может тебе пластику сделать лица? Или вколоть ботокс? Избавиться от сходства.

— Клевещите вы на мою подругу! — надула губки Таня, бусы на ее груди громогласно вздрогнули.

— Помолчи, жена… — задумался Гавриил Попков. — Попробую-ка я её рихтануть на бессознательном уровне, по методу Юнга.

— Ой, у нас гости! — до хруста косточек потягиваясь после сна, в залу вошла моя жена, Анастасия Бобкова.

— Как спалось? — потер руки Попков.

— Отлично! Мне приснился Ницше. Я с ним целовалась.

— Что ты говоришь? — похолодел я. — При живом-то муже?

— Это всего лишь сон. Я ему и говорю: «Зачем вам такие усы? Сбрейте нафиг!»

— Усы не люблю. Особенно у мужчин, — посуровела Татьяна Борисовна.

— Так вот, дорогие, мужа своего за президента РФ я больше не считаю.

— Это почему? — вдруг обиделся я.

— Ницше мне все объяснил.

— Как любопытно… — Гавриил погладил огромный золотой крест на мохнатой груди. — Что же Фридрих сказал?

— Нет, говорит, ни белых коней, ни бесстрашных героев.

— А кто же есть? — вскинулась Татьяна Борисовна.

— Просто гуманоиды, люди.

— И что это значит? — лучик надежды засверкал на моем горизонте, неужто супруга ко мне вернется в первозданном имидже.

— Юрий Абрамкин — вовсе не Бэтмен и джокер. А заурядный стареющий дядька, с распухшим, как раковая опухоль, эго.

6.

Зазвонил мобила.

Гавриил поднял его к волосатому уху.

Сначала слушал вяло, снисходительно, потом, подобно рыбе выброшенной на берег, выпучил синие глаза.

— Быть того не может! Не липа? Мама дорогая…

— Гаврик, что случилось? — хохотнула Татьяна Борисовна. — По тебе можно подумать, что Луна вот-вот грянет на Землю.

— Типа того… Он сожран!

— Кто?! — вскрикнул я.

— Юрий наш. Дорогой наш Юрий Абрамкин.

— Кем сожран? Когда? — подались мы к Гавриилу.

— На Байкале. Неизвестно кем. Кинулось что-то огромное, черное. И сожрало. Хрум-хрум. Вроде Лохнесского чудища. Вот так-то, ребятки, нет больше у нас президента. Осиротели.

Настя задумалась, прошептала:

— Мой сон в руку. Крушение кумиров.

— Ницше целовал тебя с языком? — ворковала Татьяна Борисовна.

— Ты чего? Он же дух. Инфернальный морок…

— Я еще ни разу в жизни не целовалась с усатым мужчиной.

Гавриил взял меня под локоть, отвел в сторону:

— Надо рвать когти с Кипра.

— Мотив?

— На Руси сейчас начнется великий передел собственности. Нам с тобой нужно оказаться в нужное время в нужном месте. Я же потомственный киллер. Киллер-интеллектуал. Ты не в курсе? Смотрел фильм Люка Бессона «Леон»? Вот я такой же, только удачливей и умнее.

— Не догоняю…

— Вспомни о своем поразительном сходстве с Юрой Абрамкиным.

— С сожранным.

— Угу.

— Ну и чего… Меня хочешь видеть в роли Лжедмитрия?

— Есть идея. Собирайся! Жене пока ничего не объясняй. Иначе она опять свихнется.

Глава 8. История моего отца, Паука

1.

Всегда хотела глянуть на отца. С матушкой он бросил нас сразу же после моего рождения. Сбацал лялю и смылся. Многие мужчины такие. Но что мне до всех? До зарезу нужно увидеть батю вживую. В августе ему исполнялось 70 лет. Возраст критический. Вот-вот, ту-ту, сгинет.

— Передать привет? — спрашиваю.

Мама шваркает на плиту сковородку. Толстый подбородок ее трясется. Родные синие глаза жалобно мигают.

— Какой там привет! Вся жизнь моя из-за этого подлеца под откос.

Я судорожно зеваю:

— Люди меняются. Тем более, он сейчас знаменит. В таблоидах его кличут кремлевским экстрасенсом и медиумом.

— Из-за тебя картошка пригорит. Стоп!.. Оденься только как-нибудь поприличней. Все же в Москву едешь. Почти в пуп земли. Привыкла тут в Валдае нон-стоп шландать в трениках. У тебя деньги-то есть?

— С этим все нормалек! Кое-что удалось подкалымить в кофе-хаусе.

— Умница! Может, в Москве какого жениха подцепишь. Там столько богатых дядь в бентлях и мерсах.

— Мама, мне всего 17-ть? Какой к чёрту жених? Нафиг он нужен?!

— Лады… Ты к отцу без предупреждения? Как снег на голову? Татарин в гости?

— Типа того. Я же не знаю телефон. Только адрес. Он обитает в высотке на Баррикадной?

— Там, сукин сын. Недавно жалкой открыткой меня с днем рожденья поздравил… Квартира 68. В этом доме, кстати, снимали культовый советский фильм, «Москва слезам не верит».

— Да, знаю я, знаю. Фильм — отстойная шняга. Скучища, скулы воротит. Неужели на эту дрянь западали? Сказка для долбаков, хомо советикус.

— Чего ты кидаешься? Там еще рядом зоопарк. Пингвины, гагары, мать их, страусы.

— Вот! Это другое дело… Посмотрю на красножопых макак, на крокодилов каких-нибудь. Когда отец надоест. Уверена, это случится очень быстро.

2.

Никогда не была в Москве. Всю жизнь, от роддома и прописанных пелёнок, провела в чмошном Валдае, застрявшем в безвременье, чуть ли не в средневековье. Один магазин «Цифроград» в прогнившем деревянном доме на центральной площади чего стоит.

Конечно, Златоглавая ошеломила. Станция метро Комсомольская, как в змеиной чешуе, в золотисто-мажорной мозаике. Жирный Кутузов на коне, еще кто-то сугубо героический. Куда-то скачут, неистово несутся в мечте и в действии. Сколько я не искала Сталина и Берию, увы, не нашла. Да и тьфу на них. А конёк славный!

Вот и увековеченная режиссером Меньшовым готическая высотка. Подле легендарного зоопарка. Волчий вой из-за стен оного. А, может быть, это только показалось от душевного беспокойства. Сейчас увижу папу. Какой он? В подошве высотки кофе-хаус. В подобном я работала. Это мне знак? Пиитическим слогом, знамение?

— Куда прешь? — спросил меня вертухай у резных дверей, заслонив проход гренадерской, правда, слегка жирноватой грудью.

— К Семену Семеновичу Кобылко, в 68-ю.

Консьерж смерил меня презрительным взглядом. Это и понятно, одежка у меня так себе. На троечку. Из валдайского евро-секонд-хенда.

— По какой надобности?

— Родственница я. Дочка. Родная!

— Что вы говорите! — чудесно преображается мордоворот, что-то в нем появляется анисово-леденцовое, сладенькое. — Дочурка самого Кобылко?! Ай-ай!

— Именно! Вот паспорт. Сличайте фамилию.

— Да зачем мне паспорт. Чушь какая! Пустое… Однако все-таки посмотрю. Так-так! Из Валдая… Милости просим, Софья Семеновна! Чувствуйте себя как дома. А вы на него похожи. Только лысины нет. Шучу-шучу! И слегка помоложе.

Я поправляю волосы:

— Вы страсть как любезны.

Портье хохочет:

— Мне батюшке позвонить? Или вы хотите так, киндер-сюрпризом?

— Киндер-сюрпризом.

— Ага. Лифт налево. Счастливого вам свидания с папочкой.

— Ариведерчи!

— Чао-какао! Пока!

3.

Звонок в дверь особый. Валдайский колокольчик! Значит, о нас помнит. Хотя память бывает разной.

Жму кнопку.

Динь-делень.

Открывает нахохленный сухощавый бородач. Очки у него с чудовищными диоптриями, поэтому черные глаза огромны.

— Что угодно? — брезгливо поджимает губы.

— Папа, это я! Дочка твоя. Соня!

— Какая еще Соня! Промахнулись дверью.

— Папа, не дури! Девушку Прасковью из Валдая помнишь? Я ее дочь.

— Все может быть… Покажите паспорт! Так-так. Не поддельный? Водяные знаки… Допустим. Проходите… Есть виноград «Брют» и бананы из Алжира. В наличии французский коньяк «Камю». Хотя, судя по вашему возрасту, пить вам еще рановато. Так?

— Верно! Мне только еще исполнится 17-ть!

Квартира оказалась не такой уж большой. Обычная генеральско-совдеповская хибара. Сейчас у маломальского богача жилье горазд покруче. Я ведь сериалы по телику смотрю. В курсе.

Достаю из своего старенького замурзанного рюкзака пряник «Валдайский сувенир», литровую банку брусничного варенья, сама собирала ягоды у Иверского монастыря.

— Как мило… — подозрительно косится старик. — Ты чего приехала? Деньги нужны?

— а кому они не нужны? — усмехаюсь я. — А вообще-то, просто хотела тебя увидеть. Тебе ведь 70!

— Мерзкая дата! Чую жадную пасть могилы. Впрочем, проехали... Чем зарабатываешь на жизнь?

— Я только что закончила школу. Подрабатывала официанткой в кофе-хаусе. Вот даже себе поездку оплатила.

— Молодец! Иждивенчество не приветствую. Дай я тебя, что ли, обниму?!

Обнимаемся. Я папу целую в седую бородатую щеку.

Пахнет от него… ну не очень. Мышами? Сыростью? Сгинувшей совдепией?

— Я так рада! — дипломатично шепчу.

— Теперь давай кушать. А ты о себе рассказывай.

4.

Отец милостиво разрешил у него погостить. Ходить в зоопарк, в планетарий. Благо они от готической высотки в шаговой доступности.

— Папаня, дорогой, — спрашиваю я как-то, — а почему ты нас с мамой бросил?

— Служба какая… Типа, как у Штирлица. Работодатель потребовал залечь на дно. Видала фильм «Залечь на дно в Брюгге»? Там парочка отмороженных киллеров, а я чекист. Соло! Вот я и залег. Никаких родственных связей. Отрубил начисто.

— А что ты в Кремле делаешь? Я о тебе немного в газетах читала, — протираю лицо огуречных лосьоном, никак мне не избавиться от подлых веснушек.

— Занимаюсь диагностикой кармы.

— Ух, ты! И ты, действительно, это умеешь?

— Не только диагностирую, но и правлю, рихтую. Могу даже дистанционно, по фотке клиента.

Я кидаюсь к своему рюкзачку, достаю компактный фотоальбом, распахиваю.

— Узнаешь свою любовь? Прасковью? Прошу? Что с маминой кармой?

Со снимка трагическими очами таращится родная толстуха.

— Господи, боже мой! — вопит, будто пронзенный стрелой, отец. — Как же над ней поработало проклятое время! Где моя нежная, тоненькая Прасковья? Грудка ее умещалась у меня в ладони.

— Без циничных подробностей! — я спереди одергиваю блузку. — И, если ты так ее любил, почему ни разу не помог материально? Жаба душила?

— Какая жаба?

— Крупная такая, зеленая и мерзкая.

Отец вдруг валится предо мной на колени. Бьется бородатой башкой о паркет. Так ахнул, что пол басово загудел.

— Простите меня! Это я, изувер, ей карму изгадил!

Потом молодецки вскакивает, вынимает из кармана пиджака навороченный мобильник.

— Знаешь номер маминого пластика? Говори! И купно свой номер. Тебе же нужно на зоопарк, красножопых макак посмотреть? Опять же в планетарии, хочешь взглянуть на красную планету Марс?

— Звезды не люблю… — смущенно бормочу. — Как-то равнодушна я к звездам. Далеко они. Макаки лучше.

Трясущимися губами говорю номер, свой да мамкин.

— Упал перевод? — блаженно ухмыляется Семен Семенович.

— Святые угодники! — вскрикиваю.

Скинутая наличность обескуражила несусветной щедростью.

5.

Зажили мы с отцом душа в душу.

С деньгами-то хорошо! Особенно с шальными!

Я гуляла в Александровском саду и по Арбату. Подружилась с семейной парой коал, с Вень-Вень и Бень-Бень, из краснознаменного зоопарка. Почуяла даже симпатию к звездам в планетарии, наконец-таки запомнила, где располагается созвездие Козерога, моё по гороскопу созвездие.

Папа же из квартиры на Баррикадной практически не выходил. Зато к нему разноцветной гирляндой тянулись пригожие юноши, блондины и брюнеты, татары и армяне, батаны и гопота, всякой твари по паре. И все высокие, статные. Будто предо мной парад потенциальных женихов. Я даже испытывала легкое возбуждение.

Семен Семенович уединялся с ними в комнате, вход в кою мне был категорически запрещен. Возвращались же красавцы оттуда румяные да парные, будто из русской бани.

— Папа, — как-то не выдержала я, — может, наконец, раскроешь секрет, что с этими парнями в своей комнате делаешь?

— Я? Ничего!

— Почему ты дверь запираешь на ключ? А выскакивают они оттуда с алыми пятнами?

Отец по-стариковски покряхтел. Снял очки. Протер близорукие глаза крахмальным носовым платком.

— Я их, дочурка, лечу. Они все сплошь суицидники. По-нашему говоря, самоубийцы.

Ледяные мурашки косяком пробежали по моему позвоночнику:

— И где же ты этих камикадзе берешь?

— Камикадзе? Что ж… Хорошее слово, надо запомнить. Так вот… Они сами находят меня. А я их врачую. Диагностирую и правлю карму. И не только! Изображаю их на холсте. Зачем? Чтобы воочию доказать как они божественно совершенны.

— Ты живописец?

— Любитель… Хотя курсы Строгановки закончил с блеском.

— Покажи картины.

— Ни-ни! Они тебе категорически не понравятся.

— Ну, почему же? Ты же мой отец, я весьма снисходительна. Приемлю любые стили. Даже от квадрата Малевича прихожу в слезное умиление.

— Все они в жанре жесткого «ню». Зачем тебе, стрекоза, такое?

6.

Когда папка по делам все-таки куда-то отправился, я проникла в табуированную комнату. Ключ отец со стариковской незатейливостью прятал под вязаный половик.

Зашла, щелкнула выключателем и ошалела. Мама дорогая! Спаси и сохрани! Голые суицидники. Как много! Поражало, с какой изуверской тщательностью, с каким сладострастным смакованием, выписаны их гениталии. Будто это не художественный опус, а анатомический атлас для мединститута.

— Так и знал, что ты не удержишься, — услышала я за своей спиной папкин голос. — Ну, как тебе? Шокирована? Смущена? Разгневана?

Я потупилась:

— Зачем ты с такой скрупулезностью выписываешь причиндалы? Ты же не педик?

— Как сказать… Я, Сонечка, понимаешь ли, бисексуал! И этим горжусь! Тебя вот родил, и парням-суицидникам ой как надобен. Мы с ними как в римской армии. В ней же, в армии той, все были гомиками. И это логично! Дальние походы. Отсутствие фемин. К тому же, ребятам, разочарованным в жизни, полезно переспать с мудрым стариком.

Меня передернуло.

— Вот-вот… — пригорюнился старичок. — К этому надо привыкнуть. Злые языки прозвали меня Пауком. Мол, заманиваю суицидников в свои сети. Неправда! Я их спасаю! Даю им второй шанс.

— Зачем же эта байка о чекисткой стезе?

— Это не байка… Не фейк! С чистой кармой парни начинают служить на благо родине. Становятся истинными патриотами.

— Как служат? Точнее, чем? Ж…пой?

— Не будь такой грубой. Зачем тебе детали?

— Дьявол в деталях.

— Дочка, какая ты придира! Будь великодушней. Жизнь — штука многослойная. Где добро, где зло — хрен разберешь. Особенно в последнее энтропийное время.

7.

Пора было собираться домой. После папиных генитальных откровений стало тошнехонько. Гомиков и бисексуалов я не приветствую. Мне подавай челов с сексуальной нормой.

Я уже собирала манатки в дорожный рюкзачок, как явился один из страждущих суицидников. представился Феофаном Грековым. Юный, чуть постарше меня, ростом под два метра, голубоглазый, розовощекий, в лице что-то ангельское.

Пряник «Московский сувенир» не вмещался в мой рюкзак, я нервничала.

— Отца нет, — говорю. — Ушел по делам. И зачем вы пришли? На, мать ее так, чистку кармы?

— Как вас зовут? Софи? Войдите в мое положение. Я попал в долговую петлю. В интернет-казино спустил кучу бабок. Пытался заложить родительскую квартиру. Не получилось. Родичи против. Тут мои кореша и посоветовали мне пойти к одному заветному старичку. Дали адрес.

— Феофан, только без обид, вы — педик?

Юноша морковно покраснел:

— Какой еще педик? Я, между нами, девственник.

— Очень хорошо! Сколько вы должны? Такую сумму?!

Феофан озвучил.

— Так много?! — ахнула я. — Вы же догадываетесь, что за эти деньги он попросит что-то взамен?

— Заставит вступить с собой в сексуальный контакт?

— Еще как заставит! Бегите, бедолага, отсюда!

— Как бежать?

— Во все лопатки! Ногами. И постарайтесь раздобыть бабло где-нибудь в приличном месте.

— Вы знаете такие места? — спросил Феофан и пронзительно посмотрел на мои голые коленки.

Я одернула юбку. Слишком уж коротка. Ничего, пусть любуется.

Мы обменялись с Феофаном телефонами. Он дал слово бросить свои самоубийственные замашки. Я же пообещала что-нибудь для него придумать. Включить свою женскую логику. Из любой петли можно выскочить. Надо только в себя верить. Вон наш всеми обожаемый президент РФ кем в юности был, какой подзаборной гопотой. А как, орёл, поднялся!

Расстались друзьями.

8.

А через четверть часа нарисовался батя. Зорко засек мои сборы.

— Соня, никак ты намылилась в свой чмошный Валдай?

— Верно! Московской жизнью сыта по горло.

— Феофан Греков не заходил? Неужели?! Что же меня не подождал? Мог бы перезвонить по мобиле.

— Телефон он забыл дома. К тому же, у него экстренные дела.

— У всех дела. У меня на Феофана Грекова такие виды!

— Ты в курсах, что у него астрономический долг за интернет-казино?

Назвала сумму.

Отец по-мефистофельски рассмеялся:

— Ха! Копейки! Лубянка б этот долг покрыла бы в один щелчок. А, может, и не покрыла бы, а повесила бы этих мудозвонов интернет-казино к потолку за яйца.

— Фу, как ты топорен!

— А жизнь какая?.. Погоди уезжать. Задержись на денек. Ты мне нужна для одного раута.

— Заинтригована. Задержусь. А какие у тебя планы на Феофана?

— Я бы его отправил в Норвегию.

— Зачем?

— Там нужно скомпрометировать одного злостного оппозиционера.

— Как? Подставить тому свой задок?

— Ох! И где ты таких словечек понабралась?! Все-таки чувствуется в тебе заскорузлая провинциалка. Валдай — гиблое место.

— Феофан не гомик! Он — девственник!

— Это пока… По-ока! У меня, дочурка златая, целая сеть мобильных агентов по все миру. Сеть! Все выращены, заточены именно мной. За это меня, по кремлевским слухам, хотят даже представить к ордену «Заслуг перед Отечеством». Правда, какой степени я пока не знаю. Дай бог, не последней.

— А как же твоя чистка кармы?

— Да-да… Конечно. И карму им чищу.

9.

Короче, папа меня тормознул. Попросил посетить с ним торжественный приём, уж не помню, по какому тот был поводу. Крымский мост? Юбилей полёта Белки и Стрелки? Юбилей Сталинградской битвы? На эту церемонию придет сам Юрий Абрамкин, президент РФ, царь и бог.

— Зачем я тебе нужна? — спрашиваю.

Старик глубоко, даже с сиплым свистом, задышал:

— Хочу, дочка, чуток отрихтовать свой имидж заскорузлого педика. У меня ведь чадо в наличии! Я — нормальный! Почти.

— Схожу и сразу в Валдай.

— Лады. Только оденься на встречу, будь добра, в костюм художественной гимнастки.

— Это зачем? — откровенно балдею.

— Здесь тонкий расчет. Президент наш таких девиц страсть как любит.

Я вспыхиваю:

— Нет уж, увольте. Пойду как есть.

— Ну, как знаешь. Только, умоляю, не смейся над моим прикидом.

— Насколько мне известно, в художественной гимнастике выступают только женщины.

— Да речь не о том… Я пойду в костюме Паука. Абрамкин такой юмор ценит. Погоди чуток…

Батя шмыгнул в свою заветную комнату и нарисовался в черном трико, по аспидно-черному фону золотая, приплетающаяся, паутина.

— Мама дорогая! — расхохоталась я. — Сейчас описаюсь! Ты герой комикса? Человек-паук?!

— Я же просил не ха-ха! Пусть потешается только президент РФ. Имеет право.

— Прости. Встреча когда?

— Завтра, в 19.00. Если все удачно пройдет, осыплю тебя с мамульком золотом от макушки до пяток!

— Пойду я к себе, что-то устала. Послушаю медитативную музыку тибетских монахов.

— Умница, Соня! Музыка — это святое! Особенно этих самых, монахов. Они ведь тоже все были педиками.

— Заткнись!

10.

Рандеву в Кремле меня потрясло. Чувствовала себя эдакой толстовской Наташей Ростовой на первом балу. Столько стержневых випов! Пугачева с Галкиным, Рамазан Кадыров с Майклом Тайсоном, какие-то героические маршалы сплошь в витых аксельбантах. Словом, каждой твари по паре. Зато, какие твари! Что ты!

Папенька в своем комедийном прикиде стоял рядом со мной, лязгал зубами. Чёрное трико тонюсенькое, а в зале сквозило, президент наш привык жить на жестоком ветру, ему подавай ледяной норд-ост, иначе он не согласен. От излишней температуры стартует старение.

И тут появился он!

Маленький, как гномик, верткий, изрядно мускулистый. Голубые холодные его глаза пронзали насквозь. У папы моего перестали стучать зубы, а по высокому его лбу обильно заструился пот.

Абрамкин подошел к нам. Пощупал трико отца, усмехнулся.

— Ценю! Это хлопок? Смешно!

— Служу Отечеству!

— Ты давай это, снижай пафос! Хотя патриотизм ценю. На следующей неделе награжу тебя орденом «Заслуг перед Отечеством 1-й степени». Как тебе?

Паук, т.е. мой отец, щелкнул каблуками сапог. Точнее, черных бальных пинеток.

Абрамкин перевел взгляд на меня:

— А это что за розан? С тобой?

— Дочурка моя. София! Сонечка… Из Валдая.

— Подрастающая смена Пауку? Оч-чень хорошо! Из Валдая? Я тамошнему Иверскому монастырю недавно подарил икону «Нечаянная радость». Или какую иную икону. Сейчас точно не помню. богородица там кажется. Или ангелы. Может быть, херувимы?

Я присела в реверансе. Не знала, как реагировать на слова первого лица. Собезьянничала у актрис из киношки о 19-м веке.

— Паук, что там у нас с Норвегией? — сурово спросил Абрамкин. — Ты руку держишь на пульсе?

— Всё тип-топ. Мальчик подобран. Феофан Греков. Не мальчик, конфетка!

— Смотри, не промахнись. Дело архиважное. Государственное дело. А то ведь я нежный да ласковый, а чуть что — голову оторву и сам не замечу. Характер такой, сам знаешь, боевой. Воспитывался в ленинградских подворотнях. Всегда ходил с ножом и кастетом.

— Всё будет как в банке!

— Ловлю, брат, на слове.

11.

После визита в Кремль я позвонила Феофану, всё ему рассказала. О его предстоящей поездке в Норвегию, дабы слить в смрадный унитаз желтых СМИ оппозиционного изувера. И о том, что папа назвал его конфеткой.

— Соня, — дрожащим голосом говорит Феофан, — ты можешь сфоткать заветную комнату, всех этих мальчиков с восставшими фаллосами?

— Ноу проблем. Говори свое мыло. Тебе мой отец не звонил?

— Звонил… Требует быть на низком старте. Так что, сфоткай скорее.

— Ок! Завтра, я слышала, он с утра собирается на Лубянку. Вот я сделаю.

Папа и, верно, с утра ускакал, фотки я скинула.

Феофан в ответ прислал три алых пульсирующих сердечка.

Потом телефон его оказался выключен, сколько я не звонила.

Отец тоже пытался связаться с Феофаном. Всё мимо кассы!

Семен Семенович сплюнул и ушел гадать на картах Таро о своей горькой судьбе.

На следующий же день разразилась буря. «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе поместила снимки любовников моего родителя. Мало того! С язвительными комментами самого Феофана. Оказывается, он уже успел слинять в США и попросить там политическое убежище.

К чести г-на Грекова, имя он моё не упомянул.

В пять утра бензопилой нам вскрыли дверь. Свирепые ниндзя Лубянки приковали папулю наручниками к трубе центральной батареи. Разбили ему в кровь лицо, свернули челюсть.

Бойцы ФСБ пожалели меня и сказали, чтобы я убиралась в свой чмошный Валдай подобру-поздорову. Нехорошая квартиренка будет обыскана и опечатана сургучовыми печатями с великодержавным двуглавым орлом.

12.

Вернулась я в Валдай в смешанных чувствах. Батя, бедолага, гниёт в Матросской Тишине. Это дурно. А вот денег до чёрта. Семен Семенович после раута скинул. Разве не хорошо? Скинул и мне и маме.

— Жениха себе в Златоглавой подыскала? — косится на меня мама. Рукава ее халата закатаны до локтя, она месит тесто. Любит она печь всяческие ванильные ватрушки-пироги.

— Сдались тебе эти женихи. Главное, мы теперь при бабле.

— Деньги-то грязные…. — кручинится матушка. — С пидорским оттенком.

— А где ты видела чистые деньги? Они все с душком!

— Как знать… Сеня, значит, сидит? Ничего! На нарах может слегонца поумнеет. Выйдет здоровым бугаем. Кровь с молоком.

— Это в 70 лет?

На следующий день отца выпустили. Сам президент РФ, чуть ли не с хлебом-солью, встречал его у резных теремных врат. И сразу же отправил батю чрезвычайным и уполномоченным послом в Норвегию.

— Ничего не понимаю… — трясла седой головой мама.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — объяснила я сию метаморфозу.

Позвонил Феофан Греков.

— Соня, салют! Как ты? Извини. что пропал. Сам ничего. Приезжай ко мне. Я же тебя с первого взгляда полюбил. Сыграем свадьбу. Да-да, делаю официальное предложение. Меня ФБР охраняет. Шесть топтунов. Будем жить как за каменной стеной. Эксперты проверяют всю мою пищу и воду.

— Тут надо подумать.

— И думать нечего! Там же, в Рашке, эти ребятки тебя обязательно чем-нибудь траванут. «Новичком» или какой-нибудь другой хренью. Оно тебе нужно?

— Меня не тронут. Мой батька теперь норвежский уполномоченный посол.

— Когда это их останавливало? Скажи свой номер карточки. Скину деньжат на перелет. Кстати, все мои долги Госдеп компенсировал.

— Бабки не вопрос. Нас с мамой отец осыпал золотом с макушки до пяток.

— Это хорошо. Я на связи. Пока! Очень жду!

— Покидаешь меня?! — в голос зарыдала мама.

— Айда со мной в США?

— Что я там буду делать?

— А здесь чего? В Америке даже березы есть. Будешь там печь пироги-ватрушки.

— Я не знаю английский, — робко улыбается.

— Выучим вместе, — целую ее родные щеки.

Глава 9. Русский Скрудж

1.

Меня зовут Павел Васильевич Скрудж. Не смейтесь! Я сам по приколу поменял свою фамилию. Был Иванов, стал Скрудж. Обожаю этого мультперсонажа. С ним мыслю синхронно. Самое важное в нашей жизни — деньги. Универсальный товар, по Карлу Марксу. А немец был не дурак, толк в деньгах понимал. Всегда предпочитал жить на халяву, на средства богатого кореша Фридриха Энгельса.

Впрочем, нет ничего скучнее исторические ссылок. Займемся реальностью. Она веселей.

Состояние мое оценивается в 10 лямов евро. Немного, конечно. Но почву под ногами я чувствую крепко.

Мой бизнес — охранная сигнализация и банковские сейфы. Востребованный в наше лихое и мутное время бизнес. Лакомый кусочек для многих. Сколько раз конкуренты пытались сожрать меня, да я им оказывался не по зубам. И всё благодаря моему приятелю, Кириллу Владимировичу. Не простому челу. Он — чёрт в отставке. Проштрафился в чем-то в своем инфернальном ведомстве, его и поперли. Хотя некоторые магические способности за ним оставили.

Забавно мы познакомились.

Отмечался день рождения моих близняшек, Евлампия и Мафусаила. Дурацкие имена. Я не виновен. Это жена моя, Ирина Парамоновна, их где-то выискала. Баба с прибабахом. Даже мое переименование из Иванова в Скруджа она приветствовала.

Так вот… Близнецам стукнуло по восемь лет. Сидим мы во дворе за столом моей скромной подмосковной дачки, в Томилино. Над нами шумят вековые сосны, кора у них красноватая, смолистая, шелушится. На столе серебряный тульский самовар, тульский же расписной пряник. Обожаю простоту и скромность. Без выпендрежа. Только необходимое и достаточное. Никакого швыряния бабла на ветер.

Сидим, значит, потягиваем бюджетный цейлонский чаек «Три слона». Вдруг скрип калитки. Нарисовывается незнакомец. Поджарый, с залысинами, со слегка гробовым лицом. Входит и говорит, что, мол, не может отыскать друга в Томилино. Он живет где-то рядом, на нашей улице Карамзина, в одном из ветхих одноэтажных домишек.

2.

Друга я его знал, бывшего афганца. Он давно уж умотал в Челябинск, стал контролировать местный наркотрафик, да там, понятно, и сгинул. Ну, слово за слово. Предложил я ему сесть за наш скромный пиршественный стол. Уж больно мне этот незнакомец пришелся по душе. Что-то в нем мелькнуло родное, в глазах, в угловатой походке, в аристократической сдержанности.

Познакомились.

— Скрудж, значит? — улыбается ясными, синими глазами Кирилл Владимирович.

— Именно так. Больше всего уважаю живую наличность. Универсальный товар по Карлу Марксу. Их можно обменять на всё что угодно. Как, кстати, вы к ним относитесь?

— Я? Неплохо. Вот могу даже одарить ваших близняшек.

Лезет в карман и достает два золотых кругляка, они вспыхивают на июльском солнце огнем.

— Что такое? — ахает моя жена Ирина Парамоновна.

— Легендарные золотые червонцы. Артефакт, утонувшей в Лете, Совдепии.

— К чему такая щедрость? — настороженно хмурюсь я. — Вы же нас совершенно не знаете.

— Любы вы мне, да и близнецы симпатичны, — улыбается Кирилл Владимыч, прикрывая ладонью рот, у него один зуб черный, порченный.

Близнецы изумленно разделили подарок.

— Может, коньячка? — всполохнулась супруга. — Есть виски «Белая лошадь». Всё есть! А то ведь с моим мужем, Скруджем, мы трапезничаем всегда что голытьба, нищеброды.

— А почему бы и нет! Однако сначала позвольте представиться. Отставной подполковник ФСБ, Кирилл Владимирович Чмонов.

— Как приятно! — пожимаю я отставнику руку. Пожатие у него (мама дорогая!) стальное.

Накатили коньячка, да вискарька. Перешли на «ты». А потом Владимыч отзывает меня в сторонку. Говорит:

— Я ведь не ошибся калиткой. Шел именно к тебе. Большие проблемы у тебя скоро будут. Вот я и решил заглянуть на огонек, пособить, помочь.

— Надо немедленно выпить! — затравленно прохрипел я.

3.

С этой судьбоносной стартовала совсем другая жизнь. (Об этом после.) А ведь мог стать реальным нищебродом, или, не дай бог, жмуриком.

— Зови меня просто Владимычем, — попросил тогда чёрт. — Не люблю свое кудрявое имя. Эти два «л» бесят.

— Как скажешь.

— Значит так, — пронзительно сощурился собеседник. — На самом верху решено обнулить твой бизнес. Время, сам понимаешь, сейчас огневое. Россия, как всегда, в кольце заклятых врагов. Подножного корма всё меньше. Поэтому приходится этот корм вырывать прямо из глотки своего собрата.

Сигарета «Кэмел» в моих пальцах задергалась, будто я страдал гибельным Паркинсоном.

— А каков мотив твоей помощи? — спрашиваю. — Личная выгода?

Тогда-то Владимыч и поведал о своем инфернальном происхождении. И что у каждого чела есть свой ангел-хранитель, есть и хранитель-чёрт.

— В сказки и прочее народное мифотворчество верю не особо, — морщусь я, судорожно выхватываю очередную сигарету. И не успеваю к ней поднести зажигалку. Чёрт протягивает к моей сигарете указательный палец, а из пальца, как из газовой конфорки бьет синий огонь.

— Фокус такой? — холодею я, автоматически, до рези в легких, затягиваясь.

— Ага! Фокус-покус, — смеется Владимыч, открыл свою пасть, а из оной лупит такое же пламя, только желтое и упругое, как из форсунки.

— Погаси! — шепотом ору. — Напугаешь мою жену и детей.

— Дурашка. Огонь видишь только ты. Хотя смело можешь от него прикуривать. Впрочем, курить — дурная привычка. Ты в курсе об ужасающих предупрежденьях вашего Минздрава?

4.

Владимыч тогда мне презентовал небольшой, в ладонь, оберег на золотой цепочке, герб с изображением двуглавого лиса, одна башка его смотрит налево, другая направо.

— Чего это? — щупаю изящную вещицу.

— Твой герб-оберег. Храни его как зеницу ока.

— Какой еще герб? Мои предки — саратовские крестьяне. Крепостные при царе, крепостные при советской власти.

— Повторяю для тугоухих. Это оберег! Вот что на гербе РФ?

— Понятно что! Двуглавый орел.

— А у тебя двуглавый лис. Раскрой глупые глазки. Агрессивность орла выносим за скобки. Спасти тебя может только хитрость. Короче! Повесишь герб над своей постелью.

— Жена засмеёт.

— Объясни, мол, это для поднятия потенции.

— Тем более! У меня с супругой не было сексуального контакта уже пару лет.

— Будет! И еще какой контакт. Я тебе обещаю. Вешай!

Рекомендацию черта-хранителя я исполнил. Ирина Парамоновна хоть и скривилась, но стерпела.

— Либидо свое будешь повышать? Ну-ну!

А ночью у нас феерический секс. Секс-фейерверк. Секс-Ниагара. Секс-Везувий!

— Миленький, что с тобой? — супруга шептала мне в ухо. — Ты будто сорвался с цепи.

— Да, я такой. Какие наши годы?!

Сам же подумал: «К бабке не ходи, оберег работает! Может быть, такая же фиеста наступит и с моим бизнесом».

Скосился на презент. На красном бархатном фоне две лисьи морды. И какое же лукавство в их сощуренных глазах, какая дремучая нечеловечья лютость.

5.

Утром позвонили с Лубянки.

— Павел Васильевич? Фирма «Медвежата»?

— А кто же еще?

— Ты поскромнее, сынок! Звонок с самого верха.

— Что вам угодно, господа?

— Вот это другой разговор. Сейчас мы на мобилку скинем ссылочку. Все свои активы переведи на этот счет. Просек?

— Так-таки все?

— Молодец! Сечешь! Оставь себе немного. Типа, подножного корма.

Хорошо черт, т.е. Кирилл Владимыч, оставил свой номер мобилы. Сразу звоню. Так, мол, и так. Лубянковская братва схватила за жабры.

— На понт берут, — усмехается мой хранитель. — Это пока мелкая рыба. Просто не реагируй.

И я не реагировал. Звонков больше не было. И тут мне сказочно повезло. Накатила эпидемия коронавируса. Люди трясутся от страха. А где смертный ужас, там и стремление к титановым сейфам, навороченной сигнализации. Фирма «Медвежата» гребла деньги лопатой.

На радостях я отпрыскам Евлампию и Мафусаилу подарил по японскому скейтборду, как из киношки «Назад в будущее». Супруге преподнес сережки с сапфирами от Диора.

— Ой, как мило! — сразу же примерила их перед винтажным зеркалом Ира.

— Ты у меня сама будто крупный сапфир!

— Ага, сапфирчик четыре пуда весом.

— Худосочные женщины мне не по вкусу. Дешевка!

— Вот как? А ведь ты меняешься. Сексом стал заниматься. Из затхлого футляра Скруджа, похоже, вылезаешь.

— В точку! Может быть, мне вернуть себе прежнею фамилию? Иванов! Просто и красиво!

— Скрудж все же лучше.

6.

Месяца два было всё тип-топ. Я находился в процессе глубинной метаморфозы. Становился щедрым. Сам умилялся на свои трансформации. Так умилялся, что пару раз даже плакал. Ручьисто! Какой же я стал добрый и щедрый.

Мой рейтинг в семье взлетел под облака. Близняшки принялись читать умные книжки, «Незнайку на Луне», «Мойдодыр», «Буратино». Жена вставила себе фарфоровые зубы. Скинула десять кило и лет пять. Глядишь на нее и думаешь: «Блин, богиня!»

Дела мои в пандемию пошли в гору, я только успевал подсчитывать наличность.

И тут опять телефонный звонок, причем в глухие два часа ночи.

— Скрудж, ты что, тормозок?! — послышался мерзкий знакомый фальцет. — Где наши бабки?

— А пошли вы! — дерзко я скосился на двуглавого лиса.

— Мы-то пойдем… — засмеялась гадина. — А вот ты, чувачок, что делать будешь? Хочешь оказаться черном целлофаном мешке?

— Вас не боюсь. У меня есть крыша.

— Какая еще крыша? Не смеши!

— Инфернальная. Из загробного мира.

— Тебе, дядя, пора в Кащенко. Подправить мозги.

— Чао-какао! — шваркнул я трубку.

— С кем это ты? — сонным голосом спрашивает Ирина.

— Да так…. шелупонь. Мелочевка.

— Выпей, дорогой, пустырник с валерьянкой и крепко спи.

— Сладких снов, дорогая.

— Люблю!

7.

А утром началось злое сафари. Причем охота шла не какого-то тропического зверя, а именно на меня, Павла Скруджа.

Сначала возле моего уха просвистел бумеранг. Потом рядом со мной в ствол сосны вонзилась арбалетная стрела. Затем я на завтрак съел красные бобы в томате и меня бурно тошнило.

Не вытерпел, позвонил чёрту:

— Владимыч, спасай! Бумеранг, стрела арбалета, гнилые красные бобы.

— Не дергайся… И постарайся поголодать.

— Откуда, блин, эта вся экзотика?

— Они тебя предупреждают. Don't worry! В тебя не попадут. Иначе кто им переведет баблос? Раскинь, Паша, мозгами.

— Мне и с Лубянки посоветовали обратиться к мозгоправу. А у меня и вправду руки-ноги дрожат.

— Ладно, выезжаю. Только куда-нибудь спровадь свою благоверную с отпрысками. Я к тебе приеду с одним товарищем. Им его видеть необязательно.

— Сейчас им подкину бабла, они и слиняют.

— Тонкий ход! Только быстро спровадь. Я у тебя через час буду.

— Ребятки! — закричал я в сторону зала мажорным голосом. — Кто из вас хочет много-много денег?

— Я! — выскочил Мафусаил.

— И я! — за ним последовал Евлампий.

За ними, широко улыбаясь, покачивая бедрами, шествовала моя супруга, Ирина Парамоновна. Чёрт подери, как же она хороша! Хотя и, если честно говорить, очень уж надоела.

8.

Владимыч прибыл ко мне с яркой шатенкой с огромными карими глазами.

— Знакомься! — игриво подмигивает. — Моя племянница, Анфиса. Мозгоправ инфернального ведомства «Альфа и Омега».

На Анфисе белая маечка, лифчик она не носила, коротенькие джинсовые шортики. Я таращился на голые красивые ноги. А какова, братцы, грудь? Молодая, упругая. Белую ткань натягивали соски.

— Вы мне поможете? — скашивая глаза, смущенно бормочу.

— Ноу проблем! — Анфиса вдруг обняла меня и поцеловала в губы. — Не дергайся, дурашка. Все будет Ок.

Мои руки автоматически прошлись по ее спине, по флейте позвоночника, спустились ниже.

— Ребята, уединяйтесь в спальне! — чёрт щелкнул пальцами.

— Все сделаем быстро, но по высшему разряду, — пообещала Анфиса.

Что было дальше, вам лучше не знать.

Конечно, Ирина Парамоновна вставила новые зубы, сбросила 10 кг и 5 лет. Но разве ее можно сравнить с младой Анфисой, обладающей не только изумительным телом, но и роскошной гривой каштановых волос? Никакого сравнения!

— А ты еще старичок ого-го! — после медового соития Анфиса всматривалась в меня карими очами. — И откуда в тебе столько молодой прыти?

— От верблюда! — пошутил я. — Скажи мне, кто ты? Как и твой дядя, чертовка?

— Я окончила Российский университет Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы. Будущий дипломат. Юрист по семейным вопросам. Какая еще чертовка? Ты чего?

— Значит, только юрист?

— У дяди я подрабатываю внештатным мозгоправом. Как твоя внутренняя самооценка? Не дрожат руки-ноги?

— Да я будто наелся молодильных яблок, искупался в живой воде!

— Умница! Как будет плохо, звони. Вот моя визитка. И убери к лешему свой живот. Это, поверь мне, асексуально!

9.

Дядя с племянницей ретировались. Я посмотрел в зеркале на свой живот. Какая гадость! Будто беременный. Надо взять себя в ежовые рукавицы.

Раздался звонок.

— Павел Васильевич? Это с Лубянки. Мы тут маленько погорячились, не за того вас приняли. Не держите обиды.

— У меня голова кругом. Сначала бумеранг. Потом стрела. Отравленные красные бобы…

— Действительно, глупо. Это майор Петраков Семен Семенович погорячился. Ему уже поставлено на вид. Так вот… Мы внимательно изучили досье вашей фирмы «Медвежата». Хотим предложить вам стать нашим эксклюзивным поставщиком сейфов и охранной сигнализации.

— Почему именно я?

— Вы с честью прошли проверку. Стрела арбалета, бумеранг. Опять же в томате бобы. Очко у вас не играет. Нервы стальные. Так согласны или нет?

— А то! — скосился я на ликующую морду двуглавой лисы.

— Ладушки… Младший лейтенант Анфиса Васильевна Сидорчук подъедет к вам со всеми документами. Подпишите в нужных местах. И, уверяю вас, озолотитесь. На бентлях будете рассекать. На вертолетах.

— Анфиса, говорите?

— Именно так. Молодая, красивая. С каштановыми волосами и карими глазами. Хорошая девка, но такая строптивая. Никому не дает.

Странный у меня разговор с Лубянкой. Очень странный.

Позвонила Анфиса Сидорчук:

— Павел Скрудж? Давайте с вами встретимся на нейтральной территории.

— Где? — сердце мое бешено стучало.

— В парке культуры имени Максима Горького. Центральный вход. Завтра, в 12:00.

— Как вас узнаю?

— Ищите самую красивую девушку в форме ФСБ. Шучу! Я сама вас найду.

10.

Лейтенант карательных органов оказалась эдаким клоном моей любовницы Анфисы, племянницы чёрта. Юная, нежная, дерзкая шатенка.

— Ах, вот вы какой русский Скрудж?! — окинула меня профессиональным цепким взглядом с ног до макушки.

И я ее окинул. Прямо впился взглядом. Просто, мама дорогая, мимолетное видение! Гений, к бабке не ходи, чистой красоты!

— Ну, и чего мы стоим? — взяла меня за руку.

— Как вас по батюшке?

— Анфиса Васильевна. У вас плохо с памятью? Был инсульт? Инфаркт? Лечились в Кащенко?

— Никакого инсульта! Плевать на Кащенко! Однако как вы хороши! Диво дивное! И эта форма ФСБ вам так идет.

— Какой вы горячий! Обожаю огневых мужчин.

— Я вот чего хотел спросить, нет ли у вас сестры двойняшки?

— Увы! Хотя я девятая у мамы с папой. Все братья и сестры погибли в Африке и Украине, сражаясь за идеалы Русского Мира. Вы любите родину?

— А как же! Кого же еще мне любить?

— Где же мы будем подписывать документы? Ну, конечно!

Анфиса Васильевна потащила меня к чёртовому колесу.

— На колесе обозрения? — ошалел я.

— А то! Сколько воспоминаний из детства. Вы любите детство?

— Даже не знаю… Мне кажется, я сразу родился пожилым… С животом. С круглым счетом в банке.

— А вы оригинал! Обожаю оригинальных мужчин. Значит, еще есть порох в пороховницах.

— Какой еще порох?

— А то не знаете… Ловелас! Плейбой!

11.

Мы идем к колесу обозрения. Повсюду предчувствие внезапного летнего счастья, русской нирваны. Кругом добрые советские песни. Какие? Да, вот же! «Хотят ли русские войны?», «Катюша», «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой». И т.д. И т.п. В том же мажорно-зловещем духе.

— Хочу мороженое! — топнула загорелой ножкой под юбкой цвета хаки Анфиса Васильевна. — Эх, жаль я не застала советское «Эскимо» по 11 копеек. Вы застали?

— Не помню… Вот водка была по 3,62. Колбаса по 2.20. Мороженое не помню. 11 копеек, говорите? Всё может быть!

Мороженое вкушали под огромной липой. На небе парили какие-то птицы. Какой породы? Голуби? Воробьи? Вороны? Издалека понять невозможно. Да и не спец я по птицам. Пустое…

Я любовался Анфисой. Как она ела «Пломбир»! Какие у нее малиновые губы! Какой язык! Как лукаво сияют глаза! Воплощенная женственность.

— Анфиса Васильевна… — начал я говорить.

— Можно просто, Анфиса. Вы же сейчас подпишите бумаги, станете нашим. А мы все одна семья.

— Да-да, семья. Оно, конечно. Анфиса, а не жутко вам в таком цветущем возрасте служить в карательных органах?

— Карательность наших органов слегка преувеличена. ФСБ — это орден интеллектуалов. Духовных подвижников.

— А как же палачи Ежов, Ягода, Берия? Пытки и расстрелы на Лубянке?

— То когда было?! Быльем поросло. Вы еще вспомните Иоанна Грозного, когда варили живьем в кипятке и сажали на кол.

— Неужели все так изменилось?

— Повторяю, мы передовой отряд российского общества. Нанотехнология, космос, интернет… Всё под нами! Всё, сам собой, по промыслу божьему.

— Верите в Бога?

— Еще как! В кого еще верить? Президент РФ и Господь Бог. Нет вариантов.

12.

И мы катались на чёртовом колесе, любовались Москвой-рекой, возрожденной летней природой. Я подписал ручкой «Паркер» с золотым пером все бумаги.

Анфиса защелкнула папку крокодиловой кожи, обняла меня сильной рукой, вкусно (с языком!) поцеловала в губы.

— Это за что? — обалдел я.

— Теперь мы с тобой одной крови! — расширенным зрачками глядела мне в лицо. — Хочешь ударный секс?

— Я ведь женат?

— Кого из мужчин это останавливало?

Анфиса протянула мне черную визитку с золотой вязью букв, вроде древнерусской кириллицы.

— Здесь мой мобильный, домашний адрес. Будет скучно — звони. Веселую ночь тебе гарантирую.

Анфису из парка забрал вертолет. Приземлился у колеса обозрения. Из кабины лейтенант послала мне воздушный поцелуй, я даже почувствовал его жгучее прикосновение.

Я поплелся к метро. Хотя и богат, но пользуюсь исключительно общественным транспортом. Из экономии. Нельзя швырять деньги на ветер.

А на выходные к нам в Томилино подъехал Владимыч с племянницей. Ну, точно, клон той Анфисы из ФСБ. Эта только чуть повыше. Или пониже? Я их не измерял.

Встретились мы во дворе, под корабельными, томно шумящими, соснами.

— Подписал? — сощурился Кирилл Владимирович.

— А как же! — протянул я ему копию договора.

Чёрт все внимательно изучил, попросил:

— Паша, дай закурить.

— Сигареты в доме.

— Я говорю только о зажигалке. Вот! — чёрт протянул мне в своей руке сигарету.

— И зажигалка в доме.

— Дай-ка свой пальчик.

Я покорно протянул указательный палец, а из него, мама дорогая, ударил фиолетовый пучок пламени.

Чёрт блаженно закурил.

Я потряс рукой, мякушку пальца немного жгло.

— Ты теперь в нашем ордене! — улыбнулась Анфиса.

— Каком еще ордене?

— Чертей ФСБ, — по изящной дуге сплюнул Владимыч.

— Неужели я чёрт?

— А кто же еще? — Анфиса крепко обняла меня и поцеловала в губы. Спросила, впиваясь в меня расширенными зрачками:

— Где дети? Жена?

— Умотали на шопинг в Москву. Постой! Ты точно не клон той, из ФСБ? С которой подписывал на чёртовом колесе?

— Сколько не нужных слов! Пойдем, милый Скрудж, порезвимся.

— Я разве против?

Глава 10. Венецианский катарсис

1.

И как же это странно, все жулики России съехались именно сюда, в Венецию. И среди этих беженцев я. Денежки мы храним в банке «Святой Пётр». Солидный банк с почти тысячелетней историей. Солидный банк для солидных господ, так они себя позиционируют.

И вот незадача, все изгнанники дьявольски талантливы. Увы, нет пророка в своем отечестве. Об этом еще Христос говорил. И он как всегда прав!

Мы пляшем и поем, играем на балалайке и банджо и лихо отбиваем чечетку, ходим колесом и делаем шпагат.

Лично же я, Иван Стародубцев, маслом живописую мокрые подмосковные заборы Малаховки и Красково. Родные, намоленные места. Мокрая древесина, грязная дорога, извечная русская тоска.

Испытываю, понятно, жгучую ностальгию.

— Венеция — шняжный городишко! — говорю Лилии Буркашевич. — Где, спрашивается, безудержный русский размах? Где наша отеческая безоглядная удаль?

— Ну и возвращайся в рашку! — косится Лиля.

— Куда? На тюремные нары? Сколько мы там бабок в «Русском кредите» со своей бывшей женой скоммуниздили!

— Тогда сиди и не крякай!

— Что значит, не крякай? Я презираю этих черномазых итальяшек. Их спагетти с томатной пастой. Их мутного Феллини и педика Пазолини.

Лилия после нашего традиционного секса переодевается. Меня всегда изумляет, как она трепетно неспешно вкладывает тяжелую грудь в лиф.

Вдруг подмигивает:

— А сколько, если не секрет, ты со своей Анжелой деньжат стырил?

— Оно тебе нужно? — хмурюсь я.

— Так… Для общего развития.

— Для общего развития читай кулинарную книгу. Дурная привычка заглядывать в чужой карман. Моветон! Экая у тебя обильная грудь.

— Не нравится?

— Очень даже ничего. В смысле, я страстный поклонник твоего бюста, цыпка.

— Цыпка? И где ты только выискал это словечко?

2.

Что традиционней всего делать в Венеции?

Конечно, кататься на гондоле! У каждого изгнанника есть своя. Причем гондолы расписаны под родную поэтическую гжель или озорную хохлому.

Я в гордом одиночестве плыву на гондоле. Название-то какое мерзкое… Гондоле, гондоне… Тьфу! Курсирую не важно на чем и думаю о своей энтропийной сволочной жизни.

Изменять жене я стал уж давно. Меня можно понять! С возрастом супруга почти утратила облик хомо сапиенса. Обратилась в какую-то жабу в юбке. Или просто в жабу.

Я сам, разумеется, не молодею. По утрам к зеркалу подойти до волчьего воя жутко. А приблизишься бочком, вприщурку глянешь, так сразу и вскрикнешь: «Мама дорогая! Кто это?!» Какой-то мордастый упырь в белоснежной фирменной майке.

Вот и сошелся я на короткой ноге с Лилькой. Она баба забавная. С грудями опять же. Театральная режиссерша. Служила в Минкульте РФ. Сумела там отхватить порядочный куш. Теперь отсиживается до лучших времен в этой тухлой Венеции.

— Ванек, прокати! — машет мне с берега канала беллетрист Серафим Бушков. Что и как он стянул в Союзе Писателей РФ я не в курсах. Ловкий чертило! Пройдет сквозь игольное ушко. Хотя бухать он мог бы и поменьше. Практически всегда пьян. Как, впрочем, почти вся наша диаспора.

— Прыгай! — приветливо улыбаюсь. Нравится мне этот Серафим. И пишет недурно. О вурдалаках всяческих. О сексуально озабоченных дамах бальзаковского возраста. О коррупционной вертикали. И о котах. Очень уж уважает Серафим котов. Дома котяр штук двадцать. Амбре, сучка, просто валит с ног!

Кряжистый и медведеобразный, с побуревшим от частых запоев фейсом, тянет мне огромную лапу:

— Здорово, братан! Как ты?

— Ничего! Ностальгия только душит. Прямо схватила за глотку. За «яблочко»! Тоскую по мокрым березкам. По их черным подпалинам на молочно-белом фоне.

— Чувак! Мы здесь не в изгнании, а в послании. Так, кажется, Герцен писал.

— Да, Серафимушка, послали нас далеко-далеко.

— Что делать? Я ведь полгода на зоне отсвистал, под Гусь-Хрустальным. Ты не знал? Как сейчас помню, в шесть ноль-ноль подъем. Мы все как чмошные бараны на плац. Метет ледяная метель. Руки у нас по тюремному уставу за спиной. А из ржавого репродуктора на столбе рявкает гимн РФ: «Славься отечество наше свободное!»

— Жуть! Понимаю тебя. Лучше эти гнилые каналы нюхать, чем слушать насквозь лживый гимн.

— Золотые, Ваня, слова!

3.

В наших венецианских кругах прошел слушок. Мол, среди нас засланный казачок. А именно полковник ФСБ. Или ГРУ. Ему поручено все нами натыренные башли воротить в Россию. Там сейчас кризис, санкции и с баблом туго.

Гаденький, мерзкий слушок!

Я стал присматриваться к вороватым изгнанникам.

Спрашиваю беллетриста Бушкова:

— Серафим, если не секрет, а сколько бабла ты в Союзе Писателей стырил?

— Чего спрашиваешь?

— Тут среди нас тусит агент ФСБ. Всех подлец хочет вывести на чистую воду. Так сколько ты спер?

— Не понимаю я твою логику, если я спер, то какой я агент ФСБ? Глянь мне в глаза? Похож я на ссученную агентуру?

— Не очень…

— Вот! У тех глазенки маленькие, гнойные и бегающие. А у меня глаза голубые и доверчиво распахнутые русскому миру. Глаза простодушного вора. У меня же ментальное отвращение к карательным органам. Я же тебе рассказывал о гимне РФ в каталажке.

— Так кто же нас пасет? Кто тот гаденыш?

— Не гони лошадей… — Серафим достает из бушлата пачку «Беломора», где он только его здесь добывает, пускает к небесам смолистый клуб дыма. — Думаю, из гэбни Серж Капранчик.

— Певец шняжных патриотических песен?

— Он! Глазенки у него так и бегают. Хотя и не гнойные. Кажется, голубые.

— Он ведь тоскует по русским березам.

— Брось! Березы растут и в Венеции.

— Да разве это наши березоньки? Подделка! Фальшак! В них нет нашего драйва, бодрящего сока.

— Согласен… Однако склоняюсь к Сержу. С гнильцой чувачок, — Серафим вытаскивает из внутреннего кармана фляжку, расписанную под гжель, делает булькающий глоток. Поясняет: — Медицинский спирт на наших ярославских березовых почках. Будешь?

— Да погоди ты с бухлом? Как же нам изобличить этого Иуду? Этого оборотня в погонах?

— Тут с кондачка не возьмешь. Надо подумать купно.

4.

Решили мы с Серафимом навестить Сержа Капранчика. Тот на берегу красил в триколор РФ свою (из черного дерева!) гондолу «Русская скрепа».

— Привет, Сержу! — пыхнул беломориной Серафим.

— Расстреливать надо, расстреливать! — Серега отложил кисть, резко встал. Лицо барда все в красной сетке лопнувших сосудов, еще бы — из запоя в запой.

— Кого расстреливать? — стараясь не разозлить патриота, елейно спрашиваю.

— Всех! До единого! Оставить только собак и кошек. Они народ хороший. А люди все — ворье и садомазохисты!

— Пусть так, — беллетрист Бушков отправил окурок по изящной дуге в канал. — Но как ты сам оказался здесь в роли изгнанника?

Серега выуживает из черного пакета водку «Московская», яростно свертывает алюминиевую крышку зубами, гулко пьет из горла. Раз, два, три глотка. Да какие добрые!

— Вы не в курсах? — по фейсу Сереги разливается водочное блаженство. — Я просто поставил не на того парня. Меня субсидировал миллиардер Абрамчик, а он оказался в контрах с президентом РФ Абрамкиным.

— И чего? — Серафим жадно глотнул спиртягу из своей гжелевой фляги.

— Что чего? Рома Абрамчик на нарах. Похудел, конечно, изрядно завшивел. Лубянка проверяет все его финансовые проводки. Бесов интернет! Там остаются следы.

Я с хрустом почесал свою спину:

— И ты, как я понимаю, не захотел оказаться на нарах вместе Ромой Абрамчиком?

— Ага! А кто захочет? — Серега зло заиграл желваками.

Серафим приобнял его:

— Погоди, не гоношись. Мы спрашиваем не наобум Лазаря. В землячестве прошел верный слушок, мол, среди нас стукачек, а именно, полковник ФСБ. Заслан из Москвы. ЦУ — выловить ворье, то есть нас, как жирных карасей.

— Я похож на стукача? Окститесь! Разуйте глазоньки! Хронический алкоголик, как Высоцкий, пою под гитару. Нашли стукача! Идиоты!

5.

С розыском засланного казачка решили погодить. Может, и нет его! Если есть, то сугубо законспирирован. Типа, крота. Ничего, через какой-нибудь случайный прокол сам нарисуется.

Жизнь текла по привычному руслу.

Напялив куртку Сальвадора Дали, прикупил ее на аукционе Сотбис за ломовые бабки, я, подключая память, живописую влажные подмосковные заборы, мучительно сладостно ностальгирую.

— Откуда у тебя эта задрипанная куртка? — спрашивает Лилия Буркашевич, щелкая по клавишам ноутбука.

— Не задрипанная, а святая. Это куртка самого Сальвадора Дали. Феерического гения сюрреализма.

— Какая связь с мокрыми заборами?

— Не улавливаешь? Жизнь в России — сплошь сюр.

— Ой, как опять у тебя все сложно…

— Ты чего там строчишь?

— Либретто балета «Архипелаг Гулаг». Хочу его здесь, в сердце Европы, поставить.

— Да кому нафиг нужен этот списанный в утиль Солженицын?

— Всем! Пусть эти зажравшиеся своим спагетти итальяшки узнают об аде сталинского террора.

— Архипелаг Гулаг… Архипелаг гуляк… — ворчу я. — А, правда, что бард Серж Капранчик два года оттрубил на зоне за изнасилование малолетней?

— Кто его знает! Сидеть-то сидел, а за что не знаю. Его олигарх Рома Абрамчик отмазал.

— Дивны дела твои, Господи! Изнасиловал малолетку, а теперь поет патриотичные песни. Ходит гоголем-моголем.

Лилька поправляет обильную грудь:

— Всем говорит, мол, пострадал за правду.

— Ничего я не понимаю в этом чумном мире.

— Дать адресок психоаналитика? Мне он помог. Матерый зверюга. Фрейдист, кажется.

6.

Отправился я к психоаналитику Тимуру Жабину, офис его фирмы «Мыс Доброй Надежды» располагался неподалеку от нашего банка «Святой Пётр».

Г-н Жабин оказался огромным мужиком под 60 лет и под 200 кг. Глаза за золотыми очками по-крокодильи сверкали. Я сразу хотел повернуть оглобли, убраться восвояси. Ничего хорошего не обещал этот взгляд.

Но бархатный голос его успокоил.

— Садитесь, дорогой! — указал мне на покойное кожаное кресло. — На что жалуетесь?

Я покорно сел, утонул чуть не до пола. Прошептал сокровенно:

— Ностальгия душит.

И все рассказал. О недавнем разводе с женой Анжелой. О грудастой любовнице Лилии. О своем творческом кризисе. Даже о том, что к нам заслан гэбэшный казачок, ангажированный изловить нас всех как безмозглых зайцев.

Жабин сверкнул крокодильими очами, налил себе из термоса крепкий, что чифирь, чай, гулко хлебнул:

— Всем бы ваши проблемы…

Я чуть не ракетой взлетел со своего уютного кресла:

— Думаете, я пришел с ерундой?!

— Скажу откровенно, я дружу с президентом РФ, Юрием Абрамкиным. Был его штатным психоаналитиком. Потом начались дворцовые интриги, меня поперли. Однако теплые отношения с властной вертикалью сохранил. Берегу их свято. Как зеницу ока.

— И чего? — закусил я губу.

— Нас, иммигрантов, не тронут. Лично мне Юра сказал. Мы ему даже симпатичны. А вот с вашим творческим кризисом и ностальгией нам стоит разобраться.

— Буду премного благодарен.

— Кстати, могу вас познакомить с Юрой Абрамкиным. Он собирается к нам в гости.

— Святые угодники! Это зачем же?

— Геополитика! Словом, хрен его разберешь.

7.

Юрий Абрамкин таки приехал. Завернул по дороге к Папе Римскому.

Президент РФ при личной встрече оказался мускулистым, жилистым дедом в камуфляжной форме, в коричневых альпийских сапогах до колена. Взгляд пронзающий насквозь. Куда там крокодильим мигалкам Тимура Жабина?!

Президент РФ собрал гуртом всю нашу воровскую диаспору в конференц-зале отеля «Золотой ключик», сразу взял быка за рога.

— Друзья мои, — сказал нам. — Дорогие мои соотечественники! Россияне! Собратья по воровскому ремеслу… Я чего вас собрал? Апеннинский полуостров и Сицилия скоро войдут в родную гавань. Готовьтесь! Это же исконно родная земля. Хотя, блин, здесь живут какие-то непроясненные итальяшки.

Лиля Буркашевич как прилежная школьница подняла руку:

— Можно вопрос?

— Ага. Не стесняйтесь!

— Господин президент, ходят слухи, что вы не хотите возвращаться в Россию.

— Подлая ложь! Хотя… возвращаться не тянет. Там воду мутит некто Леха Подвальный. Но мы еще разберемся с этим фашистским молодчиком. Он у меня землю будет жрать за свои проамериканские подвиги.

Поднялся мой кореш Серафим Бушков:

— А правда ли, что перед вашим приездом, сюда был заслан гэбэшный казачок?

— Выбирайте выражения! Что значит гэбэшный? Хотя отблеск правды в этом все-таки есть. Почти все местное население Венеции работает на Лубянку. Да-да. Внештатная агентура. Господа! Мы живем в до чрезвычайности сложном мире. Время сейчас грозовое. Судьбоносное время.

Я поднял руку.

— Иван Стародубцев, живописец-реалист. Господин президент, как вы дальше видите траекторию своей прихотливой судьбы?

— Траекторию? Устал я от России. Смертельно! Иногда просто плюнешь и подумаешь, а тебе оно нужно? Пусть там правит молокосос Подвальный. Воровать, скажу вам, больше нечего. Все разнесли. Если только китайцам удастся поскрести по сусекам. Да и что наскребешь? Копейки!

8.

Юрий Абрамкин триумфально отбыл на встречу с Римским Папой. Речь на этом рандеву пойдет о возвращении в Москву исконно русских мощей из Ватикана.

Мы же, венецианские вороватые изгнанники, после встречи с первым лицом пережили истинное преображение.

Я, например, забросил свои подмосковные мокрые заборы и живописую исключительно гондолы и каналы уже почти родной Венеции.

Грудастая Лилька Буркашевич разбила свинью-копилку. Стала проводить кастинг в свой модернистский балет «Архипелаг Гулаг».

Серж Капранчик написал цикл дивных патриотических песен. В них Юрий Абрамкин все скакал и скакал на белом коне, разя супротивников лазерным мечом из «Звездных войн».

Беллетрист Серафим Бушков завязал с бухлом и засел за роман «Италия — исконно русская земля».

— Этот опус, Ваня, заткнет за пояс Лёвку Толстого и Федьку Достоевского! — говорил мне, размахивая гусиным пером самого А.С. Пушкина, приобретенным на аукционе Сотбис. Так размахивал этим острым пером, что опасался за свои глаза. Приходилось жмуриться и закрывать лицо ладонью.

— Разве я спорю? — мычал в темноте. — Живи долго, твори на радость потомкам.

— Верно! Собираюсь жить долго. Типа, Мафусаила из Библии. Ты читал Библию?

— Листал.

— Как тебе?

— Иногда смешно, зачастую жутко.

— Вот! Все мои опусы будут в таком же стиле. Смешная жуть! А за Мафусаилов век знаешь, сколько я их настрочу? Причем, заметь, я говорю о нетленках.

9.

Абрамкин из Ватикана вернулся ни жив, ни мертв. Точнее, в мажоре. Папа Римский простил ему все грехи. И прошлые, и настоящие, особенно будущие. Так что, наш дорогой президент был в некоем душевном столбняке, потом встряхнулся, очухался и пообещал Папе бесплатно (за счет, понятно, бюджета РФ) отреставрировать все католические храмы, ангажировав на этот подвиг миллион таджиков и узбеков с «золотыми руками».

Мало того!

По приезду в Венецию Абрамкин объявил об амнистии наших капиталов.

— Ладно, — интимно сказал он нашему воровскому землячеству, — кто без греха? Не вы своруете, так у вас. Я и сам, что таить, такой же. Не удержусь, если что плохо лежит. К тому же, мне Папа Римский растолковал, сам Иисус учит прощать. Хряпнули тебя по левой щеке, подставь правую. Будь, гад, милосердным.

Ой, как же тогда возликовало все наше землячество! Счастье-то какое! Значит, живем и дальше. Живем во славу родного Отечества!

На радостях индульгенции 21-го века Абрамкин даже простил своего заклятого врага Романа Абрамчика. Выпустил его из смрадного мордовского узилища, срочным истребителем к нам.

Роман обнялся со своим другом Капранчиком и заверил всех нас, что его карман теперь щедро открыт для разумной благотворительности.

— Кстати, — заметил Рома с обаятельнейшей улыбкой, — банк «Святой Пётр», где вы храните свое кровно сворованное, мой банк. Так что, сберегайте и дальше, не сомневайтесь. Сам президент РФ тому порукой.

— Да-да, — кивает лысеющей головой харизматичный Юрий Абрамкин.

— Неужели твой банк? — перебрал серебряные струны гитары Серж Капранчик, на верхней деке переводилка — полуголый Абрамкин скачет верхом на белом медведе через горную реку.

— А то чей же! — во все горло хохочет Абрамчик. — У меня этим банков, что у приблудной собаки блох.

Как же все хорошо! Диво дивное! Чудесное чудо!

В Венеции апрель. Божественная весна. Мы катаемся на расписанных под гжель и хохлому гондолах. То и дело запеваем советский шлягер «Катюшу». А чаще всего хором потрясаем каналы такими словами: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой». Ну и т.д.

10.

Подоспел и Лилькин балет «Архипелаг Гулаг». Дело застопорилось из-за недостаточного финансирования, но Роман Степанович Абрамчик подкинул бабла. Он, оказывается, страстный покровитель искусства. Пусть даже и самого дикого, постмодернистского.

Лиля, несмотря на свою изрядную грудастость, сама решила выступить в роли прима-балерины. И сорвала-таки нешуточный аплодисмент.

А ведь я за нее так волновался. Опасался, что под ней проломится древесный настил сцены. Но она взяла себя в руки, плотно села на огуречно-авокадовую диету. Сбросила двадцать кг. К тому же, стала энергично заниматься физзарядкой, приседая с пудовой гирей.

— Однако умеешь ли ты танцевать? — всё сокрушался я.

Щеки Лилии гневно пунцовели:

— Я же дипломант конкурса «Утренняя звезда» на Первом канале. Меня генеральный директор Костя Эрнст лично поцеловал в щечку. Предлагал интим. Я была против. Зря, наверное.

— То когда было!

Лилька шутливо, хотя и весьма болезненно, шлепнула меня ладонью по щеке:

— Дурак! Замечательные балерины с блеском танцуют и на своем столетнем юбилее. Вспомни Айседору Дункан. Хотя, кажется, она померла чуть раньше, удушенная шарфиком.

— Разве я против? — потирал я щеку. — У меня ведь самого открылось второе дыхание. Выросли крылья. В мою галерею на днях заходил сам олигарх Роман Абрамчик.

— Да ну? — вскинулась Буркашевич, приседая с радужной гирей.

— Вот тебе и да ну… Купил все мои мокрые подмосковные заборы за пол лимона евро. Теперь я с деньгами! Нешуточными.

— Молодец, Ванек! Сядешь со мной на огуречно-авокадовую диету? Тебе себя надо привести в форму. Убрать поганое брюхо, свиные брыла.

— Погоди! К подвигам таким пока не готов. Давай дождемся твоего балетного триумфа.

— Скажи, пузан, ты в состоянии поднять эту пудовую гирю? А? Или кишка тонка?

— Оно мне нужно?! — всплеснул я руками. — И почему этот снаряд расписан во все цвета радуги?

— Это феминистская гиря.

— Вот-вот. Подари мне мужскую, черную. И наполовину, знаешь, полегче.

11.

Лилькин балет «Архипелаг Гулаг» прогремел на весь Апеннинский полуостров, зацепив и Сицилию. Сам Папа Римский прибыл на премьеру, дабы еще разок обняться с родным Абрамкиным.

После балетной фиесты нарисовалась моя отставная благоверная, Анжела Стародубцева. Как же она постарела! Болотная кикимора… Неужели я с этим чудовищем делил медовое брачное ложе? Тьфу-тьфу-тьфу!

— Ваня, родный! — таращила она на меня свои глаза. — Давай сойдемся? Вспомним былое. Ведь между нами, что греха таить, химия.

— Какая там химия? Тем более, я в последнее время подсел на балерин. У них и ум, и энергичность, и, к бабке не ходи, грация. Я не приветствую обветшалых женщин.

— Ты на что намекаешь?

— Не намекаю, а констатирую.

— Ладно, это потом. Натрахалась я всласть. Теперь хочу войти в тихую семейную гавань.

— Только не со мной. Я пас.

— Вот как? Тогда я сойдусь на короткой ноге с Ромой Абрамчиком. Он себе подыскивает жену. Прежняя, пока он сидел в Матросской Тишине, его кинула. Сбросила как лайковую перчатку.

— Отличная мысль! Семь футов под килем!

— Неужели твоя сисястая Лилька лучше меня? — вдруг помрачнела отставная супруга.

— Что ты! У каждой из вас есть свои козыри, даже джокеры. Она — худышка с большими грудями. Ты же — безгрудая толстуха.

— Между нами, козлина, все кончено!

— Золотые слова! Скатертью дорога!

— Был бы у меня пистолет, я бы тебя, как бешеного пса, пристрелила.

— Хорошо, что у тебя нет пистолета.

12.

После ментально ядовитого визита Анжелы я срочно посетил психотерапевта Тимура Жабина.

— На что, голубчик, жалуемся? — мозгоправ клетчатым платком промокнул лоб. По многодумному челу катился изрядный пот, хотя кондишн работал на холод, я даже поеживался.

Я ему все выложил.

Жабин зыркнул на меня крокодильими глазками:

— Мне бы ваши проблемы… Стерва отставная жена, любовница триумфальная балерина, ночные шумы в ушах.

— Значит, все хорошо? — лепечу я.

— Скажите как на духу, у вас секс с вашей балериной регулярный?

— Когда как… — смутился я. — Все-таки старею. Эрекция подводит. Да иногда просто и нет желания.

— Красава моя, я вам порекомендую делать упражнения Арнольда Кегеля. И у вас все наладится.

— Кто этот Кегель?

— Американец с немецкими корнями. Изобрел комплекс упражнений для укрепления мышц тазовой области. И будете, как пионер, всегда готов.

— Вам помог Кегель?

— Мне-то… Знаете, я выше секса. Не тянет на женщин. Да и их не тянет ко мне. Вы только взгляните на мою комплекцию. Я же просто какой-то слон в посудной лавке.

— Может, вам переключится на мальчиков? Это сейчас в тренде-бренде. Особенно здесь, в Венеции.

— На мальчиков, говорите… Может быть… Хотя, что это я?! Я же ясно сказал, сама идея секса меня не вдохновляет. Джаги-джаги туда и обратно. Унылая скука, моветон, шняга.

— Вам бы, доктор, сбросить кг 30.

— И сброшу!

— Слышали об огуречно-авокадовой диете. Моя Лилька сбросила 20 кг.

— Вот и я сброшу. Тут же на носу венецианский карнавал. Сам президент РФ будет плыть во флагманской гондоле, выкрашенной под российский триколор. Поэтому нужно быть в форме. Не пугать людей. Кстати, вы на карнавал-то идете?

— А как же! Это же фиеста русского духа и взрыв нашей самоидентификации.

— Отлично сказано! Отлично! Черкните, дорогой, диету.

Глава 11. Страшный рассказ

1.

Ах, как же легко любить людей фейковых, иллюзорных, из интернета!

И как почти невозможно тех, кто рядом, бок о бок.

Так размышлял я, покачиваясь в гамаке под корабельными соснами поселка Томилино. Рядом, только руку протяни, кусты малины, черной смородины.

Позвольте представиться. Меня зовут Иван Горохов. Мне 37 лет. Жена моя, Анна Горохова, младше меня на два года.

Так вот, о супруге, она сработала сайт «Поделюсь своим счастьем». И за 50 баксов каждый с ней может общаться, как с мозгоправом, ровно полчаса. Она дипломированный психолог.

Аннушка купирует проблемы, корректирует судьбу, словом, за небольшие деньги учит быть чертовски везучим.

Возможно, кто-то на стороне и становится счастливым. Но дома у нас полный кавардак. Влажная уборка в одноэтажном домишке не делается уже с месяц. В кухонной раковине гора грязной посуды. Холодильник забит лишь биойогуртами. Трехлетка кошка Маркиза не кормлена, промышляет во дворе мышами и птичками.

С сосны, прямо мне на живот, падает шишка. Я ее зорко рассматриваю. Какое же совершенство природной архитектуры! Диво дивное!

Вдруг возле моего гамачного пристанища вырастает Анна. В белой растянутой майке и черных трениках с красными лампасами.

— Ванек, дорогой, так и будем лежать?

— А что еще делать? — я вяло парирую.

— Как это что?! Третий месяц уже не можешь устроиться на работу. Комфортно сидеть на моей шее? Захребетник хренов!

Я нюхаю шишку. Стойкий и глубокий смолистый запах. Так пахнет мудрость, забвение.

— Анька, отзынь! — нежно отвечаю я и закрываю зоркие очи.

2.

Скажу вам честно, сидеть на шее жены не совсем комфортно. Денег бы хотелось на порядок больше. Но что я могу сделать?

Издательство «Козерог» моё закрылось. Литературных редакторов в Москве как у собаки блох. И уже возраст, зараза. Виски седые. Намечается подлое брюхо.

Вот моя женушка всех остатних людей учит счастью online, научила бы меня, внутри нашей семьи бесовский разлад.

И каждый день у меня с Анной разборки.

— Ты любишь всех людей, — кричу я, — а полюби меня. Одного! Соло!

— За какие заслуги? — Аннушка щурит красивые зеленые глаза.

— А за какие заслуги ты оргазменно обожаешь эти безликую орду? За 50 баксов?

Анна отбрасывает золотисто-русую челку. Все-таки она еще хороша, аппетитна. Несмотря на возраст.

— Ванек, согласись, среди этой орды может попасться хотя бы один порядочный. Вот его и люблю. Держу в своем зрительном фокусе.

Я гневно топаю ногами, дубовый пол подо мной гудит гудом:

— Этот единственный порядочный человек стоит перед тобой. Это твой законнорожденный муж. Иван Горохов.

— Да знаю я твою фамилию. Имя, ты удивишься, тоже. Сначала устройся на работу. Приноси в гнездо в клюве баблос. Возможно, тогда и заслужишь мое уважение.

С горя я стал сочинять страшные рассказы. Ведьмы, вурдалаки-упыри, русалки, всех видов Кощеи. Однако все с прозрачным намеком на свою горькую жизнь.

Когда опусов скопилось с добрую дюжину, показал их своему однокашнику, Самсону Самсонову. Он сейчас туз и джокер. Возглавляет нехилое подразделение «Газпром-медиа».

3.

Самсон Самсонович Самсонов вызвал меня в ресторан «Обломов», неподалеку от подловатого издательства «Московский комсомолец».

Сели мы с ним, съели красный борщ, хлопнули по рюмке беленькой. Однокашник мой и говорит:

— А ты, братец, талант!

— Что такое? — я испугался.

— Ночь напролет читал дюжину твоих страшных рассказов. Действительно, ужас! Особенно о синегубых русалках. И почему у тебя все женские образы столь отвратны?

Я чешу репу:

— Тяготы семейной жизни.

— Анна достала своим сайтом?

— И это тоже… А ведь впереди, как ни крути, старение, смерть, аннигиляция. Был я царь и почти бог, а вырастет на моей могиле пыльный лопух. И всего-то делов.

Самсон до краев наполнил рюмки ядреной ледяной водкой, усмехнулся:

— Ты, брат, главное, сопли не жуй. Точнее, их подотри. Хочу предложить тебе фартовое дельце. В лексусах будешь ездить. На бентлях. С топ, мать их, моделями сексуальные шашни крутить.

— Подробности? — шало жую я хрустящий огурец.

Самсон приближает ко мне красное, обветренное кремлевскими норд-остами, лицо.

— На верху, на самом верху, принято решение валить вертикаль.

— Самого?

— Его, подлеца. Всем надоел.

— Я здесь причем?

— А притом, бродяга, что в тебе есть дар. Божья искра. Напиши страшный рассказ о вертикали. Только по-настоящему страшный. Чтоб бросало читателя в ледяной пот. А мы этот опус издадим книжкой. Прогоним по радио. Наконец, снимем по нему забойный телесериал.

— Да кто же это позволит?

— И спрашивать не будем… Есть каналы! Но пока это, т-с-с, тайна!

4.

Дикие кульбиты выписывает судьба. Самсон в детстве казался мне, чуть ли не дебилом. Учился через пень колода, на одни тройки и двойки.

А вот, поди ж ты! Схватил бога за седую бороду. Оказался в нужное время в нужном месте. И теперь возглавляет «Газпром-медиа». А там такой денежный кейс, закачаешься. Кисельные берега и медовые дали.

Из Москвы, после переговорного ресторана, я вернулся в Томилино. На другой день поутру лег в свой излюбленный гамак, крепко привязанный к шершавым стволам корабельных сосен.

Рядом с лукошком возилась Анна. На ней короткий халатик. Собирала янтарный крыжовник.

Присмотрелся к супруге.

— Должен тебе сказать, — говорю нежно, — ноги твои с возрастом приобрели хамский оттенок.

— Ты о чем там, пузан?

— Потолстели лодыжки. Икры раздулись, как у футболиста второго дивизиона.

Анна ест крыжовник, морщится от кислоты:

— Развестись мне с тобой, козлом? Надоел до смерти. Байбак. Лежебок. Тупица.

— Зря ты так! Какой же я тупица? Мне Самсон Самсонович предложил написать страшный рассказ, страниц на двести.

— О твоих русалках и упырях?

— Бери больше! О властной вертикали. В высших эшелонах власти решено альфа-самца гнать ссаной тряпкой.

— И твой страшный рассказ как-то поможет? Не смеши! Ха-ха!

— А вот увидишь, — будто ужаленный ядовитой гюрзой вскакиваю я с гамака. — Я человек очень талантливый. Может быть, не побоюсь этого слова, и гениальный.

5.

Поначалу я был в закупорке, не мог выдавить из себя ни словечка. Какие там две сотни страниц?! Тут и двести слов не придумаешь. Творческая импотенция на марше.

Выручил же сайт моей супруги «Поделюсь своим счастьем».

А было всё так…

Анна умотала к личному массажисту, Араму Каракашьяну, на Тверскую, 15. Я же сел за ее ноутбук, зашел в ее личную почту. Анька, дуреха, пароль не ставит. А в почте же той сплошь жалобы на беспросветность. Эдакий душевный канализационный сток. Дерьмо-провод.

Это же то самое, что мне нужно!

И… пошла писать губерния. Листы финской бумаги шариковая ручка разрывала в клочья. Высочайший творческий градус! Персонажи дрыгали ножками-ручками, выпрыгивая со страниц.

Творил я по методу контраста. Мол, простые люди несчастны. Ипотека, дантисты, старение, смерть. Верхние же эшелоны власти гужуют в свое удовольствие. Что головастики в теплом жирном болоте. Особенно в этом веселье преуспевает Юрий Абрамкин, президент РФ.

То, разжиревший на народных харчах, летает с дикими гусями. Типа, он их вожак. То ныряет в жерло вулкана в Башкирии. А то и устраивает секс-каникулы с девственными танцовщицами из цыганского театра «Ромэн».

Спустя какой-то месяц роман был готов. Я быстро, по «слепому методу», набрал его на компе. Распечатал и на крыльях надежды полетел к могучему однокашнику.

Никто меня не напутствовал на дорожку. Анна опять упорхнула к своему личному массажисту Араму Каракашьяну. Может, она с ним закрутила роман? Не знаю! Я не ревнивый. Тем более, секса у меня с супругой уже не было месяца два. Как-то не тянет. Присмотрелся к ногам и — отбой. Не люблю футболистов. Не до кроватной фиесты.

6.

Самсон Самсонович прямо при мне стал читать. Сидел за огромным столом, дымил трубкой из японской вишни. Иногда посмеивался, подмигивал мне или лукаво посматривал из-под золотых изящных очков.

Прочитал эдак страниц сорок, хлопнул толстой, с широченным запястьем, рукой по столешнице.

— Что я тебе скажу? Перефразируя Пушкина — «Ты, Ваня, бог! И сам того не знаешь. Я знаю, я. Самсон Самсонов».

— Значит, понравилось? — я нервно поелозил ягодицами по кожаной обивке черного кресла.

— Не то слово! Абрамкин выглядит законченным козлом. То, что нужно. А люди, пипл, простой народ, безутешно несчастны, что бразильские папуасы. Ты, Ванька, попал в самый нерв эпохи.

— Будешь печатать?

— Буду! И сериал сниму. Коньячка накатишь? Армянский! Называется «Танец с саблями».

— Коньяк не хочу. Мне бы какой гонорарчик. А то Анна мне плешь проела.

— Гонорар, говоришь? Денег хочешь?

— Хотя бы небольших… — мямлил я.

Самсон с испуганными глазами стал выдвигать ящики своего стола. Они оказались оглушительно пусты. Лишь ластики, ручки, карандаши китайского ширпотреба.

— А денег, братец, и нет!

— Как это нет? — всплеснул я руками. — У «Газпром-медиа» нет денег?

— Поверил, дурачок? Шучу, шучу…

Самсон вертанулся на кресле, встал, снял двухметровый пафосный портрет Юрия Абрамкина (президент стоит на гранитной скале в кавказской бурке, а над ним чайки, буревестники, кажется, альбатросы). Набрал шифр банковского сейфа. Щелкнули стальные затворы. И Самсон достал компактную бомжовскую сумку. Перекинул ее через стол:

— Там баксы и евро. Это задаток…

— Ты с ума сошел!

— Деньги только снизу. Не обольщайся. А сверху всякая бумажная дрянь, газеты. Для маскировки.

7.

Приперся я на шатких ногах с клетчатой сумкой в Томилино.

Показываю добычу Анне. Мол, папа в клюве принес в гнездо немного бабла.

У супруги глаза лезут на лоб. Шепчет:

— Ты кого-то ограбил? Убил? Ты маньяк?

— Да нет же, любимая, это задаток от Самсона Самсоновича, за «Страшный рассказ».

— Правда?..

— Вот тебе православный крест! — истово перекрестился. — Деньги за творчество. За дерзостный полет души.

— Аллилуйя, милый.

Ой, и какую же секс-фиесту устроила мне супруга! И откуда, спрашивается, у нее взялся этот ураганный эротический пыл? А я, со своей неврастенией? Будто сбросил лет двадцать. Фору бы дал самцу орангутанга.

Утомленные, блаженные, расслабленные мы лежали на кровати. Анна подняла свою левую ногу:

— Красивые у меня ножки?

— Не то слово! Ножка — восторг!

— А ведь недавно бранил.

— Дурак был. Слепой что крот.

— Дай мне прочитать твой рассказ, — попросила жена. — И как это я раньше не попросила?

— Конечно, милая. Тем более, я тебе обязан.

— В каком смысле?

— Точнее, обязан твоему сайту. Не было бы его, не написал бы и строчки.

8.

«Страшный рассказ» Аньке категорически не понравился. Отдала мне распечатку с унылым видом. Прелестные ее черты вмиг поблекли, увяли.

— Не думала я, Иван, что ты так безнадежно и зло смотришь на человечество.

— Да это же карнавал! Сатира! Фикшн!

— Особенно противно, что использовал мой сайт. Ты помнишь, как он называется?

— Конечно! «Поделюсь своим счастьем»…

— Вот именно! А твой рассказ заряжает энергией распада, несчастья, энтропии.

В дверь раздался звонок.

Открываю.

На пороге лысый коротышка с черными масляными глазами. В футболке с размашистой надписью «Навальный». В добротных кроссовках «Adidas». Человек этот явно восточного происхождения. Что вскоре и подтвердилось.

— Арам Каракашьян! — протягивает мне небольшую, однако весьма мускулистую руку. — Личный массажист вашей благоверной.

— Вот вы какой! — с двойственным чувством пожимаю я стальную ладонь.

— Ваня, забыла тебя предупредить, — появляется за моей спиной Анна. — Я сама вызвала к нам Арама. У нас же теперь лом бабла. Вовсе не обязательно мне мотаться в столицу.

— Разве я против… — ретируюсь. — Может быть, и мне что-нибудь помассируете?

— Нет! — гневно сдвинул густые черные брови коротышка. — Я специализируюсь сугубо на женском массаже. Эксклюзив!

— Дорогой, все это без секса! — ухмыльнулась супруга.

Эта фраза меня почему-то доконала.

— Да занимайтесь чем хотите! — армейской походкой я отправился в свой кабинет и крепко захлопнул дверь.

9.

Короче! Я тоже завел себе массажиста. Точнее, массажистку. А именно — японку Мюу. Маленькую такую, миниатюрную куколку, страстную почитательницу суицидальной прозы Харуки Мураками.

Нет, секса с Мюу у меня еще не было. Не уверен, нужен ли мне с японкой секс. Хотя любопытно, как у них там. Полный эксклюзив или все как обычно.

Впрочем, об этом не стоит. Секса у нас не было и точка. А вод гладенькими, нежными и крепкими ее ладошками я наслаждался. Впадал в полуэротический транс. Особенно когда она массировала ягодичную зону.

И вот Мюу мне и говорит. Я даже подивился, что она так ловко шпарит по-русски.

— Я прочитала ваш рассказ. Ой, какой страшный!

— Как мило.

— Только Мураками страшнее.

— Причем тут Мураками?! — вскочил я с массажного топчана. — И постойте… Как вы прочитали рассказ? Он же еще не вышел?

— Мне Самсон Самсонович дал.

— Вы знаете самого Самсона Самсоновича?

— Как не знать? У господина Самсонова застой крови в паховой области. Поэтому нет эрекции.

— Плевать мне на эрекцию Самсона Самсоновича! Зачем он вам дал мой опус?

— Хотел узнать мнение глубинного народа. К тому же, я кончила институт культуры. В Нагасаки. Я очень и очень умная.

— Тогда, конечно… Значит, рассказ вам, Мюу, в целом понравился?

— Еще как! При чтении я стонала. Только один вопрос.

— Да, пожалуйста.

— Почему вы так настороженно относитесь к нам, к женщинам? Нет ли у вас застоя крови в паховой области? Как у Самсона Самсоновича. Тот, бедняжечка, так мучается.

10.

С миниатюрной японкой Мюу я все-таки закрутил роман. Какое же это божественное и развратное создание! Теперь мне кажется, до Мюу у меня толком женщин и не было. А супруга Анна — так, ошибка молодости, затянувшаяся на десятилетия.

Аннушка моя тоже не терялась. Завинтила роман с армянским массажистом, страшным поклонником оппозиционера Навального и бараньего мяса нанизанного на шампур вместе с молодыми томатами.

С обоюдной изменой мы как-то смирились. Тем более, японку Анна за женщину толком и не считала. Ко всякой же оппозиционной шушере я лично отношусь настороженно. Пусть он носит хоть какие майки, с Навальным, с Саддамом Хусейном. Я тоже мог бы ходить в майке с фейсом Че Гевары. Только зачем? Во всём нужно знать меру.

Вышел мой роман. Цензура его не заметила. Продавался он на Арбате и почему-то на Лубянке. Публика и критика на него реагировали вяло. Литературовед из «Книжного обозрения» Тимофей Задротов назвал мое творение гениальной банальностью, претендующей на что-то большее.

С горюшка я выпил литр водки. Хотя, в общем-то, почти не пью.

Зато на мой счет в Сбербанке РФ упала вторая часть гонорара. Не такая большая часть, как я грезил. Самсон объяснил, что практически весь гонорар мне был выдан авансом, в той клетчатой сумке.

Как-то позвонил и сам Самсон Самсонов.

— Ванек, загрустил? Ждал громового успеха? А тут ни то, ни сё?

— Типа того…

— Не грусти, шельмец! Через месяц запускаем в производство 12 серий. Я уж нанял десяток щелкоперов для переложения твоей сугубо талантливой прозы на сухой и мобильный язык сценария.

— Это хорошо… А скажи-ка, Самсон, ты трахаешь Мюу?

— Ты чего? У меня же застой крови в паховой области. Мюу тебе разве не рассказала?

11.

Я всё качался в гамаке, под соснами Томилино, почитывал горькие дневники Льва Толстого, кормил вареной треской кошку Маркизу, наслаждался почти одиночеством.

Мюу мне как-то обрыдла. Решили с ней сделать паузу, разбежаться по углам.

Жена моя умотала с Арамом в Бразилию. И не просто отдыхать. Нет! Ловкий массажист по случаю там прикупил золотые копи.

Сериал мой «Страшный рассказ» снимался на «Мосфильме». Я туда даже и не совался. Пусть деляги от ТВ делают свое дело. В нем они съели собаку.

Словом, качаюсь я в гамаке, изучаю толстовскую идею ненасилия, созерцаю верхушки корабельных сосен, вдруг слышу незнакомый голос:

— Ну, здравствуй, Ваня!

Вскакиваю с гамака и вижу… Льва Толстого. В холщовых портках, в бумазейной рубахе. Ноги в потресканных китайских сандалетах. Опять же — седая и лохматая борода.

— Лев Николаевич, дорогой! — падаю я пред стариком на колени. — Как же несказанно я рад вас видеть!

Старец почесал бороду. Лукаво подмигнул:

— Лев Николаевич? Ну, допустим… А скажи мне, подлец, зачем ты в своем «Страшном рассказе» так высмеял президента РФ? Растер его в грязь.

— Лев Николаевич, — молитвенно глухо забормотал я, — родной человек, кровинка, как же я рад вашей реинкарнации в 21-м веке! А Юрия Абрамкина как не высмеять? Ведь заврался чувачок! 20 лет со своими подельниками грабит страну. Войны опять же. Говорит, всё во благо народа.

Толстой заплакал. Слезы ручьисто потекли по его морщинистым щекам, путались в бороде, смачно падали оземь.

12.

Я обнял Льва Толстого, прижал его с мокрой бородой к себе.

— Лев Николаевич, ну стоит ли из-за какого-то поддонка переживать?

Толстой от меня отпрыгнул. Глаза его хищно сверкнули. Прорычал:

— Да я тот подонок и есть!

— Быть того не может.

— Разуй глаза! Какой же я Толстой? А тем более, Лев? Я — Юрий Абрамкин. Самодержец Руси. С наклеенной театральной бородой.

— Вот так поворот. Не ждал. И зачем же, Юрий Иванович, вы ко мне-то пожаловали? И в таком карнавальном прикиде. До Нового года вроде бы далеко. На дворе лето.

— Мстить тебе, тварь!

— Погодите ругаться… Ругань — не аргумент. Чего хотите?

— Я из Кремля ушел. Почти босой. Как король Лир. Стану теперь жить с тобой.

— Зачем?

— Буду являться живым укором твоей совести.

— Хотите жить — живите. Жилплощадь позволяет. Жена ведь умотала со своим хахалем в Бразилию. Золото собираются там добывать. Разве я против? Однако позвольте! Вас же в Кремле, чай, ищут.

— Фигушки! Там полно моих двойников. Никто уже не понимает — где я поддельный, а где настоящий.

Скрипнула зеленая калитка. По песчаной дорожке раздались летучие шаги моей японки Мюу.

— Любимый, ау! Я так по тебе соскучилась.

И вот она у гамака. Опешила перед фальшивым Львом Толстым. Щелкнула каблучками сандалет, склонила голову:

— Юрий Иванович, мне уходить?

— Куда уходить? Зачем ты сорвала свою фээсбэшную маску?

— Маску? — оторопел я. — ФСБ?

— Майор ФСБ, Алсу Узаматова, — отрекомендовалась моя столь недавно любимая.

— Ну, что я буду делать с этим народом? — вскричал Абрамкин. — Даже кровавые опричники меня подводят. Эта коза засветила себя. Полковник Федор Баклажанов, под погонялом Арам Каракашьян, зачем-то умотал в Бразилию. Золото, видите ли, ему понадобилось. Пират хренов.

С горя Абрамкин упал в пустовавший гамак, крепко привязанный к шершавым, медно-красноватым корабельным соснам. Застонал.

Мюу (Алсу) толкнула гамак с одной стороны.

Я — с другой.

И так мы стали покачивать вертикаль с бородой, как лялю какую, в сетчатой люльке.

Глава 12. Звёзды смотрят вниз

1.

Человек этот редкостно бесцеремонный. Знакомиться со мной, с новым жильцом дома в Сметанном переулке, нагрянул в семь утра. Причем сначала звонил (я был в ватерклозете), потом стучал в дверь кулаком (я брился в ванной), потом уже лупасил ногой.

Открываю замок, с ужасом и смятением взираю на чугунную ногу:

— Кто вы такой, чёрт подери? Ошалели?

— Позвольте представиться, Алексей Васильевич! Старший по подъезду. Штатный, гм-гм, стукач. Стучу в кровавую гэбню. Не только же в вашу дверь. Шучу, шучу…

Отодвинув меня с прохода, властно вошел.

— Разве я вас приглашал? — балдею я.

— Так пригласите. Говно-вопрос. Я же ваш самый преданный читатель. Прочел все, что вы настрочили. От корки до корки. Много же вы нагородили ерунды. Ум за разум! Сколько чернил извели. М-да… Отличной, надо думать, бумаги…

— Вон!

— Погодите. Не гоните лошадей. И меня заодно. Фамилия моя Мамочкин. Ваша фамилия мне хорошо известна.

— Пошел вон!

— Геннадий Валерьянович, ну простите меня, дорогой! Хамство мне передалось от предков, так сказать, генетически. Я же татаро-монгол по крови. Вашу же прозу люблю. Последний роман «Трое под сочной радугой» прочел ровно три раза. Не вру! Многие страницы помню наизусть, как «Отче наш».

— Вот тапки.

— Зачем? Я привык ходить босиком.

— Однако какой вы объемный! Занимались борьбой?

— Мастер спорта по сумо. Стажировался в Токио и в Нагасаки. Вы тоже спортсмен?

— Гляньте на мою доходяжную комплекцию. Могу только скрипеть пером. Рафинированный интеллигент. Европеец по крови.

— Любопытнейший вы человечек… Ой, сколько же у вас книг! Дадите почитать?

2.

И что вы думаете? Мы с ним сошлись. Хотя, казалось бы, нет людей более несхожих, причем во всех, куда не плюнь, смыслах. Однако сошлись… Огонь и лёд. Толстый и тонкий. Утонченный интеллектуал и отмороженный хам. Писатель и читатель.

Судите сами!

Я маленького роста, худой, несколько анемичный, страдающий от бессонницы и перебоев сердца.

Мамочкин же — человек-гора, с пудовыми кулаками, с мясистым красным лицом. Что говорить, мордастый мужик. Богатырь и батыр! Витязь, только что без тигровой шкуры.

Как же его, подлеца, это я в хорошем смысле, еще определить, какие не пожалеть смачные эпитеты?

Седые его волосы коротко острижены. Эдакий боксер-тяжеловес в отставке. Да-да! Вылитый Майкл Тайсон, только белый и без матерных татуировок на лбу и хищных золотых зубов.

И что более всего меня изумляло в Лехе, так это его вездесущность. Всюду-то он поспел, все-то он повидал. Был на короткой ноге с Фиделем Кастро и матерью Терезой, с Саддамом Хусейном и Валентиной Терешковой и т.д. Гагарина отправлял в космос, американских же астронавтов после вояжа на Луну встречал с хлебом да солью.

— Неужели ты был знаком с самим убиенным Хусейном? — сомневаюсь я.

— Жил в Ираке ровно три года! — ясные и чистые глаза Мамочкина вспыхивают каким-то инфернальным огнем. — Возглавлял в Багдаде строительство атомной электростанции «Восход над Евфратом и Тигром».

— Разве в Ираке есть атомные электростанции? — изумляюсь я.

— Есть. Точнее, должны были быть, только дядя Сэм загнул поганку. Накатили чумные санкции. Бомбардировщики опять же из Израиля. Постройку пришлось свернуть.

— А почему атомная станция? Ты же закончил МГУ, по образованию филолог. Какая-то удмуртская языковая группа. Еще ты говорил, что потомственный химик.

— Геша, дорогой, в какой области я только не спец. Родина прикажет, я под козырек. Ты приходи в эту субботу в ресторан «Арагви», что на Семёновской площади. Милейший грузинский кабачок. Хинкали, сациви, хачапури... Пальчики оближешь.

— Я не большой поклонник кабачков, особенно с национальным колоритом.

— Мил человек, у меня юбилей. Цифру не скажу. Большая, ужасная цифра. Приходи! Познакомлю тебя с парочкой барышень.

— В качестве кого я приду?

— Моего ближайшего друга.

— Я твой друг?

— Повторяю для тугоухих — ближайший!

3.

Едем в «Арагви» с Алексеем в яндекс-такси. Скорбно покачивая головой, смотрит на меня, тихо говорит:

— Я знаю, отчего у тебя писательский блок.

— У меня писательский блок?

— Ну, конечно! Твои последние книги все жиже и жиже. А какая по молодости была плотность текста! Алмаз! 57 граней… Укатали сивку крутые горки.

— Ты преувеличиваешь, — морщусь я. — Хотя некий возрастной надлом в себе ощущаю.

— Старик! Всё поправимо. Шерше ля фам. Ищите женщину! Именно поэтому я тебя и позвал на свою днюху. Презервативы взял?

— В смысле, гондоны?

— Фу, как грубо! Так взял или не взял?

— Зачем?

— Для сексуального ристалища?

— С кем, чёрт подери?

— С Таней и со Светой. С ними я сейчас я тебя сейчас сведу на короткой ноге. Даже ближе. Парочка нимфоманок чистой воды. Всегда, как пионерки, готовы, то есть на взводе.

— Нет у меня настроения на секс-баталии.

— Ша! Сейчас их увидишь, запоешь, брат, иное.

Приезжаем в ресторан. Встречают нас грузины в каких-то серебряных национальных позументах и аксельбантах. Играет невидимая тифлисская музыка. Остро пахнет бараниной и мускатным вином.

Дамы, вопреки прогнозам, оказались так себе, на троечку с минусом. Бальзаковского возраста. Изрядно потрепанные. Грудастая и маленькая Светлана. Исполинская и безгрудая Татьяна.

— Скучаете, кобылки?! — приветствовал их Мамочкин. — Вы только гляньте, какого я вам привел жеребца.

— Выглядит как покойник… — ядовито заметила Светлана.

— Анемичный какой-то… — подхватила Татьяна. — Выжатый, к бабке не ходи, лимон.

— Внешность обманчива! — возмутился Алексей. — Внутри он — огонь. Бенгальский, заметьте! Потенция запредельная. Парня хватает на компактный турецкий гарем. К тому же, он гениальный писатель. Гоголь с Пушкиным недостойны мыть его ноги.

— Леша, чего ты несешь? — шепчу ему в ухо.

— Молчи, грусть, молчи, — толкает меня локтем.

4.

Нелепейшая днюха. Сидим молча. Говорит только Мамочкин. Рассказывает о своей феерической жизни, встрече с крутейшими випами. Потом закатывает штанину чуть не до мошонки, показывает на бедре зигзагообразный шрам.

— Знаете, где это меня задело? Под Кандагаром. Шквальный минометный огонь.

— А что ты делал в Афгане? — давлюсь я жирным хачапури.

— Воевал, конечно. В химических войсках. Я же по образованию химик. Закончил МГУ. Да ты в курсе. Девочки тоже.

— Где ты еще воевал, дорогой? — Света жадно поедает запеченное в капустных листах седло молодого барашка.

— Например, в Кувейте. Не только воевал. Я тогда был сексуальный маньяк. Кровь с молоком. Влюбился в наложницу местного нефтяного шейха. Чуть не увез ее с собой в Москву, точнее на Арбат, воспетый Окуджавой.

— Чем же завершилась лав стори? — Татьяна поправила на своем крупном носу стальные очки.

— Аллах отвел эту связь. Ее супруг оказался из террористической ячейки. Пришлось мне его пустить в расход.

— Ты убил его? — обморочно покачнулся я.

— Зачем? Лишь насквозь прострелил левое плечо. Для острастки. Ну а любовь к младой арабке как-то сошла на нет. Хотя иной раз вспомянешь… Какая талия! А грудь! Глаза как у серны!

С изумлением замечаю, что Светлана, эта тощая пигалица с огромным бюстом, под столом гладит мою ногу. Потом говорит:

— Геша, может, потанцуем?

— Какой еще Геша? Я Геннадий Валерьянович. Маститый писатель.

— Какая разница! Пойдем танцевать, маститый писатель.

— Под грузинские напевы?

Мамочкин тут же вскочил, белугой взревел:

— Товарищи грузины, сообразите нам нормальную музыку! Как для лезгинки, только гораздо медитативней.

И тотчас откуда-то из-под потолка полилась медленная, элегическая мелодия.

Вальсируя, Светлана крепко прижималась ко мне грудями. Я не верил самому себе. Откуда, блин, такая эрекция? Барышня же мне совершенно не по вкусу. Фокусы подсознанки.

5.

Короче! Я проводил Светлану домой, жила она на Солянке, недалеко от полноводной Яузы, и как-то само собой очутился в ее постели с батистовым свежим бельем.

Ой, какое же нас накрыло эротическое торнадо! Цунами!

Потом моя цыпка стояла у окна шикарной квартиры, огромной и гулкой, у витражного окна с видом на какой-то православный храм. Левой рукой гладит свою нежную грудь, правой же держит крепкую мужскую сигарету «Кэмел».

— Как ты познакомился с Лешей? — спрашивает.

— Мы соседи. Обитаем в Сметанном переулке. А ты как сошлась?

— Мамочкин меня выдернул из обезьяньих лап силовиков. Мне шили дело. Я же владелица сети мобильной связи «Русская радуга». Чиновники в погонах вкатили мне какую-то немыслимую сумму просроченных налогов.

— И тут на белом коне появляется Леха?

— Геша, ирония твоя совершенно неуместна. Я могла оказать в Лефортово или Матросской Тишине. Грызть заплесневелые сухари под сырую воду. А тут генерал налоговой службы Тимофей Моисеевич Якобсон лично предо мной извинялся. Хотел даже встать на колени. Еле отговорила. А генерал еще вполне ничего. Красивая седина. Мачистый фейс. Длинные, от ушей, ноги. Крепкая задница.

— Ага… Понятно. Про задницу можно пропустить. А как ты сошлась с Татьяной?

— Она моя одноклассница. Леша ее тоже спас. Вытащил из коварных зубов матушки Смерти.

— Быть того не может! Очередная небылица от Мамочкина?

— Ты послушай! Таня вставила себе в грудь имплантаты. Что-то пошло не так. Воспаление. Врачи заподозрили онкологию. Алексей же Васильевич, я обратилась именно к нему, свел Татьяну с правильными врачами. Моя подруга воскресла. О большой груди теперь не грезит. Напротив! Хочет стать популярной художницей.

— И что же она рисует?

— Грифельным карандашом исключительно бабочек.

— Кому это нужно?

— Ты прав! Долго её не замечали. Месяца три. Пока Мамочкин не устроил грандиозную выставку в Амстердаме, в районе «Красных фонарей». После этой экспозиции Таню стали называть русским Ван Гогом в юбке. Продвинутые голландские эстеты писали, что ее бабочки вводят в транс круче крэк-кокаина.

6.

Словом, у нас со Светиком завязался роман. Я искренне полюбил ее мажорную грудь, ее язвительные зеленые глаза, ее ягодицы, кои оказались не такими и тощими. Мне нравилось бывать в ее большущей и богатой квартире на Солянке, слушать звон-перезвон православных колоколов.

— А что тебя еще связывает с Татьяной, — спрашиваю. — Ну, кроме ностальгии школьного прошлого?

— Ой! Ты не поверишь! Как-то у нас с ней случился даже лесбийский секс. После грузинского ресторана «Арагви», то есть по пьяни.

У меня защемило в груди:

— И насколько… глубоко это зашло?

— Не глубоко! Забавы розовой любви не пришлись нам по вкусу. Мужики, конечно, раздражают, со своими воспрявшими фаллосами. Примитивные создания! Я не говорю о присутствующих. Но они все-таки лучше языкастого бабья.

Я невольно прикрыл простыней мошонку. И чтобы перевести разговор на более мирные рельсы, спрашиваю:

— А каких же бабочек Таня живописует?

— Махаонов и, конечно, капустниц. Она, кстати, с красным дипломом закончила Строгановку.

Затрезвонил мобила. Светлана с гримаской отвращения его выключила. Откомментировала:

— Ненавижу мобильную связь! Жить бы в эпоху голубиной почты. Когда дамы ходили в пышных кринолинах, гусары мелодично позвякивали серебряными шпорами.

Помолчали.

— Это Таня звонила. Всё зовет меня в Сандуновские бани. Не хочу! С Татьяной не о чем говорить. Она исключительно глупа. Хотя и дьявольски талантлива. Ты, Геша, заметил, как глупы художники и композиторы?

— Я как-то их не очень-то знаю.

— А ты?

— В смысле, я?

— Ты — глуп? Извини! О чем ты там пишешь в своих романах? Ни одного не читала. Как-то недосуг.

— Пишу об авантюристах. О мошенниках всех мастей.

— Любопытно. Подари мне последний опус. Перед сном полистаю. И давай займемся любовью. Только — чур! — я сверху. Люблю доминировать.

7.

Потом оказалось, что Алексей Васильевич ведет в интернете блог, видео-стрим. Называется — «С Лехой!». Мамочкин рассуждает о здоровье и долголетии, делает прогнозы по курсу доллара, иены и евро. Рассуждает о геополитике. Бурно реагирует на все политические и культурные новости.

Лайков под Лешиными стримами десятки тысяч. И с каждым днем все больше и больше.

— Откуда такая дьявольская популярность? — выкатываю я голубые глаза.

— Сам не догоняю! Вроде бы говорю тривиальные вещи.

—Как тебе удалось их приворожить?! Ты какой-то колдун, ведьмак…

Алексей смеется:

— Может быть, меня просто жалеют. Ты глянь на меня… Жиртрест! В детстве у меня было погоняло — Слон. По приколу мне этот ник, оставили, когда я был резидентом на Кубе.

— Ты был нашим разведчиком на острове Свободы?

— Ну да… Разве не говорил? Именно тогда вдрызг разругался с Фиделем Кастро. Зато скорешевался с Хемингуэем. Охотился с ним на яхте на рыбу-меч. Как-то загарпунили феноменального размера экземпляр! Жаль, что пока барражировали рыбу к берегу ее обожрали акулы. Эрнест описал этот случай в рассказе «Старик и море». За опус отхватил Нобелевку. Мелочь, а приятно.

— Погоди! Сколько же тебе лет?

— Много… Очень много… Лучше не спрашивай. Я пью специальный отвар по рецепту тибетских монахов-аскетов.

Я смотрю на эту грандиозную, под 200 кг, тушу. Вес запредельный, а щеки заливает девичий румянец. Ни морщинки. Все зубы целы. И ни единого седого волоса. Мистика!

Леша гулко зевает:

— Что-то сегодня не выспался. Всё размышлял о своей почти бесконечной жизни. Сколько друзей моих и врагов кануло в Лету. А я всё живу и живу. Зачем?

— Надоело?

— Устал… А вот у тебя, мил друг, вид-то не очень. Почки не болят? Проблемы с мочевым пузырем?

8.

И ведь Алексей как в воду глядел. У меня прихватило сердце, жутко забелели почки. Врачи категорически настаивали на госпитализации. Но я отбрыкался. Если уж помирать, то в своей постели.

Проведать меня пришла Светлана Петушкова. Презентовала самую последнюю модель смартфона Apple. Я ей подписал свой свежий роман о Гришке Распутине «Козел в капусте».

Внезапно нагрянула Татьяна Курицына. Притаранила московский биокефир и марокканские апельсины. Подарила копию своего шедевра с бабочками-махаонами, получившего гран-при на выставке «Черная радуга» в Амстердаме.

Леша не являлся. На мои звонки не отвечал. Я ему звонил с навороченного и безумного дорогого смартфона Apple. Ни гу-гу! Еще друг называется.

Потом, когда я уже стал выкарабкиваться из недуга, Леха все-таки появился. С тортом «Наполеон» пришел, с росистыми ландышами, со щедро распахнутыми объятиями.

Причем я Лешу сразу и не узнал. Он сбросил кг 60 и лет 20.

— Где ты был? — спрашиваю. — Я тут чуть не загнулся.

— В Тибете, брат! Где же еще? У гуру своих, у молчальников. Месяц ничего не жрал. Лишь пил ключевую воду. Съел, правда, двух кузнечиков.

— Эко тебя занесло!

— Накатили проблемы. Меня же чуть не закатали в Матросскую Тишину. Мой стрим, оказывается, оплачивается Госдепом. Я и не знал. Записали в агенты. Кремлевские щелкоперы соревнуются в сочинении небылиц. Ну, я до времени и решил слинять. В тюрьме сидеть не хочу. Лучше отсидеться с монахами. Тем более, они не досаждают, молчат что аквариумные рыбки.

— Думал, что ты позабыл меня.

— Ни в коей мере! В термосе принес настой потаенных тибетских трав. Сразу встанешь на ноги. Поправишь свое творческое и сексуальное либидо. А то ведь Светка Петушкова мне намекала, что сексуально от тебя ждала гораздо большего.

— Вот зараза! Мне говорит совсем иное.

— Бабы — они такие. Язык без костей. Ля-ля да ля-ля. Свиристелки.

9.

Настой тибетских трав меня буквально поднял из могилы. А тут еще болтушка Светка Петушкова приехала меня проведать. В клетчатой мини-юбочке прикатила. Но это не сразу обнаружилось, юбка была под соболиной шубкой. В Москве тогда грянули первые ноябрьские морозы.

Думал, да что думал, был уверен, что энергии на лихой секс мне не хватит, не до жиру. О, как же я ошибался! Я взорвался страстью как ракета-шутиха. Девятый вал блаженства поднял нас со Светкой под перистые облака.

— Огогошеньки! — изумлялась г-жа Петушкова. — Сколько же во время болезни накопил ты либидо. Зашкаливает!

— Сама виновата. Я в хорошем смысле. Вон как выглядишь. Юбка по самое не могу. Вся пропахла свежим морозцем. Будто вышагнула из рассказа эротомана Бунина.

— Запаха серы в моем присутствии не ощущаешь?

— Ты о чем?

— Серой разят инфернальщики. Это, если судить по Голливуда. Значит, нет?

— Не знаю запаха серы. И ты, и Мамочкин, кажется, ничем особым не пахните. От тебя вот тянет морозцем и почему-то яблоками. Антоновскими.

— Спасибо. Но у тебя, верно, что-то с обонянием. Бетховен был глухим, а ты потерял нюх. На самом же деле, открою тебе небольшой секрет, мы с Танечкой Курицыной — ведьмы. Алексей же наш патрон, ведьмак.

— Экая чушь! — хохочу я. — Ты бредишь, подруга! — почти молодой и красивый вскакиваю с постели. По диагонали пересекаю зал. Причем пересекаю в обнаженном виде. Недавно у меня со Светкой случился секс. Да вы в курсе. — Смешно!

— Это наш крест, наш путь. Гораздо проще быть обыкновенным челом, без всяких потусторонних прибамбасов.

10.

В следующий приход ко мне Мамочкина я буквально следил за каждым его движением.

— Что ты на меня так вытаращился? — Леша выгнул бровь. — Глазами Шерлока Холмса.

— Обычные глаза. Голубые… — бормочу я.

— Даже не Холмса, а Штирлица, когда тот выслеживал старика Мюллера.

— Сдалось мне за кем-то следить! — взрываюсь я. — Просто Светка брякнула, мол, ты из инфернального ведомства.

Леша глубоко вздохнул:

— Это, брат, так… Правду не скрыть.

— Как это так? — леденею.

— Зря Светка раскрыла наша инкогнито. Дурища! Итак, все карты на столе. Я — сатана. Правда, невысокого ранга. Вроде лейтенанта. Младшого. Курицына и Петушкова — сержанты. Свету, пожалуй, за длинный язык нужно разжаловать до рядовых.

— Постой! Ничего же этого нет.

— Кого это нет?

— Ни сатаны, ни ведьм. Сказки для малолеток. Мифология.

— Странный ты, Геша, человек. Перед тобой сидит сатана, остро разит серой, ты же утверждаешь, что его нет. Юморист, хохмач!

— А как же твоя полнота? Твои оздоровительные поездки к тибетским молчальникам? — не сдаюсь я.

— Мы тоже болеем. Порой круче вас, хомо сапиенсов.

— Не понимаю… — бормочу я.

Леша достает из нагрудного кармана гаванскую сигару, откусывает кончик, сплевывает в носовой платок (он в красную клетку), блаженно закуривает.

— Что же тебя смущает?

— Если ты сатана, то можешь наворожить себе любую комплекцию. И нечего тогда камедь ломать с поездками к каким-то отшельникам.

— Ах, Геша, Геша! — выпускает к потолку сноп паровозного дыма. — Если бы все в жизни было так однозначно. Меня вот признали иноагентом, и то я задергался.

Я схватился за виски:

— У меня от твоего дыма страшно трещит голова.

— Какие мы нежные…

— Я не курю и не пью.

— Ну, просто монах, — скалится Алексей. — Тебе бы еще только забыть о бабах.

11.

Вышел мой очередной роман. В нем я описал Лешу Мамочкина, причем, весьма нелицеприятно. О сатанинском его звании младшего лейтенанта, впрочем, умолчал.

Книга моя не имела успеха. Нет, продажи какие-то шли. Но, ни шатко, ни валко.

— Чудак! — бушевал Мамочкин. — Я уж давно предлагал взять меня в соавторы. А ты зачем-то меня, щелкопер, вывел, да еще зачем-то, куриная голова, захотел разоблачить. Кому это нужно?

— О чем же мы с тобой будем писать? О твоем геополитическом бреде, навязчивых фантазиях?

— Обижаешь, мил человек! Я тебе не сказал ни словечка лжи.

— Может быть, — задумываюсь я, вспоминая его сатанинскую природу.

— Проехали… — Леха меня приобнимает.

От него и впрямь тянет серой. Как это я раньше замечал?

— Ну, так что? Возьмешь меня в соавторы? Вместе с тобой войдем в исторические анналы.

— Анналы… Анальный секс… Анальгин, — шепчу я. Вдруг вскрикиваю: — Анальный секс я не приветствую!

— Миленький, что с твой головой? Совсем бо-бо? Повторяю, как тебе мое бизнес-предложение?

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Ты ведь за свои услуги запросишь мою бессмертную душу.

— Сдалась мне твоя душа?! Тоже мне — цаца! Душа… Выдумка идиотов. Так будешь ты сотрудничать или нет. Спрашиваю в последний раз.

— Разве у меня есть выбор? Да…

— Позволь тебя поздравить с правильным выбором и презентовать вот это.

Леша достает из кармана вельветовой куртки компактный блокнот с золотым обрезом и ручку «Паркер» с золотым же пером.

— Я пишу за ноутбуком… — лепечу смущенно. Смущение мое можно понять. Не каждый же день получаешь подарки от Вельзевула, пусть тот и в мелком звании.

— Зря! Пушкин и Лев Толстой писали гусиным перышком. Их литеры сквозь столетия горят как апрельское солнце. Так что, поскрипывай, брат, пером. Оно, я не вру, вернее.

12.

Первое наше совместное творение «Звезды смотрят вниз» я дал прочитать Светлане Петушковой.

Она читала при мне. Голая и прекрасная (недавно у нас был отчаянный секс) сидела у окна, покуривала дамский пахитоску.

Поглощала роман с феерической скоростью. Видимо, навыком скорочтения обладают все ведьмы. Или не все. Только избранные.

— Как? — испуганно шепчу я.

— Умри, Денис, лучше не напишешь! — Светик шлепает увесистую рукопись на стол. — Живо, озорно. Эдакий разухабистый постмодернизм. Теперь ты, милок, войдешь в анналы.

— Сдались вам эти анналы?! Постмодернизм же сейчас не в тренде. Его поезд ушел. Ту-ту!

— Ничего не ушел. Кто тебе сказал? В тренде-бренде всегда только талант. А тут каждая строчка дышит, да просто орет талантливостью.

— Спасибо… Бальзам на сердце. Есть одна проблема.

— Говори же, дружок.

— Леша наотрез отказывается ставить на обложку свою фамилию.

— И правильно делает. Я ведь на каждом углу не кричу, что я ведьма. Зачем светиться? Что тебя смущает?

— Сегодня мы с ним друзья — не разлей вода, завтра вдруг поссоримся. Послезавтра он на меня подаст в суд.

— Глупости! Ты будто пятилетний ребенок. Карапуз! Пусть Мамочкин подпишет бумагу, что он к этому роману не имеет никакого отношения. Заверь документ у нотариуса. Два пальца об асфальт!

— Точно! Какая ты умница. Как я сам не смекнул?

— Дурачок, наверно.

Светик подходит ко мне со спины, обнимает, налитые ее груди трогательно толкаются мне под лопатки. Я ведь сижу, она стоит. Такая диспозиция.

— И вот еще чего, — говорю. — Леша хочет, чтобы наш роман проиллюстрировала Таня Курицына. А она ведь кроме бабочек ничего не умеет.

Светик целует мне шею, шепчет в ухо:

— Танюха вам изобразит всё что угодно. Я же говорила тебе, она закончила Строгановку. Без творчества же ей кирдык.

— Зачем ей творчество? — не сдаюсь я.

— Наверное, это кризис среднего возраста. Тем более, ее подкосила эта история с грудями. Онкология, то сё. Она была уверена, что наше ведомство защищено от человечьих бед. Фигушки… Так я Танюхе передам твой роман?

Прошло несколько месяцев. Наш с Лешей опус «Звёзды смотрят вниз» попал в топик продаж.

Я облегченно вздохнул и сделал Светлане Петушковой официальное предложение.

Глава 13. Девушка из высшего общества

1.

Аккомпаниатор Саша Куклин жил в режиме сугубой экономии. Времена-то лихие, с подловатым, как ни крути, оттенком. Поэтому Александр Глебович затаривался исключительно в дешевых, даже трешевых магазинах, в «Пятерочке» да в «Магните». Одевался же в пропахшем крысами «Евросеконд-хенде».

Ну как, спрашивается, ему в свою горемычную жизнь привлечь, приманить большие, настоящие деньги? Отточенное бренчание на четырехструнной домре в ДК Железнодорожников оплачивается, увы, по вопиющему мизеру.

Саша читал, проверенную годами, литературу. Настойчивые рекомендации якутских шаманов, рязанских и туапсинских белых и черных магов. Деньги у него в мелких ассигнациях были раскиданы по всей хибарке. Мелочь аккуратно сунута за плинтус и вложена в пыльный рожок люстры.

Не помогает! Хоть бейся своей лысеющей головой о бетонную стену.

Однажды Шурик купил себе пачку наидешевейших макарон. На блеклой упаковке размещена реклама, мол, сфоткай этот эксклюзивный штрих-код и пришли нам. Первый приз — девушка из высшего общества. Второй — квартира в Чертаново. Третий чудо-пылесос (разработка Сколково) — «Колыма нон-стоп».

Глебыч возмутился. Зачем гражданам пудрят мозги? Квартира и пылесос еще так сяк, а вот девушка из высшего общества — махровая и наглая глупость.

Ему даже расхотелось вкушать эти проклятущие макароны-ракушки. Какая же у него горемычная жизнь! Ангелы на небесах спят? Вседержитель, где справедливость? Ау, глухарек!

Шурик все-таки сфоткал штрих-код на старенькую, изрядно поцарапанную, мобилку и отправил по мылу. Чем окаяшка не шутит.

И как только отослал, тотчас же перед ним соткалась из воздуха преочаровательнейшая деваха, в белой полупрозрачной блузке, грудь просто разрывает ткань, и в клетчатой юбочке. Взгляд зеленых глаз озорной. Пухлые губы подрагивают в приветливой улыбке.

— Как вы сюда проникли? — ошалел Глебыч.

— Я — твой приз.

— Вы кто такая? Ась? Кого спрашиваю? Смотрите в глаза!

— Девушка из высшего общества.

— Чего улыбаетесь? М-да… Погодите… Макароны, выходит, не врали?

— Именно! Из макарон в виде ракушки явилась жемчужина.

— Мне срочно надо выпить грамм сорок водки.

— Выпейте больше. Лучше бы коньяк. Но, если есть только беленькая, пейте водку.

2.

Девушка Глебычу обходилась совсем ничего. Дешевле приблудной кошки. Судите сами. Почти ничего не ест. Каждое утро на ней появлялась новая элитная одежда. И ничего не просит! Ни норковую шубу, ни брюлики от Кардена, ни навороченную мазду из Японии. Только всё щебечет о каких-то высших материях — Ницше, Шопенгауэр, Иосиф Бродский.

— Нравлюсь я тебе? — спрашивает, пригубляя кофе «Триумф».

— Я в сказки не верю. А ты, кажется, именно оттуда. Вкусы мои просты, как три копейки. Ну, зачем мне девушка из высшего общества? К чему мне слушать пургу о депрессивном Кафке и по-змеиному мудрой Донцовой?

Барышня заломила атласную бровь:

— Зачем же ты тогда участвовал в розыгрыше?

— В рекламе упоминалась квартира в Чертаново и пылесос «Колыма».

— Пылесос тебе действительно нужен. Ассигнации мелкого номинала раскиданы по всей хрущобе как мусор. Я хотела их подмести. Да вот незадача, девушкам из высшего общества строго заказано заниматься уборкой.

— Деньги не тронь! Это рекомендация шамана Аргуса с предгорий Урала. Приманка большого куша.

— Тебе чего, хочется денег?

— А кому не хочется? Уверен, даже Абрамович считает себя нищим придурком.

— Кто такой Абрамович? А, ладно… Что же ты раньше молчал? Секс тебе со мной явно не нужен, хотя у меня юбчонка по самое не могу. Импотент, что ли? Женоненавистник? Евнух? Впрочем, проехали. Хочется дензнаков? Говно-вопрос!

— И как ты их подгонишь? — задушено прошептал Шурик.

Анжела, девушку звали именно так, сунула ладошку меж своих дивных грудей и достала пластиковую карточку Сбербанка РФ.

Очаровательно улыбнулась:

— На вот. Сними, сколько хочешь. Или оплати безналом.

— А пин-код какой? — хрипит Глебыч.

— 5716.

— Ты меня разводишь как лоха! Не верю! Держишь за идиота.

— Тю-тю-тю… Сколько ненужных слов. Пойди да проверь. Делов-то.

3.

Прямиком, эдаким лосем-рысаком, понесся в «Пятерочку», там рядом с дребезжащими сетчатыми тележками, как монумент космической силе, возвышался банкомат СБ РФ.

Глебыч трясущейся рукой сунул в щель пластик, набрал заветные цифры. И был допущен в святая святых! Глядит баланс. Три ляма башлей. Причем сумма рваная. Больше всего сразили 69 копеек.

Сколько снимать?

Годы воздержания дали себя знать. Привычка к нищей и полуголодной жизни вошла в плоть и кровь. Именно поэтому Саша снял всего-то три тысячи рублей и 69 копеек. Ему почему-то хотелось избавиться именно от этих копеек.

Прикупил молока, хлеба, сливочного масла «Вологодские кружева», крабовых палочек из Находки, туалетную бумагу «Радуга вкуса». Взял курицу-бройлера. Счастливый поплелся домой, напевая мотивчик «Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость».

Входит в затхлую квартиренку. Там всё, как и прежде. Анжела смотрит сериал ТВЦ «Мой папа выше радуги», спрашивает:

— Вижу — с добычей?

— Ага. Спасибо тебе. Пластик в силе.

— А то! — Анжела с остервенением грызла краснодарские семечки, а шелуху сплевывала себе в руку или даже на пол. — Садись ко мне. Сериальчик суперский. Мне после Кафки и Достоевского всегда хочется позыпать что-то отвязно глупое.

— Ты бы поаккуратней с шелухой, — поморщился Глебыч. — У меня дома должно быть все аккуратно как на боевом корабле. Чисто и ничего лишнего.

— Найми служанку. Деньги-то есть.

— Какую еще служанку? Надо экономить каждую копейку.

— Денег же выше крыши.

— Ладно, подмету сам. Я, блин, не гордый.

4.

Анжела у Глебыча прижилась. Целый день она таращилась в телик, сериалы, светские новости, обзоры науки и техники. Ночью же читала Ницше и Пелевина.

Шурик приходит из клуба Железнодорожников, и хоть жмурь глаза. Дома такой бардак! Шелуха от семечек даже на зомбоящике. Под кроватью в пыли и паутине валяются ажурные трусики. Бюстгальтер бесхитростно брошен на спинку стула в центре гостиной.

— Ты, подруга, как-то не того, — бормочет Саша. — Как же вас дурно запрограммировали в треклятом Сколково. Женщина должна показывать пример аккуратности, а не наоборот.

— Что не так? — вскидывает зеленые невинные глаза.

— Я каждый день жду фундаментального поворота своей судьбы. Вдруг кто-то позвонит во входную дверь и пригласит меня в Чикагский филармонический оркестр. Или сам папа Римский вдруг возжелает поболтать со мной тет-а-тет. А тут стыда не оберешься! Твои труселя в паутине. Алый лифчик зачем-то на авансцене. Бред сивой кобылы!

Анжела усмехнулась, прибрала нижнее белье. Внимательно посмотрела на Сашу.

— Значит, ты ждешь поворота судьбы?

— Оч-чень!

— И жизнью своей недоволен?

— Еще как.

— Поправить легко.

5.

На следующее утро Анжела проснулась вся в голубом. Такой изящный костюмчик фирмы «Адидас». С золотистыми лампасами, со штрипками, с капюшоном. Просит Глебыча:

— Пожалуйста, зови меня теперь Виолеттой.

— С какого бодуна?

— В новую жизнь хочу шагнуть с новым именем. Ты свое не хочешь поменять?

— Да я уж за полста лет как-то к нему привык.

— Хозяин — барин. Теперь садись к компу и подыскивай нам добрую квартиру. Опротивело жить в крысином угле.

— Ты чего? Тут же роскошная липа под окном. Наискосок детский садик «Солнышко».

— Повторяю для тугоухих, ищи достойное жилье. Я — девушка из высшего общества. А над твоей лачугой смеются тараканы.

— Ну, допустим… Только на пластике денег всего-то три ляма.

— Нырни в он-лайн банк. Мне, кажется, там гораздо больше.

Глебыч нырнул. Виолетта оказалась права. Бабок стало на порядок больше.

— Переезд состоится, — откомментировал Саша.

— И вот еще что… Подыщи себе достойную работу. В 21-м веке тренькать на балалайке — моветон.

— Не на балалайке, а на домре.

— Есть разница?

— У нее не три, а четыре струны.

— Мой тебе совет, переходи к роялю или, скажем, к клавесину. А о своем хоре ветеранов-железнодорожников забудь как о кошмарном сне.

—На клавесине, говоришь? Хех… Забавно! Можно попробовать.

6.

Александр Глебович решил поймать бога за бороду, хотя и был атеистом. И если, конечно, у бога есть борода. Нашел пятикомнатную квартиру на Чистых прудах. Съездил туда, посмотрел. Апартаменты что надо! Рядом прославленный театр «Современник».

— Как успехи? — мурлыкает Виолетта.

— С квартирой всё нормалек, только с новой работой не очень. Клавесины сейчас в Москве не слишком востребованы.

— Моя промашка. Впрочем, зачем тебе работа? Наличности же до чёрта.

— У денег есть подловатое свойство, они заканчиваться.

— Ты это брось! Не закончатся. Обещаю. И начинай их тратить. Ходи только по престижным магазинам. Забудь о чмошной «Пятерочке» с ее бомжовскими скидками.

— В элитных всё ужасно дорого… — бормочет Глебыч.

— Вовсе недорого! Трать напропалую. В гробу окошек нет. Стань, наконец, человеком!

На полусогнутых ногах поплелся Сашок в «Азбуку вкуса». Но нет! Не поднимается у него рука покупать по таким ценам.

Свернул в привычный «Магнит». А там подарочек. На карте недостаточно средств. Вернулся в «Азбуку вкуса», бабки с лихвой появились.

Сгорбившись и нахмурившись, что замшелый старичок, ретировался домой.

— Что-то у тебя кислый видок? — Виолетта оторвалась от ящика. — У кого похороны?

— Похороны моего сердца… Я утратил всю мотивацию. Не нравится мне такая жизнь. Я раньше был нищий, но гордый. Теперь ни то, ни сё. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Какой-то окурок, обмылок, огарок.

— Слышу речи не мальчика, а мужа, — Виолетта через трубочку высосала кока-колу из хрустального бокала. — Ты собой недоволен? Отлично! Тогда меняйся.

— Достоевского, что ли, почитать?

— Отличный выбор! Еще поштудируй старика Ницше.

7.

По весне, когда на деревьях рьяно набухали почки, они въехали с Виолеттой в новую квартиру на Чистых прудах. Где-то здесь рядом снимался легендарный фильм «Покровские ворота». Когда-то здесь гремела прославленная театральная «Табакерка».

Работу Глебыч уж не искал. Зачем? Деньжата на карточке всегда водились. Причем появлялись по каким-то алогичным законам. Были приливы и отливы. Когда Шурик хочет жить как нищий — отлив. Когда как наглый русский нувориш — прилив.

Беда в том, что аккомпаниатор Саша Куклин обожал логику, а от всего необъяснимого жутко страдал. Лицо его почернело. Спина сгорбилась. В голосе, еще совсем недавно звучном и слоистом, наметилось противное старческое дребезжание.

Виолетта ни минуту оторвалась от зомбоящика с фиглярами от политики и сопливыми сериалами:

— Шурик, повторю вопрос, у кого похороны?

Глебыч схватился за сердце и сел на пол:

— Бобик сдох. Мне кирдык.

— Что значит кирдык? Ты чем недоволен?

Куклин выудил из нагрудного кармана тюбик нитроглицерина, кинул таблетку под язык, опираясь на стул, по-старчески шатко встал. Пояснил:

— Со стороны можно сказать, мол, зажрался. Я же утратил всю мотивацию к жизни.

— Так чего же ты хочешь? — Виолетта нервно одернула плиссированную юбчонку на коленях.

— В том-то и дело! — Саша вскричал. — Ничего не хочу. Для ощущения жизни нужен конфликт, сшибка, раздрай. Когда я почти каждый день трясся в метро в свой вонючий дом культуры, я был почти счастлив. Нравились ли мне люди в вагоне метро? Очень не нравились. Но я был от блаженства на седьмом небе.

— Тяжелый случай. Кота заведи. Сиамца. Перса.

— Я уж тебя поневоле завел. Не помогает!

— Может, сексом займемся?

— Подруга, мне сейчас не до секса. Меня терзает гамлетовский вопрос: «Быть или не быть».

8.

Продолжается всё такая же шняга. Я шляюсь по элитным магазинам, ни в чем себе не отказываю. Купил зачем-то с бешеной скидкой дюжину пар кроссовок «Nike». Виолетта же тупо таращится на сериалы для клинических идиоток, т.е. домохозяек. Дежавю, день сурка нон-стоп.

В зеркало на себя боюсь смотреть. А когда взгляну, так сразу и ахну: «Мама дорогая, кто это?!» Я страшно поседел. Под глазами набрякли желто-черные круги. Кажется, даже значительно стал меньше ростом. Спина моя предгробово ссутулилась, а ноги стали студенисто дрожать. Я уж молчу о руках. Ладно, скажу. Они тряслись, как у завзятого алкаша, даже сильнее.

Виолетта ладонями подравняла свои зазывно торчащие груди:

— Бабы тебя не интересуют. Коты тоже. Творчеством тогда займись.

— Каким еще творчеством? Разгадывать кроссворды? Вязать носки из шерсти козла?

— Не иронизируй. Ты прочитал Достоевского?

— Не смог его одолеть. И так тошно. Ницше же твой, зараза, просто натаскивает на суицид.

— Странные вы существа, люди. Мы, андроиды, этих проблем не знаем. Значит так! Тебе нужно заняться сочинительством музыки.

— Какая чушь! Я за свою долгую жизнь не придумал ни одной мелодии.

— Сочинишь! Гарантирую.

Виолетта, недавняя Анжела, крепко обняла меня и поцеловала в губы.

— Я не умею спать с силиконовыми женщинами! — вскричал я.

— Научу! — барышня властно толкнула меня на кушетку, дернула ворот моей рубахи, пуговицы так со свистом и полетели.

И тут во мне что-то проснулось. Видимо, сказались десятилетия монашеского воздержания. Низ моего живота окатило крутым кипятком. Мозг отключился. Я скрипнул зубами.

— Ты еще крепкий, старик Розенбом! — в упоении шептала, как оказалось, сладострастная Виолетта.

9.

Прошла неделя, другая.

Я буквально поминутно домогался Виолетту. Ее белые плиссированные юбки и кружевные лифчики сводили меня с остатков ума.

Девушка-андроид с оторопью поглядывала на меня, потом громко хлопнула в ладони:

— Стоп машина! Пока не сочинишь симфонию или какую фугу, никакого секса. Забудь о забавах Эрота.

— Побойся бога! — возопил я. — Смерти моей хочешь?

— Возрождения. Перезагрузки. У тебя есть нотная бумага, с такими линеечками?

— Конечно, есть. Я же внештатно преподавал сольфеджио.

— Садись и пиши!

Виолетта села ко мне спиной и демонстративно включила телевизор. Шел сериал «Золотая теща», с Безруковым и Певцовым. Кто из них теща — я так и не понял.

Поплелся к своей нотной бумаге. А когда увидел эти милые сердцу линеечки, так прямо затрясся, героически заиграл желваками.

Разрывая шариковой ручкой бумагу, стал с поразительной скоростью покрывать ее нотными загогульками. До-ре-ми-фа-соль-ля-си, кошка села на такси. Это я шучу так. Ноты, конечно, ставил не по порядку, а так как мне подсказывала интуиция, вдохновение, что греха таить, сам божий промысел.

Через три дня симфония оказалась написана. Назвал я ее бесхитростно — «Ода радости».

— Вот! — протягиваю ее своей любовнице.

Виолетта читает. Оказывается, компьютерные гуру Сколково научили ее читать ноты и сразу слышать музыку.

Потом захлопнула мою тетрадь, долго и внимательно посмотрела на меня.

— Ну же?! — подался я к ней всем своим возрожденным телом.

— Что я могу сказать тебе? Глебыч, умри, лучше не напишешь!

— Я пока не хочу жить.

— Живи! Ты — чудо!

10.

На следующий день моя жилица и любовница отправилась с музыкальной рукописью в Большой театр.

— Так тебя и примет главный режиссер… — до крови кусал я губы.

— Именно меня, примет! — Виолетта надела белоснежные носочки, слегка попудрила щечки, тушью поправила соболиные брови.

— Как ты соблазнительна… — прошептал я. — Может, займемся любовью?

— Это потом. Делу — время, потехе — час. Всё! Чмоки-чмоки. Пока.

— Возвращайся, дорогая, поскорее.

— Как, лапа, получится. И вот еще что. Скушай яичницу из дюжины яиц. Поправь потенцию. Вернусь, устроим секс-фиесту.

— Жду не дождусь!

Хряско хлопнула дверь.

Я выглянул в окно. Как же она хороша, эта девушка из высшего общества. И, зуб даю, она любит меня. Хотя, стоп-стоп, способны ли на любовь андроиды? Возможно, другие и не способны. А моя обожаемая Виолетта на все сто.

Я открыл холодильник «Zanussi».Сколько здесь яиц? Ровно дюжина. Что же, это знак добрый!

11.

Виолетта исчезла, как корова слизнула. Домой не является уже три дня. Сунулся я со своим пластиком в «Азбуку вкуса», бабла выше крыши, хоть жри черную икру борщовым половником. Но это не радовало.

Что же мне делать? Я так влюбился в андроида. Моя закатная страсть. Вся предыдущая жизнь будто черновик, бездарный набросок на жеванной туалетной бумаге.

На четвертые сутки Виолетта пришла. И в каком виде! Одежда разорвана и в грязи. Один рукав у куртки с мясом оторван. Под глазом лиловый фингал. Золотистые туфельки в какой-то болотной тине.

— Что произошло? — ахнул я, неловкой рукой сунул ладонь в карман, нащупал валидол.

— Не спрашивай. Я в ванную.

И ванной комнате заперлась. Раздался звук воды и сдавленные рыдания.

«Ее изнасиловали! — охолонуло меня. — Весь оркестр Большого театра. Вот выродки! А еще закончили свои хитрожопые консерватории».

Виолетта вышла ко мне в спортивном костюме «Nike». Видок все равно потрепанный. В золотистых ее волосах предательски блеснула седина. А ведь она так молода!

— Так что же, милая моя, произошло? — смотрю на нее умоляюще.

— Не будем об этом. Потом, может быть, расскажу. Опера же твоя принята в производство.

— Плевать мне на оперу! Что случилось?

Девушка помолчала, глядя в окно на цветущую липу:

— С батарейками у меня что-то не то. И с программным обеспечением. Из-за этого поганого сбоя я и выгляжу неважнецки. Да и несколько суток блукала по Москве. Отшибло память. Твой адрес, геолокацию, напрочь забыла.

— Где мне достать эти треклятые батарейки? Как поправить программу?

— Тебе, дорогой, не по силам. Придется мне вернуться в Сколково. Меня либо апгрейдят. Либо… утилизируют как б/у компьютер.

— Ты режешь меня без ножа.

— Прости! Я ведь сама чуть не сдохла.

12.

Через пару часов в дверь нашу раздался звонок. Динь-делень!

На пороге стоял клон Виолетты, только не с золотистыми, как рожь, волосами, а черными, как вороново крыло. К тому же, барышня-андроид была чуток повыше. Сантиметра на три.

— Вы к кому? — сдавленно бормочу я.

— К вам! — оттолкнув меня упругим плечом, девушка шагнула в наши апартаменты.

— На каком основании! — вскричал я. — У вас есть ордер на обыск?

— Дурачок… — нежно обняла меня Виолетта. — Совсем сбрендил. Это моя замена. Виолетта Юниор. Свежая модификация моей модели.

— Подруга, — брюнетка подмигнула Виолетте, — ты мне на правах недавней хозяйки, объяснишь мне как тут чего? Какие сериалы ты смотришь? По какому каналу?

— Всё объясню. Проходи в ванную. Помой руки. Розовое полотенце для тебя. Сейчас будем пить кофе с горячими плюшками. Ты любишь плюшки? Они с корицей.

Виолетта Юниор удалилась легкой походкой. Игриво подергивала аппетитными ягодицами. Но мне было сейчас вовсе не до ягодиц. Не до сокровенных выпуклостей и впадин.

— Не нравится мне она… — зло прошептал я. — Не нужна мне замена. Оставайся. Прошу!

— Не могу. Ресурсы по нулям. Бобик сдох. Мне надо вернуться в родную гавань.

— Как жить мне дальше?!

— Чего ты, любимый, дергаешься? Денег у тебя на карточке, мама не горюй. В Большом театре осенью пойдет, предчувствую с огромным успехом, «Ода радости». Ты полюбишь Виолетту Юниор сильнее меня. Она знает Камасутру назубок. Последняя модель! Я же, увы, старушка и вышла в тираж.

— Не пущу! — я рухнул на пол и обнял Виолеттины ноги, покрывая их поцелуями.

Виолетта погладила мне седые волосы. Глаза ее с черными кругами наполнились человечьими слезами.

Глава 14. Серафима

1.

Как всегда перед президентскими выборами грянула череда загадочных взрывов. Взлетали вагоны метро, урны на Арбате, какому-то таджику оторвало руку фонариком, начиненным тротилом.

А ей, Серафиме, меж тем, 30 лет. Позади маловразумительная, нелепая жизнь. Будущее утопает в зловещем тумане.

После холодного душа внимательно разглядывала себя в зеркале. Какая же она большая! Эдакая тетя-Мотя… Ей же всегда хотелось быть маленькой, миниатюрной блондинкой.

О, этот проклятый зад! Эти, мать их, грудь! Поменьше бы, покомпактней.

Может быть, именно из-за своих размеров она и не замужем?

Сколько у нее был бой-френдов? 20? 30? Имен и не помнит. Какие-то кобели с воспрявшими фаллосами. Тьфу! С возрастом хочется только тишины и нежности. Ласки! А тут на улице предвыборные паранормальные взрывы…

Помирать она пока не готова. Мало ли какой будет шанс? Возможно, вход в райские кущи где-то рядом.

В бога она, конечно, не верила. Так, для проформы, мол, «все может быть». Именно зловещие взрывы заставили всерьез задуматься. Пошла в Марфо-Мариинскую обитель, обратилась к матушке Ольге.

— Пропадаю…

— Не блудодейка ли ты, дочь моя? Не нимфоманка?

— О чем вы? Внутри пустота! Будто грызет что-то.

— Пойдем-ка из храма. Расскажешь в деталях.

Вышли на церковный дворик. Сели на лавочку под сиренью, та должна была вот-вот распуститься. Скоро Пасха.

— Какая вы крохотная, матушка Ольга! Вполовину меня… — удивилась Сима.

— Главное только размер нашего ментального духа.

— Поясните, пожалуйста.

— Важно то, насколько ты хочешь увеличить количество добра и уменьшить зло.

— Да разве добро и зло не амбивалентны? Не переходят одно в другое? Не слиты воедино, как полюса магнита? Как инь и ян?

— Сколько ненужных слов… Трещотка! Расскажи лучше, как ты жила?

— И рассказывать нечего. Точнее, всего не расскажешь. Была нашисткой, обожала нашего президента, альфа-самца. Потом переметнулась к защите бродячих котов и собак. Это сердцу ближе. Да и альфа-самец достал своими исступленными подвигами.

— А секс? Сколько у тебя было мужчин?

— Кто их считал? Одному козлу, имя не помню, отдалась в уборной кегельбана «Надежда». С другим, кажется с Артемом, устроила лихое джаги-джаги на воздушном шаре. Он тоже был нашист, хохлов и мордву ненавидел. На воздушном шаре была физия нашей альфы и омеги в шпионских черных очках. Секс был так себе. На троечку. Одноразовый чел.

Матушка Ольга потупилась:

— Как молоды мы были. Как искренне любили. Как верили в любовь… Это из песни. Дочка моя, совет очень прост. Поступай в волонтеры. Бесплатно потрудись во благо родной церкви.

— Разве я против? Мой собаче-кошачий фонд приносит ощутимые бабки. Проблемы с наличностью, слава богу, сняты.

2.

В волонтёрство Серафима влилась не сразу. Уж очень все это попахивало игрой, притворством. Ну, помоешь ты церковь, ползая на карачках. Ну, выкопаешь картошку на храмовых грядках… Все это так, по касательной. Зато когда стала приносить продукты питания ветхой старушке Елизавете Ефимовне, в сердце что-то ёкнуло. Ощутила каждой клеточкой своего тела — это не подделка, настоящее, сущее.

Старушка обитала за оградой Марфо-Мариинской обители. Жила как аскет. Пенсия, понятно, курам на смех. Тем более, уже ряд лет на улицу выходить не может, болят ноги.

— Сколько вам годков? — щурилась Серафима.

— Может, 89. А может и 98. Какая разница?! Много!

Выглядела Елизавета Ефимовна соответственно. Не сразу и разберешь кто это. Бабушка? Дедушка? Престарелый инопланетянин?

Косматые седые брови. Нос бугристой картошкой. Жалкая косичка. Зеленоватые, будто вылинявшие, глаза.

Казалось бы, приведение, морок, одной ногой в могиле, однако старушка бодра, говорлива и как-то алогично добра.

— Сколько я, Серафимушка, видела! На десять жизней… Двух мужей моих Сталин расстрелял. Моего сына, Павлушу, хулиганы столкнули с электрички в 1947 году. Ему по колени отрезало ноги. На небесах мальчик.

Елизавета Ефимовна достала из кармана кофты комок носового платка, протерла уголки глаз.

— Не вспоминайте, если вам больно.

— Почему не вспомнить? Много в жизни радости, много и горя. Как хорошо писал Достоевский о радости первых клейких листочков!

— Достоевского не люблю. Депресняк!

— Зря! Умный дядька. Порой, признаюсь, нудный и злой.

— Так что он там о листочках?

— Это из «Братьев Карамазовых». Один из братьев говорит, мол, и бога не принимаю, и его мира, но все могу простить за эти весенние клейкие листочки.

— Ага. Как сейчас в апреле. Первые.

— Именно! — бабушка поддернула рукава кофты, они у нее по-клоунски были подшиты радужным шарфом.

— Давайте, я вам одежду куплю? — нахмурилась Серафима.

— Зачем на меня, почти инфернальную сущность, тратить живую наличность?

— Денег у меня как грязи. Я глава гуманитарного фонта.

— Пустое… Ты лучше, внучка, отрежь себе ситной булки, да намажь ее черносмородиновым вареньем. Мне его предыдущий волонтер притащил.

— Куда мне жрать? При такой-то слоновьей комплекции? Может, какая мебель нужна? В зале у вас стол, шкаф да одна кособокая табуретка.

— Хорошо, что вспомнила о табуретке. Я ее тебе хочу завещать.

— Мне? Зачем?

— Думаешь, я крейзи? Фигушки! Эта табуретка не простая, а магическая. Табуретка счастья!

— Что вы говорите… — зубы Серафимы лязгнули по дулевской чашке.

— Миленькая, поверь мне… Зачем мне врать? Вся жизнь позади. Значит, сядешь на эту табуреточку, крепко закроешь глаза, и выругаешься матом. Чем жесточе выругаешься, тем ладнее. И твое сокровенное сбудется. Табуретка рассчитана на три желания.

— Вы-то сами загадывали…

— Поздно мне уже что-то желать.

3.

На Пасху Серафима отправилась в Марфо-Мариинскую обитель. Какая же тут благодать! Светлая радость! Да-да, за клейкие листочки всё можно богу простить. Всё!

— Вы, кажется, похудели? — спросила сестру Ольгу.

— Сбросила три кило. Кожа да кости. Куда мне худеть? Загляните сегодня к своей старушке? Кстати, она вам завещала свою табуретку.

— Откуда вы знаете?

— Волонтеры уж давно жалуются. Мол, спятила бабушка. Но надо быть терпимей. Легенда о табуретке у нее от буйного воображения. Что вы хотите? Всю жизнь оттрубила школьным учителем литературы. В педагогическом же институте имени Крупской специализировалась именно на русской сказке. Не обращайте внимания!

С пасхальными крашеными яичками и куличами Серафима побежала к старушке.

Елизавета же Ефимовна лежит себе калачиком на кухонном диване. Недвижима. Не откликается. Померла бабушка.

Потом накатила вся эта мутотень, вызов полиции, скорой… Похороны. Расходы Серафима взяла на себя. Ну а завещанную табуретку все-таки прихватила. В сказки она не верит, но пусть будет хоть какая-то, пусть даже кособокая, память.

Долетела на своей алой «Ауди» до дома, поднялась на 12 этаж. Какой же у нее роскошный вид из окон! Кремль… Арбат… Высотка МИДа…

Поставила пегую, жутковатую табуретку в центре зала, опустила на нее пятую точку. А если испытать? Вдруг старушка не врала? Нет, понятно, врала, фантазировала. И все же, все же… Хохмы ради! Помнит ли она матерные слова? Кое-что помнит. Главное не это! Чего же она на самом деле хочет? Лично для себя? Неужели ничего ей не надо?

Как она могла позабыть? Эти пугающие своим размером ягодицы, тяжкие груди. Она желает быть миниатюрной, изящной куколкой.

От волнения схватила пачку «Кэмела», задымила из окна, щурясь на кремлевские звезды.

Затем решительно села на табурет. Зажмурила вежды. И вслух, лающим голосом, грязно выругалась.

4.

Открыла глаза. И чего? Подошла к зеркалу. Искоса зыркнула. И зачем она только так грязно ругнулась в чистые дни Пасхи?

Опять выбила из пачки сигарету, села у окна, втянула дым всеми легкими.

Спокойно, Сима! Чудес не бывает…

Тут затрезвонил мобильник.

— Алло! Пожалуйста, не бросайте трубку. У нас для вас эксклюзивное предложение.

— А именно?

— Аэрозоль «Куколка». Дарует красоту и молодость.

— И кто его производит? Таджики-узбеки? В пошарпанной ванной?

— Зря вы так… Последняя разработка Сколково.

— Почём?

— В цене сойдемся! Вы же у нас первая покупательница. Компьютер выбрал вас из телефонной базы по методу случайных и очень больших чисел.

Через час на пороге Серафимы стоял невысокий блондин, молодой, скуластый. Очи синие, благостные, почти пасхальные. Протянул ярко красный баллончик «Куколки».

Сима достала портмоне.

— Сколько?

— Дайте сколько не жалко. Сущую мелочь…

— Как это странно…

Серафима протянула несколько радужных купюр, гонец взял одну.

— Вполне достаточно.

— А имя у вас есть? Личный телефон? Вдруг со мной произойдут какие-нибудь пугающие метаморфозы.

— Зовут меня — Степан Старушкин. Вот моя визитка.

— Старушкин?

— Да-да... Все смеются. Эта фамилия — мое проклятие с детства.

— Случаются и хуже. Есть почти матерные.

— Ну, я побежал. Если что, звоните. Для проверки аэрозоля прысните хотя бы на ладонь.

— Разумно…

Юноша ретировался. Сима потрясла баллон, прыснула на тыльную сторону ладони.

Это что такое? Батюшки-светы! С кожи исчезли все морщинки, она молодо натянулась, даже недавний шрам от кухонного ножа исчез начисто.

Неужели работает?

Эх, была, не была!

Серафима стремительно стащила, стоптала с себя шмотки. Сайгаком в ванную комнату. Сверху донизу опрыскала себя «Куколкой».

Да, такое случается только в сказках. Да и то не во всех. Мало того, что кожа вернула себе ликующую упругость, так еще каким-то дивным образом исчезли, аннигилировались валики жира по бокам. А задница? Эта пресловутая попа? Если не сказать грубее! Она подтянулась и приобрела идеальную форму. Теперь это не откляченный зад тридцатилетней мадам, а аккуратная попочка топ-модели.

Лицо? Главное не упасть в обморок. Красавица! Богиня!

Есть ли тут какая-то связь со старушкиной табуреткой?

5.

Минула неделя. Молодость не исчезала. Хотя каждое утро просыпалась с испугом, вдруг вернется тягостный статус-кво. Не хотелось бы… Всё с чистого листа!

Щипала попу. Все на месте!

— Вы как-то иначе выглядите, — оторопело скосилась на нее матушка Ольга. — Будто это не вы, а ваша молодая сестра. Чуть ли не ваша дочь.

— Откуда же у меня такая дочь? Мне всего тридцатник.

— А смотритесь на 17!

— С каждой Пасхой я расцветаю.

— М-да… Уж не происки ли это врага человеческого?

— Сатаны?

— Ага.

— Матушка, успокойтесь! Ближе к осени я верну статус-кво. Задница отклячится. Бока разойдутся. На физиономии появятся какие-то пигментные пятна.

— Не понимаю! А табуретку завещанную вы забрали?

— Что с нее толку? — Сима одернула свою пеструю полупрозрачную юбку. Надо было в храм одеться чуток поскромнее.

Матушка Ольга, эта карликовая полустарушка, вся в черном, горько усмехнулась:

— Вырядились вы, милочка, так, будто собрались на панель. Тьфу!

— Чепуха! У меня секса уж полгода не было.

Ольга заткнула уши:

— Не хочу это слушать… Волонтерство свое вы, конечно, забросите?

— С какой стати? Благословите меня, матушка Ольга!

Монашка ее перекрестила, протянула для лобзания свою ручку.

— Помни, дочь моя, плоть иллюзорна. Вечен один божий дух.

Домой возвращалась в смятении. Как ей быть? Жить монашкой? Опять рвануть в дьявольскую лихорадку любовных игр?

Шла по набережной Москвы-реки. Погода — люкс! Сколько вокруг молодежи. На скейтах, на роликах. Какое счастье на лицах. Бедолаги уверены, что молодость их будет длиться вечно.

К ней подлетел юноша на роликах, в красном шлеме.

— Серафима?

— Старушкин?

Юнец стащил шлем, пригладил волнистые волосы.

— Да, это я — Степан Старушкин. Эко на вас подействовал аэрозоль! Не девушка, грёза, мечта!

— Надо бы мне еще прикупить этой аэрозоли.

— Увы! Сколково разогнали. Проект закрыт. Кстати, баллончик «Куколки» стоит дороже вашей отнюдь недешевой квартиры. Поставьте богу свечку!

6.

Вернулась домой, на Большую Якиманку. Взяла сигарету, села у окна. Храм Христа Спасителя как на ладони! Медный Петр Великий за штурвалом океанского брига, работа неугомонного Зураба Церетели.

Как жить дальше?

Закашлялась от саднящего дыма. Раздавила и бросила бычок в помойное ведро. Ударилась о табуретку. Так есть в ней, в этой шершавой уродине, магическая сила или нет? Аэрозоль сработал или же сокровенная метафизика табурета?

Опустилась на подозрительный материальный объект. Зажмурилась. У нее, если верить старушке, остались еще два желания. Что же она хочет? Секса не хочет, а хочет… любви. Да-да! Only love! Так, кажется, пел Джон Леннон?

Внезапно для самой себя грязно выругалась.

Открыла глаза. Все тихо. Никаких перемен. Тем более, судьбоносных.

Не вернулась ли к ней прежняя внешность? Метнулась к зеркалу. Тьфу-тьфу-тьфу. Все на месте.

А зеркало вдруг замерцало. Слюдянистая поверхность пошла полосами. Появилось лицо старушки Елизаветы Ефимовны.

— Бабушка? Родная! — прошептала Сима. — Первое превращение от вас? От табуретки?

Не проронив ни словечка, старушка исчезла.

Раздался дверной звонок. На пороге молодцевато стоял Степан Старушкин.

— У меня к вам, Серафима, серьезный разговор.

— Проходите…

— Выяснилось следующее обстоятельство. Россия забродила, ее нужно срочно спасать. Попутно спасать и кремлевские деньги. Решено создать фонд защиты бродячих животных «Юрий Гагарин». Это так, для отмазки.

— А я-то зачем?

— Здесь закавыка… Аэрозолем «Куколка» успешно успели попользоваться только вы, да сам президент РФ. Странным образом, на других людей он не действует.

— Дайте подумать…

— О чем? Станете чертовки богаты. Боже мой, как вы хороши и свежи! Как аппетитны! Можно, я вас поцелую.

— Целуйте. Вы тоже ничего… Если отпустите бороду, могу в вас влюбиться.

«Неужели любовь? — охолонуло Симу. — В случае чего, осталось еще одно желание от табуретки».

Глава 15. Левитатор

Не было бы этой дорогостоящей свистопляски с укропами, сколько своих ребят положил, сколько мирных граждан, кто сосчитает, вряд ли бы он узнал дядюшку Ху. Судите сами! Обычный кремлевский крысолов, кому он нужен? И какие, спрашивается, в Кремле крысы? Живем, чай, в цивильном 21-м веке.

А ведь он оказался не просто дядюшкой, а Мастером, гуру кармических метаморфоз!

Да-да. К нему посоветовал обратиться сам патриарх всея Руси Пантелеймон Шестой.

И он обратился. Уже больно его терзали кровавые сны по ночам.

— Запомни, сынок, — прошептал Ху, — ты сможешь взмыть в облака, только позабыв самого себя. Не надо убивать других. Зачем? Убей свое эго.

— Как тут забудешь свое эго? — обалдел президент РФ Юрий Абрамкин. — СМИ день и ночь трубят мое имя. Меня любят до соплей. Дамочки на меня мастурбируют. Я же размножен как рисунок на обоях.

— Тсс! Сколько глупых слов. Молчи! Сосредоточься на идее чистого полета.

— Я уже летал. Лучше бы ходить по воде, типа Иисуса.

— Несчастный человечишко! — Дядюшка Ху взмахнул бамбуковой палкой и со всей дури огрел Абрамкина по плеши, сурово приговорив: — Заткнись, а?!

— Вы совсем спятили?! Охрана! Росгвардейцы! Где вы? Ау!

— Не научишься летать, зароют в землю. Электорат, запомни, обнуленыш, требует чуда. Косить под Иисуса в эру нанотехнологий глупо.

Что было дальше?

Он все-таки взмыл, полетел.

Сначала отрывался от брусчатки Кремля всего-то на локоть. Потом все выше-выше. Соперничая с горластыми галками и помоечным вороньем.

Какая благодать быть на небе соло!

Как же он устал от суетливых и лицемерных хомо сапиенсов…

То жопу ему лобызают, то, рабье семя, готовы оторвать башку.

А башка у него всего одна. Зачем ее отрывать?

Какое резюме?

Прощай, немытая Россия! Страна рабов, страна господ… Прощай и ты, дядюшка Ху!

На горизонте вспыхнула сочная радуга.

Знак божий… Знамение!

Абрамкин дерзновенно нырнул в блаженные врата.

Долго глядел ему вслед дядюшка Ху, смахивая с глаз скупые мужские слезы. Потом матюгнулся и пошел ловить крыс. Они-таки в Кремле еще были.

Глава 16. На брудершафт

1.

Дьявол оказался субтильным и гнутым, что элитная борзая. Вес кг 45. Возраст тоже, плюс-минус, 45. Одет в палёный «Adidas», с надписью на спине «Russia». В Москве это привычный прикид дворников-азиатов.

— И что же ты хочешь, Ванек? — спрашивал меня чёрт.

Поезд наш на всех порах летел в Новороссийск, там я рассчитывал провести очередной отпуск.

— Что хочу? Даже не знаю… Точнее, знаю! Я до судорог, буквально до икоты, опасаюсь женщин. Вот бы избавиться от этого лютого страха.

Окаяшка налил в граненый стакан «Балтику №9», смакуя, отпил. Маленькой и сухонькой лапкой обтер губы:

— Не брешешь?

— Ей же ей! Хочешь, перекрещусь?

— Не надо. Сколько раз был женат?

— Разве я помню? Пять или семь.

— И боишься?

— Я же говорю, до судорог.

— Жены тебя били?

— Боже упаси…

— Ну да… Ты ведь не из гопоты?

— Аристократ духа. Работаю старшим редактором издательства «Пятый глаз».

— «Пятый глаз»? Что за хрень?

— Литература об околосмертном опыте. Сам, между прочим, пишу книги.

— М-да… На гопоту не похож…

— Эко заладил — гопота, гопота. Ты, между прочим, выглядишь сам гопником. Палёный костюм «Adidas» — признак самого низкого социального статуса.

— Могу предстать пред тобой лондонским денди, светским львом, щеглом, даже. мать его ети, сперматозоидом.

— Ты лучше скажи, зачем явился? Материализовался, так сказать, прямо из воздуха. Цитата из Михаила Булгакова.

Чёрт потер серую от щетины щеку:

— Близится, Иванушка, Армагеддон.

— Оставь эти сказочки для идиотов.

— Серьезно! Но если вести себя достойно, будешь прощен. Будет прощена даже Баба-Яга. Хотя в существовании коей я чуток сомневаюсь.

Вгляделся я в спутника. Ой, не люб мне. Уж лучше бы он был щеглом, аквариумной рыбкой, гуппи, например, пусть даже бойким сперматозоидом. Кусаю губы:

— Зачем узнавал о моем желании?

— Приедешь в Новороссийск, непременно влюбись. Тогда будешь спасен. Влюбись в девушку оказавшуюся в зоне лиха.

— Чёрт, а как тебя зовут?

— Петр Петрович. Можно — Петя.

— Петя, потом ты попросишь мою бессмертную душу?

— Сдалась мне эта душа? Может, я развлекаюсь?

Я схватил «Балтику №9», выдул ее из горла.

Чёрт обиделся:

— Так не годится! Давай, на брудершафт? Кстати, хочу тебе подарить талисман в виде черной жемчужины. Если буду нужен, потри его, и я появлюсь. Тотчас!

2.

В Новороссийске остановился в гостинице «Черноморец», прямо в центре города. Снаружи отель непрезентабельный, жалкий, внутри же царская роскошь, есть джакузи, фарфоровое биде, тайский массаж с гулящими девушками из Донецка и т.д.

Заполнил бланк. Клерк, седой и величавый, уважительно приподнял бровь:

— Иван Переверзев? Из «Пятого глаза»?

— Он самый.

— Господи, боже мой! Последний ваш опус буквально вытащил меня из могилы.

— Это как понимать?

— Я же хотел вышагнуть из окна, живу на девятом этаже, а потом прочитал ваш шедевр, хлопнул себя по затылку: «Не дури, парень! Все только начинается!»

— Весьма рад. А с женщинами у вас как?

— Знаете, теперь я подумываю о перемене пола.

— Какой мой номер?

— 266. Вот ваш ключ. Добро пожаловать!

В номере побрился, почистил зубы. Энергично помолился. Натянул изумрудные плавки, отправился на пляж.

Погода хмурая. Вода 19 градусов пресловутого Цельсия. Пляж оглушительно пуст.

Однако я смело нырнул с бетонного мостика. Голова моя прошла сквозь толщу медуз. Доплыл до оранжевого буйка. Медузы исчезли. Я греб медленным брасом, невольно любуясь дымящими трубами цементных заводов.

Принесет ли талисман в виде черной жемчужины мне удачу?

Вышел на брег. Поморщился от боли. Все засыпано колючими камнями. Они, видно, дешевле, чем галька.

Вытираюсь белым турецким полотенцем и внутренне ахаю.

У морской кромки в легком платьице стоит блондинка. Стройные и мускулистые ножки. Грациозная спина. Манящая попка. Воображение мое набрало бешеные обороты. Что же под платьем?!

Девушка ощутила мой пронзительный взгляд. Обернулась:

— Чего таращитесь?

— Я в восхищении!

— Господи, боже мой! Неужели я обречена жить среди быдла?

— Это я — быдло?! Позвольте представиться. Иван Переверзев. Автор 13 книг об околосмертном опыте.

— И это дает вам надежду на быстрый и упоительный трах?

— Фи! К чему физиология? Я человек сугубо духовный. Последняя моя книга «Сотвори себя сам» разошлась стотысячным тиражом. А женщины меня скорее пугают.

— Зачем тогда напялили изумрудные плавки? Такие носят только прожженные жигало.

— Моя любимая книга — «Волшебник Изумрудного города». Поэтому такой цвет.

— А вы забавный… — девушка протянула мне руку: — Ника Петрова.

— Знавал я одного Петра, — задумался я.

— Искупаться, что ли? Жаль не взяла купальник.

— Купайтесь в платье!

3.

О платье я, конечно, пошутил. А Ника возьми да и бросься в морскую пучину, не снимая одежки.

Шалая девка!

Вышла богиней, отжала русые волосы, платье бесстыдно облепило ее литую фигурку. Соски напрягли мокрую ткань.

Перехватила мой взгляд, улыбнулась:

— У вас есть полотенце?

— Прошу! — я подал ей махровое изделие турецкой мануфактуры.

Ника вытирала лицо, без макияжа стала еще заманчивей, что твое крымское яблочко.

Потом мы сидели в кафешке «Надежда». Ника вкратце, пунктирно, поведала мне историю своей жизни.

Оказывается, она из Москвы, из Восточного округа. Сюда, в Новорос, приехала развеяться от круговерти столичной жизни. И сразу же налетела на финансового мазурика.

— Зашла в ресторан «Веселый осьминог». Сижу, потягиваю джин с тоником и тонкую дамскую папироску. И тут ко мне подходит Аполлон. Косая сажень в плечах. Черные, что смоль, волосы. Под рубашкой выпукло проступают бицепсы-трицепсы и прочие попутные мышцы. Какое же у него мужское достоинство? Мама дорогая! Я чуть не вскрикнула.

— Ника, избавьте меня от скабрезных подробностей, — я поморщился.

— Короче! Парень представился местным бизнесменом. Мол, добрая половина нефтеналивных судов здесь под ним.

— Маловероятно.

— Вы дослушайте! Пригласил покататься на своей яхте «Солнечный мираж».

— Конечно, согласились? О продажное племя!

— Господин Переверзев, держите при себе ваши женоненавистнические взгляды.

— Вы бы знали, как я обжегся на женщинах!

— Здесь кто повествует, вы или я?

— Затыкаю фонтан…

— Представился парень Филиппом Веревкиным. Заказал севрюгу в тамбовской сметане, осьминога в греческом соевом соусе, ананасы в шампанском «Абрау-Дюрсо». Причем, шампанское «Брют», 1961-го года. 3000 евро бутылка. Мы все это выпили, съели. Потом взял мой айфон последней модели, мобилка его разрядилась. Вышел на улицу, в помещении, мол, дурная связь.

— И сгинул?

— В точку! Развел меня, как лохушку. Я отдала по счету почти все свои деньги.

— Каков подлец… — присвистнул я. — Пробовали его отыскать? Обратились в полицию?

— Гарсон, получите по счету! — крикнула Ника.

— Нет уж! Плачу исключительно я.

— Лады... В полицию не обратилась. А Филиппа нашла на пляже. То есть, не его.

— Не понимаю!

— Нашла другого и… убила.

— Быть того не может! — возопил я.

— Дальше — круче. Придержите эмоции.

4.

Дело же обстояло так…

Ника вышла на брег Черного моря, с диким неистовством переживая свою финансовую потерю.

Опустилась южная ночь.

И тут к ней подоспел седой крепкий мужчина. Полная луна отражалась в его сивой шевелюре. Незнакомец произнес:

— Разрешите, Прекрасная Дама, одинокий нарушить покой?

— Ступайте лесом… — гортанно ответила Ника.

— Я, между прочим, полковник ФСБ, Дмитрий Никифоров. Ветеран Сирии и Чечни.

— Отзыньте!

— Деточка! — схватил меня полковник за локоть. — Не член ли ты запрещенной в РФ ИГИЛ? Не хохлацкая снайперша?

— Митя, отвали!

— Зачем же так грубо?

Полковник легким движением опрокинул меня, подлая его рука схватилась за мои трусики от Диора.

И тут сработал инстинкт самосохранения. Ника нащупала тяжелый камень. Со всего размаха опустила его на затылок службиста.

Димон крякнул. Фонтан горячей крови брызнул в Нику.

С трудом столкнула с себя сладострастную гадину.

Омыла лицо в йодистой пучине. Вернулась к несостоявшемуся насильнику, ощупала его пульс. Алес капут!

— Зачем вы мне это рассказываете? — прохрипел я, Иван Переверзев. — Я не большой любитель чужих тайн с кровавым подбоем.

Ника потупилась. Нанизала на вилку и стремительно прожевала кусок осьминога.

— Мне нужен совет зрелого мужчины.

— Что я могу посоветовать?

— Понимаете, я его не убила. Он ожил. Меня стал шантажировать. Точнее, не он, а его сводный брат, Филипп Веревкин.

— Час от часу не легче. Этот-то откуда?

— Филипп, оказывается, тоже из ФСБ. В звании майора. Про свой танкерный бизнес в Новоросе он все набрехал.

Я искушенно сощурился:

— Язык служит разведчику, чтобы скрывать свои мысли.

— Да-да… Это еще наш президент РФ говорил. Впрочем, здесь речь не о нем.

— Короче! Что в сухом остатке?

— Гарсон передал мне в желтом конверте фотки. На них я бью камнем полковника ФСБ. На лице моем ярость. И письмо, дескать, цыпка, не дергайся. Хочешь, чтобы все сошло тип-топ, выполняй наши требования.

Ника под столом развела и свела свои мускулистые ноги. Но было мне не до секса. Не до похотливых капризов.

— Так что же они потребовали? — прошептал я.

Ника приблизилась ко мне, в огромных ее глазах плясали янтарные искорки, сочные губы вздрогнули, обнажив безупречный жемчуг зубов.

— Он требовал ночь любви.

— С ними двоими?

— Это детали…

— А вы?

— У меня, знаете ли, совсем иные пристрастия. Я сама себе выбираю партнера.

Ника обняла меня и крепко поцеловала в губы.

Мир вздрогнул и накренился.

— Пойдем ко мне в номер, злодей! — прошептала мне ухо.

5.

Через час мы лежали на изодранной страстью простыне, жадно курили.

— Ваня, скажи, дорогой, сколько у тебя по временной шкале не было женщин?

— Года три…

— Причина?

— Я же говорил. Их боюсь.

— Плиз, поясни.

— В моей жизни армейский порядок. Как на боевом корабле. Ничего лишнего. Любая же женщина — генератор хаоса. Там бигуди, там трусы, там косметичка. Это нервирует. Вводит в ступор. Почти в коматоз.

— Значит, в жены меня ты бы не взял?

— А смысл? Рутина быта сразу погасит чистый огонь страсти.

— Ты прав. К тому же, я предпочитаю мужчин постройнее. Помачистей, что ли…

— Ага! Допустим… Проехали… Я не обидчивый. Скажи, а как же ты открутилась от тех брательников из карательных органов?

Ника встала с постели и отправилась в ванную. Сзади моя возлюбленная была еще красивей. Еще мускулистей, зазывней. Хотя и впереди у нее была изюминка. И какая!

Закутавшись бирюзовое полотенце, она появилась в проеме двери:

— Они стали мне присылать инструкции. В конечном же счете, все сошлось на тебе.

— Как это на мне? — клацнули мои зубы.

— Вот письмо… — Ника порылась в сумке. — Читаю… Ника! Ты должна убить Ивана Переверзева, спеца по околосмертному опыту. Ты не согласилась на ночь любви, так сделай это, и мы отстанем. Убей его ножом для колки льда.

— Где ты найдешь такой нож? — резко вскочил я. — У тебя разве есть лёд?

— Льда вагон. Показать?

— Не надо. И почему воскрес тот полковник?

— Меня спрашиваешь? Это же ты у нас спец по околосмертному опыту.

— Так будешь ты меня убивать или нет? — прошептал я.

— Дурачок! Разве я похожа на киллершу?

— Это как посмотреть…

В дверь постучали.

Накинув девственно чистый халат, я подскочил к двери.

Вместо ожидаемого гарсона я увидел седого крепкого мужчину в костюме цвета хаки. Костюм весь в застарелых пятнах крови.

— Кто вы такой? — просипел я.

— Полковник Никифоров! Герой объявленных и необъявленных войн. Прочь, коротышка, с пути!

6.

— Полковник Никифоров? — вскрикнула Ника, села на пуфик, махровый халат распахнулся, обнаружив (вот уж некстати!) удивительной лепки младую грудь.

— Он самый! — подбоченился палач.

— Вы не жмурик? — обалдел я.

— Ошибаешься, гад! — прорычал полковник. — Я с умыслом не отмыл с костюма пятна крови. Они напоминают мне об унижении. Отказала баба! И кому? Мне! Ветерану всех войн. Сам маршал Шойгу награждал меня орденом с якутскими алмазами. Причиндал у меня, как у знатного донецко-луганского жеребца.

— Позвольте усомниться… — усмехнулась Ника. — Мужской довесок обычно находится в синхроне с носом. Нос же у вас маловат. Нос-кнопка.

— Я сейчас докажу! — рука супостата потянулась к зипперу.

— Но позвольте, зачем меня убивать?! — вскричал я.

Рука от зиппера отдернулась:

— Ты достал, карапуз! Где тут у вас нож для колки льда. Я сейчас свершу правосудие.

— Вот он нож! — Ника его выхватила из кармана халата. И резким движением воткнула его в шею полковника.

Служака рухнул.

Это еще зачем? Мне вовсе некстати быть свидетелем смертоубийства. Затаскают по органам.

Я вытащил талисман в виде черной жемчужины, потер его, как велел на прощанье чёрт.

Полковник на полу дернулся, вскочил и превратился… В кого бы вы подумали? Ошибаетесь! В Петра Петровича, в чёрта. Тот же палёный красный «Adidas», с надписью на спине «Russia». Расщелина меж зубов. Словом, Петр Петрович собственной персоной, встречайте!

— Петрович, какими судьбами? — возопил я.

— Сюрприз.

Ника наотмашь села на пуфик. Халат ее опять распахнулся. Младая ее грудь показалась еще соблазнительнее.

— Объясните что-нибудь… — проворковала она.

— А чего объяснять? — чёрт сел на тахту, забросил ногу на ногу, грязные пальцы его торчали из босоножек. — Я решил развлечься. Подгадал вашу встречу. Ника и Ваня. Гога и Магога. Туз в туз.

— Кто же тогда Филипп Веревкин? — прошептала Ника.

— Тоже я… Ваня, растолкуй барышне, что я принимаю любой облик. Могу быть красножопой макакой, аквариумным гуппи или меченосцем, сперматозоидом или яйцеклеткой. Могу даже стать, типа, нейтрино. И прочей невидимой квази-шелупонью.

— А как же Армагеддон? Это шутка? — спросил я.

— Не шутка. Но волноваться не надо. Может спастись даже Баба-Яга.

— Я схожу с ума… — Ника терла виски.

— Братцы мои! — чёрт дернул цыплячьими плечами. — Пойдемте со мной в ресторан «Веселый осьминог». Растолкую в деталях.

— Опять «Веселый осьминог»? — поежилась Ника.

— Талисман вернуть? — протянул я чёрту черную жемчужину.

— Оставь себе. Мало ли чего, — вприщурку оглядел нас. — А пара вы ничего… Значит так! Приглашайте на свою свадьбу в качестве шафера.

Глава 17. Шпионские срасти

1.

Вызвал к себе шеф, генерал ФСБ, Усманов Сергей Усманович. Предложил присесть. Глядел столь же сурово, что и портрет Дзержинского. И странная деталь… Подле Железного Феликса висела огромная фотография Квентина Тарантино.

— Василий, скажи как на духу, хочешь ли ты получить погоны полковника?

Я замялся:

— Сергей Усманович, сами понимаете, в моем возрасте в подполковниках ходить просто стыдно. Седой, как лунь, а на погонах всего две жалких звездочки. Будто придурок.

— Как бы ни содрали и эти, — подмигнул генерал.

Морозные мурашки пробежали по хребту. У меня же ипотека на три квартиры. Две дачи. К тому же, хочу прикупить землицу в Албании. Бентли требует ремонта.

— Этого допустить не могу, — пробормотал я. — Мне нужны бабки на пластику.

— Какую еще пластику? — оторопел Усманов. — Ты вроде бы огурцом?

— Не себе. Жене.

— Валентине?

— Ей! Хочет увеличить себе уши. Мол, пошел новый тренд. Или бренд. Я не разбираюсь в этой терминологии.

— Уши твоей супруги давай пока выведем за скобки. Вызвал же я тебя по другому поводу. В нашей славной конторе завелся крот.

— Исключено! У нас все патриоты. Причем высочайшего градуса.

— Помолчи, браток… Кто-то слил пиндосам просчеты нашего стратегического ракетного комплекса «Плакучая ива». мы им так гордились.

— Комплекс этот моего отдела…

— Именно поэтому тебя и вызвал. Присмотрись к сотрудникам. Малейшее подозрение, прикрепи наружку. Обшманай их квартиры, дачи. Но крота мне в кратчайшие сроки вылови.

Я шел по красной дорожке коридора, пошатываясь. Зачем, спрашивается, шеф рядом с Дзержинским повесил безумного Тарантино? Сюр какой-то!

Ну, да ладно… Кто мог слить инфу? Лично я бы такие документы не слил ни за что, даже если мне засовывать раскаленные иголки под ногти. И на деньги бы не позарился. Пусть бы моя жена весь остаток жизни донашивала крохотные ушки. Родина, чай, мне дороже.

— Что-то, Василь Василич, на вас лица нет, — моя секретарша, младший лейтенант Софья Ковалевская салфеткой протирала монитор.

— Ах, Соня, Соня… Ястребы Пентагона никак не угомонятся. Шеф сказал, что в нашем отделе завелся крот.

— Бред! Вы же в курсе, какой у нас градус патриотизма? Зашкаливает!

— А если он показной? Если у нас свили гнездо волки в овечьей шкуре? Значит, так! Подготовь мне список всех наших сотрудников, со всей их возможной подловатой сущностью.

2.

Полковник ЦРУ Джон Брин летел в Москву из Лос-Анджелеса. В городе ангелов он превосходно провел свой очередной отпуск среди распутных девиц голливудской тусовки. В столицу России он отправился на встречу с кротом из Лубянки, носящим погоняло Фантом.

«Сколько баб у меня было в Лос-Анджелесе, а ни одну не помню, — полковник прихлебывал скотч из хрустальной рюмки. — Возраст дает себя знать, 45 лет. Сыпется память… Но не все так плохо. За последнее время было много побед. В Киеве удалось провернуть «оранжевую» революцию. В кресло президента Украины посадили нашу марионетку. Теперь вот этот Фантом. Если он сольет секреты, то над континентом Свободы сомкнется безупречный «противоядерный щит».

Джон Брин рывком допил виски.

— Желаете что-нибудь еще? — подлетела к нему стюардесса на тонких эротичных ножках, совсем юная блондинка с черными глазами, с большими и умными ушами.

«Есть какая-то заповедность и заколдованность в русаках», — подумал Джон Брин, под прикрытием он был профессором-русистом, исследователем творчества В.В. Набокова.

— Скотч? Виски? — продолжала пытать бортпроводница.

— Налей-ка, милая, мне ядреной русской водки. Эх, был бы я надцать лет помоложе, закрутил бы с тобой роман. Дым коромыслом!

— А вы игривый…

— Крошка, дай мне свой телефон! — рыкнул полковник. И откуда, спрашивается, в нем столько страсти? Разве он не опустошил свое либидо в Лос-Анджелесе?

Стюардесса плеснула в рюмку водку «Путинка», вильнула ягодицами, тронулась с тележкой по проходу.

— Телефон! — бросил он вслед.

— По прилёту, — не поворачиваясь, отреагировала милашка.

«Какие мы, американские разведчики, похотливые козлы, — пригорюнился Джон Брин. — А ребята с Лубянки будто дали обет патриотического монашества. Кажется, вообще не думают о вагине. Только о деле. А у нас доллар вместо иконы. Русские же сражаются за идею. Они, например, свято верят, что Иисус Христос родился в Севастополе, а распят в Нью-Йорке. В Москве Спаситель возрожден, смертью смерть поправ. Причем, в образе нынешнего президента РФ».

Полковник задремал.

Стюардесса подошла к нему, накрыла клетчатым пледом, мимоходом прочитав на его шее тату: «Бог спасет, братва поможет».

«Странная татуировка!» — усмехнулась зрелая нимфетка.

Сквозь прикрытые глаза (Джон никогда не спал…) полковник наблюдал за манипуляциями с пледом. Тату девку зацепило. Все верно! Бандиты в почете на Руси. Где страх, там есть и уважение.

Джон нежно схватил девушку за руку:

— Если у вас что почитать, раз вы не даете своего телефона?

— Каков ваш интеллектуальный статус?

— Профессор-русист Мичиганского университета.

— Ого! Хотите, я принесу вам мой любимый роман Ивана Тургенева, «Вешние воды».

— Тащите!

И младший лейтенант Софья Ковалевская (это была она!) принесла потрепанный томик. Пояснила:

— Книжка из моей домашней библиотеки. Кстати, внутри, под обложкой, вас ждет сюрприз.

— Обожаю сюрпризы!

Девушка удалилась.

Джон Брин (под прикрытием — Джон Холидей) раскрыл ветхий томик. Из него выпала открытка с ушастым Чебурашкой. С обратной же стороны нацарапано: «Соня». И указан номер мобилки.

3.

Подполковник В.В. Васин зашел «на огонек» к генералу Усманову. Щелкнул каблуками китайских штиблет.

— Товарищ генерал, в Москву рейсом из Лос-Анджелеса прибыл полковник ЦРУ Джон Брин. Под прикрытием — профессор Холидей.

— Какой еще, мать ети, Холидей?

— Теперь он русист, исследует творчество автора порнографической «Лолиты».

— Жалкий фигляр.

— Волк в овечьей шкуре.

— Да какой там волк? Скорее, козел в шкуре волка. То он еврей-хасид с длинными пейсами. То гей из Австралии. То скрипач из ЮАР. А ведь на скрипке играет хуже меня. Шут! Кто его нынче ведет?

— Софья Ковалевская.

— Твоя секретарша? Правильный выбор! Хотя на роль Лолиты она не потянет.

— Это как посмотреть.

— Давай-ка о деле. Где наш проклятущий Фантом назначил Джону Брину встречу?

— В харчевне «Тарас Бульба», на Кутузовском проспекте.

— Какое дикое название по нынешним временам. Хохлацкое имя в центре Москвы. А в Киеве, меж тем, сидит американская марионетка. Обезьяна с гранатой.

— Все так, генерал.

— Появились ли у вас наметки по кроту?

— Пока, увы, никаких.

— Жаль. Очень жаль.

Сергей Усманович подошел к бару. Достал соломенное блюдо, полное шоколадных конфет. Глаза разбегались! «Мишка на севере», «Маска», «Золотой ключик», «Крымская рапсодия», «А ну-ка, отними!» и т.д.

— Угощайся… — протянул блюдо Васину. — Я, когда нервничаю, всегда спасаюсь сладким. Хотя ведь у меня диабет третьей степени. Съем конфетку, запью сразу таблеткой. А что делать?

— Спасибо. Я сладкое не ем.

— Чем снимаешь стресс?

— Читаю Луизу Хей. Ее бестселлер «Возлюби себя сам».

— Американскую бабу? — во рту генерала смачно мелькало шоколадное месиво. — Знаешь что? Именно в «Тарасе Бульбе» мы и схватим подлеца-крота.

— Возможно, придет не сам крот, а какое-нибудь подставное лицо. Фальшак.

— Пусть даже так. А потом мы, через это подставное лицо, вытащим и крота. Плюнем пиндосам в самую мордуленцию. А то ведь нацелились мудаки на русского медведя. Зубы ему хотят вырвать и когти. Сделают поганое чучело. Сунут в пасть, басурмане, стосвечовую лампочку.

— С них, гаденышей, станет.

4.

В тот вечер в харчевне «Тарас Бульба» не было ни одного постороннего человека. Сплошь разведчики. Прошедшие чёрт знает что. Все горячие и (до отморозки всех органов) холодные точки.

Сам подполковник Васин загримировался под шеф-повара. Он постригся налысо, приклеил огромный рыжий чуб и рыжие же висячие усы. Надел высокий белый колпак. Лихой чуб выпустил сбоку.

Джон Брин явился с Сонечкой Ковалевской. Как она его только уболтала? И почему на этот дуэтный приход согласился Брин? Каким образом он при постороннем лице будет покупать секреты?

Дать ответы на эти вопросы могло только время. И, конечно, крот, а тот пока еще не нарисовался.

Крот не появился, зато появилась жена подполковника Васина, Валентина Ефремовна, с ее маленькими и злыми ушами, с ее несусветной жаждой покупать новые дачи, шубы, мать их, брюлики.

Василий Васильевич чуть не крикнул:

— Валька, ты чего тут?!

Но лишь сбил набок свой высокий крахмальный колпак, да почесал приклеенный ус.

В руках Валентина держала журнал «Огонек».

Тут подполковник помертвел второй раз. Именно «Огонек» был меткой крота.

Джон Брин засек «Огонек», щелкнул застежками дипломата, достал журнал «Плейбой».

Другая метка!

Продажная Валентина засекла развратный журнал, улыбнулась, двинулась к заветному столику.

Софья Ковалевская выщелкнула из пачки длинную дамскую папироску, эротически изогнувшись, закурила.

Джон Брин отсек гильотиной кончик кубинской сигары. И крикнул:

— Гарсон! У нас пополнение…

Официант, ряженный под казака из юношеской повести Гоголя, принял заказ и кувырком на кухню.

Ударили во весь голос какие-то хохлацкие гусли да малороссийские бубны. На просцениум вышагнула толстая певица Анжелика Ворчун, капитан контрразведки, неплохо поставленным голосом повела: «Ты ж минэ пидманула, ты ж минэ пидвила…»

Валентина Васина села за столик к Джону Брину, достала пачку «Кэмела», чиркнула зажигалкой.

«Да она же не курит! — охолонуло подполковника. — А сама дома корит меня за каждую сигарету. Но это что! Как она могла продать родину?! И откуда у нее секреты? Я никогда домой не приносил документы по «Плакучей иве».

Меж тем, концерт развивался по своему сценарию. После разбитной Анжелики Ворчун на сцену выскочил фокусник Андриан Петухов, почетный пенсионер контрразведки, именно он провернул операцию по свержению афганского президента в достопамятные времена. Андриан стал доставать изо рта бильярдные шары, а потом из черного цилиндра за уши вытаскивал жирных зайцев.

Софья Ковалевская наклонилась к Вале. Что-то произнесла ей в маленькое ушко.

Полковник Брин вновь щелкнул серебряными замками дипломата.

5.

Столик, точнее все столики в этой пресловутой харчевне, были на прослушке. Только слушай!

— Крот, вы принесли то, о чем я просил? — пробасил полковник ЦРУ.

— Ага. Но я бы сначала хотела получить свой гонорар.

В разговор вступила лже-стюардесса Софья Ковалевская:

— Сразу о деньгах? Не может же полковник покупать кота в мешке?

— Вы заодно? — нахмурилась Валя.

— Именно так! — перекатил желваки Джон Брин. — Хотя секса между нами категорически не было.

— Не гони лошадей, — Соня летуче поцеловала цэрэушника в щеку.

— Ладно… — Валентина Васина протянула папку.

Полковник стал сосредоточенно листать материалы подлого слива.

— Никак не пойму, — пробормотал Джон Брин. — На информационную «куклу» вроде бы не похоже. Хотя здесь раскрыты далеко не все параметры смертоносной «Плакучей ивы». И, тем более, стратегические ошибки проекта.

— Дайте гонорар, получите все, — набычилась Валя.

— Эко вы русские зациклены на бабле, — полковник подцепил вилкой перламутровый кусок атлантической сельди, щедро облепленный ароматным луком, тоже слегка перламутровым. — а ведь когда-то были коммунистами. Деньги презирали.

Валентина Васина, будто свекла, побагровела:

— А вы, пиндосы, не зациклены?

— Может быть, и зациклены, — гордо ответил полковник. — Только мы не торгуем оптом и в розницу секретами родины.

Валя вскочила:

— Отдайте материал! Я уйду!

— Какая обидчивая, — усмехнулась Ковалевская.

— Я не обидчивая, а гордая! Знаете ли вы, что русский царь, точнее, русский хан в давние времена заправлял всем земным шаром. И пресловутыми Америками, Северной и даже Южной.

— Вы, дорогая, сторонница Новой Хронологии? — Брин рывком накатил водку «Путинка». — Садитесь! Извините меня за невольную грубость.

Валя села. Руки ее дрожали. Губа тряслась. Вот-вот заплачет.

Полковник достал из кармана плотный и тяжелый желтый конверт:

— Вот ваши деньги.

— Спасибо.

— Кстати, как вы относитесь к творчеству В.В. Набокова? Я ведь под прикрытием профессор-русист Джон Холидей?

— Набокова? Ненавижу! Эта его блудливая нимфетка. Гадина! Муж мой только и смотрит по сторонам в поисках школьницы с развратными ногами под платьицем мини.

— Смешной коммент, — нервно одернула короткую юбку Софья Ковалевская.

Валя старательно пересчитывала деньги:

— Здесь только треть суммы!

— Конечно, треть… — осклабился полковник. — Я должен показать материалы спецам. Если их всё устроит, на ваш именной счет в швейцарском банке упадет остаток. Пластик швейцарского банка у вас в конверте.

6.

Я, подполковник ФСБ, В.В. Васин, глядел на всё это гнусное шоу и не верил глазам.

И это моя жена, моя Валентина, которую я по молодости покупал дешевый и вкусный «Пломбир», водил в Ботанический сад и зоопарк на Баррикадной… С потрохами продалась ЦРУ и Госдепу. Мало ей дач, квартир, мерседесов, песцовых и соболиных шуб, навороченных Бентли.

Дура… Имбецилка…

Хотя этого можно было ожидать, принимая во внимание ее мелкие и злые уши.

Размышляя над этим, я поранил себе мизинец, шинкуя морковь. Я так разволновался, что мой приклеенный чуб промок.

Я обвел блуждающим взглядом весь зал «Тараса Бульбы», всех разведчиков.

Что будет дальше?

Грянули какие-то разухабистые хохлацкие песни. Мажорно застучали каблуками молодые лейтенанты, переодетые в донецких казаков.

Я уже мысленно простился с Валентиной. Сколько же ты получишь лет? Где будешь сидеть? В «Матросской тишине»? На Колыме? В Хабаровске? В Минусинске?

Казаки-лейтенанты стремглав убежали за кулисы.

Тут в зал вошел Усманов Сергей Усманович.

И как вошел?

В парадной форме генерала ФСБ. С алыми лампасами и жирными золотыми позументами.

Крепкий, что гриб-боровик в русском осеннем лесу.

Он четкими шагами подошел к столику, где проводилась операция контрразведки, щелкнул каблуками, четко произнес:

— Полковник Брин, ваша карта бита. Вы окружены. Сдавайтесь!

Брин (Холидей) было дернулся, но на запястьях его тотчас сверкнули серебряные наручники, их Усманов защелкнул в мановение ока.

— Браво, генерал! — захлопала в ладоши Софья Ковалевская.

Однако и на ее руках защелкнулись кандалы.

— Я? За что? — щеки Сони залил гибельный мел.

— Именно вы передавали этому ссученному подонку секреты «Плакучей ивы».

— Ошибаетесь. Это все Валька. Жена подполковника Васина.

— Жена! Арестуйте мою жену! — единым рывком я перемахнул метровую перегородку, отделяющую кухню от зала. Я мастер спорта по бегу с барьерами.

— Ах, Вася, Вася… — устало обронил генерал. — Двадцать лет живешь с человеком, вступаешь с ним в сексуальный контакт, и до сих пор не знаешь кто он.

— Она же шпион!

— Нет, Васек… Нет! Она полковник контрразведки. После операции в «Тарасе Бульбе» представлю ее к правительственной награде и попрошу присвоить звание генерал-майора.

— Но она же передала цэрэушнику секретную инфу.

— Она всучила ему «фарш», т.е. дезу. Честно говоря, Вася, я был уверен, что крот — это ты. Никогда бы не подумал на Соньку. Ведь София в переводе с древнегреческого — мудрость.

— Товарищ генерал! — вскрикнула Соня. — Десантируйте меня в Сирию или в Донбасс. Желаю смыть вину своей кровью.

— Об этом после… — дернул плечом Усманов.

— Как же ты, любимый, легко сдал меня, — огорченно усмехнувшись, обняла меня Валя. — Хотя и я такая же. Родина у меня на первом месте. Все остальное по барабану.

Я пригляделся к ушам супруги. Вовсе они не маленькие! И не такие уж злые.

Отличные и даже героические уши.

Глава 18. Ускользающая красота

1.

В Амстердам Аркаша Мамочкин прибыл в поисках ускользающей красоты. А то ведь накатила проклятая старость, 55 лет! Посивели даже волосы на груди, поседели лохматые брови, остро блеснула седина даже на мошонке. Моветон кромешный!

Чтобы понять сложную душу А.В. Мамочкина, надо внимательно перечитать роман Ф.М. Достоевского «Идиот». Аркадий Владимирович, как и герой нагремевшего романа, был не от мира сего. То есть, не совсем дурачок, но очень близко. Например, он практически не понимал, откуда берутся деньги. Будучи акционером «Транснефти» и прочих могучих контор, в бабле купался. Просто подфартило парню родиться в нужной стране и в нужное время. Все его единокровные родственники были на хлебных местах.

Так вот оказался он в городе на дамбах…

Изобилие велосипедистов не удивило. Дворники-таджики в Златоглавой сплошь на великах. Здесь, в отличие от Москвы, все рассекали на ржавых раздолбанных драндулетах. Это уж потом знатоки объяснили сей местный феномен. Приличный велосипед тут же сопрут переселенцы из солнечного Марокко.

И где же в Амстердаме ускользающая красота? Где, блин, ускользнувшая молодость?

Квартал Красных Фонарей не глянулся совсем. Ждал, чтобы «Ах!», а тут все примитивно, по-деревенски. Ну, стоят, что овечки, эти полуголые мэм в окнах, тупо зыркают на зловонный канал. По оному хорошо бы пустить гондолы, как в Венеции, но гондол не видно. Аркаша приметил только парочку плавающих презервативов.

На парапете у канала высилась груда буклетов. Аркадий поднял радужную заманку. Читает: «Архипелаг наслаждений г-жи Валерии Шульц. Всё, что вы можете получить за свои деньги».

Денег полно, и кэшем и в пластике. Где же эта пресловутая Шульц? Да здесь же, за углом, в сумеречно освещенном полуподвале.

Г-жа Шульц оказалась не увядшей матроной, одной ногой в голландском гробу, а тоненькой девчушкой с упругими бедрами и зазывной грудью. Черные ее глазища блестели, что греческие оливки.

— На какую сумму рассчитываете получить удовольствие? — нежным, каким-то слоистым, голосом спросила Валерия Шульц.

— На очень-очень большую.

— Мой русский друг! В таком случае я сама пойду вам навстречу.

— Весьма с вашей стороны любезно.

Такого ураганного секса Аркаша еще не знал. Сразу же вспомнились русская «Анна Каренина» и почему-то индийская «Камасутра».

— Да кто вы такая, г-жа Валерия Шульц? — блаженно таращился он на секс-спаринг-партнершу.

— Из Киева я.

— Ах, вот оно что… Это многое объясняет.

— Родилась на Андреевском спуске. Неподалеку от семейного гнезда Михаила Булгакова.

— Никогда там не был.

— Молчите! В Амстердаме я уже… 42 года.

— Как? Сколько же вам лет?

— Зачем это вам?

— Выглядите вы не более чем на 24.

— Какой ты милый.

2.

Выяснилось престранное обстоятельство. Г-же Валерии Шульц на прошлой неделе стукнуло 72 года. Возраст, согласитесь, солидный, не допускающий сексуальных вакханалий и сладострастной разнузданности.

— Вот так-то, мой милый гость из Москвы, — г-жа Шульц закинула ножку на ножку, зеленый шелковый халат с огнедышащими драконами игриво распахнулся.

— Не догоняю… — смутился Аркадий. — Хотя многие меня держат за дурачка. Вроде идиота из распиаренного романа каторжанина Феди Достоевского.

— Не читала. Вам сколько лет?

— 55.

— Выглядите чудовищно. Эти брыла. Черные круги под глазами. Шаркающая походка. так себя распустить! Тьфу!

— А вы — божественны…

— Доброе слово и кошке приятно… — г-жа Шульц опять с эротическим вызовом перебросила ножку на ножку, икры ее напряглись, золотистый пушок был на этих упоительных икрах.

— Откройте же тайну! Как?

— После коитуса можно перейти и на «ты», — подмигнула Шульц. — Всё дело, дружок, в таблетках.

— Не верю я в фармацевтику! Всё это брехня и развод на бабки.

— Нет, дружок, это правда.

— Докажите, плиз! — бараном уперся Мамочкин.

— Не буду я ничего доказывать. На хрен ты сдался.

Аркаша опешил.

Валерия встала, по-кошачьи потянулась. Позвонки под ее драконистым халатиком щелкнули. Все-таки возраст…

Вдруг сказала:

— Устала я от тебя. Иди домой. Гуляй, парень, лесом.

Всю эту вербальность г-жа Шульц произносила, повернувшись к Мамочкину спиной, глядела в мозаичное окно на гниющий канал.

— Зачем же так грубо? — Аркадий Владимирович подошел к голландке, с какой-то сновидческой нежностью погладил ее попку.

— Продолжение банкета за отдельные деньги! — резко повернулась хозяйка салона, ее глаза мерцали, что у черной пантеры.

— Не вопрос! Я акционер по нефти, газу, каменному углю и даже соболиной пушнине. Подумываю заняться торговлей австралийским овечьим навозом.

— В самом деле? Садись тогда, московит. Верно, перед вторым эротическим натиском ты хочешь узнать о чудо-таблетках?

— Если таковые, конечно, имеются.

— И впрямь дурачок… — Шульц достала из кармана пластиковую коробочку, названия на оной не оказалось. — Вот они таблетки времени. Точнее, антивремени. Ровно 100 штук.

Шульц потрясла гремучей коробкой прямо у Аркашиного уха.

— Допустим… И как принимать?

— Как кошачий «Секс-барьер». Пять дней вечером по одной таблетке. Потом перерыв в две недели.

— «Секс-барьер»?

— Типа того. Только на секс они не влияют. Скорее подстегивают.

— Очень хорошо… — потер руки Аркаша. — Отсыпьте чуток.

— Э, нет… У меня ровно на курс. Это тебе придется идти к земляку, к Сержу Уральцеву. Он торгует таблетками и прочим диковатым товаром прямо напротив железнодорожной станции. Лавка так и называется — «У Сержа».

— Ой, я ее видел. Неподалеку от православного храма.

— Загляни туда. Расспроси Сергея. Таблетки имеют несколько противопоказаний. Зачем тебе рисковать?

— Ага… Стоят эти таблеточки, верно, миллионы. Но я могу и кэшем и пластиком.

— Стоят они — три копейки. Ну, почти… Почему? Все вопросы Сержу!

3.

Выглядел Серж сильно. Плечистый, лысый, в черной футболке с золотой надписью «Фак ю Барби». И никакого вокруг паранормального антуража. Ни фарфоровых Будд, ни деревянных Конфуциев, никого. Нет и завывающих, рвущих душу напополам, тантрических песнопений.

— Значится, от Лерки Шульц? За таблетками? — Уральцев ковырялся спичкой в мощных, изумительно белых зубах.

— От нее. Стоят, мол, три копейки. А пользы вагон.

Серж, округлив литой бицепс, с хрустом почесал свою спину. Что-то собачье, сугубо некультурное, было в этом шумном почесывании.

— Допустим, не совсем три копейки. Да и кое-каких услуг я от вас потребую. Это когда войдете в силу.

— Неужели есть что-то дороже денег? — выпучил Аркаша глаза, они у него были, что майское небушко, бездонные и отчаянно синие.

— Многое, что есть… Я, например, прошел три войны. Чеченскую, украинскую, сирийскую. Смерть дышала в лицо.

— Зачем же вы столько воевали?

— А идея «Русского мира»? Разве есть сердцу что-то ближе?

— Давайте, Сергей Иванович, перейдем к делу. Шульц намекала о каких-то побочных последствиях приема антивремени.

— Трахнули сладкую старушку? — подмигнул Серж.

— Оставьте ваши сальные шуточки. Вы мне противны.

— Парень! Как там тебя? Аркадий Владимирович? Чего ты дергаешься? Все будет тип-топ. Никакой побочки. А денег дай, сколько не жалко.

— А где гарантии?

— Это к Господу Богу. Дай сотку евро. Когда колеса торкнут, сам прибежишь за добавкой.

— Вот ваша сотка.

— Спасибо. На курс вполне достаточно сотни таблеток. Там бумажка с инструкцией. Из чего они? Тибетские травы, чага, ослиный навоз, мумиё… Плюс еще одно секретное снадобье. Эксклюзив! Отрицательные последствия? Ладно. скажу. Некоторое омертвление чувств. Точнее, их утрата.

— Подробности? — глухо прорычал Мамочкин.

— Много вариантов. Лишитесь обоняния, например. Ослепните…

— Не хочу! Отдайте сотку.

— Дослушайте, наконец! Ослепните на один глаз.

— Правый? Левый?

— Какая вам разница? Впрочем, это слепота скоро пройдет. Через четверть часа. Станете видеть даже лучше прежнего.

— Тогда ничего… А когда же накатят, грянут благостные изменения?

— Скоро только кошки родятся. Все зависит от загаженности вашего сознания и организма.

— Как все мутно. Ладно! Возьму ради хохмы.

— Хохма еще та! Проживете 400 лет, как та знаменитая черепаха на Кипре, в городке Пафос.

— Избавьте меня от унизительных сравнений!

— Узнаю брата по крови. Истинного русака. Я сам обидчивый… Поэтому и воевал. С другой стороны, просто люблю убивать. Итак! Берите таблетки, и смело шагайте в новую жизнь с распахнутым сердцем.

4.

После двух дней приема антивремени ничего негативного не заметил. Позитивного тоже. Так… Легкий понос, некоторое покалывание в пальцах. Будь что будет!

В тотальном одиночестве, соло, он шландал по Амстердаму. Город на дамбах достал его до печенки. Эти серенькие, мрачненькие и низенькие дома вдоль каналов. Этот унылый музей безухого Ван Гога. Эти гогочущие гуси-лебеди в подозрительно аккуратных прудовых заводях.

Потягивало в Москву. Ан там началось что-то несусветное. Программа «Реновация». Первую пятиэтажку в Отрадном взорвали прямо с жильцами. Ну не со всеми, кто-то успел и сбежать. Остались запойные алконавты, замшелые орденоносные старушки, да чуваки прикованные болезнью Паркинсона к постели.

От скуки Аркаша заглянул к Лерке Шульц. Она вновь поразила своей тонкой и мускулистой фигуркой, черными огневыми глазами, доверчиво открытыми миру.

— Что-то у вас на Руси не то… — грустно произнесла хозяйка салона.

— Все нормалек. В тренде, бля, идиотизма. Перечитайте Салтыкова-Щедрина. Ничего не меняется.

— «Иудушку Головлева»?

— Зачем? «Город Глупов»! Власть планомерно загоняет своих сограждан в крысиный угол.

Г-жа Шульц внимательно разглядывала лицо Мамочкина.

— Изменений не видать… Я о вашем лице. Ну это ничего… Потерпите. Как это у вас говорят? Не сразу Москва строилась.

— Когда-то она строилась. Теперь вот… взрывают. В блогах я выискал две причины. По первой версии элиты стараются раздраконить народ против вороватого альфа-самца. По второй, они чуют, что время их ушло, скоро все накроется медным тазом, поэтому с денежками от реновации попытаются слинять за бугор.

— А зачем дом с людьми-то взрывать?

— Как еще народ разозлить?.. Скажите, г-жа Шульц, вы еще продолжаете курс антивремени?

— Одна таблетка в месяц. Поддерживающий эффект.

Шульц встала, потянулась, острые ее груди упруго натянули ткань блузки:

— Аркашенька, родной, сексом заняться не желаете?

— Даже не знаю… Ваш возраст в реале меня чуток шокирует.

— Могу кликнуть барышень моложе.

— Насколько?

— Да хоть нимфеток.

— Нет! Я не большой поклонник Вовки Набокова. Все извращения решительно выношу за железные скобки.

— Вот как?! Проехали… Как вам Серж?

— Милейший человек. Только надпись на майке «Фак ю Барби» я не приветствую.

— А вы смешной…

— Почему же смешной?

— Реальности не видите. Как баран перед новыми воротами. Так вот, о Серже… Он мне как-то показал фронтовые фотки. Головорез еще тот! В буквальном смысле. Всё, прости Господи, с каким-то садистским оттенком. Любил фотографироваться рядом с трупами. Убьет и сфоткается. Такой человек.

— Что вы говорите! Это же чудовище!

— Попались бы вы ему на фронте. Уделал бы вас, как бог черепаху.

5.

После четвертой таблетки его затрясло. Температура под 40. Горячий пот рекой. Зубы в лихорадке отстукивают хачатуряновский «Танец с саблями».

Потом, будто в бездонную воронку, провалился в сон. Снились мама и папа. Постылые любовницы. Акции «Транснефти». Лысая голова Сержа. Сладостная вагина г-жи Валерии Шульц. Опять мама-папа. Ржавые голландские велики. Вороватые марокканцы. Гангстер альфа-самец.

Утром с трудом отодрал себя от мокрой постели. Почесываясь и покряхтывая, подошел к зеркалу.

Мама дорогая! Таки случилось…

Пивного обвисшего живота начисто нет. Лишь аккуратные шашечки мышц. Бицепсы-трицепсы, будто не вылезал из тренажерки. А взгляд? Соколиный! Даже слегка орлиный! А ведь для чтения приходилось надевать очки. Главное даже не это. Какая во взоре витальность, победоносность. Это взгляд триумфатора, а не серого крысенка с акциями «Транснефти».

Справил нужду. Смыл воду. Сунул под мышку термометр. 36 и 6! Хоть, блин, в космос.

Постойте! А седина? Эта горестная предвестница дряхлости и физического разложения?

Козлом к зеркалу. И что? Ни одной сивой волосинки. Правда, черепной бобрик утратил свой каштановый отлив, ударил в рыжину. Впрочем, это ничего… Терпимо.

Кувырком на улицу. Прыгнул на ржавый велик. Как бешеный закрутил педали. О! Ему теперь хоть выступай на велогонке «Тур де Франс».

Жесткое седло с непривычки травмировало зад. Руль вырывался из рук. Какие мелочи! Он вновь дьявольски молод. Второе дыхание.

Прикупил теплого ароматного хлеба. Свернул к пруду. Принялся кормить лебедей. В этот раз они почему-то не вызывали злобного отторжения.

Веселенькой мелодией «7-40» зашелся мобила. На воздушном проводе Серж Уральцев. Голос его густ, вальяжен, будто из преисподней.

— Салют, Аркадий Владимирович! Хотелось бы уточнить ваши метаморфозы.

— Сказочные! Я вернул молодость.

— Не обольщайтесь. Помните слова Энгельса, за каждую победу над природой она жестоко мстит. Порой внезапно и подло.

— Чепуха! Позвольте мне насладиться мигом. Я тут кормлю птичек.

— Уток?

— Лебедей. Как вы догадались, что я кого-то кормлю.

— После фронтовых контузий во мне открылись паранормальные способности. С легкостью могу залазить в чужие мозги на расстоянии нескольких километров.

— Звучит жутковато… А правда, Сергей Иванович, что на фронте вы отличались маниакальным садизмом? Есть даже жуткие фотки?

— Шульц набрехала?

— Она!

— Голландская дура. Старая крыса!

Серж Уральцев нажал на клавишу отбоя.

Аркадий потер виски:

«И чего я полез в чужой огород? Оно мне нужно?»

6.

Ускользающая красота… Что это такое? Аркаша ее испытал на собственной шкуре. И саму красоту и ее подлую скользкость. Будто банный обмылок, выскальзывает из рук.

После седьмой таблетки с оторопью чует — никаких запахов. А ведь прежде по всему Амстердаму тянуло болотной прелью.

В отеле метнулся в ванную. Нюхнул одеколон «Fleur narcotic». Ничего!.. Приник носопыркой к пасте «Колгейт». Пусто…

Тогда из аптечки достал аммиак. Господи, боже мой! Это он чувствует. А больше никакого амбре. Гигиенически тошнотная стерильность. Будто в хирургической операционной.

Через пару-тройку часов обоняние вернулось, зато стал припадать на левую ногу, будто она стала короче.

Потом и это прошло. Виктори! Однако он зря радовался… Глаза вдруг стали воспринимать окружающий мир в перевернутом виде. Так видят малютки, явившиеся на свет. Однако Аркадий Владимыч не малолетка. Он хоть и отчаянно помолодел, возраст критический, 55 лет. Солидный возраст.

В перевернутом пространстве Мамочкин не ориентировался. Сел на ближний газон. Он тогда гулял рядом с музеем Ван Гога. Хорошо еще инстинктивно помнил движение как садиться.

Ощупью набрал на мобиле номер г-жи Валерии Шульц. Вкратце обрисовал хреновую ситуацию.

— За все надо платить, дорогуша! — усмехнулась голландка. — Кстати, Серж Уральцев арестован.

— За что, чёрт подери?

— За свои садистские фронтовые подвиги. Все его таблетки попали под арест.

— А таблетки причем?

— Очень даже причем? Таблетки эти продавались с подачи Кремля.

— Бред!

— Вовсе не бред… Именно здесь эти таблетки обкатывались на лабораторных кроликах, вроде меня и тебя. Нужны же они, после строжайшей проверки, для продления жизни вороватого альфа-самца.

Аркашу будто иголка вонзилась в затылок. Мир вновь занял законное место. Никаких перевертышей.

— Г-жа Шульц, я все понял.

— Ты сейчас сидишь у музея Ван Гога. Вижу тебя по геолокации.

— Ага.

— Сиди там. Сейчас подскачу.

Потом сидели у фонтана. Шульц достала из сумочки золотистый блокнотик.

— Знаешь, что в оном?

— Откуда мне знать?

— Формула таблетки антивремени. Я как-то ездила к Сержу в его лавку. Ну, пока любовь-морковь, я всё себе переписала. После секса Уральцев отрубился на пару часов.

— И чего эта формула?

— У тебя по химии что было?

— Крепкая тройка.

— Маловато. Ничего! Наймем головастых химиков и создадим собственную таблетку антивремени.

— А я вам зачем?

— Дурашка… Неужели не чуешь? Прикипела я к тебе. Мил моему сердцу. Я всегда симпатизировала мужчинам помоложе. И чуток… поглупее.

— Обидные говорите слова.

— Прости! Дай я тебя поцелую.

Глава 19. Призраки писателей

1.

Директор столичного ЖЭКа Оленька Дочкина имела диковинную особенность, она влюблялась исключительно в писателей-лузеров. И не только влюблялась, это бы ерунда, а и выводила их в люди. Терпеливо дожидалась, когда их назовут несравненными классиками. Потом же беллетристы (что поделать!) обращались… в призраков.

Однако всё по порядку.

Сначала у Ольги в мужьях завелся Матвей Кожемяка, здоровый такой молодец, косая сажень в плечах, с моржовыми усами, он запросто крестился двухпудовой гирей. Писал же Матвей почему-то о бобрах. В духе Михаила Пришвина, его замшелой «Кладовой солнца». Но бобры эти были не просто бобры. Например, центральный бобер весьма смахивал на ерепенистого президента РФ, челядью же у него служили подлые шакалы, трусливые гиены и вонючие скунсы.

— Мотя, ты с ума сошел? — мрачнела Ольга. — Хочешь оказаться на шконках кровавой гэбни?

— Готов пойти под расстрел! Всё ради правды.

— Ты, дорогуша, спроси в магазинах — кто твои книги покупает. Пятилетние дети. Сопляки и соплячки. Точнее, их мамы. А карапузикам нет дела до твоих аллюзий, лукавых подмигиваний.

— Так что же делать? — Матвей перекатывал желваки, сжимал огромные стальные кулаки.

— Пиши, лапа, прямо и честно. Уйди от иносказаний к реалистичному месседжу.

— Тогда точно посадят.

— Будь хитрей. Используй принцип «айсберга» Эрнеста Хемингуэя. Опускай всё крамольное. Если ты это сам вычеркнул, здравый человек всегда догадается. Дураков в России, конечно, большинство, но умных тоже хватает.

И что вы думаете?

Мотя наваял такой роман. Назывался он «Плащаница надежды». Вроде бы о религиозном возрождении Руси. И в опусе нет ни одного животного. Ни одного бобра! Даже помоечной кошки. Хотя сразу ощущалось, что автор до зубовного скрежета ненавидит властную вертикаль, готов отдать жизнь, чтобы свергнуть плюгавого и вороватого тирана.

Конечно, опус поначалу никто не брал. Все ждали фантасмагории из жизни речных бобров и болотных удодов. А тут какие-то церкви, золотистые хоругви, к шаману не ходи, паникадила… Потом смекалистые люди книгу раскусили, смели с прилавков, а беллетриста Кожемяку нарекли очевидным классиком.

Матвей было кинулся писать продолжение, да ночью, под теплым Оленькиным бочком, обернулся бесплотным призраком, впрочем, как потом выяснилось, не утратив своего божественного дара вещать крамольные вещи.

— Оля, что со мной? — прошептал, обретший сквозистость, классик.

Ольга попыталась пощупать своего недавнего мужа, ан он будто облако.

— Сама в непонятке! — вскрикнула Оля. — Может быть, поэтому все классики до срока умирают? Вспомни Володю Высоцкого, Сашу Пушкина, Колю Миклухо-Маклая!

— А Солженицын? — рыдал Мотя. — Вон сколько прожил. Мама не горюй. Чем я хуже?

— Ты — лучше? Но что я могу? Я же не господь бог… Смирись, дорогуша, со своим эфемерным статусом. Буду тебя любить по-прежнему. Куда ж я денусь?

2.

Вторым мужем Ольги Дочкиной стал Эдуард Валерьянович Куц. Маленький, компактный такой мужчинка, 47 килограммов, в очках в стальной оправе. Издалека смахивающий на пиндоса и прославленного комика Вуди Аллена.

Эдик писал исторические романы о древних римлянах и греках, оные выходили мизерными тиражами в периферийных издательствах, не принося ни денег, ни бражной эйфории славы.

— Родной, проснись! — Оля иронично щелкала перед лицом прозаика пальцами. — Кому нужна эта архивная пыль?

— Мне… — опускал плешивую голову Куц.

— Тогда не суйся в издательства. Хочешь, я тебя устрою дворником в ЖЭК? Я же как-никак полновластный директор ЖЭКа. Оклад тебе положу царский.

— Славу жажду! Быстроногих поклонниц!

— Каков подлец… — Оля скрещивала на груди могучие руки, по молодости она выступала за «Торпедо», толкала чугунное ядро. Далеко толкала. Брала медали и почетные призы. — Славы, козел, захотел ради развратных девок.

— Тогда… ничего мне не нужно. Оставь меня.

— Прости за грубое слово.

— Ты меня тоже прости. Видимо, я обречен на неудачу.

В углу же комнаты, рядом с иконой Григория Победоносца, стоял невидимый Матвей Кожемяка и хмурил дремучие и чуть сивые брови.

Только речь сейчас не о нем.

Как-то после изощренного сексуального поединка, Оля предложила свой хитроумный план.

— Орлик мой, а почему бы тебе не написать исторический роман о Крыме? Это же так релевантно, до дрожи востребовано.

— Ты чего? Это же не моя тема. Я же спец по древним римлянам и еще более древним грекам.

— Чушь! Не вороти свой нос. Сейчас самая горячая тема — русский Крым. Напиши, дорогуша, что Христос родился не у евреев, а у нас, в Крыму.

— А распят где?

— Конечно, в Израиле.

— Кто в это поверит? Я о его рождении в Крыму.

— Еще как поверят. Люди верят в то, что им греет душу. И еще напиши, что от русских Адама и Евы пошла вся история, включая твоих обожаемых римлян с греками.

— Ну, допустим… И где же они родились в Крыму? Какова географическая привязка? Геолокация? Ялта? Феодосия? Судак?

— Конечно же, в орденоносном Севастополе!

— Матушка, тогда Севастополя не было и в помине.

— А Феодосия с Ялтой были? Голубь, кто это будет проверять? Пипл схавает, я тебя умоляю.

Эдик кинулся к ноутбуку, истово, даже нечеловечески бешено защелкал по «клаве». Обернулся:

— Знаешь, касатка, меня уже тема греет. Заводит! Сейчас набросаю искромётные пунктирные тезисы. Потом наращу мясцо.

— Конец чувачку… — из своего угла прошептал Кожемяка.

— Мотя, молчи! — шепотом крикнула Оля.

— Какой еще Мотя? — удивился Эдик. — Ты, кошечка моя, после сексуальной баталии всегда заговариваешься.

Итак, в какой-то месяц-другой, роман «Русь изначальная» был написан.

Публика приняла роман за подлую поделку. Кто-то окрестил Куца президентским прихвостнем и жополизом. Однако вода камень точит. Знаменитый критик Митя Слон-Задунайский поместил в журнале «Сноб» свой отзыв. Мол, никогда еще из-под пера этого ничтожного щелкопера ничего подобного не выходило. Это же прорыв, исход в другие сферы. Триумф буйной русско-еврейской мысли.

Роман «Русь изначальная» сразу попал в топик продаж. Причем как в бумажном, так и в электронном виде. В московском и питерском метро его только и читали на переносных планшетах и мобильниках.

3.

Когда Эдик Куц тоже исчез, обратился, так сказать, в эфирное облако, Ольга Дочкина была слегка озадачена и нервно крутила у виска золотистый локон.

Что за напасть?! Господь обладает своеобразным чувством юмора. Юмором висельника. Очень злой дядя. Или тетя? Есть ли у него вообще пол? Национальность? Или же он до одури мультикультурен и толерантен?

Вечером призраки Эдика и Матвея скорбно, как часовые у мавзолея, вставали у Олиной кровати. Молчали.

— Чего в молчанку играем? — взрывалась Ольга.

— Кхе-кхе… — смущенно кхекал Мотя.

— Чего кхе-кхе? Зачем исчезли?

Призраки — ни гу-гу.

— Разве я виновата, что природа меня одарила дьявольским чутьем на гениальную прозу? — продолжала Оля. — И кто я? Какой-то вшивый директор ЖЭКа. А писать сама не могу. Могла бы, так нафиг мне нужны мужики. Пропади они пропадом. Фаллосоносцы.

Эдик и Мотя не проронили ни слова.

Третьим мужем Оли стал Антон Жаркий, спец по эротическим романам с крутым религиозным подтекстом. Писал он столь пылко, что многие после чтения его опусов излечивались от затяжной импотенции, становились даже сексуальными маньяками. А вот слава, зараза такая, в руки не шла… Вечно он пребывал в отстойных лузерах.

Антон ходил по комнате, иногда бился об стену бетонную лбом, он был в отчаянии.

— Оля, где всенародная слава? Где, наконец, хоть какой-то вшивенький орден? Я уж молчу о пресловутой Нобелевке. Деньги не помешали бы.

— Орден будет, — произнесла Дочкина.

— Может, завязать с эротикой?

— Ни-ни! Чем ты тогда будешь отличаться от безумной армады борзописцев?

— А если убрать из моих романов религию, мать ее, кабалистику?

— И это не тронь… Религия нынче в тренде-бренде. А знаешь что? Ты вот что замути. Сейчас грядет очередной праздник победы над фашизмом.

— Не догоняю… Подробнее, плиз.

— Антоша, разуй глазоньки! Твой плейбой, твое второе я, летит на машине времени в Берлин 45-го года, и трахает всех жен высших бонз третьего рейха. Фиеста оглушительного разврата.

— Да я же не в теме…

— Сокол мой! Пересмотри на досуге «Семнадцать мгновений весны». И — закуси удила, пиши шлягер. Спрос, как и блескучий орден «Заслуг перед Отечеством», я уверена, будет.

4.

Стоит ли говорить, что вскорости и Антоша Жаркий обратился в эфирное невесомое тело? Конечно, после своего гремучего и дивно прославленного романа и награждения орденом «Заслуг перед Отечеством 4-й степени».

Роман назывался «Вперед на Берлин или Можем повторить!» Он был переведен на турецкий, якутский, киргизский и хинди. Хотели его толмачи перевести и в КНДР. Да потом стопорнули. Уж больно у автора разнуздана эротическая фантазия.

Стала Оля опять одна-одинешенька век куковать. Сирота! Обезмужила! А новопреставленный Антоша стал резаться в карты, а именно в «дурачка», с Мотей и Эдиком. Ольга специально купила им колоду игральных карт в «Детском мире». На рубашках карт — эротичные голые дамы с полупрозрачными вуальками на лице.

На мужчин Оля теперь не заглядывалась. Тем более, на подающих надежды прозаиков.

Фантомы, чего греха таить, ей уж обрыдли. Всё галдят в углу, под иконой Георгия Победоносца копьем поражающего проклятого змея, только и слышно Маршак, Пруст, Достоевский, Пелевин, Донцова…

На почве поиска более просторного жилья, Ольга случайно вышла на своего очередного мужа, носившего писательское погоняло — Иван Ураган. Писал тот исключительно о русских Рэмбо в Сирии, Донецке, Луганске.

— Успех-то есть? — настороженно скосилась Оля на матерого дядю, руки его были сплошь в синих наколках, эдакие руны русского мира.

— Тебе какое дело?

— Вы знаете, я хоть и рядовой директор ЖЭКа, но могу выводить беллетристов в люди. Фамилии Кожемяки, Куца, Жаркого вам что-нибудь говорят?

— О! Это классики… Правда, они потом куда-то пропали.

— Да. Испарились… Только кто их вывел в люди? Я!

— Проходите… Я презентую вам свой последний роман. Чай-кофе будете?

На кухне под липовый чай с клюквенным вареньем, Ольга и пролистала последний роман Ивана Урагана, назывался он — «Сирийская сюита». Вроде бы все на месте. Есть стальной сюжет, игривая фабула, есть даже свой, пропитанный мужскими гормонами, язык. А вот спроса нет.

Ольга, понятно, эту проблему могла бы решить на раз. Топ-хлоп! Но нужен ли ей очередной картежник-призрак под иконой Георгия Победоносца? Проблемка…

— Вы играете в карты? — нахмурилась Оля.

— Ненавижу! Прямо как увижу их, так весь трясусь. Вплоть до судорог. Что-то фрейдистское.

— Уверены?

— Папа мой в карты проиграл мою маму. Правда, потом отыграл. Мало того! они даже отметили золотую свадьбу.

— Знаете, с прозой я вам помогу…

5.

После хлопотной операции подачи отопления в жилые дома, Ольга опять наведалась к Ивану. Сразу с порога:

— Я поняла, в чем ваша осечка.

— И в чем же? — писатель Ураган потер небритую щеку, выглядел он весьма непрезентабельно, в растянутых и застиранных трениках, в матросской тельняшке с дырой на пузе.

— В ваших романах нет женских образов. А ведь именно мы, прекрасные дамы, читаем книги.

— Чай? Лимонный ликер? Могу предложить сто грамм.

— Я бы выпила стопочку. На улице холодрыга.

— Чудненько! Я сам ее, родимую, настаиваю на липовом цвете.

— Липа лечит простуду… — Ольга сняла свои туфли с алыми кожаными бантиками.

— Ни-ни! — испугался Иван. — Полы две недели не мыл. Идите в обувке.

Оля с опаской оглянулась по сторонам, мерзость запустения читалась в каждой детали. Чего только стоили ходики на стене с отвалившейся часовой стрелкой. Причем эти часы шли, оглушительно тикая.

Махнули по рюмке. Захрустели маринованными огурчиками. Всё было любо-дорого.

— Так чего вы про баб-то? Точнее, про женщин, фемин? — после водки сократовский лоб писателя пошел пунцовыми пятнами.

— В очередном романе непременно сделайте главной героиней нашу русскую Жанну д’Арк. Пусть она махнет в Луганск, или в какую иную горячую точку.

— Плохи дела… — вскручинился Иван Ураган.

— Что так?

— Я вас, женщин, не знаю. Отношение к вам простое, хвать за одно место и в койку.

— Это вы зря! Безобразие! С таким сексистским и подлым скотством надо завязывать.

— Я бы с радостью… Самому противно.

— Ну вот! А с магистральным женским образом я вам помогу.

Иван с наслаждением трещал маринованным огурцом. С симпатией поглядывал на гостью.

— Оля, давайте на ты?

— Это, пожалуйста.

— Я тебе нравлюсь?

— Вполне ничего. Только надо побриться. Навести дома порядок. Зашить тельняшку. Надеть нормальные брюки.

— Запросто! — писатель рывком накатил.

— Да и с водкой надо бы подзавязать.

— Завяжем! — опрокинув кухонный табурет, Иван схватил Ольгу на руки и опрометью кинулся к чешской тахте, изготовленной мебельной фабрикой «Надежда».

6.

Была, понятно, свадьба. Шампанское и водка лились рекой. Оля переехала в четырехкомнатную квартиру Ивана. А потом тот, само собой, исчез. Только, конечно, после своего наделавшего шороху романа о русской Жанне д’Арк в Донецке.

Став призраком, Иван Ураган поневоле научился играть в дурака, ведь и те три призрака писателей тоже каким-то образом перебрались в новые апартаменты.

Оленька же Дочкина вновь сошлась на короткой ноге с одним писателем, сказочником Сигизмундом Копейкиным, маленьким и лютым человеком, с густой в проседь бородой, смахивающий на диснеевского гнома.

— Никому не нужны мои сказки! — зло скрежетал зубами Сигизмунд.

Бородатого человека у нее еще не было. Оленька любовалась, облизывалась.

— Сигизмунд Порфирьевич, беда ваша в том, что в сказках вы врете.

— Как это вру? — Копейкин подавился дымом дешевой сигареты «Союз – Аполлон».

— Вы же человек по своей природе злой. Зачем же вы рядитесь в ангельские одежды? Пишите от чистого сердца. А опусы назовите — «Злые сказки». Зло сейчас в тренде. Вспомните Стивена Кинга. Как он на ярой лютости, от обширного разлития желчи, поднялся.

Через полгода Сигизмунд Копейкин пережил нешуточный триумф со своими сказками. По одной из них даже собирался снять фильм сам Стивен Спилберг. Но потом Сигизмунд, понятно, испарился, исчез, стал облачным призраком. Тоже, само собой, пристрастился к картишкам.

Оленька искоса поглядывала на своих недавних мужей и кусала коралловые губки.

Надо что-то делать!

На Пасху пошла в храм Матроны, что на Таганке, исповедалась, долго стояла на коленях, вымаливая прощение за прошлые и, особенно, за будущие грехи.

Батюшка Пантелеймон отпустил ее с ласковыми словами: «Не убивайся, солнышко! Все мы грешны…»

Пришла домой, а там подарочек. Вместо пяти призраков, инфернальных сущностей, под иконой Георгия Победоносца восседают пять реальных мужиков, с наслаждением режутся в карты.

— Мы твоего валетика крестовой дамой! — крякнул Сигизмунд Копейкин и с хрустом почесал пегую бороду.

Оля настороженно подошла к бывшим мужьям.

Пощупала их. Они теплые. Пахнут мужским потом. Словом, живые.

И теперь что? Есть многоженцы. А она теперь кто? С эдаким табором из беллетристов?

Мужья через час-другой пришли в себя, тоже себя ощупали, даже сходили в нужник, не без укора глянули на Оленьку, да пестрой гирляндой потянулись прочь из ее коварных апартаментов.

Оля потом о них наводила справки. След их легко обнаружить в интернет-паутине. Все они пятеро напрочь утратили страсть к писательству. Зато всерьез пристрастились к картам. Точнее, сколотили картежную банду. И теперь разъезжают по курортам, Сочи да Ялта, раздеваю до трусов простаков. Сигизмунд Копейкин даже выиграл какой-то карточный чемпионат в Чикаго. И (какой молодец!) щедро поделился своим призом с подельниками.

— Миленькие мои, касатики! — одна в огромной квартире рыдала Оленька. — Зачем же вы меня покинули?

Глава 20. Малыш и Карлсон

1.

И каждый вечер невероятная дичь. За стеной моей квартиры кто-то оглушительно играл на рояле. Причем всё одно и то же. А именно «Патетическую» симфонию №8 Людвига ван Бетховена. Я немного разбираюсь в музыке, по молодости лихо бренчал на русской балалайке.

После таких клавишных раскатов спать я, понятно, не мог. Глотал пустырник и валерьянку, пил мексидол, ан ни в одном глазу.

Забыл представиться. Я — Иван Иванович Жмурь, гендиректор издательства «Кенгуру». Мне 47 лет. Центнер живого веса. У меня диабет. Выгляжу неважнецки. Живот такой, будто я стрескал глобус. Маленькие оттопыренные ушки на лысой голове. В школе меня дразнили Бройлером, книгоиздатели же окрестили Малышом.

И вот эта треклятая музыка. Бессонница. Тугие паруса. Это если вспомнить страдальца Мандельштама. Раздрай всех душевных сил. А я должен быть в форме. Дамские романы, кои выпускаю, выходят мега-тиражами. По ним снимают мыльные сериалы. Об экранизации трех опусов идут разговоры даже в зажравшемся Голливуде. А там такие бабки — мама не горюй! Общаюсь, понятно, с топиком сучьей элиты. На одной ноге с Ксюшей Собчак. Дочка пресс-секретаря президента РФ звонит мне по вечерам, делится обидами и радостями, то плачет, то, дура, смеется.

Словом, жизнь моя удалась.

И тут этот пресловутый глухой Бетховен. «Патетическая». Паруса безнадеги.

Короче, я как-то не выдержал и позвонил в соседнюю дверь.

Долго не открывали. Затем симфония на самом подъеме оборвалась. Металлически клацнул замок.

Из прихожей хлынул ослепительный свет. Я даже зажмурился.

А когда очи разверз, то увидел нагую девушку. Причем, прошу заметить, божественной красы. Голые ее ступни зябко вздрагивали на желтых шашечках паркета.

— Я вам мешаю? — спросило дивное видение.

— Почему голая? — взорвался я. — Чай, в Москве обитаем, а не в африканском Зимбабве.

— Позвольте не согласиться! — груди девушки возмущенно привстали, соски напряглись. — Я нахожусь на своей территории. Шторы задернуты. Бетховена же я предпочитаю играть голышом. Так лучше в меня проникают космовибрации.

— Да как вы смеете? Я с самой Ксюшей Собчак… С дочкой Пескова на очень короткой ноге…

— Я вам всё объясню. Не испить ли нам по чашечке шоколада?

— Это охотно. Только накиньте на себя хоть что-нибудь. Мы с вами разного пола. А женщин у меня не было уже семь лет.

— Алисией меня зовут… — девушка набросила на себя белый банный халат. — Значит, живете монахом?

Когда она облекалась, я поразился изумительной лепке ее ягодиц. А эта худенькая спина с трогательным желобком позвонка? Спаси меня Боже!

— Если вам по вкусу ходить голой, то, конечно, пожалуйста, — обреченно прохрипел я. — В чужой монастырь не суются со своими уставами.

Алисия усмехнулась:

— Нет… Как-то зябко. Вас как величать?

— Иван Иванович Жмурь. Друзья же в шутку кличут меня Малышом.

2.

Выяснилось престранное обстоятельство. Алисия Верещака страдала биполярным расстройством. Период энтузиазма, подъема всех сил сменялся упадком, депрессией, поползновениями к суициду.

— Что же случилось с вашей психикой? — я прихлебывал огненный шоколад.

— Тут надо начать издалека. Родители мои дипломаты. Явилась я на свет в Барселоне. Закончила МГИМО.

— Неплохой, между нами, вуз.

— Дослушайте! И как это вы только умудряетесь работать со своими авторами?

— Мой рот на замке… — я провел пальцем по своим губам, будто застегнул молнию.

— Так вот… Алисия — это испанский вариант Алисы. Родители мои погибли. Они обожали кататься на доске по волнам. Сёрфингисты. Утонули в Бискайском заливе. Налетело торнадо.

— Так вы сирота?

— Ага! В Москве меня воспитывала Фрёкен Бок. Это моя шведская тетушка по матери. В моей крови микс. Есть даже цыгане. После МГИМО поступила в Гнесинку, на факультет фортепьяно. Потом была несчастная любовь к скрипачу Самуилу Рабиновичу. У него, подлеца, оказалась семья. Пять или восемь детей. Я хотела отравиться снотворным. Откачали. Теперь же я почти не выхожу из дома. Агорафобия, если говорить по-научному.

— У вас можно курить?

— Да сколько угодно…

Я достал пачку «Кэмела», щелкнул золотой зажигалкой, глубоко затянулся. Связываться с шалой барышней мне совсем не с руки. Паранойю я не приветствую. Категорически! Пусть телесная оболочка девушки и весьма заманчива.

Повертел головой. В зале кроме белого рояля никакой роскоши. Скорее бедность. Хотя и аккуратная. На просторном подоконнике цветящая герань, растрепанные томики моего издательства «Кенгуру», карманный формат, покетбук.

— Вы, я гляжу, читаете книги?

— Эти? Дамские романы. Полный отстой. Фикшн. Бабский параноидальный бред. Они меня успокаивают, вроде снотворного.

С хрустом колен я поднялся. Пора было уносить ноги. Что здесь меня ждет? Ничего! Нигил…

Девушка тоже встала, дотронулась до моего локтя:

— Обещаю не мешать? Когда вы уходите на работу?

— В 10 утра.

— Вот тогда и буду садиться к роялю.

Вернулся домой. Залез под верблюжье одеяло. Смежил очи. Алисия не музицирует. Можно почивать.

Тут я со стороны лоджии услышал шум моторчика. Неужели это дворники-таджики пылесосами гоняют рыжую листву?

Включил ночник в виде совы, широко простершей свои совиные крылья.

И что я вижу? Точнее, кого?

Я вижу 40-летнего субъекта с моторчиком за спиной. Пусковая малиновая кнопка на пузе. Эдакий крепыш. Кровь с молоком. Даже молоко с кровью. Веснушки на толстых щеках. Чуть вздернутый нос.

— Ты кто? — сипло прошептал я.

— Привет, Малыш! Я — Карлсон. В меру упитанный мужчина в полном расцвете сил.

3.

Мы пили с визитером брусничный чай с бисквитами. Привет диабету! Мой гость уплетал угощение за обе щеки. Агатовые его глазки проказливо блестели.

— Прямо из Стокгольма ко мне? — спросил я.

— Я давненько в Москве. Всех облетаю по своему списку.

— Какому списку?

— Тех, кому могу дать на время хрустальный магический шар.

Карлсон сунул руку в карман клетчатых штанов, достал шар размером с яблоко.

— Что за хрень? — я сурово нахмурился.

— Тссс! Слушай сюда. Перед сном посмотри сквозь него на ночник-сову.

Я резко отодвинул чашку. Еще резче встал. Паркет истерически взвыл под моей слоновьей тушей.

— Второй крейзанутый! — прорычал я.

Карлсон нажал на красную кнопку, взмыл к потолку:

— Какие мы обидчивые! А я ведь прилетел тебя избавить от лиха.

— Ты, парень, обожрался бисквитов.

— Будь спок. Я в порядке. А вот ты живешь не своей жизнью. Повторяю, глянь сквозь шар на сову. И тогда ты вернешься к своим поворотным точкам.

— Каким еще точкам?

— Судьбы, дурашка!

— Допустим, вернусь… И чего?

— Откорректируй свой путь. Жизнь пойдет по другой траектории.

Карлсон нажал на кнопку. Плавно приземлился на стул. Цапнул последний бисквит. Сказал, смачно жуя:

— И как это ты только балуешься бисквитами при своем диабете?

— Не твоя забота.

— Конечно, не моя. Кстати, у тебя есть еще что-нибудь сладенькое?

— Остатки торта «Наполеон»…

— Тащи! Обещаю, жизнь твоя кардинально изменится. Сейчас перекушу и полечу к Абрамовичу, потом к Ротенбергу.

— А к президенту РФ?

— Дойдет и до него. Хотя есть ли у него ночник-сова? Это вопрос!

Я шагнул к трехметровому холодильнику. Достал торт. По ночам я частенько лакомлюсь «Наполеоном».

— Гей-гоп! — крикнул Карлсон. Стремительно снял крышку с торта, запустил толстые пальцы в хрустящую мякоть. — Ваня, а ты мужик клёвый!

4.

«А что же соседка Алисия? — спросит пытливый читатель. — Как поживает эта наяда со своим биполярным расстройством и страстью музицировать по ночам?»

Честно говоря, не знаю. Раскаты Бетховена больше не донимают. Перед объятиями же Морфея я верчу магический шар, однако ничего судьбоносного со мной не происходит. Никаких поворотов. Сплю без снов. Мёртво.

Карлсон же днем куда-то улетал. Даже в непогоду. Вечером непременно возвращался, прожорливо лопал пирожные, столовой ложкой уплетал варенье.

Признаться, мне этот нахлебник надоел.

Как-то спросил его:

— Дорогой, Карлсон, а ты не педофил?

— С какого бодуна?

— Да вот эта пресловутая шведская книжка. Ты всё время якшался с семилетним Малышом. А он, к тому же, мальчик. Не замечал за собой гомосексуальных поползновений? Ты — педик?

— Какие у тебя кривые мозги! Шьешь уголовку.

— Погоди! А способен ли ты вообще на секс?

— Ого-го! Дома я перетрахал всех лилипуток местного шапито «Огни Стокгольма».

— Тогда ничего… А этот шар? Ты — колдун, черный маг?

— Идиот! Я твой единственный шанс на спасение. Как ты живешь? Вал бабла, а будто отщепенец, изгой. Когда ты в последний раз спал с женщиной?

— Да пошел ты…

Из-за стены вновь раздались громовые раскаты Бетховена.

Всё вскипело внутри. В гневе я страшен.

— Хватит жрать! — заорал я. — Помоги мне решить проблему с соседкой.

Карлсон облизнул крем с пальцев, лукаво подмигнул:

— Мужика ей надо, мужика!

— О чем ты?

— Как она относится к невысоким мужчинам в полном расцвете сил?

Короче! Мы с моим пропеллерным другом вышли на лестничную площадку. Я сжимал полупудовые кулаки. Карлсон в своей пухлой ручке сжимал клюквенный бисквит.

— Должен тебя предупредить, — проворчал я, — Алисия играет совершенно нагой.

— Нашел чем удивить! В своей прошлой жизни я служил банщиком женской турецкой бани.

Мы позвонили.

Шаги босых ног. Щелкнула дверь.

И что мы видим?

Алисия была одета в костюм жокея с золотыми лампасами. Правда, при этом оставалась босой.

— Опять за свое? — взревел я. Положа руку на сердце, я очень огорчился, увидев ее в облачении.

— Да! За свое! Я только сегодня, Иван Иваныч, поняла причину своего биполярного расстройства. Его вызвала вовсе не гибель родителей в Бискайском заливе, а ваши чмошные трешевые романы. А этот, пропеллерный, кто?

Карлсон шаркнул ножкой:

— Гость из Стокгольма! С высочайшей миссией!

5.

После второй встречи с Алисией жизнь моя сказочно переменилась. Я влюбился! Прикупил, как водится, велотренажер, стал рьяно крутить педали, сгоняя сучий вес. К тому же, в корне пересмотрел политику издательства «Кенгуру». Довольно дамочек кормить сивым бредом. Только классика! «Три мушкетера», «Три богатыря», «Три медведя», «Три тополя на Плющихе» и т.д.

А тут еще пропал президент РФ. То ли улетел на Луну, то ли привычно нырнул в жерло проснувшегося башкирского вулкана.

ВРИО президента назначили Ксюху Собчак, мою добрую знакомую.

И что вы думаете?

Ничего не изменилось! М.б., прежняя вертикаль служила лишь пугалом? Ставят же такие на шестах в огородах, стращать воробьев и ворон.

Как-то Карлсон влетел в окно девятого этажа с целлофановым мешком. Мы с Алисией в этом время пили бразильский кофе. Я рассказывал девушке о том, как велотренажер помог мне сбросить десять кило.

И тут впорхнул Карлсон. Опустил мешок на пол. Подмигнул:

— Знаете, что в оном?

— Плюшки в сахарной пудре? — усмехнулась Алисия.

— Зачем? Моторчик из «Детского мира», дитя мое! Ты же хотела научиться летать?

Карлсон пухлыми ручками выпростал из мешка коробку. Вынул ладный моторчик с крепежными ремнями. В мановение ока прицепил пропеллерное устройство Алисии за спину. Щелкнул кнопкой. Моторчик зажужжал, лопасти пропеллера закрутились. Алисия же, как сидела на стуле, так на нем и осталась.

— Возможно, виной всему лишний вес? — смутилась биполярная дева. — Хотя я и склонна к анорексии.

— Стоп, машина! — Карлсон нажал на кнопку Алисии, моторчик заглох. — А теперь, друзья мои, я должен вам раскрыть страшный секрет. Только тсс! Никому не слова…

Я даже икнул от волнения.

Карлсон снял с себя пропеллер и сам по себе, без всякой подмоги, взмыл к потолку.

— Что такое? — ахнула барышня.

— Аллилуйя! — гортанно вскрикнул я.

Карлсон сделал триумфальный круг под люстрой.

— Кореша! Я научился силой своей воли выключать земную гравитацию. Спросите, почему я в России? Отвечаю, я прилетел к вашей Бабе-Яге перенимать опыт. Она же пилотирует на метле и в ступке уже пару тысяч лет.

— Так вы ученик русской Бабы-Яги? — Алисия тряхнула золотистой гривой.

— Да! Только Баба-Яга свое знание использовала в сугубо корыстных целях, поэтому проклята небом. Я же свое антигравитационное искусство использую исключительно ради добра.

Довольный нашим ошалевшим видом Карлсон вернулся за стол, цапнул земляничный бисквит, набулькал в бокал клюквенный морс.

— Не догоняю! — Алисия терла виски. — Зачем же вы мне купили моторчик в «Детском мире»?

Карлсон облизнул с губ сахарную пудру:

— Людей раздражает неясное. А так есть моторчик, пропеллер. К вертолетам, согласитесь, все притерпелись.

6.

Через неделю-другую Алисия победила-таки гравитацию. Правда, летать, как Карлсон, пока не научилась, зато отрывалась от пола сантиметров на двадцать.

Главное не это. Преодолев гравитационное проклятие, она избавилась от биполярного расстройства и рьяно возобновила учебу в Гнесинке.

Мне же победить гравитацию никак не удавалось. Иной раз воспарю к потолку, да и сразу же вниз. Вес, господа, проклятые килограммы, годы…

Алисия, меж тем, влюбилась в балалаечника из Гнесинки, Стива Прусакова. Сам он из Чикаго, а прадеды его жили в Магадане. Березы, ГУЛАГ, Лубянка, все эти извечно русские понятия для него святы.

С хрустальным шаром у меня ничего не получилось. Может, сова не та? Или я не хочу заново проходить свои судьбоносные точки? Биография моя оставалась стабильной.

— Забирай свой магический шар! — как-то я протянул презент Карлсону. — Не работает. Жупел и фуфел!

Постоялец мой после обжорства шербетом вытирал о рубашку толстые пальцы.

— Не хочешь менять свою судьбу, ну и не надо. Мне же пора возвращаться в Стокгольм.

Карлсон сунул стекляшку в карман клетчатых брюк.

Тут из-за стены раздались громовые раскаты героической симфонии Людвига ван Бетховена.

Я ринулся на выход, Карлсон нехотя взмыл за мной.

Дверь в квартиру Алисии оказалась нараспашку. Сама же пианистка была прикована к батарее центрального отопления, рот ее наискось заклеен прозрачным скотчем.

За роялем восседал Стив Прусаков. Он нам кратко представился.

— Что это такое? — вскричал я.

— Ага! Давно вас жду! — Стив метнулся к нам, мы и глазом не моргнули, как оказались прикованными к трубе.

— Позвольте подробно представиться, — вальяжно произнес Стив, плюгавый такой, рыжеватый, хотя и вполне еще молодой мужчина. — Майор ЦРУ, чемпион Чикаго по кикбоксингу и джиу-джитсу, Стив Прусаков.

— Фамилия твоя хорошо известна, — горько усмехнулся Карлсон. — Что тебе нужно, подонок?

— Поясняю! У США 18 триллионов баксов внешнего долга. Нам нужен секрет бесплатной гравитационной энергии.

— Отстегни мне руки, — попросил Карлсон. — Я сейчас же начертаю ключевую формулу.

Стив выполнил требование.

Карлсон достал из клетчатых штанов хрустальный шар (кажется, мой), повертел, поймал лунный луч, направил его в заокеанскую сволочь.

Тот так и сел на пол. Я о Прусакове.

Шведский мессия отстегнул нас с Алисией, сорвал с чудных губ девушки скотч, жестко сказал:

— Звоните на Лубянку! Уверен, они уже давно пасут этого мудозвона.

Я дрожащими пальцами защелкал по клавишам мобилы.

— Неужели шпион? — Алисия потрепал Стива за бритую щеку. Тот находился в анабиозе.

— Дорогуша! — Карлсон взял деву под ручку. — Осмотрительней выбирайте себе кавалера. Москва сейчас нашпигована американскими шпиками.

Алисия потерла свои уши:

— Не понимаю! Он так виртуозно играл на балалайке… Особенно «Калинку-малинку».

— Прикрытие. Разводка для лохов. Я бы на вашем месте пригляделся к соседу.

— К какому соседу?

— К Ивану Ивановичу.

— К нему? Да он стар и обрюзгл?

— Уверяю вас, скорая победа над гравитацией подарит ему вторую молодость. К тому же, рядом со мной он явно подобрел. И вместо подловатых женских романов публикует добрые сказки.

— Лубянка?! — люто орал я чуть в стороне в трубку. — До вас, мать вашу так, не дозвониться. Срочно выезжайте. У нас в анабиозе чикагский шпион. Лютый злодей!

— Калинка-малинка… — угрюмо пробормотал Стив Прусаков. Руки прославленного спортсмена и агента лежали плетьми

— Надо бы его приковать наручниками, — нахмурилась Алисия.

— Диктую адрес! — орал я трубку. — Что? Не надо? По геолокации? Как же продвинулась техника!

— Калинка-малинка… — сомнабулически бормотал Прусаков.

Я воинственно ухмыльнулся:

— Будет тебе калинка-малинка за магаданской колючкой!

Алисия шагнула ко мне и крепко вдруг поцеловала в губы.

И, вы не поверите, подошвы мои оторвались от паркета. Не высоко. Сантиметров на пять. Но все-таки оторвались.

Глава 21. Мурка

1.

Когда Серафим Огурцов выпрыгнул со 102-го этажа небоскреба в Чикаго, Мария долго не могла понять, что же подвигло супруга на такой дикий поступок. Душу язвили извечные русские вопросы — «Кто виноват?» и «Что делать?»

Виновна ли сама Мария, или Мурка, как ее звал Серафим, обожавший бандитский шансон и шлягер всех времен «Место встречи изменить нельзя».

Итак, всё по порядку.

Мурка с младых ногтей привыкла себя считать королевой, богиней. Жизнь подготовила ей самое лучшее. Кто-то терзается своим прыщавым имиджем, кто-то шаркает плоскостопной ногой, она же почти летит, отталкиваясь мускулистой ножкой от земного праха.

Каждое утро у напольного зеркала обмирала от восторга. Как же, блин, постаралась вселенная! Рост, природная стать, бедра… Рыжая, а теперь вот крашеная блондинка. Карие глаза, правда, могли бы быть и больше, зато как они доверчиво распахнуты в прекрасный и яростный мир.

Дивно начиналась ее карьера. Служила в кремлевском пиар-агентстве. Контора располагалась на Гоголевском бульваре, с видом на златые купола Храма Христа Спасителя.

У нее, у Мурки, всё ладилось. Кого-то она, пользуясь наработками НКВД-КГБ-ФСБ, поднимала из грязи в князи. Чаще же всего князей опускала в топкую грязь, не отмоешься. В области компромата ей почти не было равных.

Прикупила себе уютную квартирку на Чистых Прудах. Спортивную бэху. И ждала, всё ждала своего принца. Где же ты, засранец? Марусе уже 26 годков. Пора втолкнуть свою жизнь в узаконенное русло. Нарожать бэбиков. Ждать внуков. И правнуков. Чтоб как по стальным рельсам.

А так в ее судьбе была лишь пестрая гирлянда любовников. Правда, порой таковыми были тузы и джокеры сего мира, но все это несерьезно. Одноразовые… Примитивная любовная лихорадка в постельном формате ее не устраивала.

И вот явился он! Серафим Огурцов. Странный и печальный чел. Брюнет. По зомбоящику его сплошь и рядом показывают рядом с нашим дорогим президентом. Просто его тень.

Серафим был худ, что борзая. Уголки его губ трагически загнуты вниз.

— Мария Владимировна, — минорно произнес он, — не хотите ли под ручку прогуляться по Гоголевскому бульвару? Подальше от досужих ушей.

— Конечно, г-н Огурцов! — Мария тряхнула крашеной гривой. — С вами хоть в жерло вулкана.

— Вот оно как? — изумился Серафим.

На Гоголевском бульваре парочка мордоворотов с рациями шла перед ними, пара за ними. Серафим намекнул, мол, на крышах, по периметру бульвара, их променад отслеживают ангелы-хранители, т.е. снайперы Росгвардии.

Маруся щелкала изящными каблучками по нежному осеннему ледку.

Спросила, не сдержалась:

— Серафим Петрович, вы серый кардинал кремлевской администрации?

— Ложь!.. Хотя крупица правды в этой сентенции есть. Вы меньше слушайте треп. Люди много говорят лишнего, не так ли?

Мурка смутилась.

2.

После разговора с Серафимом, разговора доверительного и многообещающего, я зашла в ГУМ и купила себе вишневую канадскую куртку, капюшон ее оторочен густым мехом канадского койота. Потом заглянула в отдел летней одежды, взяла вишневые шортики за умопомрачительную цену, стоимостью в скромную шубу. Выбивая чек, ощутила восторг почти оргазменный. Люблю же я тратить бабки.

Знаете, господа хорошие, американские бизнес-книги не врут. В них утверждается, что денежки на себя нужно изводить безоглядно, только тогда твою жизнь овеет ветер фортуны.

Чувствуй себя миллионером, даже с дырой в кармане. Трать последнюю копейку! Пусть грянет вещевая фиеста. Ура!

Правда, дыры в кармане у меня никогда не было. Отец отставной подполковник ФСБ, охотник на лося, на даче выращивает элитные розы, на досуге играет на скрипке, баяне и губной гармошке. Матушка моя тоже пенсионерка, была шифровальщицей в МВД, теперь разгадывает кроссворды в газете «Тещин язык» и мастерит кукол из подручного материала. Куклы у нее выходят почему-то с ведьмовским оттенком. Что говорить, куклы-уроды. Детям их дарить не рекомендую.

Из какого же мещанского болота я выпорхнула!

Честно скажу, своих родителей я стесняюсь.

Так что же мне поведал серый кардинал, Серафим Огурцов?

Оказывается, в высших кремлевских кругах все в ступоре, ждут очередных американских санкций. Олигархи обморочно трясутся за натыренное бабло, оно же под лихой процент хранится во вражьем стане, на Уолл-Стрите. От ужаса готовы любые секреты слить дядюшке Сэму. И подлыми крысами сбежать со славного корабля РФ.

— Так каково же мое задание? — нежно скосилась я тогда на Серафима.

— Пока я только зондирую ваш интеллектуальный уровень.

— И?

— Он вполне достаточный.

— Достаточный для чего?

— Ах, сразу не хотел говорить. Словом, надо припугнуть двух-трех нуворишей. Они ведь замахнулись на самое дорогое.

— На нашу Родину?

— На нашего президента. Что, впрочем, одно и то же. Синонимы…

— Лады. Тогда я буду ждать вашего знака, кивка.

— Именно знака! Знаете, вы сказали ключевое слово. Все должно произойти в нужное время и в нужном месте. Помните кино «Место встречи изменить нельзя»?

— Фильм помню… Серафим Петрович, а почему у вас столь минорный имидж.

— Разве?

— Смахиваете на Пьеро из «Золотого ключика».

— Ах, Маша, Маша! Знала бы ты, в каком клоповнике я работаю. Точнее, в банке с пауками. Когда у русака появляется много бабла, он сатанеет. Готов конкурента сожрать. С потрохами!

Один из охранников, рослый великан с рацией, подошел к г-ну Огурцову, что-то сокровенно шепнул ему в ухо.

— Меня вызывает сам президент, — впервые улыбнулся Огурцов. — Бегу! Как это у вас, у молодых, говорят, чмоки-чмоки.

— Целую крепко, твоя репка, — зачем-то брякнула я.

Серафим усмехнулся, поцеловал меня в щеку и свернул к бронированному джипу.

3.

В августе у нас с Серафимом состоялась свадьба. Если ее, конечно, можно назвать так. Уж слишком все происходило келейно. Работник загса был вызван на дом. Из гостей только мои папа и мама, Михаил Иванович и Эльвира Васильевна.

Дом г-на Огурцова, располагался он в уютном тупичке у метро Полянка, поразил своим нешуточным размером и скромностью обстановки. Спартаковский стиль! Кровать, например, оказалась панцирной, как из совдеповской общаги, застелена серым солдатским одеялом.

— Серафим, это какое-то юродство… — скосилась я на суженого.

— Молчи, грусть, молчи, — горько усмехнулся Серафим.

— У тебя же бабок до чёрта?

— И чего? Я даже не знаю своего капитала. Размазано всё в офшорах. Однако расслабляться не надо. Вся эта пищевая фиеста может оборваться, если не пулей в затылок, так нарами Магадана.

— Страшноватая жизнь! — искренне вскрикнула я.

— Не то слово! Почему, думаешь, у меня такое пристрастие к блатному шансону? Я всегда готов к зигзагу судьбы. Скажем, тебя я полюбил за твое имя.

— Поясни…

— Ты же — Маруся, Мария, Мурка. «Мурка» — моя любимая песня.

— Что за песня?

— Неужели не знаешь? — всполохнулся Серафим и неплохо поставленным, хотя и надтреснутым, голосом запел: — Мурка, ты мой Мурёночек! Мурка, ты мой котёночек…

— Из фильма с Высоцким?

— Ага!

Родители мои за свадебным столом сидели настороженно. Отцовский баян, интимно розовея мехами, стоял на полу. Из кармана материнского платья торчала газета кроссвордов «Тещин язык».

Михаил Иванович встал с бокалом золотистого, что небо, «Аи»:

— Даже не знаю, Серафим Петрович, как к вам обращаться.

— Будьте проще! — Огурцов ткнул алюминиевой вилкой маринованный масленок из «Пятерочки».

— Проще? — обалдел папка. — Вы же, как горный орел, парите в небесах. А мы, почти маргиналы, жмемся к земле.

— Батя, не передергивай! — скривилась я. — Не такие уж вы маргиналы. Трехкомнатная квартира. Дача с мансардой в Томилино. Автомобиль «Ауди», правда, не первой свежести.

— Михал Иваныч, — своим надтреснутым баском произнес Серафим, — зовите меня сыном. Мне будет приятно. Я же сирота, подкидыш. Родителей своих, подлецов, даже не знаю.

—Сынуля! Сынок… — трясущимися губами произнес пращур. — Береги мою Машу. Она у меня одна. Бог больше не дал.

— Были аборты, были! — в голос зарыдала моя мамка, Эльвира Васильевна.

— За вас, родные! — толкнул в бок жену Михаил Иванович. — Вы у меня туз в туз. Смотреть любо-дорого. Гога и Магога.

Потом папа, широко растягивая алые меха баяна, играл «Мурку». Пели хором. Мама выводила серебряным голосом чисто, нежно, с какой-то затаенной грустью:

— Мурка, ты мой Мурёночек…

Серафим со своим надтреснутым баском и папа со своим солдатским тенором радостно подхватывали:

— Мурка! Ты мой котёночек…

Никогда мне не забыть эти чарующие минуты.

4.

Через месяц-другой Серафима стала простреливать почечная колика, он раненым бойцом хватался за левый бок.

Морщился:

— Будто саданули кулаком. Я ведь по юности занимался боксом. Кандидат в мастера, между прочим. Эту боль знаю.

Я позвонила маме, та еще с туманной юности страдала почками. Спросил совет, мол, как нам быть.

— «Сорокоуст» надо заказать! — сразу же заголосила Эльвира Васильевна. — В храме «Нечаянная радость», что на Шереметьевской.

— Мама, окстись! Причем тут «Сорокоуст»? Какие таблетки ты пьешь?

— Таблетки не пью. Предпочитаю отвар Птичьего Горца, т.е. спорыша. Принимаю с утра, натощак.

— Это всё за грехи мне… — корчился родной Серафим.

Бок я его натерла пихтовым маслом, повязала оренбургским платком.

— Серафимушка, родной человечек, неужели ты стал верующим?

— Да! Я — православный активист. Не желаю до срока надевать деревянный костюм. Помнишь, как у Высоцкого — «В гости к Богу не бывает опозданий».

— Какие у тебя грехи?

— Всего сказать не могу. Точнее, ничего сказать не могу. Вдруг ты бросишь меня и сольешь тайны блядскому Госдепу?

— Дурашка-чебурашка! Я же тебя люблю.

— От любви до ненависти… Если санкционный список заработает, я разорен!

Серафим, кособочась от боли, подошел к письменному столу, достал пачку шоколада «Алёнка», сорвал облатку, принялся есть, точнее сказать, жрать. Руки его тряслись.

— Ты с ума сошел! — кинулась я к любимому. — С больными-то почками? Решил добить себя? А заодно и меня?

Серафим прижал «Алёнку» к груди:

— Не тронь! Только шоколадом я могу снять свой психоэмоциональной тремор. В Вашингтон нам надо лететь с тобой, в Вашингтон.

— Туда-то зачем?

— На коленях молить козырных пиндосов, чтоб меня не включали в проклятый список. Может, кому надо сунуть на лапу? Или пригрозить палаческими ноу-хау Лубянки? Отравленный зонтик, иголки под ногти, яд «Новичок» и т.д. и т.п.

— Я бы хотела искупаться в Тихом океане, — задумчиво прошептала я.

— Тихий океан в Лос-Анджелесе. Там где, пидорский Голливуд. А в Вашингтоне океан Атлантический. Погодка же там такая, не забалуешь. Далеко не бананово-ананасовое Майями.

— Значит, я не увижу Квентина Тарантино и Роберта де Ниро?

— Да на хрен они тебе, куриная голова, сдались?

— Куриная голова? Вот тебе мое наказание — неделя без секса.

Серафим схватил меня, поднял к потолку, запел:

— Мурка, ты мой Мурёночек…

Потом опустил на золотистый паркет, жалостливо улыбнулся:

— Хочешь, возьми мой безлимитный пластик. Смотайся в ГУМ. Да куда угодно. Денег на себя не жалей. Ты же у меня шопоголик!

5.

Короче, мы, по моей настоятельной просьбе, сначала оказались в Лос-Анджелесе.

Ах, и хорош же этот город в осеннюю пору. В Москве уже метет злая поземка, москвичи бегают туда-сюда с перекошенными от бытия лицами, а здесь — нирвана, райская эйфория. Бирюзовое небо, изумрудные метелки высоченных пальм, графитовая, будто опрокинутая на нас, бездна Тихого океана. Я даже рискнула искупаться, хотя коренные пиндосы почему-то побаивались, мол, не сезон, зябко.

Мы на короткой ноге встречались с Робертом де Ниро и Квентином Тарантино. Серафим в секунду по своим контактам узнал их номера мобил.

С легендами киноиндустрии мы погуляли по «Аллее Звезд», заглянули в «Биг-Мак».

— Мне нравится ваше «Криминальное чтиво», — искренне сказала я Квентину.

— «Криминальное чтиво»? — изумился мастер. Увы, за последние годы мой кумир потолстел, постарел.— Ты знаешь, Бэби, я сам уже стал забывать свои фильмы. Помню только «Бешеных псов». Почему? Это исток судьбы!

— Серафим, — озабоченно спросил Роберт де Ниро, — какого чёрта вы сунулись в наши президентские выборы?

Серафим посасывал толстенную гавану. Почечная его боль отпустила. Выручил спорыш. А, может быть, все-таки заказанный «Сорокоуст» во всех храмах города на Семи Холмах.

— Вы видели нашего президента? — мрачно произнес Серафим. — Он не может без роли. Все время играет Штирлица в тылу врага. Причем сидит не в Берлине, в Москве. Теперь же у него что-то новенькое.

— И что же? — Квентин достал аккуратный пакетик с коксом, повертел в руках, но нюхнуть не рискнул. Бедолага стареет.

— Он возомнил себя Богом… — мрачно уронил Серафим. — Хочет, чтобы абсолютно все было под его контролем. Даже выборы вашего североамериканского президента.

— Эту хамскую выходку наш свободолюбивый народ никогда не простит! — в глазах Роберта де Ниро сверкнули алмазные слезы.

Тут распахнулись расписные ворота полицейского участка, и на нас поперла конная кавалькада. Причем, стуча в барабан, дудя в горн. Плюс еще в какие-то до солнечного блеска натертые медные трубы.

Как же это было красиво! Я от восторга даже принялась танцевать.

И зачем, спрашивается, нам было с этим чудесным народом ссориться? Жили бы мирно и тихо, любили б друг друга. Никаких санкций и контр-санкций. Любовь-морковь!

— Чудное зрелище! — широко улыбнулся Серафим. — Честно скажу, по молодости я мечтал стать полицейским. С шашкой наголо! На лихом коне…

— Куда вы теперь, московиты? — спросил Тарантино. — В наш Белый дом? Попробуете откосить от санкций?

— Не уверен, что это у меня получится… — Серафим снайперским щелчком отправил окурок в урну.

— Ты, главное, брат, не горюй! — Роберт де Ниро похлопал моего мужа по плечу. — Если совсем прижмет, приходи ко мне. Подкину деньжат. Возьму в свой проект. Ты же свои бабки вкладывал в мои фильмы. Я добро помню. Хотя все фильмы с твоим капиталом провалились.

— Ну-ка, барышня, повернитесь на три четверти! — взял меня Квентин за подбородок. — Супер! Мне нужен именно такой фейс для второго плана.

— Что за кино? — всполохнулась я.

— «Из России с любовью». Сиквел.

6.

Мы полетели в Вашингтон, Серафим поднял все свои тайные связи. Встречался с боссами ЦРУ, с именитыми гангстерами, даже с российскими отмороженными оппозиционерами.

— Милый, тебя же кокнут! Причем, свои… — глаза мои выкатывались из орбит.

— Тсс! Президент РФ уверен, что я всю его гоп-компашку откашиваю от санкций.

Столица США мне пришлась по вкусу. Маленький такой, уютный и чистый городок. Даже не верилось, ведь именно здесь определялся весь политический ландшафт планеты Земля.

Серафим, то и дело, хватался за бок. Опять почечная колика! После густейшей настойки спорыша горстями пил но-шпу.

— Солнце, не происходит? — как-то взяла я его дрожащую руку.

— Game over! — горестно произнес супруг. И сам же перевел: — Игра закончена… И зачем, спрашивается, мы только тырили и тырили бабки у своего народа? Триллион перевели в Нью-Йорк, полтриллиона в Лондон.

— Так надо эти денежки срочно вывести. В какой-нибудь офшор.

— Дуреха! Это бабло вбито в банковскую сферу США, в акции и облигации, в недвижимость и яхты, полотна Пикассо и Сальвадора Дали. Вывести их не удастся. Да и ЦРУ нас пасет, что злобный цепной пес.

Потом Серафим перестал со мной разговаривать, спал на кушетке отдельно. Мол, так ему легче переносить гибельную колику.

Я же стала испытывать нарастающее раздражение. Этот кремлевский осёл погубил всю мою жизнь. Я была молода и красива. Занималась пиаром. Пускай и черным. И зачем только встретился на моем пути этот серый кардинал? Вот и думай теперь только о спорыше да о но-шпе!

Звонила в Москву, говорила с родителями. Мама громко рыдала в трубку. Советовала заказать «Сорокоуст» во всех православных храмах США. Папа, после рюмашки перцовой настойки, пел мне «Амурские волны».

Нет, увы, мне, увы, даже у кровных пращуров я не могла сыскать поддержки. Что взять с них? Религиозная фанатичка и музыкальный алконавт…

Я принялась с наслаждением подумывать о случайной смерти Серафима.

А что если ему в баночку но-шпы положить цианистый калий?

Нет! Меня сразу поймают.

А если что сделать с тормозами нашей «Инфинити»?

Задачка не из легких.

И что бы моему суженому не помереть от инфаркта? Ведь он столько лупит кофе?

Инсульт тоже неплохо. Только окончательный инсульт, без инвалидности.

— Мы летим в Чикаго… — как-то под вечер произнес Серафим.

— Туда-то зачем? — ахнула я. — В город чудовищных небоскребов и маниакальных гангстеров?

— Объясню потом. Самолет вылетает через пару часов. Возьми с собой только самое нужное.

Именно в Чикаго он выпал со 102-го этажа, оставив предсмертную записку на английском: «Game over!»

Странно, что внизу, под небоскребом, тело его не нашли. То ли чекисты РФ мигом подобрали, либо расторопные агенты ФБР.

Наличности на пластике у меня было довольно. Я не дергалась. Позвонила в Москву. Сообщила родичам о скорбном событии.

— Я это предчувствовала! — рыдала мама.

Папа заиграл на скрипке похоронный марш Шопена.

7.

Прошло полгода. Мне позвонили Квентин Тарантино. Позвал на съемки в город Ангелов.

Прилетела в Лос-Анджелес. Договорилась встретиться на «Аллее Звезд».

Тарантино пришел не один, а с Робертом де Ниро. И с незнакомым господином, стройным блондином в черных очках и вишневой бабочке.

И этот наглец сразу же кинулся ко мне и стал целовать. В губы, заметьте!

Я отвесила ему звучную пощечину и пообещала привлечь к уголовной ответственности за сексуальные домогательства.

После пощечины (била я наотмашь) очки с незнакомца слетели. Синие его глаза обожгли меня знакомым огнем. Это был Серафим. А вот лицо-то чужое. Напрочь чужое.

— Дуреха, это же я! Серафим! — таинственный незнакомец поднял с бульвара очки, сунул их в карман.

Потом в баре «У Чарли» все объяснилось.

Серафим не зря топтал сапоги в Вашингтоне. От каких-то санкций ему удалось откосить, кое-какие денежки вывести в офшоры, на Кипр.

Но главное не это!

Он впервые воспользовался изделием кудесников Сколково.

— Вот это дивное диво… — он протянул мне на ладони обыкновенную пачку сигарет, только чудесным образом фосфоресцирующую.

— Что такое?

— Аннигилятор и собиратель.

— Не догоняю…

— Гляди! Внизу сенсорная кнопка. Замаскирована под штрих-код.

— Нажимаешь и разлетаешься на молекулы? — напрягся Тарантино.

— Да! Потом еще раз нажимаешь, и собираешься, будто новенький! — подмигнул Серафим.

Я пощупала бритую щеку мужа:

— Ты сейчас настоящий?

— Да! Только собиратель маленько, по касательной, меняет внешность. Согласись, нам это теперь на руку. Я помолодел и стал блондином.

— А мог бы ты по своему желанию стать черным, как вакса, негром?

— Афроамериканцем… — толерантно поправил меня Роберт де Ниро.

— А смысл? — муж кинул пачку сигарет во внутренний карман золотистого пиджака. — Меня и так не найдут.

— Ты уверен? А если президент РФ даст приказ злобным псам Лубянки?

Квентин дробно захохотал:

— Разве ты не слышала, дочка, президент РФ исчез. Сгинул!

— Как это сгинул?

Серафим обнял меня за плечи. Интимно зашептал в ухо:

— Я преподнес ему аннигилятор со сбоем. На молекулы-то он вчера разобрался. А вот собраться у него… не получилось.

— Как твоя почечная колика? — любовным взглядом впилась я в суженого.

— После разборки на молекулы отпустила. Только расслабляться не надо. Я сел на строжайшую диету. Ни сахара! Ни соли!

— Какой же ты у меня сладенький! — поцеловала милого в щеку.

Глава 22. Примус

1.

Меня зовут Морс, Николай Сергеевич. Мне 47 лет. Я возглавляю фирму «Паруса надежды». Мы сдаем в хостинг компьютерные сервера. Причем арендуют их по всему миру, в Лондоне и в Амстердаме, во Вьетнаме и в Гондурасе. И т.д.

Под моим началом под 500 сотрудников. В Москве только шестеро. Обстоятельства же сложились таким таинственным образом, что этих шестерых я только и знаю. И они ненавидят меня, а я ненавижу их.

Нет, внешне все выглядит благополучно. Любовь-морковь. Расшаркиваемся друг перед другом, клянемся в уважухе. На самом же деле, чувство страха, почти ужаса — магистральное чувство в родном офисе на Гоголевском бульваре, неподалеку от Храма Христа Спасителя. Рядом я и живу.

Сотрудников опишу как-нибудь в другой раз. Сначала расскажу о престранном приключении в Валдае. В этом провинциальном городишке прошли мои детские годы при бабке Прасковье, в огромном деревянном доме на ул. Февральской. Дом был возведен еще прапрадедом, Михал Иванычем, бухгалтером земства.

Так вот, померла моя драгоценная бабка, отмотав 104 года, и я махнул в городок моих младенческих грез. Именно здесь я впервые сладко поцеловался с девочкой Настей, а спрятавшись в камышах первого плёса, лицезрел, выходящую из озерной воды, голую даму, грудь ее у меня вызвала божественное головокружение.

Впрочем, это другое…

Схоронив же бабку Прасковью на скромном погосте, неподалеку от железнодорожного вокзала, я стал разбирать домашние вещи. Хотелось что-то взять себе на память. Бабушку, бабулечку, я очень любил. Хотя она меня держала в ежовых рукавицах.

Что же захватить в Москву, не слишком обременяя себя поклажей?

Огромные часы под стеклянным колпаком, подаренные моему прапрадеду коллегами-земцами. Не годятся… Пыльный, в потертом бархате, фотоальбом. Его можно взять. Тетрадка со стихами Ахматовой, Пастернака, Цветаевой и т.д. Эти запретные стихи бабушка заносила в альбом лично. Ну, и почерк у нее! Как курица лапой. Беру.

А это что стоит на посудном шкафу? Кажется, примус… Помнится, на нем в моем пионерском детстве готовили яичницу на свином сале. Какой артефакт!

Сразу вспомнился булгаковский кот Бегемот, мол, никого не трогаю, сижу, починяю примус.

Приподнявшись на цыпочки, взял примус, потряс его. Батюшки-светы! В нем даже есть керосин. Где у меня спички? Спичек нет.

Хотел увидеть дату изготовления огневого прибора, протер бок рукавом велюрового пиджака. Даты не видать… А ведь любопытно! Изготовлен, к шаману не ходи, в допотопные совдеповские времена, в эпоху драчливых до смертоубийства коммунальных кухонь.

Потер рукавом со всей дури.

Примус дернулся из моих рук и грянул об пол.

Из него же (и как это только поместился?) выпрыгнул компактный господин в сером костюме, в бардовом галстуке, эдакий блондин в рыжину, с прозрачными голубыми глазами.

— Кто таков?! — обалдел я.

— Отрежем так, что не срастется, — отреагировал гость. — Замучаетесь пыль глотать. Замочу в сортире!

Я облизнул пересохшие губы. Кого-то этот визитер мне подозрительно напоминал. Кого?

— Позвольте отрекомендоваться, — господин выпятил молодецкую грудь. — Джинн… Джинн Вальдемар… А если полностью, джинн Владим Владимыч. Можно и попросту — Вова.

— Как? — прохрипел я.

— Джинн Вова!

2.

Сели с визитером пить чай, слово за слово, разговорились.

Я придушенно шепчу:

— Никогда б не поверил — что вы есть. Думал, вы исключительно из глупой сказки.

— Какой еще сказки? — Вова в кулаке с треском раздробил сушку.

— Да о старике Хоттабыче. И в этой, как ее, о болтливой Шахерезаде.

— Я — натуральный! — джинн скрестил мускулистые руки. Взгляд у мужика пронзительный, я поелозил ягодицами по табурету.

— Допустим… Не буду вопрошать, как вы оказались в этой железяке. Скажите одно, почему так смахиваете на нашего президента.

— Мы — одно и то же. Матрица! Из одной пробирки.

— Он тоже джинн?

— Не сомневайся! Ты разве, Коля, не заметил, что какую поганку он не загнет, все ему сходит с рук? А народ его любит еще горячее.

— Это так… Народ наш, русаки, добрый, но звезд с неба не хватает.

— Насчет доброты я бы поспорил. Однако о чем мы? Ля-ля да ля-ля. Ты говори, приказывай. Я обязан выполнять твои команды.

— В каких пределах? Обозначьте рамки.

— Сразу скажу — бабок не проси. И грудастых девок. Соблюдая принцип золотой середины.

— Лады! Колбасу будешь? — перешел я на ты.

— Какую колбасу?

— Микояновскую. Высшего сорта.

— Потом будем жрать! Приказывай.

Я почесал затылок:

— Знаешь чего… Наведи-ка ты порядок в моей фирме. А именно в московском офисе. Очень уж стервецы выломались изо всех рамок. Ни стыда, ни совести. Работать не хотят, только, мол, повышай им зарплату.

— Кого замочить?

— Вот это не надо! Только без криминала.

— Сопли не жуй. Четко обозначь проблему.

— Я, Вова, стал заложником толерантности. Всё терплю. Двое из шести моих сотрудников — педики. Две лесбиянки. И один трансвестит.

— Шестой?

— Тот нормальный. Мотя Поросюк.

— Кем работает?

— Мессенджер.

— Кто?

— Ну, курьер, говоря по-старинке. Развозит по Москве наши договоры на подпись.

— Ясненько… — джинн грязным ногтем ковырнул во рту, у него, где-то ближе к зубу мудрости, застрял фрагмент сушки. Подмигнул: — А теперь экспрессивно, одним мазком, опиши мне каждого персонажа. Вот этот, скажем, трансвестит, кто таков?

— Инженер-системщик Слава Моторылов. Здоровый такой детина. Под 2 метра. Как-то пришел в фирму в красной мини-юбке, блузка с декольте. Мы офонарели.

— Ну и?

— Здравствуйте, говорит. С этого дня зовите меня не Славой, а Моникой.

3.

Короче, я джинну всё поведал.

Про Гарри и Сёму, кои со школьной скамьи живут как в Римской армии, они стопроцентные педики. Про Свету и Таню, отвергнувших мужскую любовь, ступивших на скользкую дорожку поэтессы Сафо с острова Лесбос.

— А этот, как его, мессенджер Мотя Поросюк, — гулко зевнул Вова, — чистый?

— Вроде бы да. Жрет только много. Хотя не понятно с чего. Его зарплата — мизер.

— Может, ты им и впрямь мало платишь? — подмигнул Вова.

— Побойся бога! Они за моей широкой спиной чудесно обогащаются. Светка, например, на даче в подмосковной Перловке воздвигла целое шубохранилище. Полста шуб! Песцовые, лисьи, соболиные… Даже хорьковые!

— Танька чего?

— Эта, шалашовка, шастает по всему белу свету. Обитает в пятизвездочных отелях. По венецианским каналам катается в гондолах с блудливыми гондольерами. Она даже поднималась на немыслимые высоты в Перу, в мертвом городе. Её, дуру, чрезвычайно волнуют исчезнувшие цивилизации.

— Ага. Проехали. А друзья-педики?

— Сеня отхватил в сталинской высотке хатенку в 300 квадратов. Гарри на Рублевском шоссе воздвигает себе мини-дворец, типа японской пагоды императора Хурахито. Бегают там у него павлины, пасутся лемуры…

— Господин Поросюк?

— Да какой он господин? Пролетарий чистых кровей! Я ему, обалдую, плачу по твердой ставке. Те же, другие, окучивают международных клиентов. А их — тьмы и тьмы…

— И все-таки именно Поросюк тебе всех милее?

— Сам удивляюсь! А ведь, кажется, нет личности более отталкивающей. Одевается как бомж. Откровенно туповат. Два слова связать не может. Но какая-то инфернальная сила меня к нему тянет. Магнитом!

— У тебя как с сексуальной ориентацией?

— С младых ногтей натурал! Хотя женщин слегка недолюбливаю. Согласен с чеховским героем, тот как-то заметил: «Женщина, что гусь! Палкой ее ударь, разве она что поймет?»

— Тебя палкой били?

— Ой, что со мной только не делали, пока я раскручивал бизнес! Бандюганы меня вывозили в березовый лес. Сайгаком бежал под свист пуль. Перепрыгивал мшистые пеньки и кочки. Один раз меня даже, как Буратину, вниз головой подвешивали над костром.

— Зачем? — джинн сжал мосластые кулаки с татуировкой «Вова».

— Жаждали получить от меня бабки. Да ты, Вован, не напрягайся. Это типовая история становления капитализма на Руси.

Джинн встал, встряхнулся. Строгий серый костюм его разом преобразился в военно-спортивный прикид. Эдакий пятнистый стиль «милитари».

— Да и впрямь джинн! — ахнул я.

— В Москву, брат Коля, в Москву!

4.

Новогодний корпоратив решили провести в пивном ресторане «Примус», что у метро Беляево.

— Каково название? Примус! — Вова лежал на массажной кровати с нефритовыми стержнями и шевелил пальцами ног. — Может, они про меня что пронюхали?

— Откуда? — я зорко глядел на купола Храма Христа Спасителя, на парящих над ними горластых ворон. — Обыкновенное явление синхронии. О нем еще писал швейцарец Карл Юнг.

— Слушай, брат, не грузи! Скажи проще.

— Синхрония — это случайное совпадение событий. Случайность же, к шаману не ходи, язык бога.

— Эко навертел! Ты как представишь меня своим подельникам?

— Элементарно! Мол, ты мой двоюродный кузен. Скажем, из Ростова-на-Дону. Зовут тебя… Сергей Сергеевич.

Джинн взлетел над нефритовыми стержнями кровати. Большие его пальцы в рваных носках гневно подрагивали.

— Я — джинн высшей категории. Трижды проходил аттестацию на небесах. Сам архангел Гавриил меня тестировал. И зовут меня — Владим Владимычем. Имя мое не замай. Это святое!

— Эко раздухарился… Выпей успокоительный чай с валерьянкой.

Вова энергично замотался по дубовому паркету.

— Ладно… Замнем… Бабочка у тебя есть?

— Какая еще бабочка?

— Обыкновенная! В каковых голливудские звезды идут по красной дорожке на получение «Оскара».

— Найдем. Ну, или закажем по интернету.

— И смокинг. В свет нужно выходить аристократически, с шиком.

Я глянул на Вовины дырявые носки и усмехнулся.

— А ты не усмехайся! — джинн окрысился. — Видимость обманчива. Я бы мог и сам навертеть себе любой прикид. Да характер дурной, сугубо национальный.

— То есть?

— Хочу всё на халяву. И под настроение.

Раздался телефонный звонок. На проводе Мотя Поросюк, мой славный мессенджер, бессребреник, человек золотое сердечко.

— Николай Сергеевич, с возвращеньицем! С наступающим! Счастья и здоровья вашей жене, вашим деткам.

— Ты чего? Жены с детенышами у меня отродясь не было.

— Ах, я куриная голова! Все забыл. Я чего звоню? Может, нам звезд эстрады в «Примус» ангажировать?

— Есть намётки?

— Маню Пугач. Евойного муженька — Макса Дятлова.

— Что ты подсовываешь старье? Нафталин! Ты, давай, ангажируй кого помоложе. Нужна свежая, горячая кровь.

— Вас понял! Кровь будет.

Матвей Поросюк резко положил трубку.

— Идиот! — вскрикнул я. — Никак не может уразуметь, что трубку кладет первым то, кто рангом выше.

Вова стоял у окна, вертел головой. Он всегда в свободную минуту делал физзарядку. Накаченный чёртяка. Обернулся:

— Ты же мне талдычил о любви к Моте?

— Люблю его, подлеца. А за что — не знаю… Загадка!

5.

Ресторан «Примус» поразил навязчивыми булгаковскими мотивами. Вместо швейцара — кот Бегемот в золотых галунах, с примусом в лапах. Актер саратовского ТЮЗа, как после выяснилось.

Внутри же всё напоминало антураж «нехорошей квартиры». Закопченный потолок, огромные сундуки, по стенам цинковые корыта, на каждом столике примус, причем с зажженной конфоркой.

— Изобилие примусов меня раздражает… — поморщился Вова. — Зачем мне под нос суют воспоминание о моем лютом узилище?

— Они о тебе не в курсах, — повел я плечами.

Свернули к нашему столу, расположенному покоем подле ватерклозета с буквами «Мэ» и «Жо».

— Идиот Поросюк! — поморщился я. — Неужели нельзя было заказать место козырней?

Подходим.

Мои молодцы живо вскакивают, вытягиваются во фрунт, в глазах нешуточное подобострастие. Я ведь забыл, что мой джинн выглядит тютелька в тютельку как президент РФ. Туз в туз, Гога и Магога.

— Знакомьтесь, — говорю, — Владим Владимыч. Только совсем другой.

— Как же другой? Тот самый! — тяжелые жемчужные бусы Татьяны издали мелодичный звон.

— Зуб даю! — ахнула тощая Светка.

— Я все-таки ближе к оппозиции… — нахмурилась Моника (Слава) Моторылов.

А педики Сема и Гарри испуганно поцеловались.

— Садитесь… — разрешил джинн. — В сортире вас мочить не буду. Хотя тот, благо, рядом.

Матвей Поросюк радостно засмеялся. Во рту его блеснули металлические коронки. На золотые у него нет живой наличности.

Я окинул взыскательным взглядом Вову. Тот и впрямь похож на действующую вертикаль. Только чуть помоложе и мускулистей. И без карикатурной раздутости щек от инъекций ботокса.

Сели.

Я подцепил вилкой маринованного омара. Хлебнул ячменное пивко. И только тогда приметил, что сидим только мы с джинном. Мои же подчиненные стоят навытяжку, с вытаращенными, что у рака, глазами.

— Садитесь, мать вашу так! — рявкнул я. — Повторяю, это не президент РФ, а всего лишь мой двоюродный брат из Костромы. А приехал он на конкурс двойников действующей вертикали.

Все сели. Хотя далеко не сразу поверили в костромского кузена.

— Какой еще, блин, кузен?! — джинн меня толкнул под столом ногой.

— А как, по-твоему, я должен был объяснить твою схожесть? — шепнул я в Вовино ухо, попутно к этому уху зорко присматриваясь. Нет, это ухо плебейское, с оттенком гопоты, далеко не монаршее ухо. Куда там!

Пиво было странного вкуса, с вяжущей кислинкой.

— Что за бухло? — строго обернулся я к мессенджеру Поросюку.

— Вишневое! Самое клёвое… А сейчас по вашему заказу выступит Маня Пугач. На подходе и Макс Дятлов.

— Дурак! Я же просил старье не ангажировать.

— Точно… — смутился Матвей. — Требовали свежей крови. Как же я все позабыл? Старею… Я ведь крови с детства побаиваюсь.

6.

Маня Пугач напрягла не особо. Ее выкатили на сцену в золотой клетке, что, мать ети, бенгальского тигра. Клетка же покрыта элегантным полупрозрачным тюлем, дабы примадонна никого не смущала своим буйно увядающим имиджем.

Песни были хитовые: «Арлекино», «Миллион алых роз», «Всё могут короли» и т.п.

— А ничего Манька поет! — джинн ковырял вилкой в зубах. — Душевненько так.

— Когда она в 70 лет щеголяет голыми ляжками — это моветон, — подхватил Матвей Поросюк. — Хотя лично я эротичных старушек люблю. Геронтофил, наверно. Возбуждаюсь.

Я скосился на мессенджера. Вот он и приоткрыл свою потаенную сущность. Значит, что я имею в своих «Парусах надежды»? Два педика, две лесбиянки, трансвестит и геронтофил.

Вова вынул вилку изо рта, постучал оной по глиняному сосуду, наполненному вишневым пивом.

— Дамы и господа! — вальяжно произнес он. — Прошу минутку внимания.

— А голос точь-в-точь как у действующей вертикали, — всполохнулась Светка, острый носик ее побелел, стал алебастровым.

— Мороз по коже! — подхватила Таня.

— Я нынешнего президента не очень-то уважаю… — подхватила Моника Моторылова, мужские ее волосатые руки резко контрастировали с высокой грудью.

— Это почему же, позвольте вас спросить? — джинн перекатил желваки.

— Да балабол он. Мели Емеля. А сам со своей ОПГ без продуху грабит Россию. Бандит без стыда и совести.

— Обдирает что липку… — сыто откинулся в кресле Матвей Поросюк. — Несусветной жадности чел. А ведь росточка-то мелкого. Я и то его выше. Это о росте. Мог бы быть поскромней.

Джинн стукнул кулаком по столу:

— Замочу в сортире!

— Вова, ты чего? — потянул я его за рукав пиджака.

— Какой я тебе Вова? Я — президент РФ!

— Так мы и поверили! — засмеялись педики Сема и Гарри.

Светка и Таня звучно поцеловались. В губы! Трансвестит Моторылов одернул красное платье. Матвей Поросюк нанизал на вилку ядреный соленый рыжик.

Тут в зале погас свет.

Маня Пугач на полуслове оборвала песню. Она, кстати, на бис исполняла шлягер «Все могут короли».

Не прошло и четверти часа, как мы все, скованные одной цепью, оказались в автозаке. А тот нас живо доставил в кровавые застенки гэбни, это на Лубянке, неподалеку от «Детского мира».

ЭПИЛОГ

Через трое суток меня выпустили из КПЗ и я предстал пред ясны очи ВВП.

— Зачем ты меня, джинн, заточил в узилище? — с легким упреком вопросил я его.

Вова меня крепко обнял, обдав терпкой волной изысканного парфюма.

— Прости, брат! Достали меня твои лесбиянки с педиками. Да и геронтофил хренов. Вот я и слетел с катушек. И еще… Больше меня не называй джинном. Это ведь так, шутка была. Новейшая разработка Сколково. С аистами летал, нырял с дельфинами, теперь вот опробовал статус старика Хоттабыча.

— Понял? А где мои подчиненные?

— В институте Сербского. Избавим их там от сексуальных дефектов. Вернем статус-кво. А тебе же, дорогой мой товарищ Морс, есть доверительный разговор. Хочу тебя видеть на посту премьер-министра.

— Потяну ли? Гарварды не заканчивал.

— Потянешь! Если что, браточки с Лубянки тебя так быстро подправят, что больше не отрастет.

— Допустим… Можно один вопрос!

— Валяй, старина.

— Когда вы были у меня, кто правил Русью?

— Да я же и правил. Ты хоть иногда, шутки ради, поглядывай зомбоящик. Там по всем каналам орали, мол, я пропал. Мудачье! Я в этом время осваивал хай-тек технологию «Схоронись в примусе».

— Ах, вот оно что! — облегченно потер я руки. — Это же очевидно…

— Очевидно? — обалдел джинн. Помолчал и добавил: — Иди-ка домой. Очухайся. Помойся. Когда будет нужно, я тебя вызову. Сразу скажу, молочных рек с берегами из киселя не обещаю. На посту премьер-министра будет трудно. Очень! Выдюжишь?

— Служу, кхе-кхе, России! Извините, что-то в горле застряло.

— Ну, иди-иди… Надоел!

— Служу России!

— Вон отсюда! Как же меня достало раболепие… Сверху донизу одни рабы. Рехнуться можно.

Я на цыпочках вышел.

Глава 23. Патриот

1.

Лиза Карасик наведывалась ко мне домой. Эдакая вертлявая и обаятельная мартышка!

Почему Карасик?

Так она прозвана сутенером, Алексом Флоксом, за свою молчаливость. Но после пары-тройки феерических соблазнений олигархов, куда только делась ее сдержанность и почти монашья немотность. Мели Емеля! Маленький и сладостный язычок не остановишь. Прелесть!

Хотя произносит порой такие скабрезности, что меня, матерого мужика, просто валит с ног.

Особенно эта волна цинизма заметна, когда она мою родную племянницу Полину Бабушкину, 22 года, призывает расстаться с своей девственностью.

— Детка, пора распрощаться со своим домостроевским целомудрием.

— Это зачем? — Поля дыбит золотистую бровь и скрещивает на груди руки.

— Мы живем в 21-м веке, а не при царе Горохе. Век интернета и стремительных секс-связей.

— Лизка, а ты хоть иногда вспоминаешь брошенного своего ребенка в Бобруйске? Скинула на ветхую бабушку и с души вон?

— Еще как вспоминаю моего Митеньку. По ночам навзрыд плачу. Кусаю подушку. Но пусть мой Димыч тебя не волнует. Ты, подруга, сначала разберись-ка со своей жизнью.

— А что у меня не так?

— Тебе не обрыдло ходить по Москве с оппозиционным плакатом? Эдакое городское пугало.

— А тебе не обрыдло, подруга, трахаться с денежными мешками?

— Вот как ты это называешь? И очень глупо. Пойми, дорогуша, я по природе своей охотница на миллиардеров. Таков моей генотип, такова ментальность.

— Ха-ха-ха! Слаба ты, матушка, на передок. Всего-то делов. Межножный чёс у тебя. Вагинальная судорога.

— Девочки, не ссорьтесь! — всплескиваю я руками. Я — это Алексей Бабушкин, мне 56 лет, я истинный патриот РФ.

— Дядя, заткнись! — дергает худым плечом Полина. — Иди-ка лучше лечить свой геморрой. Поставь себе клизму с настойкой ромашки и календулы. Или чего ты там ставишь? Свечку? Стань, наконец, живым канделябром. Пора, брат, пора!

Лиза смеется серебряным колокольчиком. А я влюбленными глазами гляжу на эту тусовочную потаскушку. Трясогузку… Вот уж на старости лет втюхался. Седина в бороду (хотя бороду я не ношу), бес эротизма в ребро.

После пикировки подружки сидят чин-чинарем, склонившись друг к другу головками, беленькая Полина и черненькая Лиза, глядят на планшете юморные ролики ютуба.

Моя сухая старость греется возле их сочной молодости.

Вот так вот…

Племянница Поля — воплощенный протест. Она, например, танцевала джигу в храме «Нечаянная радость». С матерным плакатом на груди стояла у Спасских ворот Кремля. Нынешнюю власть, понятно, люто, до зубовного скрежета, ненавидит.

Конечно, периодически Полину забирают в ментовку. Даже бьют резиновой дубинкой по голове и другим местам, а ей хоть бы хны. Упрямая девка… Кремень!

Как-то по весне Поля и привела в мой дом на Дубровке свою новую подружку, Елизавету. И я пропал! Решил сразу сбросить кг 20 живого веса. Бегаю в трусах в парке по утрам трусцой, записался в бассейн завода «Красный пролетарий».

Скинул только 8 кг, выгляжу, что греха таить, неважнецки. Черные, набрякшие круги под глазами. Вылитый, как не крути, покойник. Пока еще, правда, живой. Пока…

Лиза меня категорически не замечает. Охотится она исключительно на крупную рыбу. Миллиардов же долларов, даже миллионов, у меня нет. Миллион рублей и тот вряд ли по сусекам наберется.

2.

Чем я себе зарабатываю на хлеб? Пишу по заказу денежных тузов мемуары. Делаю, так сказать, из говна конфетку. Сейчас все хотят выглядеть пред лицом власти лютыми и даже потомственными патриотами. И здесь я дока, проверенный годами гуру! Мемуары мои даже можно читать. Хотя нет в них ни строчки, ни проблеска правды.

Деньги подобная брехня приносит неплохие. А что толку? От наличности не уменьшаются валики жира на брюхе и на спине, не проходит сама по себе межреберная невралгия. К тому же, по ночам я мучаюсь диким метеоризмом. Выхлоп происходит столь мощно, что вороны с паническим карканьем слетают с карниза соседнего дома.

Я человек очень добрый. Хотя многим не нравлюсь. Есть у меня и дурные привычки. Например, когда я здороваюсь, то всегда отворачиваю от своего визави голову. У меня это с детства. Люди впадают в обидки. Как это глупо…

Болею я за ЦСКА. Горжусь отечественной космонавтикой и оборонным сектором. Жизнь свою готов положить на благо Отчизны.

— Патриотизм — последнее прибежище негодяев, — вязальные спицы мелькают в руках моей племянницы Поли. По вечерам она для успокоения нервов вяжет из козьей шерсти носки, варежки и прочую лабуду. Согласитесь, странноватое занятие для оголтелой анархистки.

— К чему ты брякнула? — мрачнею я.

— Знаешь, кто это сказал?

— Как не знать? Лев Толстой! Он, конечно, гений, стопроцентный русак. Однако наворотил столько дряни — не пройти, ни проехать. Одна Анна Каренина под колесами паровоза чего стоит?

— Дядя, давно хотела спросить, ты себя считаешь патриотом или подлецом?

— Дуреха! Кусаешь руку, которая тебя кормит… — разнервничавшись, я бегу на кухню, к холодильнику «Арзамас», в нем исключительно русская еда, по импортозамещению. Мурманская буженина, костромские сыры, вологодские свиные сардельки.

— Я видела у тебя в холодильники американские стейки… — безжалостно кричит мне вдогонку Полина.

— И чего? — торможу я.

— Скверно получается. Если ты такой патриот, то должен питаться исключительно ржаным хлебом и солеными огурцами. Еще можешь покупать кильку в томате, она изготовлена в аннексированном Крыму. В Керчи, кажется.

— Эти стейки, между прочим, сделаны в подмосковных Люберцах.

— Лопай! — хохочет Полина.

Я намазываю себе бутерброд с красной икрой от компании «Русское море». Хлеб, кстати, тоже «Русский». Объедение!

Полина, отбросив свое вязание, спешит за мной.

Протягиваю ей бутерброд:

— Будешь?

— Спасибки… — острые зубки Поли впиваются в густую мякоть. — Дядя, неужели ты не догоняешь, что в Кремле сидят одни кровососы?

— Упыри? Вурдалаки? — вскидываюсь я.

— Да нет же! Забудь эти глупые страшилки. Кровососы-патриоты сосут недра России. А стыренные денежки вкладывают в забугорье. Недвижимость, счета в банках, яхты, самолеты…

— Примитивно рассуждаешь, — с наслаждением жую бутерброд. — И чего ж ты, стрекоза, хочешь?

— Правды. Чего же еще?

— Смотри, красавка, не опали крылышки. Кремль он такой, молчит, молчит, а потом — бац! — и как комара прихлопнет.

— Клёво! Типа, отличная перспективка.

3.

Лиза Карасик обиделась на одного олигарха и разнузданные фотки с ним выложила в Инстаграм. Вот она с Вовой Дуребаской полуголая удит на спиннинг треску. Вот в трусиках сидит у него на коленях. Рядом же пьет кофе маленький плешивый человечек с выпученными глазами, премьер-министр РФ.

Мало того! Карасик попросила меня написать натуралистический роман о её амурных приключениях с Дуребаской.

— Он тебя сотрет в порошок… — сумрачно играю я желваками.

— Не думаю, — Лиза забросила ножку на ножку, время-то летнее, она в коротеньких шортиках и маечке, соски упруго натянули бумазейную ткань.

— Разотрет как козявку.

— Дядя, окстись! Оставь этот мир насекомых… — влезает в свару Полина. — Инстаграм Вован Дуребаска и не заметит. Не того птица полета. Взвейтесь соколы орлами. Ниже, подлец, не летает.

— Прасковья! — мрачнею я. — Не говори глупости.

— Начирикаете такой роман? — Лиза запрыгивает мне на колени, елозит тощей попкой.

Я сбрасываю ее с себя. Хотя эрекция накатила уже не шуточная. Цунами! Сам наступаю на горло собственной прощальной песне.

— Напоминаю вам, — шепчу я. — Вован Дуребаска — потаенный кошелек президента РФ.

— Бандитский кошелек! — с горловым клекотом кричит Полина. — Надо разоблачить эту шваль. Вывести алчных мерзавцев на чистую воду.

— Пусть пишет такую книгу кто-то другой! — я подхожу к окну, нервно раскуриваю русскую сигарету «Золотая Ява».

— А вы, батенька, трус! — Лиза поправляет ладонями, снизу вверх, такие сказочно налитые на ее худом тельце груди.

— Зачем мне совать башку в пасть сатане! — шепотом кричу я.

— Ага! — скалится Полина. — Значит, ты считаешь кремлевский выводок сатанинским?

— Не передергивай! Это всего лишь фигура речи. Не более того.

Лиза подходит ко мне вплотную:

— Алеша, давайте условимся. Если тупо Дуребаска не замечает мой Инстаграм, мы пишем с вами роман.

— Не хочу! Любая власть, я уверен, от бога.

— За книжицу я отвалю вам кучу золота. К тому же, я не призываю писать. Напишу сама. Вы же по моим черновикам пройдетесь рукой матерого маэстро.

Признаться, от похвалы я шалею. Особенно, когда меня называют маэстро, т.е. мастером. Как, блин, у Булгакова. Мастер и Маргарита, неплохо звучит. Алеша и Лиза.

— Ну, если пройтись только рукой… — шепчу я. — Пройтись, так сказать, шлифовальным камнем. Огранить алмаз.

— Большего и не требуется, — Лиза подпрыгивает ко мне, смачно целует прямо в губы.

Вприпрыжку идет к дверям:

— Ладно, я побегу…

Полина внимательно глядит мне в глаза:

— Чего, дядя, на старости лет втюхался в малолетку? По следам набоковского Гумберта Гумберта? Она же девушка с пониженной социальной ответственностью.

— Хорошего же ты мнения о своей подружке.

— Но это же сермяжная правда. Ты думал — кто она? Мать Тереза?

4.

Лето катило свои дни в огненной колеснице. Бабочки, стрекозы, всякие муравьи… Благодать божья! Роман Лизы Карасик был готов к августу. Ударные сроки! Когда же я прочел эту увесистую стопку, то просто ахнул:

— Елизавета, а не вступить ли тебе в славные ряды Союза писателей РФ?

— Лешик, это что за хрень?

— У тебя же талант! Нешуточный дар… Береги его!

Лиза тряхнула смоляной челкой:

— Не знаю, что и сказать… Дар мне нафиг не нужен. Значит, насколько я понимаю, книга понравилась?

— Очень! В ней нечего править. Я только убрал кое-где лишние запятые и восклицательные знаки.

— Алексей, вы — душка! — куртизанка крепко и нежно пожала мне руку.

— Какая душераздирающая сцена! — из кухни, с чашкой арабского кофе наперевес, вывернула моя племянница. — Как ее назвать? «Отцы и дети»? «Дедушка и внучка»? «Гумберт и Лолита»?

— Неравный брак! — хмыкнула Лиза.

— Гнусное зрелище! — глумливо хохотала Полина.

Я плюхаюсь в глубокое кожаное кресло. Сердце мое, старое сердце, гулко стучит. Как-то с шумами. Надо бы выпить валидол. Или рассосать капотен.

— Полька, какая же ты бяка! — топает ножкой г-жа Карасик. — Мы говорили о тайнах творчества, ты же хамски влезла со своим ядовитым комментом.

Прасковья ладошкой проводит по моей макушке:

— Дядя, за последнее время ты так поседел… Принести тебе валидол?

— Отстань, — стряхиваю я ее руку.

Полина на юных мускулистых ногах убегает на кухню.

Лиза же садится на поручень моего кресла, треплет мои редеющие волосы:

— Вы мне все больше и больше нравитесь.

Я хватаю ее ладошку, страстно целую.

— Умоляю, замени Вована Дуребаску вымышленным именем. Я за тебя так боюсь…

— При широкой огласке романа Вован меня не тронет. Зачем ему шум?

Из кухни, пощелкивая домашними тапками с пробковой подошвой, выходит племянница, протягивает мне валидол.

— Дяденька, рассоси! Ты мне нужен здоровый! Ты же моя кормовая база… Краеугольный, не побоюсь этого слова, камень.

5.

Тут накатили такие события… Пропал президент РФ! То ли упорхнул с перелетными журавлями в Мордовию. То ли нырнул в жерло проснувшегося вулкана в Тибете. Или опустился в батискафе на дно Байкала в поисках затонувшего «Титаника». Хрен его знает. Словом, испарился, сгинул.

Хотя ничего необычного в этом и не было. Он, наш гарант, всегда исчезает, когда мировые события складываются не в его пользу. А тут с украинской войной что-то не задалось. Груз «200» в черных мешках под мусор. И т.д.

Книгу г-жи Карасик я лично отнес в издательство «Оксмо». Рукопись принял у меня главред Аристарх Жахов. Он был моим чуть ли ни приятелем. Учились с ним в МГУ на одном курсе, хороводили одних и тех же и немного глуповатых дев.

— Что тут сказать? — побагровел Аристарх Аристархович. — Роман хороший. Будем печатать. Только предлагаю фамилию Дуребаска поменять на Дуремара. А Лиза Карасик пусть станет Дашей Окуневой.

— Да я предлагал, предлагал! — чуть не рыдаю. — Она ни в какую. Хочет жить не по лжи, как бородач этот, нобелевский лауреат Солженицын.

— Тяжелый случай… Ее же затаскают по судам. Захотела на каторгу?

— Ничего не боится. Огонь!

Аристарх Валерьянович достал «Беломор», была у него такая фенечка, курить дешевый табак, обдал меня смрадным дымом:

— Алеша, а ведь с другой стороны, книги почти не читают.

— Неужели?!

— Я об особых читателях, с Лубянки. Давай-ка, рискнем…

Обнялись на прощанье. Поцеловали друг друга в колючие щеки:

— Лешка, а ведь ты похудел. Да и помолодел. Влюбился на старости лет? Колись!

— Втюхался в Лизу Карасик.

— Ах, вот оно что… А я голову ломаю, как это такой квасной патриот продвигает оппозиционную девку.

— Не девку, а дивную барышню.

— Извини! Только смотри, с любовью не переусердствуй. Помни, бродяга, о смерти. Об этом еще в Риме писали.

— Как о ней, сучке, забудешь? Хотя в Риме я не был.

6.

Президент РФ ретировался в Москву. Никто даже и не понял, где он был-то. И сразу же ему кто-то подсунул свежую книгу Лизы Карасик «Охота на олигарха».

И что вы думаете? Президент обездвижел. Сидит в инвалидном кресле, открыл рот, пускает длинную слюну, считает горластых ворон, парящих над легендарным Лобным местом. Молчит. Чурбан чурбаном. Может, оно так и лучше. Например, война с Украиной вмиг закончилась.

Жизнь меж тем шла своим чередом.

Племянница Полина, например, поступила в Плехановку, грезит о блестящей карьере товароведа спортивной одежды.

Лиза Карасик к нам почти не заходит. Поэтому и моя любовь к ней как-то сошла на нет. И все же я продолжаю ходить в бассейн завода «Красный пролетарий». Плаваю кролем и брасом. Ныряю с трехметровой вышки. Бегаю по утрам в парке. Сбросил 20 кг. Даже седины у меня, ей же ей, поубавилось. Или же я просто в зеркало смотрю вприщурку.

И тут вдруг к нам входит Лиза Карасик.

— Ребятушки! А ведь мне Вован Дуребаска сделал предложение.

— Какое еще предложение? — мрачнею я.

— От коего не могу отказаться. Желает видеть меня своей законной женой.

— Что за бред?! — вспыхивает Полина.

— Вовсе не бред! Я пришла пригласить вас на свадьбу. Состоится она на яхте олигарха, названной ужасно красиво и с намеком — «Архипелаг Гуляк».

— Как?! — расширяю глаза.

— Дядя Леша, у вас что-то со слухом. «Архипелаг Гуляк». Правда, прикольно? Я так хохотала!

— Когда же свадьба? — поддергиваю я штаны. Я так исхудал, что прежняя одежа с меня спадает.

— 1 мая. В День всемирной солидарности трудящихся всех стран. Еще один прикол от моего Вальдемара.

— В мае свадьба? — задумывается Полина. — В мае выходить замуж глупо. По поверьям, будешь всю жизнь маяться.

— Чепуха! С милым рай в шалаше. К тому же, Дуребаска чертовски богат. Ему, кстати, крайне понравилась моя книга. Зачитал до дыр. Знает назубок, как «Песню о Буревестнике».

— Что-то меня затошнило… — Полина бросилась в сторону ванной.

— Подружка, ты не беременна? — крикнула ей в спину Карасик.

— От кого, блин? — огрызнулась Поля. — От святого духа?

— Ну, а ты меня все так же любишь? — Лиза прижалась ко мне острыми грудями, с трогательной покорностью глянула снизу вверх.

Вместо ответа я обнял Елизавету, пальцы мои пробежали по нежной флейте ее позвоночника.

Карасик интимно провела мне ладошкой по бедру:

— Хочешь, я тебе по-быстренькому?

Я отпрянул:

— Что по-быстренькому?

— Спокойно! Оральные ласки я за секс не считаю. Так… Пустячок.

— Лиза, ты чего несешь? Накануне свадьбы? Эх… Разве так можно?

Ноги мои подкосились. Я сел на пол. От счастья ли? Горя? От горького непонимания жизни?

Посмотрел на Елизавету Карасик снизу вверх. Платье ее просвечивало на бесстыдном солнце.

Феерически хороша! Ножки, талия, попка… Ах. что говорить!

— Чего, дурачок, окоченел? Вставай! — треплет мне волосы Карасик. — А о моем предложении крепко подумай. Я тебе за поддержку с книгой так благодарна. Ты знаешь, я ведь, как и ты, стэп бай стэп, становлюсь патриоткой.

— Это меняет всё… — сомнабулически бормочу я.

— Вот и славно! Приглашение на свадьбу я пришлю курьером.

— Замётано! — целую я ее загорелую ножку.

Глава 24. Знаменосец

1.

Алый стяг мятежа был передан ему в руки. Сотни очаровательных барышень каждую ночь готовы с ним разделить страстное ложе любви. Ну, как сказились! Морок очарования. Явно они в нем видят кого-то другого. При его-то весе в 163 кг, запущенной стенокардии, тяжкой отдышке, наконец, возрасте, в следующем году ахнет гробовой полтинник.

Митя Гжель вел на радиостанции «Эхо» передачу «Поверх барьеров». На Фейсбуке у него тысячи друзей. Проза его в самом элитном издательстве выходит тиражом в четверть миллиона. И это, заметьте, в стране почти не читающей. И, самое главное, козырный артист театра на Таганке, Мотя Тузиков, исполняет под гитару провокационные частушки Димы. Похоже, он — самый востребованный продукт на рынке. Число кликов астрономическое и обвально растет с каждым днем.

— Даша, касатка, завтракать будешь? — Митя подошел к зарешеченному окошку в запертой двери.

— Я не Даша, а Магомет.

— Сегодня Магомет? Ладно. А что насчет еды?

— Магомет страшно проголодался.

— Бегу, душка…

Да-да, причина его яростной революционности — незадавшаяся семейная жизнь. Первая жена, Ангелина, пятнадцать лет назад выпала из окна. Вторая, Вероника, неосторожно шагнула под колеса подмосковной электрички. Эта третья, совсем молоденькая, обкурившись травки у революционного костра на Баррикадной, стала считать себя пророком. Причем, мужского пола. То Буддой, то Магометом, то Иисусом.

Как же в жизни всё-то запутано! Добро и зло нерасторжимы. Все сплавлено в какой-то слиток. Будто полюса магнита. Не разорвешь.

Покормив жену, Митя пошел прогуляться.

Просто так на улицу и не выйти. Слишком узнаваем. Растиражирован интернетом в миллионах фотках. Поэтому он переодевался в костюм бабы-бомжихи. Дырявые грязно-белые кроссовки. Чумазый сарафан с поролоновой накладкой грудей, зад имелся и так подходящий. В руке дырявый пакет из «Магнита» с жестяными банками из-под пива. Да! На голову, понятно, парик со спутанными седыми лохмами. Тщательно, само собой, пришлось перед карнавалом побриться.

Митин дом располагался покоем на Тверской-Ямской, неподалеку от памятника В.В. Маяковскому. Место козырное, жаль только из-за ежесуточного потока машин для житья почти нестерпимое. Да, к тому же, по вечерам сайгаками так и шмыгают путаны, а за ними бравая полиция с нанодубинками из Сколково.

Ага, вот и первая баррикада возле отеля «Пекин». Внавалку всякий строительный хлам, ржавая панцирная кровать, раскоканный унитаз, кресло без ножки, зачем-то подушка с торчащими перьями… Вокруг этого нагромождения радостно топчется дюжина неоперившихся парней и девчонок. В десяти шагах смущенно стоит карликовый полицай, хлопает глазками с детскими ресницами.

— Как дела? — спросил Гжель.

— Топай, бабка! — нахмурилась девица в платьице-секси.

— Ты чего? — толкнул девушку долговязый пацан в дырявой майке с надписью «Kill Barbie». — Это же наш народ! Ради него мы вышли на баррикады.

Митя Гжель обиженно хлюпнул носом.

Парень достал жестяную флягу:

— Накатишь, мать? Чистый спиртяга! Забирает влёт.

— Благодарствую. Не пьющая я. Верую в Иисуса Христа.

— Тогда, старушка, послушай свежую частушку Мити Гжель.

— Я больше по Пушкину… — Митя зашкандыбал наискосок, к «Рюмочной».

2.

Эх, если бы вернуть всех жен! Или хотя бы привести в чувство Дашеньку-Магомета. Плюнул бы он на Москву с высокой Останкинской башни, уехал в пустующий бабкин дом под Орлом, стал бы удить из полноводного Орлика полосатых и колючих окуньков да скользких подлещиков, собирать грибы, ароматных рыжиков и опят по осени пропасть.

В «Рюмочной» пусто, лишь какая-то долговязая тетка в черном плате доливала в бокал с пивом водку «Столичная».

— Можно? — Митя подсел к старушенции.

— Садись, Митя Гжель.

Дима подпрыгнул как ошпаренный:

— Вы меня, мадам, с кем-то путаете.

Бабка отвернулась от барной стойки, приподняла парик:

— Не узнаешь? Садись, браток. В ногах правды нет.

Гжель испуганно сел. Под седым париком он узнал саму вертикаль, президента РФ, Юрия Абрамкина, повелителя небесных сфер и океанских глубин.

— Вы?.. Без охраны?..

— Думаешь, один ты такой дюже вумный? Мне ФСБ отчет по каждой твоей вылазке мечет на стол. Видео- и аудиоматериалы. Отходишь куда-нибудь отлить, а мне — бац! — анализ мочи. Если повезет. и кала. С почками у тебя, браток, что-то не то. Видать, камни. Проверь. Да и с сахарком нелады. Забудь, хоть на неделю, о сладком.

— Надо выпить! Срочно!

— Гарсон, то же, что и мне, для моей любимой сестренки.

Хлопнули «ерша», в голове малехо прояснело.

Юрий Иванович положил на плечо Мити Гжель державную ладонь.

— Скажи, старушка, за что вы меня все так ненавидите? Я будто вам кость в горле.

— Ну как же?! Коррупция, кумовство, вороватые нанотехнологии и космос, опять же Сколково… Одна подлая война в Украине чего стоит.

— Значит, я дьявол во плоти? И Вельзевул моя фамилия?

— Типа того… Зло в чистом виде!

— Ни одного белого пятнышка?

— Что вакса.

— Врешь! Даже на солнце есть пятна. А частушки твои — ничего, талантливые. Я их иногда по утрам слушаю. В ватерклозете. Облегчаться легче.

— Вы не можете такое говорить! — побледнел Гжель. — Вы же другой. Совсем!

— Эх, что ты обо мне знаешь? Я в курсе всех народных чаяний. Вчера, например, одевался провинциальным батюшкой с латунным крестом. Позавчера отставным контр-адмиралом с золотым, сучка, кортиком. Я же вас, подлецов, насквозь вижу. Вижу насквозь, ан люблю. Но что я могу? Я в ловушке, в капкане.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— А кому? Ты же мой антагонист. Лучше всего видишь мою слабину. Я ведь твои скелеты в шкафу знаю. Дашу-Магомета, не ссы, мы вылечим. Не вопрос. Есть у меня знакомый нейрохирург из Берна. Входил, кстати, шорт-лист Нобелевки. Неглупый дядька. Хотя заложить за воротник ой как любит. И как и у тебя диабет от сладкого.

Митя крепко хлебнул «ерша»:

— Что попросите взамен?

— Я предлагаю тебе стать моим советником по борьбе с коррупцией, — президент задумчиво почесал свою знаменитую малиновую бородавку на щеке.

— Не смешно, господин президент…

— Какие тут шутки?! Россия, чувачок, если не заметил, на краю пропасти. Или ты увильнешь к своим частушкам?

3.

Домой Гжель возвращался пошатываясь. Вертикаль определила на раздумья всего неделю. Хотелось бы, да не пожуешь сопли.

Покормил Дашу овсянкой на топленом вологодском молоке.

Женушка отправилась баинькать.

Тут под его окнами, жил он на пятом этаже, раздались истовые крики: «Митя Гжель! Митя Гжель!..»

Мать их так, фаны…

Вышел, что фюрер, на балкон. Махнул правой и левой рукой. Предоргазменный рев залинковал массы. Человек триста, не меньше. В детстве фильм такой глядел, «Триста спартанцев», снятый кажется в ГДР, в стране которой уж нет, как, впрочем, кажется, и самих спартанцев.

А народ-то явился не с пустыми руками. Возникли три искусно сделанные из радужного тряпья куклы. Вылитый Юрий Абрамкин! В полный человеческий рост. Со знаменитой малиновой бородавкой на левой щеке. Или это только мерещится?

Первую куклу толпа с агрессивным визгом повесила за шею и подняла под облака на бамбуковом шесте.

Второй оторвали голову (особенно старалась одна пышнотелая дамочка в красных туфельках на высоком каблуке), облили бензином, чиркнули зажигалкой.

Третью бесхитростно растоптали ногами.

Митя трясущимися пальцами нащелкал со стикера мобилу президента:

— Я согласен.

— Завтра в 11.00 приходи к Спасской башне. Напою тебя цейлонским чайком с маковыми баранками.

— Заметано…

— Пока, козырный бунтовщик. Не грусти.

— Один вопрос! Старухой являться или в натуральном виде?

— Конечно, старухой. До поры до времени всю эту операцию будем держать в строгом секрете. Иначе тебя мои фаны линчуют, как тех гребаных кукол. Я же по своим секретным каналам все отслеживаю. Им бы, подлецам молокососам, детей строгать, а они жгут разные чучела. Ты скажи мне, откуда у хомо сапиенса такая дикая страсть у уничтожению? Прав был старина Фрейд со своей сублимацией. Ах, как прав!

Толпа под балконом стала расходиться, пара раз выкрикнув харизматичное: «Митя Гжель!»

— До встречи… — президент РФ резко отрубил линию.

Дима глянул в тюремное окошко Даши.

Девочка его дремала, свернувшись калачиком. Поразительно, именно этого Магомета-Иисуса-Будду он любил сильнее всего. Скуластую, конопатую, с толстыми лодыжками. Вспомнить только, какой же у них закрутился упоительный роман лет семь назад в Гаграх! Он тогда весил не 163 кг, а всего 80. Безвестный журналист. Жил от зарплаты до зарплаты. И был оглушительно счастлив.

Куда всё делось? Куда сгинуло? Будто засосало в злую воронку.

Митя щелкнул ключом, зашел в комнату затворницы, сел на кровать, покрытую серым солдатским одеялом. Погладил русую голову. Что ж ты, дуреха?! Вылечим тебя родная. Поставим на ноги. Ты же у меня начинающий бард. Песни у тебя о любви, а это для людей самое нужное. Злоба, как соляная кислота, выедает души.

Поцеловав Дашу в лоб, отправился спать. Завтра поворотный денек, надо набраться сил.

И снился ему Юрий Абрамкин. Будто они с ним прогуливаются возле Москвы-реки, у Крымского моста, садятся на скамейку под благостно цветущей липой, Абрамкин по-сыновьи кладет ему голову на грудь и просит: «Спой колыбельную, мама!» И Митя почему-то поет: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…» Что-то из Лермонтова. Или, мать его так, из Брюсова.

4.

Ровно в 11.00 Митя Гжель был в Спасской башне, у президента. Пили цейлонский чаек с маковыми валдайскими баранками и солёными сушками, говорили о главном, о сущем.

— Ты думаешь отсюда, из Кремля, так просто выйти? — подмигнул Абрамкин. — Шалишь! Войти еще так-сяк, а вот выйти! Либо тебе пулю в висок, либо в зад с «Новичком» ядовитый зонтик.

— По-моему, вы драматизируете, — Митя с треском раздавил в кулаке сушку с ядреной солью.

— Я тебе все объясню. Прямо на пальцах. Вся моя администрация состоит из двух враждебных анклавов. Первая, самая могучая, банда педиков, во главе с Ванькой Альбиносом. Вторая — бывшие гэбэшники. Единоначалия у них нет, поэтому они послабее. Ты — либо туда, либо сюда. Меж двух стульев усидеть не удастся.

Митя вертел головой. И чего, спрашивается, СМИ талдычат, что президент живет в сказочной роскоши? Типовой зал провинциального музея. Масляные картины по стенам. Безвкусная лепнина потолка. Под ногами желточный паркет. Пошлость и заунывная скука…

— Чего оглядываешься? — усмехнулся Абрамкин. — Мне эта дизайнерская хрень самому не нужна. Всё обрыдло! Уехать бы отсюда к бабке Агафье в Воронеж. Удить окуньков да плотвичку. Собирать рыжики-опята. Ходить по развесистую клюкву. Ты любишь клюкву?

— Бегите отсюда! — толстый живот Гжеля заколыхался студнем.

— Найдут стервецы… — тыльной стороной ладони президент оттер с нижней губы чаинки. — выроют из-под земли… Значит, решился?

— Есть сомнение.

— Говори, не менжуйся.

— Уж очень вы всем опротивели. Вы да вы. 22 года исключительно вы. Как Микки Маус. Как узор на обоях. Дайте кому-нибудь другому посидеть на российском троне.

— Не я решаю… — сокрушилась вертикаль. — Я сюда посажен типа живого Будды. Когда моя миссия завершится — решать другим. Я их, этих других, даже не знаю. Хотя издалека видел. Очень издалека.

Митя тяжело задышал. Схватился за грудь.

— Ты чего? — испугался президент.

— Вам разве не докладывали, у меня букет болезней.

— Сколько живого веса?

— 163 кг.

— Кило 60 надо бы сбросить… Есть у меня один тайский массажист. Отставной резидент из Вьетнама. Месяц-другой и будешь скакать мускулистым кузнечиком.

— Вашими бы молитвами…

— Ты мне верь! Давай-ка я тебе покажу свои семейные фотки. Нужно же нам друг к другу ощутить симпатию. Идти же, как альпинистам Володи Высоцкого, в одной связке. Помнишь, если друг оказался вдруг?..

5.

Сели пред фотоальбомом почти обнявшись. Листают.

…Голенький Абрамкин сидит в цинковом корыте на даче. Будущей вертикали всего годик. В руке цепко держит пластмассовую золотую рыбку. Тоненькая его мама в простеньком сарафане мылит будущему президенту голову дегтярным копеечным мылом.

…В пионерском лагере «Экспресс» под Кабардинкой. В огромных, каких-то шутовских, голубых шортах. На груди у него золотая медаль триумфатора забега в мешках.

…В Мытищинском загсе рядом с невестой Алиной Борисовной Альпенгольц. На Абрамкине сторублевый костюм из народной Польши. На Алине глупая корона из стекляруса.

— Я такой же как ты! — усмехнулся Абрамкин.

— Ну, где мне тягаться… Вы войдете в анналы. В историческом пантеоне, типа, Сталина.

— Самоуничижение паче гордости! — Абрамкин погрозил ему указательным пальцем. — Значит, так… Готовь свою Дашу к отправке в швейцарскую клинику. Магометов и на Востоке с избытком. Слыхал, она песни поет о любви. Могу посодействовать с записью её альбома.

— Я в вас так ошибался…

— Автомобиль «Крутояр» завтра в 8.00 подойдет к твоему подъезду. Готовь благоверную, — протянул Мите руку.

Гжель потянулся губами к ладони президента.

Абрамкин отдернул руку, помотал кулаком:

— Ты чего? Ошалел? Лучше подскажи, как мне вернуть народную любовь.

Дмитрий опустил голову:

— Отдайте им бабки. Сколько вы натырили лично?

— Миллиардов двадцать. Или шестьдесят. Я не считал. Не в деньгах, сам понимаешь, счастье.

— Швырните их в общий котел. Люди оценит.

— А не прикончат ли меня педики-альбиносы и отставные гэбешники?

— Вы дело представьте так, мол, им самим это выгодно.

— Ты дьявольски умен… Хочешь я тебя со своей женой познакомлю? Алиной Борисовной? Телка они ничего. Стервозная только. И богомольная — страсть. Вся в крестах, в золоченых иконах, в каких-то, мать их ети, паникадилах.

— Как-нибудь в другой раз. Побегу домой, готовить Дарью к отправке в Швейцарию.

— Беги, толстяк! Беги… И жри, умоляю, поменьше.

6.

Покаяние Абрамкина утроили сразу после программы «Время». В студии президент РФ и Митя Гжель, извечный антагонист, по воле небес баловень народа.

— Революционная ситуация на Руси возникла исключительно в плоскости морали, — Гжель вытирал со лба обильный пот, слепили и ужасающе пекли софиты. — Один жрет икру из золотого ведра, другой лакает помои из свиного бака. Некрасиво и подло!

— Я с Митей согласен! — заиграл желваками г-н президент. — Сразу после эфира все свои натыренные бабки я шваркну в общий котел.

— Что такое? У меня слуховые галлюцинации? — ведущий повернулся к режиссерскому пульту.

— Пользуясь случаем, — Гжель выжал носовой платок на пол, — спешу сообщить следующее. Я становлюсь советником Абрамкина по антикоррупционным вопросам.

Режиссер трансляции, трижды разведенный, мастер спорта по тайскому боксу и русским шашкам, грохнулся в обморок.

Вот так-то…

И что вы думаете?

Две мафии из президентской администрации сначала люто напряглись, а потом побратались. С российской экономикой, после финансового вливания, произошло чудо. Разработки Сколково оказались востребованными. Через полгода страна слезла с нефтегазовой иглы. Заколосились тучные нивы, задымили фабрики и заводы. В РФ потянулся поток репатриантов из США, Германии и Мозамбика. И как потянулся! Гневно отплевываясь на мерзкую чужбину.

В один замечательный июльский день Митя Гжель показывал Абрамкину свои семейные фотки.

…Вот его мылят в цинковом ведре.

…Вот он в пионерском лагере «Красные дьяволята», под Геленджиком.

…Вот с первой покойной женой в Люберецком загсе.

— А ты похудел! — президент толкнул Гжеля в плечо. — Сколько скинул?

— 37 кг.

— Надо еще.

— Стараюсь. Перешел исключительно на кисломолочные продукты. Жую вологодскую морковку.

— На следующей неделе можешь забирать свою Дашу из Берна. Больше Магометом, или кем там еще, себя не считает. Кстати, я дал распоряжение создать народный сайт, чтобы почитатели бардовской песни скинулись на ее первый альбом. Сам не могу ей финансово помочь, отдал всё бабло. Не оставил себе ни копейки, ни цента.

— Юрий Иванович, вы — святой!

— Ты, брат, не утрируй… Я обыкновенный. Из гущи народной. Так сказать, народная мозговая косточка.

Глава 25. Конформистка

1.

В то летнее утро чувствовала себя особенно счастливой. Еще бы! Красавица, всего 18, первый курс МГУ за плечами. Она щелкает каблучками золотистых туфелек на главной улице столицы, Тверской. Впереди бескрайняя жизнь, неисчерпаемые возможности.

Услышала шум тормозов.

— Эй, красотка!

Обернулась. Черная «Инфинити» с номером 222. Из окошка глядит седой мужичок с черными глазами. Под полтинник. Не хачик. Бизнесмен, наверное. Или водила.

И зачем оборачивалась? Оно ей нужно?

Зацокала дальше.

Дверь щелкнула. Быстрые шаги. Кто-то ее хватает сзади за локоть.

— Я же не чеченский террорист! Куда бежишь?

— Что такое? — вырвала руку.

С ног до головы отсканировала наглеца. Точно, под полтинник. Гусиные лапки морщин у глаз. В черной майке с изображением черепов. Мятые черные брюки. Простецкие босоножки. К тому же, на полголовы ее ниже.

Незнакомец достал из кармана брюк визитку.

— Держи. Предлагаю вместе позавтракать.

— С какой стати?

— Ты подумай…

Читает визитку: «Генеральный директор «Нефтегазмонтаж», Артемий Вальдемарович Погребальский.

«Фамилия фейсу соответствует!» — усмехнулась про себя Ира Скворцова.

Честно говоря, денег у нее было — кот наплакал. А кушать хотелось. Только в машину она к нему не сядет.

— Где будем завтракать?

— Умница! — Артемий достал пачку «Парламента», закурил. — Тут за углом забавная кафешка открылась, «Три поросенка».

Не соврал. Прикольно! Официантки в пластмассовых масках поросят, метрдотель в маске матерого хряка.

Ира заказала себе торт «Оргазм Дездемоны» и молочный коктейль «Катарсис». Артемий — 150 г армянского коньяка под нарезку лимончика.

— Странный у вас завтрак… — скосилась Иринка.

— С желудком что-то.

— А как же коньяк?

— Дезинфекция.

Разговор не клеился. Да и о чем можно говорить с пятидесятилетним челом?

Артемий все хмурился, нещадно курил, в пепельнице уже горка окурков в рифме с горой человечьих черепов на майке.

Ира скушала два куска торта с вишневой прослойкой, выпила пару коктейлей. Оттерла носовым платком пунцовые губы.

— Ну, вот и всё?

— Могу рассказать смешной анекдот о воскресшем покойнике на жидовском кладбище.

— Не люблю анекдоты, — Ира встала.

— Сядь… — тихо попросил Артемий. — Предлагаю тебе работу в своей фирме.

— Я студентка, на очном.

— Пару часов, думаю, в день найдешь. Будешь кататься, обещаю, сыром в масле.

2.

Служба оказалась не бей лежачего. С правого угла перекладывай бумажки в левый. Ведет ли трубы этот «Нефтегазмонтаж»? Или в духе времени просто пилит бабки? Какая, блин, разница!

Похоже, Артемий Погребальский был необходим только для того, чтобы подписывать бумаги с фирменным бланком. Сиднем сидел в дубовом кабинете, перед ним специальный пылесос дымоуловитель, курил без передыха «Парламент», с красным фломастером штудировал Ницше.

— Артемий Вальдемарович, только не обижайтесь, почему вы всегда такой мрачный? — Ира принесла боссу поднос с арабский кофе и булочками.

Гендир постучал коротким и толстым пальцем по тому Ницше:

— Сердце умных в доме плача. Сердце глупых в доме веселья.

Ира сморщила губки:

— После первой зарплаты сердце у меня в доме веселья. Это все мои стипендии за пять лет. Одним чохом. Спасибо!

Погребальский затушил бычок в пепельнице-патроне:

— Есть у меня, госпожа Скворцова, на вас далеко идущие планы.

— Трахнуть хотите?

— Фу! Какое падение нравов у современной молодежи… Кто же о божественном говорит в открытую? Да таким мерзким словом?

Иришка одернула юбку:

— Вы вне мейнстрима.

Артемий Вальдемарович подошел к Ире, зрачки его расширены во всю радужку:

— Предлагаю тебе свою руку и сердце.

— Сердце, которое в доме плача? — не сдержалась Ира.

— Не иронизируй. Ирония — душевная болезнь, вроде онкологии. Иди, лапка, подумай.

Скворцова не курила, а тут стрельнула сигаретку, выскочила на улицу. Контора располагалась рядом с детским садом «Русская березка». Детки лепили из песка что-то вроде крокодила. Воспитательница что-то болтала по мобиле.

Покурить вышла и главный бухгалтер, Галина Алексеевна, за ней ее подружка Елена Викторовна. Галине за пятьдесят, Елене под тридцать.

Галя подмигнула Иришке:

— Сватался?

— Ага…

— Мы через это прошли, — ухмыльнулась Елена.

— Уже разбежались… — глубоко затянулась Галя. — Правда, и не записывались. У него есть официальная жена, как ее, Маришка.

3.

В предсвадебный вояж отправились всем гаремом. Галя, Лена, официальная жена Маришка, Ира и, понятно, сам г-н Погребальский.

— Святые камни Европы должны дать мне совет… — хмурился Артемий. — Развод с Маришкой — шаг сугубо серьезный.

— Ты, главное, денежек мне побольше оставь, — улыбалась Маришка с озорными ямочками на щеках.

— Об этом, старушка, не волнуйся. Есть у Плутарха замечательный рассказ, как престарелый Цезарь спал меж двух девственниц. Пальцем не трогал. Поднимал свою, так сказать, ментальную сущность.

— Я не девственница, — потупилась Ира. — Был неудачный роман с парнем из «горячей точки».

— Переживем как-нибудь.

Курили с Галиной у Венецианского канала.

— Он крейзи? — спросила Скворцова.

— Все мы немного сумасшедшие.

— Зачем он потянул с собой весь кагал?

— Спроси у него… А лучше не спрашивай. Если повезет, родишь ему бэбика. Сразу пройдешь в дамки. Маришке он денег много не даст. Жмот еще тот. А под бэби отвалит.

Артемий в город не выходил. Сидел, как сыч в дупле, в отеле, конспектировал Ницше. Когда барышни возвращались с хрустящими пакетами, он огорошивал их очередной цитатой:

— Ницше сказал, что Бог умер. Я с ним, увы, солидарен.

Ира делилась своим впечатлением с Маришкой:

— Какой же он нудный… Как ты его терпела?

— За такие бабки? Он же везунчик, родился в рубашке.

— В смирительной?

— Не иронизируй! Ирония — это болезнь.

— Его словечки.

Во французском Лилле Погребальский преподнес Ире огромный букет роз:

— От чистого сердца! Сегодня я буду спать меж тобой и розами. Аккумулятор души, как Бобик, сдох.

— Это шутка?

— Девочка, меня мучают кошмары. Нужна подпитка. Ты можешь спать в одежде. Обещаю, на честь не посягну.

— М-да… Даже обидно.

4.

Никогда бы не подумала, что у Артемия такой живот. Как у бабы на сносях! Мужское естество терялось в буйной растительности.

Чудные дела творятся на белом свете! Он, действительно, и пальцем не тронул. А Ира уж изготовилась царапаться, визжать, кусаться. Тихо заснул, захрапел: «Хрррр…»

— Он святой! — доложила с утречка г-жа Скворцова Гале, Лене и Маришке. — Не прикоснулся. Но какой пузатый!

— Есть такая буква! — захохотала Маришка.

Галя достала из шелкового пеньюара пузырек:

— Знаете, что это такое?

— Виагра? — подмигнула Лена.

— Типа того. А купила сии таблеточки в Амстердаме. Приводят мужчин в образцовую форму. В сто раз круче пресловутой Виагры.

— Сколько нужно? — облизнула губы Иринка.

— Достаточно одной таблетки.

— Я бы сейчас кофе с наслаждением испил, — вывернул из спальни Погребальский.

— Артемий Вальдемарович, всё устрою, — Галя метнулась на кухню, выдернув из руки Иры склянку.

Погребальский внимательно поглядел на суженую:

— Как тебе после сегодняшней ночи?

— Всё Ок!

— А я вот несколько раз просыпался.

— Почему? — сощурилась Ира.

— Да наколол о шипы роз жопу. Извини за вульгарность. Иначе как скажешь?

5.

Галину и Елену она уволила. После свадьбы (Ира вся была в белоснежных брюссельских кружевах!) Погребальский все на нее переписал, теперь она хозяйка бизнеса.

Маришку оставила при себе из жалости, в качестве экономки. Артемий Вальдемарович, зараза, на отступные не особо расщедрился.

Хвала амстердамским таблеткам! Буквально через несколько недель у Артемия втянулся живот, разгладились морщины, седина напрочь исчезла.

Секса же до сих пор не случилось. Диспозиция та же — 33 розы и Иришка. Только теперь, на правах жены, она спала голой.

Господи, как же убивались Галя с Еленой, когда выведали, что г-н Погребальский переписал на Иришку весь бизнес! Как же были перекошены их физии! Смех, да и только.

Теперь это все в прошлом…

С легкой душой вышвырнула их на улицу.

Дел у Ирины много. Учебу в МГУ она не бросила. Пишет курсовую «Непротивление злу насилием», по Льву Толстому.

— Дорогуша, а у тебя была с Погребальским любовь? — между делом спрашивает она Маришку.

— Даже секса не было.

— Он импотент? Голубой?

— Хм… Как тебе сказать? Долбанутый.

Ирочка встает, потягивается. Молодые ее упругие груди распахивают халат. Широко зевает:

— Оно и к лучшему…

Маришка за компанию зевнула, перекрестила свой рот.

Ира удивилась:

— Ты верующая?

— Деревенская. Из-под Воронежа я. Там так хорошо! Осенью как пойдешь по грибы. Лисички, опята…

— Поганки! — захохотала Ирина. И сразу же помрачнела: — Извини, родная. Ирония — это злая болезнь. И заразная. От муженька, блин, подхватила.

Глава 26. Альфа-самец

1.

Ночь напролет президент РФ, Юрий Абрамкин, ворочался без сна. Щемило сердце. Несколько раз вставал, пил валокордин, тупо глядел на блеклую луну. Утром же вызвал штатного психоаналитика, Вадима Жакова. Рассказал о кручине.

Жаков, двухметровый джентльмен, статный и узкоплечий, в очках с могучими диоптриями, задумчиво теребил свой нос:

— Юрий Иванович, скажите откровенно, что вас тревожит?

— Разлюбили меня на Руси. Вдруг! Обвально… Единым, мать его ети, чохом.

Вадим задумался:

— Разрешите пойти с козырей?

— Как же еще?!

— Достали уж вы всех своей энергичностью. Ваша фамилия растиражирована как Микки Маус.

— Так помоги мне! Чего сопли жевать?

— Н-да… — Вадим Вадимович упруго прошелся по кабинету, поглядел в окно на Храм Василия Блаженного. С расписных куполов на жопках скатывались вороны, врачуя свой геморрой. — Я себе в помощницы взял Светлану Федякину. Спец по птицам. Этолога.

— Ну и?

— Этология изучает сходство сценариев поведения животных и хомо сапиенса. Все наши болезни надо шукать в глубинных, так сказать, сокровенных инстинктах.

Абрамкин заиграл желваками.

— Зови Федякину!

Светлана оказалась тощей сорокалетней девицей, с удивительно молодо торчащими грудями. Не силикон ли? Смелое декольте соответствовало летней поре, конопатые плечи. В синих ее очах читалась стальная воля.

— Вадим Вадимович вам передал суть дела?

— Без всякого сомнения. И я вам помогу. По дороге в Кремль видела двойную радугу. Знак, к бабке не ходи, добрый.

Абрамкин не верил в приметы, нахмурился:

— Каков алгоритм излечения?

— Завтра мы с вами отправимся в зоопарк, на Баррикадной. Я там, после защиты кандидатской о грачах и синицах, провожу опыты на макаках.

— Странный переход у вас с птиц…

— Мы все очень похожи. С крыльями и без.

— Может быть… Давненько я не был в зоопарке. И как там макаки?

— Этология утверждает, что любой руководитель страны — это вожак, альфа-самец стада.

— Меня так америкосы обзывают, — скривился Абрамкин.

— Они правы! Знаете, когда стая ворон садится на дерево, то на верхушку опускается именно альфа-самец. Птичий царь! Почти бог… Козырь!

2.

Из-под рыжего парика по вискам струился пот. Нос под силиконовой нашлепкой люто чесался. Припомнив легендарного Шерлока Холмса, Абрамкин приказал загримировать себя а ля русский мужик. Вот теперь и мучился в костюме Ивана Сусанина 21-го века. На него все косились. Ватник и мешковатые портки резко контрастировали на городском ландшафте. Вернется в Кремль, пропесочит блядских пиарщиков.

— У вас борода отклеились, — прошептала Света.

— Кретины… — президент, поплевав на пальцы, примастырил лохмы.

У вольера со львами стопорнул. Вот как должен выглядеть истинный президент. Могучий, вальяжный, чуток даже сонный. А у него после появления белоленточной оппозиции левый глаз истерично подергивался. Несолидно. Попросту глупо.

— Юрий Иванович, львы нам без надобности, — Света потянула его за локоть. — Моя лаборатория сразу за клеткой с попугаями Ара.

— Как чешется под бородой! Чем же они ее приклеили? Клейстером? «Моментом»?

— Зачем вы так обрядились? Еще напугаете моих зверюшек.

— Как это зачем? Чтобы обойтись без охраны, лакейской помпы.

— Снимите бороду. В ватнике вас и так никто не узнает. Без дюжины бронированных джипов, без свиты, вы немыслимы.

Абрамкин сорвал бороду. Даже растоптал ее ногами. Потом задумался, поднял ее, сунул в карман мешковатых порток.

Этолог подвела его к стеклянной стене. За ней резвилась дюжина макак.

Абрамкин сковырнул нашлепку носа:

— И чего?

— Видите тот серый аппарат с ручкой?

— Ага.

— Дернешь за ручку, вылетит жетон. Сейчас я макакам покажу, как это работает.

— Жетон зачем?

— Рядом другой аппарат. Оранжевый. Кинешь в щель жетон, вылетит банан.

— Ловко! Давай, показывай подопечным, чего хотела.

— Вы для начала приглядитесь к стаду.

3.

Макаки Абрамкину не понравились. Ловят друг у друга блох, остервенело занимаются публичным онанизмом. Какая-то жестокая пародия на человека.

— Экая шайка! — сокрушенно пробормотал президент.

— Вы меня извините, но они очень похожи на вашу администрацию.

— Попридержи, милая, язычок. Не ровен час отрежут. Новый не вырастет.

— На правду больно смотреть как на солнце.

— Достала ты своими подковырками. Начинай, что ли.

Г-жа Федякина прошла внутрь вольера. Обезьяны обрадовались ей, как своей, мажорно завизжали.

Этолог дернула рычаг. Выскочил пластмассовый кругляк, напоминающий фишку казино.

Обезьяны с вялым интересом следили.

Светлана кинула жетон в прорезь оранжевого ящика, из него тотчас вывалился толстый банан.

Стадо заметно оживилось.

Жирный самец с седыми щеками взял фрукт, вмиг сожрал его с кожурой.

Федякина вернулась к серому ящику. Дернула ручку. К ней тотчас подоспел мускулистый обезьян, вырвал кругляк, метнулся к раздаче бананов.

Но не тут-то было!

Выскочивший банан у него тотчас отобрал вожак с седыми щеками.

У приматов же закипела работа…

Света вернулась к Абрамкину.

— Юрий Иванович, примечайте, как макаки разделятся на три группы.

И верно! Первая группа, трудяги, охотно дергали рычаг, получали жетон, затем банан.

Вторая, добровольные нищие, били себя в тощую грудь, клянчили еду подле ящика.

Третья, самая агрессивная, грабители. Поначалу они забирали бананы у трудяг. Потом, осознав, что столько им просто не съесть, стали отбирать у них жетоны и прятать себе… за щеку. Понятно, конечно, больше всего жетонов за щекой было у альфа-самца. Когда он решал сожрать банан, то аккуратно выхаркивал жетоны себе под ноги.

По вискам Абрамкина потек ледяной пот. Сходство с его администрацией непереносимо жуткое.

— Вот так-то! — ухмыльнулась Федякина. — Нельзя все бабки прятать за щеку. Себя-то узнали?

— Тот… с седыми бакенбардами?

— Ага! Это альфа-самец. Самая лучшая жратва — его. Самые молодые самки тоже. И ведь он никого почти не наказывает. Ему достаточно нахмурить брови да похлопать себя по гениталиям. И проштрафившийся сразу примет позу подчинения.

— Это как же?

— Станет к нему задом.

— Ты о самках?

— И о самцах.

— Так сивый — педик, что ли?!

— Нет, конечно. Однако изобразить трах провинившегося самца он обязан по статусу.

— Значит, нужно делиться? Не все за щеку?

— Не спешите. Есть у меня для вас еще один опыт. С сундуком.

4.

Света занесла в вольер сундук со стальной задвижкой. Показала стаду, как можно в него спрятать излишки жетонов, а замочек закрыть, никто не тронет.

Сивый сразу же уложил свою добычу в емкость. Сел на сундук. Лениво выкусывал под мышкой блох, почесывал зад.

Этолог загрузила оранжевый аппарат новой партией фруктов.

Через полчаса большая часть бананов и жетонов оказалась в сундуке вожака. Хотя он и не забывал кое-что швырять трудящимся-лузерам. Разбойники же грабили работяг, не посягая на сундучный банк альфа-самца.

Иногда обиженные макаки поднимали дикий вой. Хотя были уж все перекормлены, зависть язвила их. Тогда вожак доставал из сундука горсть жетонов и швырял в толпу. Революционный порыв гас мигом.

Президент нервно приклеивал бороду Ивана Сусанина:

— Срочно в Кремль! Постой! А если каждой обезьяне дать по сундуку?

— Доходягам он просто не нужен. Им в кайф просить. В конце концов, все сундуки оказались бы под альфа-самцом.

— Жарковато здесь… — по хребту Абрамкина струился пот. — Да и амбре от дерьма. Ого-го! Ты не чуешь?

Шли мимо скульптурной композиции Заруба Церетели «Триумф скотов», колонна взметнулась выше кремлевских звезд.

— Какое убожество! — кивнул Абрамкин.

— Москвичи и гости столицы очень пугаются. А ведь Заруб отхватил Госпремию.

— Ошибок много… Так что советуешь?

— Избавиться от обезьяньих повадок, приобрести, как это не тяжело, человечьи.

— А как зовут того альфа-самца?

— Тото. Родом из жарких сиамских джунглей.

— Прикажи его привезти ко мне. Пусть служит, так сказать, живым укором.

5.

Тото в Кремль доставили. Поселили в отдельные апартаменты. Сам Абрамкин носил ему овощи-фрукты. Самец без стада страдал. Целый день столбняком сидел в углу. Даже не выкусывал блох. Накрыла его мизантропия.

Юрий Иванович вызвал штатного психоаналитика, Вадима Жакова.

— Вадик, Светка мне предложила идти путем человеческим. Дело сказала? Или это так, бабский бред?

— Одобряю. Совет до чрезвычайности четкий. И пожалуйста. почитайте русских классиков.

После сытного обеда, разогнав как блох, всех референтов и длинноногих секретарш, улегся с книжкой на животе. В окне — маковки Храма Василия Блаженного, истово орут вороны.

Бунин и Чехов показались скучны. Чуть не заснул. Взял свою любимую с детства книгу «Робинзон Крузо».

Как же он устал от своего народа. Вот бы оказаться на необитаемом острове!

К вечеру соскучился по Тото, пошел к альтер-эго. Почесал самцу загривок, из ладони дал финики.

Решил завтра вызвать к себе всех олигархов. Спросить их: «Не лопнет щечка, все бабки тырить?!»

Президент РФ сел рядом с Тото, обнял его за мохнатые плечи.

Тотошка вытянул трубочкой губы, принялся отыскивать в шевелюре Абрамкина блох.

6.

На встрече с олигархами Абрамкин рассказал об увиденном. Для вящей убедительности продемонстрировал Тото.

Богатеи откровенно смутились. Обещали подумать. Заметили, что с кондачки не оторваться от госкорыта с бюджетными заказами.

Смущенно почесываясь, разошлись.

На следующее утро раздался звонок с Лубянки.

— Господин президент, по данным внешней разведки наблюдается массовый отток капиталов на Запад.

— Насколько массовый?

— Круче, чем в последний экономический кризис.

— Сделайте контрольные звонки богачам. Я из них, сволочей, организую трудовую колонию имени Дзержинского, Феликса, мать его, Эдмундовича.

— Логично…

Вызвал Вадим Вадимыча.

— Не хотят делиться-то! — огорошил психоаналитика с порога. — Все прячут в забугорные сундуки.

— Прищучьте!

— Уже дал приказ. Только это как-то не демократично. Не в русле Чехова-Бунина. Метод репрессий. Не наш, согласись, метод.

— Умом Россию не понять.

— Зачем же ты меня сватал к этологу?!

На другой день деньги со свистом вернулись на родину. Активизировались и западные инвесторы.

Зашел узнать о результатах Жаков.

— Ну как там с баблом?

— Вернули! Только на страхе всё это. Сам понимаешь, зыбко.

— Вот! Я к вам с предложением. Последняя разработка Сколково. Вживление в мозг макак золотых нитей. Начните с Тото.

— Это как?

— На осциллографе можно будет считывать его реакцию на то или иное политическое событие. Вы будете поступать в противофазе. В русле Чехова-Бунина.

— Вадик, скажи откровенно, ты свой диплом купил в подземном переходе в метро на Баррикадной?

— Обижаете. Мое фото в МГУ висит на доске Почета.

В комнату прискакал Тото, прижимая к груди плюшевую обезьянку.

— Эх, Тотоша, Тотошка… — вздохнул Абрамкин. — Вживим тебе в мозги золотые нити. Жаль! У тебя здесь и так жизнь не сахар. Иди, милый, ко мне.

Тото подбежал. Крепко, почти по-сыновьи, обнял своего благодетеля.

В глазах Абрамкина блеснули слезы.

Глава 27. Знамение

1.

Оглоушила весть о старушке Дженнифер Ло, из Уругвая. В свои 79-ть три раза кряду выиграла по лимону баксов в нацлотерею. Через год бабуля отошла в мир иной, завещав сбережения кастрированному коту, с изысканной кличкой Амиго Торес Христос.

Артемия Свиньина случай поразил не как курьез, а как подтверждение его теории «Денежный аспект математической случайности». Именно так называлась тема его диплома в МГУ, козлобородые профессора с доцентами ему рукоплескали стоя.

С работой Тёме повезло. Устроился в теневой банк «Глобал», принимал решения о выдаче кредитов. Служба тихая, зарплата, даже с учетом галопирующей инфляции, достойная. Душа же, понятно, жаждала большего.

Терзала мысль: ну, почему одному хомо сапиенсу, без всяких заслуг, всё, другому же, вопреки очевидным заслугам, шиш с маслом? А то и без масла! Простой случайностью это не объяснишь. Есть ведь нерасторжимая цепочка причин и следствий. Надо только разгадать логику. Вешками же, красными сигнальными флажками, служат знамения.

Например, матушка его, Ефросинья Васильевна, рассказывала, что когда Тёма появился на свет, над роддомом зажглась сочная радуга. Двойная!

Артемий свято верил — он возник в нужное время, в козырном месте.

Пусть глупые головы называют приметы суевериями! Нет, это компактно спрессованный народный опыт. Тысячелетия сжаты в чеканных строчках.

Баба навстречу с пустыми ведрами — пустые хлопоты. Монах в черном одеянии — к болезни близких. Увидишь паука — жди письмо. Белоснежный голубь перелетит дорогу — фартовый поворот судьбы.

Конечно, можно и запутаться. Черный монах идет навстречу, и тут же белый голубь перелетает дорогу. Вывод надобно коррелировать. Язык Всевышнего сходен с китайскими иероглифами из Книги Перемен. Умей разгадать, не пори горячку.

В сентябре г-н Свиньин поехал отдохнуть в Туапсе, к Киселевой скале. Именно возле этой скалы снималась знаменитая сцена рыбалки из шлягера «Бриллиантовая рука». Многослойная сцена… Как часто в жизни мы принимаем лживые дары за истинные.

Погода стояла дивная. Бабье лето! Морская вода упоительно чиста и тепла. На пляже пусто. Лавина отдыхающих схлынула в северные пенаты.

Одно обстоятельство Тёму смущало. В свои 28 он не умел плавать. Воды не боялся, а вот утонуть… очень. Часто снилось — лежит он на морском дне, а его объедают шустрые рыбки да пегие крабики. Поэтому заходил в морскую пучину лишь по пояс. Приседал, фыркал, вытряхивал воду из ушей.

Если уж говорить до конца, Артемия тревожило еще одно обстоятельство. Как-то не срослось у него с девушками. Какая не появится на горизонте, всё перед ней недобрые знаки. То баба с пустыми ведрами, то черный монах прёт проклятый, то раздавленный всмятку на шоссе окаянный голубь.

Подошвы босых ног терзали камни. Пляж в Туапсе не песочный, а галечный. Зато как радостно и обещающе сияет вечное солнце. Как обдувает йодистый бриз.

— Мужчина, у меня сигареты закончились. Угостите?

К Артемию наклонилась дамочка лет под сорок. С крупными грудями под красным купальником. В зеленых глазах прыгают бесенята.

— Я предпочитаю вишневую трубку.

— Тогда подсаживайтесь ко мне. Выступлю в роли пассивной курильщицы.

2.

Алиса Кныш работала на Лубянке. Не агентом 007 с лазерным пистолетом и отравленным зонтиком, а скромным архивариусом. Три раза была в замужем, да все неудачно, мужики гады и сволочи, детей пока нет.

— Я думал, лубянковские ребята, — попыхивал Артемий трубкой, — отдыхают только в пятизвездочных отелях, где-нибудь в Каннах.

— Слухи о богатстве секретных служб слегка преувеличены, — усмехнулась Алиса. — Даже не это… Вы ведь в курсе, что именно здесь, на этом пляже, снималась рыбалка из «Бриллиантовой руки»?

Вот оно знамение! Внятный знак неба.

— Моя любимая комедия, — закашлялся Тёма дымом.

В этот же вечер, в скромном бунгало у Киселевой скалы, грянула любовная страда.

Голая и прекрасная (пусть 40 лет! Пусть!) Алиса курила после амурной схватки сигарету. Усмехнулась:

— Мальчик мой, а ведь ты ого-го, мачо!

— Я девственник. Был, то есть.

— Как это мило… А плавать я тебя научу. Не горюй! Двадцать лет назад я была чемпионкой Москвы среди студентов.

Кроль и брасс Артемий освоил в ближайшие дни. Баттерфляй, правда, пока не давался. С усладой нырял, ловил тигровых крабов. Лишение девственности избавило от подспудного водного ужаса.

Чем плотнее Тёма общался с Алисой, тем сильнее к ней прикипал. Умная и ироничная женщина с разбитой судьбой и огромным сердцем.

Как-то на утреннем пляже г-н Свиньин встал перед г-жой Кныш на колени, протянул ей коробочку с колечком.

— Алисонька, дорогая, стань моей женой.

Алиса Михайловна рассмеялась, поцеловала в макушку.

— Тёма, я слишком для тебя стара. Найдешь себе под стать молодую, кудрявую. Давай вместе жить, пока живется.

Когда уезжали в Москву, над железнодорожным вокзалом, после проливного дождя, зажглась семицветная радуга.

Ехали в двухместном СВ. Артемий мужественно разодрал вареную курицу. Алиса изящно резала огурцы-помидоры.

— Я тебе рассказывал о своей идее? — Тёма вытирал салфеткой жирные руки.

— Денежный аспект математической случайности? Да? Мельком.

— Здесь важна не сама случайность. А знамения.

— Суеверия — это не мое. Черные коты, черные монахи, черные курицы…

— Зря! Это же спрессованный опыт человечества.

Алиса поправила челку:

— В моем ведомстве, дорогой, ты только не удивляйся, есть паранормальный отдел. Скинь резюме, покажу шефу.

— Тихую должность в банке ни на что не променяю.

— Дурачок, разве тебе не хочется быть на службе госинтересов? Особенно в наше лихое время, когда активизировалась сучья оппозиция.

— Да-да… Родина меня вскормила, вспоила…

— Значит, скинь. Получать будешь не меньше, чем в «Глобал». К тому же, твой банк, скорее всего, просто пилит бабки. Рано или поздно это закончится. Небом в клетку.

Перекусили.

Алиса стала медленно снимать ситцевое платье в горошек:

— Обожаю заниматься сексом под чарующий стук колес.

3.

Через несколько месяцев после устройства на Лубянку г-н Свиньин был вызван на ковер к самому президенту РФ, Юрию Абрамкину.

— Прочитал на досуге ваш труд «Денежный аспект математической случайности», — Юрий Иванович потирал мускулистые ладони. — Очень хорошо! Я ведь и сам стал президентом РФ каким-то чудом. Сложился так калейдоскоп судьбы.

— Знамения были? — прошептал Свиньин, он стоял навытяжку, сердце стучало так, казалось, Абрамкин слышит.

— Да садись ты! Расслабься. Я же не садист. Не узурпатор власти.

Тёма сел на гнутый диванчик под часами с меланхоличной кукушкой. Сердце, зараза, набатно гудело.

Юрий Иванович приземлился напротив, забросил литую ногу на ногу.

— Знамения, говоришь? Я служил в КГБ. Оттуда вышибли. Но потом всё наладилось. Иду как-то с опущенной головой мимо «Детского мира», дорогу мне перелетел белый голубь. И тут же ударил слепой дождь, а на небе радуга.

— Клёво…

— Ты какой-то встревоженный. Есть проблемы?

— Разлюбили вас русаки-то. В курсе?

— Знаешь, любовь-морковь — полюса магнита. Сегодня ненавидят, а завтра, глянь, вслепую любят. До судорог! И наоборот… Так что, на это не заморачиваюсь.

— Посоветовал бы вам лечь на дно. Не мельтешить на экранах зомбоящика.

— Меня забудут… — зевнул Абрамкин.

— Нет! Большие деньги любят тишину, большая власть, сердцем чую, тоже.

— Куришь?

— Ага. Вишневую трубку.

— Кури! Разрешаю.

Тёма полез во внутренний карман пиджака.

Президент РФ сунул себе руки под мышки:

— Ты вот скажи, дорогой мой Свиньин, в чем источник народного раздражения?

Артемий пыхнул табачком:

— Перечитайте работу Ленина «Государство и революция». Нельзя, чтобы чмошная горстка олигархов владела львиной долей ресурсов общества.

— Можно ли этому несчастью пособить? Как-то вырулить?

Из ходиков выскочила хрипатая кукушка, прокуковала три раза. На циферблате же было ровно 12.00. В подтверждение этого с тяжкой внушительностью ударили куранты Спасской башни.

— Надо бы в починку сдать… — Тёма кивнул на часы.

— Знаю! Только кукушка меня веселит. То пару раз проорет, то все тридцать. Математическая случайность. Ты от моего вопроса не увиливай.

— Да вот вам и ответ на ваш вопрос. Деньги вы должны распределять, исходя из математической случайности.

— Бредишь, дорогой?

— Стоп-стоп… Можно каждый месяц разыгрывать в гослотерею сотню призов. Номиналом, скажем, по $100.000.

— Как разыгрывать-то?

— Это определяет комп. В розыгрыше пусть участвуют ИНН граждан.

4.

Юрий Абрамкин плотно залег на дно. Есть он или нет — загадка. Типа Лохнесского чудища.

Состоялся первый розыгрыш лотереи «Знамение».

Артемий набрал президента РФ, тот дал ему личный номер мобилы. Возмущенно сипит:

— Это же профанация идеи! И здесь откаты с коррупцией? Почему выиграли только челы из вашей администрации?

— Сам негодую. Давай позовем сторонних наблюдателей. Скажем, из враждебного русакам Госдепа США.

— Ага! И по всей Руси повелите поставить уличные мониторы. Пусть даже жители Урюпинска видят — всё шито-крыто.

— Не вопрос… Потом эти мониторы можно будет использовать на моих очередных выборах.

Меж тем, Артемий жил с Алисой Кныш как у Христа за пазухой. Она называла его «мой мальчик», старалась угадать его любое желание. Купила ему вязаные носки из шерсти долгорунной овцы, эротичные трусики с золотой надписью «Capitan».

— Не вытанцовывается с лотереей? — Алиса шпиговала чесноком вологодского гуся.

— Не сразу Москва строилась…

— Не скучно на Лубянке?

— Ты чего? На работу бегу. Будто на свидание.

Свиньин не врал. Чего только стоили темы его разработок? «Управление волей хомо сапиенсов на расстоянии», «Идеологическая пурга и массы», «Симулякры попсы и общественное здоровье нации» и т.д.

Артемий ощущал себя на своем месте, хотя с темой, которую ему поручили, был категорически не согласен. Звучала она так: «Народные суеверия как средство манипуляции электоратом».

— Нет суеверий, вы поймите, нет! — объяснял он свою позицию полковнику-психоаналитику Петру Кожедубу. — Во всем только божий язык. Знамения!

— Кстати, твоя лотерея финансируется именно по этой теме, — махал на него коротенькими ручками Петр Петрович, росточка он был небольшого, метр с кепкой. А может, и меньше.

Свиньин играл желваками.

Кожедуб выскакивал из-за стола, по-отечески обнимал его за талию:

— Артемий Владимирович, это же всего лишь вербальный посыл. Зачем горячиться?

Второй розыгрыш лотереи «Знамение» изумил антитезой. По 100.000 баксов получили исключительно бомжи, только что откинувшиеся зеки, 17 сексуальных маньяков-параноиков.

— Почему перекос в сторону лузеров? — Свиньин звонил президенту.

— Сам в непонятке. Сам старина Билл Гейтс приехал, дабы контролировать наш компьютер. А этих наблюдателей из Госдепа США, что у дворовой чикагской собаки блох.

— Темен и невразумителен язык Всевышнего… — пробормотал Тёма.

— Зато у меня есть добрая новость. Рейтинг мой пошел, будто на дрожжах. Обо мне теперь, невидимом, в народе стали складывать сказания и легенды. Я рисуюсь массам эдаким Ильей Муромцем, а ведь во мне всего-то 58 кило живого веса. Мальчик-с-пальчик.

— Начинайте потихоньку появляться на публике.

— Фигушки! С этим я пока погожу. Буду бенгальским тигром сидеть в засаде. Пущай электорат перебродит. Соскучится люто.

5.

Три раза в неделю Артемий с Алисой ходил в бассейн «Олимпийский». Наконец-таки ему дался сложный стиль баттерфляй. Кролем же он плавал на уровне кандидата в мастера спорта. К тому же, отважно нырял с десятиметровой вышки, правда, только «солдатиком».

— Не очень форсируй, — хмурилась Алиса, вопреки своим преклонным годам, выглядела она божественно, животик плоский, соски натянули мокрую ткань лифа. — Это как в сексе. Все должно быть плавно и задумчиво.

Изрядно наплававшись и нанырявшись, они шли в бар «Надежда», выпить по горячей чашке шоколада с рюмочкой коньяка.

— Состоялся очередной розыгрыш лотереи «Знамение», — вещал брыластый телеведущий в жилетке с золотыми искрами. — Три приза по 100.000 долларов выиграл ИНН президента РФ, его жены, да и его же малолетнего отпрыска. Все остальные подарки судьбы добрали его, Абрамкина, родственники.

— Алчные люди… — прошептала Алиса, в глубине души она, видимо, симпатизировала белоленточной оппозиции.

— Мы обратились за разъяснениями к самой властной вертикали, к Юрию Абрамкину, — продолжал ведущий.

— Дорогие мои русаки! Кхе-кхе!..— Юрий Иванович густопсово откашлялся. — Земляки и земляне! Все 300 тысяч баксов мы перечислили в Фонд сиротских приютов «Магаданское солнышко». Себе ни копейки. Ой, простите, ни цента.

Ведущий по-иезуитски сощурился:

— Почему же в выигрыше оказался только ваш клан, по-итальянски выражаясь, мафия?

— Я родился в рубашке. Не, ха-ха, не в смирительной! А ведь с призом приключилась закавыка. Мой отпрыск, кронпринц Арсений, напрочь отказывался отдавать свою сотку. Мол, он желает за своё бабло совершить кругосветный вояж на воздушном шаре, повидать забугорье. Я ему предложил вместе полетать с журавлями. Он согласился. Будем с ним парой альфа-самцов.

— Почему вы решили, что птицы за вами полетят?

— Мы, чай, покрупнее ихних самцов. У меня 58 кг живого веса. Сынок, дорогуша, за семьдесят.

Артемий дрожащими пальцами набрал вертикаль:

— Юрий Иванович, я горжусь вами!

— Да сынок опять гадит. В смысле, озадачился, как в воздухе будет справлять нужду.

— Вопрос не праздный, — Алиса оттерла салфеткой с губ миндальный шоколад.

— Пришлось обращаться в Сколково. Они обещали нам в кратчайшие сроки разработать нанотехнологичные лётные памперсы. Кстати, потом эти памперсы можно будет швырнуть и на внешний рынок. Избавиться, наконец-таки, от подлой зависимости нефти и газа.

— Удачного вам полета! — прошептал Свиньин.

— К чёрту!

6.

Абрамкин с сыном вполне успешно возглавили стаю журавлей. Те даже захотели за ними последовать и в Кремль. Пришлось птичек слегка отпугнуть крылатым спецназом.

Естественно, рейтинг президента РФ взмыл под облака.

Лотерея «Знамение» выдавала призы регулярно.

Могучая кучка олигархов (после чтения Абрамкиным работы В.И. Ленина «Государство и революция») тоже решила поразить весь мир. Нувориши организовали собственные беспроигрышные лотереи. Нечаянных счастливчиков на Руси становилось все больше и больше.

Алиса Михайловна забеременела. Артемий нырял головой вниз с вышки и сдал норматив мастера спорта по кролю и брассу.

Страна, избавившись от призрака коррупции, сказочно хорошела. Америкосы с китаезами кусали псориазные локти. Как же так? В чем секрет нешуточного триумфа? В конце концов, издали у себя миллионным тиражом труд А. Свиньина «Денежный аспект математической случайности» и тут же учредили свои беспроигрышные лотереи.

Гонорар за изданный опус Артемий перечислил сиротскому приюту. Чувствовал себя великолепно. Молодой, востребованный специалист Лубянки, к тому же, будущий счастливый папа.

— Зашел бы как-нибудь на огонек, — в одно воскресное утро звякнул ему Абрамкин. — Посидим, так сказать, без галстуков. Я бы тебе показал собрание своих спичечных коробков. Увлечение с детства. Коллекция занимает три комнаты.

— Зайду… Меня, господин президент, давно хотел сказать, настораживает одно обстоятельство.

— Вываливай!

— Я вроде как выступил в роли Мессии 21-го века. Цивилизация хомо сапиенсов дала счастливый крен. Меня это слегка настораживает.

— Не дергайся! Ты всего лишь мелкая отвертка в руках Господа Бога. Эх, зря ты со мной не возглавил журавлиный клин. Воздух в полете, знаешь как, мозги прочищает. Кстати, журавль, как и аист, в народе почитается знамением плодородия.

В комнату с перекошенным лицом вошла Алиса.

— Милый, у меня начались схватки.

— Жена рожает! — гаркнул Свиньин в трубку.

— Стану чадушке крестным батькой! — ответно гаркнул в изделие Эдисона (или Попова) г-н президент.

Родился мальчик. Голубоглазый. Со светлыми волосиками. 3.600 грамм.

Очередное знамение.

Мальчик всегда к счастью.

Впрочем, девочка тоже.

Глава 28. Гоблин

1.

Уже не верилось, что когда-то Россия была изобильной и сытой, нефть стоила (подумать только!) аж $110 за баррель. Теперь упала в цене ниже плинтуса. Хотя, что переживать? Бабки все равно утекают в карманы нуворишам-фантомам.

В 2042 году страна откатилась к временам царя Гороха. Правда, поезда кое-где еще ходили, свет иногда зажигался, вода из труб, если повезет, капает.

Такая вот геополитическая обстановка. А, меж тем, Косте Плющеву стукнул тридцатник. Обитал же он в чмошном провинциальном Валдае. Недавно еще работал истопником в котельной завода оптики «Юпитер», пока не закончился мазут, да и сам завод не накрылся медным тазом. Потом томился ночным сторожем муниципального Дома Культуры. Ночью по алтарному залу бывшего храма «Параскевы Пятницы» мотались туда-сюда голодные тощие крысы.

В ДК зарплату ему платить перестали. Сказали, мол, проект заморожен. Пришлось перейти на сугубо натуральное хозяйство. Благо от родственников остался сад с огородом, картошка-капуста, яблоки-груши, даже несколько деревьев черной вишни.

— Гоблин, сходи за водичкой, — просит бабушка Таля.

— Ага. Сам собирался.

На кличку Гоблин Костя не обижался. Прозвище приросло к нему с самого детства. Поводом послужили огромные остроугольные уши, по-кошачьему раскосые глаза и нелюбовь стричь ногти.

Гоблин берет коромысло с двумя ведрами, идет к озеру. Производства все грохнулись, поэтому озерная вода стала изумительно чистой, рыбы развелось в невпроворот, щуки с окунями так, бесенята, и плещут.

Костик оскальзывается на изумрудном гусином помете. Никогда еще в их городишке не было столько домашней птицы. Гуси, индюки, куры… Какие-то даже мордастые, прости господи, индоутки.

Прошел по шатким дощатым мосткам. Черпнул ведром. В глубине мелькнул могучий зеленоватый хребет щуки. Сегодня надо сходить на промысел, порадовать мясцом бабку. Одна она у него. Родители лет десять назад свалили за хорошей жизнью в Монголию.

С коромыслом за плечами вспомнил о телеграмме из Москвы: «Дорогой племянник! Я очень болею. Приезжай проститься. Твой дядя Адам».

Адама Игнатьевича видел только в далеком детстве. Предки возили его малышом в сталинский дом, рядком с Ботаническим садом.

Проститься, конечно, надо. Поезда курсировали по какому-то энтропийному расписанию. То зарядят через день, то месяц вообще ни гугу. Деньги на билет были. Лето выдалось солнечное и с дождиком. Клубника уродилась отменная. На рынке уходила влет.

Вдруг дядя завещал ему квартиру?

Нет, в столице жить не резон. Помрет с голодухи. Но ведь можно продать ее, эту квартиру, за какие-то бабки. Стоит попробовать.

Бабушка Таля о грязный фартук (дефицит мыла) вытирала руки.

— Садись, внучок, испить чай. У меня черничный пирог приспел.

Гоблин налил чай из смородинового листа, глянул на бабку.

— К дяде Адаму надо съездить.

— Само собой… Гляди-кась, даже полковники ФСБ могут быть смертны.

2.

Косте повезло, он сел на поезд с первого захода. И вагон пустой! Ободранная, как липка, столица манила провинциалов, ну, скажем так, вяловато.

— Постельного белья нет! — прихлебнул из пузыря «Столичную» лысеющий проводник с сальной косичкой. — Сортир возле меня не функционирует.

— По барабану… — весело усмехнулся Гоблин.

Состав дернулся. Мимо поплыло багровое здание вокзала, бетонная уборная, напоминающая фашистский дзот, жалкий березовый перелесок.

20 лет не был в Златоглавой. Тогда его сильнее всего поразил поющий фонтан в одном из небоскребов Москва-Сити. Дядя Адам его сводил во вьетнамский ресторанчик «Путь Дракона», накормил брусничными слоеными пирожками, напоил напитком из кактусов. Потом спустились к фонтану. А тот как запел! Тысячи струй взметнулись к хрустальному потолку под «Девятую симфонию» Людвига ван Бетховена. Прожектора превратили струи в мажорную, исполненную истого ликования, радугу.

Как же тогда Гоблин гордился великой страной!

Как это все быстренько сгинуло…

За окном состава проносились леса, поляны, опять леса… Наверное, все это выглядело также и тысячу лет назад. Хорошо ли это? Плохо ли? Кто знает?

Крушение России началось с нескончаемых мелких войн. Сирия, Иран, Украина, затем почему-то Гондурас. Ресурсов у страны тогда было в избытке. Чего не повоевать-то? Микроскопические брани длились из года в год. Материальные и человеческие запасы таяли. Тут еще подгадили японцы, запустили в серийное производство автомобиль на дистиллированной воде. Цены на нефть и газ ухнули как поезд с откоса.

А ведь нынешний год не только юбилейный для Гоблина. Президенту РФ, Юрию Абрамкину, стукнет 90. Его подельнику, премьер-министру Мите Барашкину, уже 77. Чай, не мальчики! Каково им теперь на гнилом пепелище?

Ходили слухи, что вместо мавзолея В.И. Ленину поставят скромный монумент Ю.И. Абрамкину из легированной стали. Хотя это может оказаться и трепом желтой прессы. Странные дела! Нормальные СМИ совокупно окочурились, а эти зловонные поганки, ничто их не берет, процветают.

Как теперь выглядит пуповина Руси, Красная площадь? Когда-то маленький Гоблин ходил по серой брусчатке с замиранием сердца.

— Накатишь? — подсел к нему проводник с сальной косичкой. На откидной стол поставил переносную китайскую лампу на солнечных батарейках, початую бутылку водяры.

Костя сглотнул:

— У меня есть бокалы из Гжели.

— Давай, без понтов! Пей из горла. Я не заразный.

Костик хлебнул. Пальцы ног стали покалывать иголочки наслаждения.

Чмошный стюард занавеской РЖД протер залысину:

— А водка-то ваша, валдайская.

— Единственное производство осталось наплаву.

— Чего в Москве-то забыл? Зарежет голытьба в первом же переулке.

— Дядька родной помирает.

— Проститься, ага, оно святое. Я сейчас огурцов принесу. Малосольных. С хрустком. Отвечаю!

3.

Первым делом отправился на Красную площадь. Ободранное, трущобно замусоренное, метро еще бегало.

Шел от Охотного Ряда. Ошалело оглядел здание Центрального Телеграфа с по фасаду обвалившейся штукатуркой. Впереди замаячили красные кирпичики Исторического Музея.

Батюшки-светы, чего это!

Вся брусчатка из Красной площади выковырнута. Вместо ровной поверхности, когда-то ласкающей глаз, буераки с чертополохом да клевером. Среди зарослей бродят, как в Валдае, куры, индюки да утки… Тут же паслась тощая корова, весь левый бок в засохшем дерьме. Хрюкала свинья с именной жестяной серьгой в ухе. Живность пасла бабушка в драном оренбургском платке.

Костя подошел к долгожительнице. Пригляделся. Бабушке-старушке было не больше пятидесяти.

— Здравствуйте! — поклонился ей в пояс. Может, именно не ей поклонился, а её сучьим вековечным страданиям.

— Ой, какой страшненький! Вылитый Гоблин! — засмеялась москвичка.

— Это опустим… Давно в таком запустении главная площадь?

— Почему в запустении? Глянь, какой клевер!

Костя вертел головой. Часы на Спасской башне стояли. Без пяти двенадцать. Вспомнилось от Люси Гурченко: «Пять минут! Пять минут!.. Это много или мало?» На крыше Мавзолея росла чахлая травка. Шутовские маковки Храма Василия Блаженного беспечно ярились на солнце.

— А часы-то стоят! — сплюнул Гоблин.

— Пару лет уж… К Мавзолею, сынок, подходить не советую.

— Чего так?

— Амбре валит с ног. Протух наш маниакальный дедушка. А средств похоронить его нет. Стырили все начисто.

Гоблин решил прокатиться на Выставочную, позырить как мерзость запустения коснулась Москвы-Сити. Во что превратилась его детская сказка? А уж оттуда дуть сразу к дяде Адаму.

Небоскребы возвышались гнилыми зубами инопланетного чудища. Все окна выбиты. Стены исписаны калом. Причем, само собой, матерно. И, увы, с орфографическими ошибками.

Мимо горделиво прошествовал мальчуган, таща за хвост дохлую кошку.

Костя широко улыбнулся:

— Мальчик, а мальчик! Иди сюда. Дам тебе конфетку.

— Отзынь, гнида!

Гоблин схватил пацаненка за ухо, приподнял с грешной земли.

— Не забирай мою кошку… — захныкал малютка.

— Ты скажи мне, малец, что стало с Москвой-Сити?

Детеныш потирал багровое ухо:

— Вот с этой домины сбросился олигарх Ибрагим Ибрагимыч Омаров. А потом почему-то все стало рушиться.

— На тебе тянучку «Му-Му», — Гоблин протянул собеседнику конфету.

— Спасибо… Олигарх-то выжил, — чавкал малютка. — Его в Швейцарии склеили по кусочку. Стал лучше прежнего. Только слегка дурачок… Васей меня зовут. Мне семь лет. Скоро будет.

Василий потащил прочь за хвост свою добычу.

— Зачем тебе кошка-то? — крикнул вдогонку Гоблин.

— Как вырасту, стану чучельником. Есть из кого делать. Сказка стала былью!

4.

Звонок у дядиной двери не работал. Толкнул дверь, та не заперта.

Адам Игнатьевич сидел в кресле-качалке у распахнутого окна, закутанный в шотландский плед, в зубах дымится толстенная гавана.

— Что-то вы на умирающего не похожи! — вместо приветствия произнес Гоблин.

— А ты чуток поседел. Садись. Сигару будешь?

— Не откажусь… Мне уж тридцатник, — Костик сел на тахту, покрытую потертой парчой.

— Года идут, года меняют лица. Хотя ты такой же страшный. Вылитый Гоблин! А я умру точно… Не волнуйся. Врач дал только месяц. С легкими что-то.

— И курите?

— Клин клином. Кубинские сигары — остаток былой роскоши. Секретную операцию в Сан-Фуэгосе как-то проводил. Вот меня кубинские штирлицы и задарили. Есть еще пара ящиков рома «Havana Club».

— От сигары под кубинский ром не откажусь.

— Сгоняй на лоджию. Чистый бокал на кухне.

В квартире дяди Адама был флотский порядок. Все вещи на месте, ничего лишнего, чисто. Старостью и смертью не пахло. Отдавало лишь горечью элитных сигар.

Костик плеснул янтарной влаги. Гильотиной, с изображением Фиделя Кастро, отсек кончик сигары. Глотнул, затянулся с блаженством.

— Продали Россию! — подмигнул ему родственник.

— Не то слово…

Гоблин присматривался к Адаму Игнатьевичу. Тот будто стал меньше ростом, высох, заострились скулы. Тщательно выбрит и аккуратно пострижен. Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз, пронзал насквозь. Одно слово: разведчик.

— Квартиру эту отписал тебе. Живи в столице! Что в Тмутаракани забыл? И бабку Талю тащи.

— Кормиться здесь нечем…

— Дача в Малаховке по завещанию тоже тебе. Выращивай там себе овощи-фрукты.

— Подумаю.

— Думай быстрей. И вот еще…

Дядя что-то невидимое взял с подоконника, протянул ему.

Костя отшатнулся. А ведь дядя — крейзи! Наверно психиатры его и стригут и бреют.

В руках ничего нет!

Глубокая морщина усмешки разрезала дядину щеку:

— Это плащ-невидимка. Пробный образец. Я, когда с Лубянки уходил, его скоммуниздил.

— Зачем мне?

— Хотел сам поговорить с президентом РФ. Объяснить ему в какую он нас вверг жопу. Да вот заболел. Занемог. Придется тебе. Это моя личная просьба.

Адам Игнатьевич набросил на себя пустоту и сам стал невидимым.

— Святые угодники! Чур, меня, чур! — колени Гоблина дробно задрожали.

— Плохо, племяш, ты изучал физику! — засмеялся незримый родственник. — Ткань эта не отражает свет. Господи, каких же несусветных денег она стоит! Теперь, впрочем, не нужно никому ничего. Всё просрали.

Дядя сорвал с себя чудесную ткань, достал из кармана красный шелковый шнурок, перевязал ее.

— Сигнальная метка, — густо пыхнул благостным дымком.

5.

В Овальном кабинете Спасской башни Абрамкин ностальгически листал толстенный семейный фотоальбом. Закутавшись в плащ-невидимку, Гоблин разглядывал вертикаль.

И этому старцу скоро стукнет 90?! Годы не брали его… Поджарый, сидит ровно, подергивает ногой в золотой чуне. Вот только на носу очки в простой стальной оправе. Костя и не знал, что президент РФ близорук.

— Ведь было же, было! — простонал Абрамкин. — Просрали великую Россию. И ради чего? Ради поганой трубы…

Юрий Иванович говорил практически Костины мысли. И в чем же он теперь упрекнет вертикаль? Поворачивать оглобли? Что скажет Адаму?

Дико захотелось сбегать по малой нужде. Глупо погибнуть от разрыва мочевого пузыря в сердце нашей многострадальной родины.

Костик театральным движением сорвал плащ.

— Гоблин?! — вскричал Абрамкин.

— Ну, Гоблин… — нахмурился Костя.

— Всадник Апокалипсиса?

— Из Валдая.

— Дети сатаны базируются именно там?

— Где тут у вас сортир. Иначе сдохну.

— Налево, первая дверь.

— Мигом.

Вернулся, задергивая зиппер мотни. Блаженство облегчения просто райское.

Костя подмигнул:

— Зовите своих вертухаев. Вяжите меня. Бросайте в застенки Лубянки.

— Так ты не всадник?

— Я с плащом-невидимкой. Разработка ФСБ, кстати.

— Покажь…

Пощупал, помял ткань:

— Почему мои руки не пропадают.

— Когда накинете на макушку, сразу сгинете. Почему? Не знаю. Нанотехнология, верно.

Президент накинул плащ, подошел к зеркалу, не увидел себя, радостно засмеялся.

— Какие же чудеса мы умели делать... Так что же ты от меня хочешь?

— Поговорить по душам.

— Говори.

— Вы сами с собой говорили моими мыслями.

— А ведь я тебя за всамделишного Гоблина принял. Хотя, чего мне бояться? Одной ногой уж в могиле.

6.

Волоча ноги, в зал вошел премьер-министр, Митя Барашкин.

Президент РФ приветственно махнул ему:

— Митёк, познакомься с ходоком из народа. Погоняло — Гоблин. Прибыл к нам в плаще-невидимке, славная разработка КГБ-ФСБ.

Митя выглядел явно старше своих 77-ми. Глаза его предсмертно слезились.

— Очень приятно, — прошамкал премьер. — С какой, молодой человек, надобностью?

— Плохо живет россиянин! — вскричал Костя. — На земляной картошке да развесистой клюкве.

— А рыба? Рыбы-то много… — свел брови премьер. — Это я вам официально заявляю. Есть статистика. Факты — штука упрямая.

— Рыбы, соглашусь, много, — кивнул Гоблин. — Однако же мы не Робинзоны Крузо! Хочется цивилизации. Ее, так сказать, полновесных плодов.

Барашкин задумался. Желваки на его сером лице так и ходили. Потом говорит, интимным таким голосом:

— Господин президент! Список тех мерзавцев, что заныкали бабки, у меня есть. Пусть товарищ Гоблин пройдется по ним. От души шуганет хорошенько.

— А что? Это мысль! — вскричал Абрамкин. Тут же уронил голову на грудь, глухо захрапел.

— Чего с ним? — испугался Костик.

— Возраст… Хотел, кстати, доложить ему о подготовке к его юбилею.

— Все нормально?

— Да где там нормально? Нет бабок! Хотя настроение — иду на грозу.

Барашкин уронил черепушку на грудь, заснул стоя.

Зато проснулся Абрамкин.

Пояснил Гоблину:

— Пусть поспит. Он как добрый конь привык почивать стоя.

— Мне бы адреса олигархов.

— Вот они! — проснулся Барашкин, выхватил из внутреннего кармана вчетверо сложенную бумажку. — Фамилии, клички, адреса, пароли, явки. Припугни подлых гнид.

ЭПИЛОГ

Стоит ли говорить, что уже в 2043 году Россия жила уже нормально? Встала с колен, отряхнулась. Прощай родная гавань нищеты и отчаяния! Чао-какао! Адью!

Костик-Гоблин получил высочайшее назначение, возглавил Лубянку. Дядя его Адам похоронен в Кремлевской стене, рядом с Дзержинским. Бабушка Таля курирует сиротские приюты. Ходят слухи, что внучок ейный Гоблин, будет нашим следующим президентом. Хотя желтая пресса, скорее всего, отчаянно врет.

Глава 29. Пиноккио

1.

Женщинам его длинный нос приходился по вкусу. Пусть даже немного он свернут набок. Любовница Настя усмехалась: «Научный факт, рубильник находится в прямой пропорции, не побоюсь этого слова, с фаллосом».

И жить бы Коле Бесу, да жить. Еще бы! Сидит на хлебном месте директора подразделения Газпрома, строит личный бизнес (плюшевые игрушки) с партнерами из Шанхая, да вот незадача, с некоторых пор стал замечать — нос его стал расти после откатов китайских товарищей.

Николай рассматривал себя в серебре амальгамы. В зеркале отражалась не только его привычная физиономия, но и плюшевые слоники, верблюдики, еноты и т.д., образцы продукции из Поднебесной.

— Экий румпель! — Микола хватался за виски. — И угораздило же меня родиться с таким отростком в России.

— Долгоносик, обедать! — звала жена Люся.

— На себя посмотри! К сорока годам расплылась как жаба.

— А ты бы поменьше по пассиям бегал. Была бы в норме.

— Моя личная жизнь — табу.

Звездный час его пробил на Арбате. Нос его, будто стальной клинок мушкетера, со свистом разрезал воздух.

— Издалека тебя опознал, — усмехнулся однокашник Валерий Кузькин. — Блин, твоя беда поправима. Я тут на одной тусне познакомился с психотерапевтом и метафизиком, Жоржем Лазаревым. Он запросто сделает носяре ментальное усекновение.

— Скальпелем?

— Зачем? Я же говорю, в ментальной плоскости.

— Диктуй адрес.

Спустя пару месяцев Настя, свежеиспеченная любовница, оттягивала Коле резинку трусов:

— Носяра растет, а член нет. Странно…

— Отзынь.

— Страдалец ты мой… Пиноккио… Когда соберешься к Жоржу Лазареву?

— В воскресенье.

Утром Коля нежно обнимал тоненькую Настю. Любовница вкусно отдавала она миндалем, молодостью ненасытной бабы.

— А ведь он растет именно после откатов, — поцеловал Анастасию в губы.

— Если это так, то тогда самые длинные носы должны быть у олигархов и у президента РФ.

— Откуда ирония? У тебя критический день?

Настя крепко прижалась к торсу:

— Вовсе нет. Знаешь… твой нос меня так заводит.

2.

Жорж Лазарев обитал в лиловом домике на Сивцевом Вражке. Психотерапевт и метафизик оказался уютным старичком с голым черепом и обжигающим взглядом.

— Садитесь, милейший, в это покойное кресло, — Жорж Валентинович указал на угол под иконой Георгия Победоносца. — Расскажите мне свою жизнь с рождения.

— Все сорок лет?

— Самые яркие моменты. Внутренние потрясения. Родовые травмы. Если, конечно, об этом вы в курсе.

Появился на свет он в деревне Сосновка, под Чернобылем. Еще в школе его прозвали Пиноккио. Хорошо хоть не простонародным Буратино. Грянула перестройка. Стал бандитом. Крышевал палаточный бизнес в Сосновке. Затем перебрался в Москву. От криминального бизнеса перешел к легальному. Китайские плюшевые игрушки. Потом столкнулся со своим земляком и однокашником Валерием Кузькиным, главным инженером «Спецмонтажа». Тот позвал под свое крыло.

— Не углубляйтесь, — нервно почесал затылок Лазарев.

— Рост носа провоцируют откаты узкоглазых.

Жорж раскрыл роскошную деревянную шкатулку, всю в золотых серпах и молотах.

— Угощайтесь. Сигары из социалистической Кореи. Родственник мой привез по дипломатической линии.

— Я больше по кубинской гаване.

— Что вы! Северокорейские лучше. Какое сравнение?

Коля взял толстенную сигару, приложил ее к своему носу, усмехнулся:

— Размер конгениальный.

— А если вам перестать брать откаты? — насупился вещий старичок.

— Да это же краеугольный принцип нашего времени? Золотое сечение!

Жорж нахмурился:

— Ложитесь на кушетку. Я сейчас вас введу в состояние транса. Напрямую побеседую с подсознанкой.

Коля улегся, пошевелил большими пальцами ног:

— Корейская сигара дает отменное послевкусие.

— А вы мне не верили…

Лазарев достал из кармашка жилета серебряную луковичку часов, стал ею размахивать перед носатиком.

3.

Коля заснул, потом вдруг очнулся.

— Боксом занимались? — спросил Лазарев.

— Ага. Вот и нос свернут.

— Бокс. Криминал. Какой-то клубок змей. Вас может спасти только филантропия.

— Это шнобель поправит? Вы уверены?

— Полные гарантии дает только Господь Бог.

Г-н Бес достал толстое портмоне крокодиловой кожи.

— А вот это не надо! — замахал руками метапсихолог. — Меня крайне заинтриговал ваш случай. Обещайте мне хоть еще пару раз ко мне наведаться.

— Заметано…

— И дрессируйте себя!

— Что такое?

— Судя по повадкам, вы человек некультурный?

— Это с какой стороны посмотреть.

— Читайте классику, слушайте симфонии Сергея Рахманинова, сходите на выставку Ван Гога. Кстати, сейчас в Пушкинском музее она и проходит. Взнуздайте себя! Выдавливайте из себя ухватки плебея и хама.

На улице набрал Валерия Кузькина.

— Слушай, гуру твой нагнал такую пургу.

— Включай мозги! Под тебя ведь в Газпроме копают. Сам председатель корпорации осведомлялся.

— Он же обо мне ни слухом ни духом?

— Увидел твою фотку с последней конференции в Киеве. Это у кого, спрашивает, такой шнобель? Попросил показать ему твое дело. Почитал и весь почернел. Какие-то у него дурные ассоциации.

Коля меланхолично поплелся домой.

Люся в красных бигудях, с фурункулом на щеке, подозрительно щурилась:

— Явился с блядок?!

Коля взял с книжной пыльный полки том Антона Палыча Чехова.

4.

В благотворительность кинулся как в омут. Бабок не жалел. Церкви, онкологические клиники, сиротские приюты… Полностью завязал с алкоголем. Выкуривал за день только две сигареты «Парламент». Читал Чехова, Тургенева, Достоевского и Ремарка. Слушал Сибелиуса и Шнитке. Посетил Пушкинский музей, проникся неудержимым гением безухого голландца Ван Гога.

Настя, как-то поутру, толкнула его в плечо:

— Преображение твое двумя руками поддерживаю… Надеюсь, ассигнования по статье «Амурные страсти-мордасти» не сократятся?

— Будь спок, котенок.

— Тогда — в кроватку…

— Мне на работу.

— Сделаем все в ритме престо.

Как-то в Колин кабинет заглянул сам президент Газпрома Алексей Алексеевич Мюллер. Долго не мог вымолвить не словечка. Изумленно моргал, сокрушенно покрякивал.

— Значит, ты и есть тот самый Пиноккио?

— Вообще-то меня зовут, Николай Николаевич Бес.

— Фамилия дрянная. Менять не пробовал?

— Не собираюсь. Мы все в двадцатом поколении Бесы.

— А ты ершистый! М-да… Мне сегодня служба безопасности положила справку о твоей благотворительности. Она растет не по дням, а по часам. Лавина!

— Вы это к чему?

Мюллер взял Колю за нос, легонько дернул:

— Настоящий!.. Думаешь, служба безопасности Кремля нас не пасет? Еще как?! А такая шквальная благотворительность напоминает панику.

— Что от меня-то хотите?

— Даю тебе месяц на пластику носа. С благотворительностью завязать сегодня же, немедля.

Вечером вошел в свою Рублевскую хибарку, а на холодильнике стикер: «Коля, частный сыщик снял на видео все твои шашни. Надеюсь, ты не окажешься хамом, отдашь половину с тобой нажитого. Один томик А.П. Чехова я взяла почитать. Обещаю вернуть. Чмоки-чмоки. Твоя незабвенная Люся».

5.

С благотворительностью завязал. Договорился о пластике.

И тут в субботу охранник его особняка звонит:

— Хозяин, к вам сам А.А. Мюллер.

— Проси!

Охолонуло: «Всё! Это увольнение… Кранты и вилы…»

Мюллер прибыл без свиты. Одет по-простецки. Джинсы «Wrangler», красная клетчатая рубаха, кожаная, тесноватая в плечах, куртка. Напоминал отставного футболиста второго дивизиона.

— Вот как, оказывается, живут мои директора! — Мюллер во все стороны вертел головой. В поле зрения его попали оленьи рога, ощеренная пасть крокодила, чучело карликового бегемота. — Обожаешь охоту?

— Есть немного.

— Я и сам побегал в Африке с ружьишком, типа, Эрнеста Хемингуэя. Последний, кстати, не дурак был выпить.

— Ага! Намек понял… — Коля метнулся к бару, разлил вискарь.

Мюллер сел бордовое кресло, скрестил руки и ноги. Пощелкал по своему носу:

— Ничего не сечешь?

— Вроде все Ок.

— Наливай!

Чокнулись. Стремительно выпили. Мюллер заиграл желваками:

— Подрос мой нос-то. На 2 миллиметра. А пенис на 3 миллиметра уменьшился.

— Святые угодники!

— Ты когда в филантропию кинулся, он расти перестал?

— Вроде да…

— По совету парапсихолога Жоржа Лазарева?

— Вы его знаете?

Коля поведал А.А. Мюллеру историю своей жизни. О крышевании, о китайских плюшевых игрушках, о чумовых откатах.

Алексей Алексеевич глянул свой бокал на просвет:

— Поганое пойло.

— Помилуйте. Штукарь за пузырь.

— А я говорю — дрянь.

6.

Мюллер решил подсоединиться к Колиному игрушечному бизнесу. Причем, именно с благотворительной целью. В каждого плюшевого красавчика (верблюды, слоны, носороги и т.д.) они поручили китайским партнерам зашивать по сотке евриков, а игрушки отсылать в подарок сиротским российским приютам из глубинки. С записочкой: «Вспори плюшевое брюшко любимцу и получишь гостинец».

Мало того! Возле здания Газпрома, что на Калужской, Мюллер приказал разбить палаточный городок для неимущих бомжей. Их кормили-поили, одевали-лечили… Жили, словом, как Христос за пазухой.

Коля стал личным советником Мюллера по общим вопросам. Всюду они шагали плечо к плечу, как Гога и Магога.

На пару навестили и Жоржа Лазарева.

— Могучий старик, — прошептал Мюллер, — как нам вернуть носы и пенисы в точку отката. По принципу «золотого сечения». Ничего больше меры.

Парапсихолог зябко кутался в лиловый халат с золотыми драконами:

— Одной благотворительность, пацаны, увы, не отделаетесь.

— Так как же нам быть?! — Коля судорожно перекатил огромный кадык, в простонародье носящий название «адамово яблоко».

— А слабо вам все свое имущество раздать бедным? Хотя, блин, этого мало! Точнее, это не нужно. Надобно это! — распахивая полы своего драконистого халата, под ним волосатые ноги, Лазарев шагнул к подоконнику, поднял цветочный горшок. — Знаете, что это такое?

— Мои познания в фауне-флоре минимальны, — сглотнул Коля.

— Конопля!.. Дружбан притаранил из Амстердама. При высоком давлении и температуре близкой к абсолютному нулю кустик конопли может давать энергию для целого города. Намекните ребятам из Сколково. Пора, господа, слезть в нефтяной иглы. Ой, пора! Именно конопля подарит русакам новое измерение.

Сказано — сделано.

При неусыпном контроле наркополицейских в России грянула программа «Целина». Сеяли коноплю, где только можно. Через год газовую и нефтяную отрасль заморозили. Оставили углеводороды для потомков. Шнобели у Мюллера и г-на Беса стали нормальными, даже с римской горбинкой. Фаллосы на загляденье, хоть снимайся в «Пентхаусе». Хотя у этого прославленного журнала нынче финансовые проблемы.

С Люсей Коля развелся. Отдал ей Рублевский особняк. Пусть наслаждается. С любовницей Настей (она на пятом месяце) официально обвенчался. На досуге молодожены почитывают А.П. Чехова и неувядающую Дарью Донцову.

Глава 30. Окаяшка в Кремле

1.

А началось все с того, что в Кремле кто-то стал безобразничать. То картины Шилова-Глазунова окажутся перевешанными вверх тормашками. То за тяжкими золотыми портьерами кто-то захихикает-захнычет. То на парадном галстуке президента РФ, Юрия Абрамкина, шаловливая рука вырежет новогодние снежинки. Когда же лаковые штиблеты вертикали оказались прибиты к полу корабельными гвоздями, Юрий Иванович непотребно ругнулся по матушке.

И тут на задних лапках из-за гардин вышел чёрт. Черненький такой, непривычно мелкий, издалека напоминающий кота сиамца.

— Я же непьющий?! — протер президент зеницы. — С какого бодуна «белочка»?

Тварь по-гусарски шаркнула ножкой, агатовые глазки сверкнули:

— Позвольте представиться, чёрт Вася.

Сказки Абрамкин любил, хотя в чертовщину, как всякий цивилизованный человек, не верил.

— Это, видимо, у меня психосоматическое нарушение, — пробормотал он. — Типа, управленческих глюков.

Чёрт подвернулся ему под руку:

— Ощупайте, глубокоуважаемый, рожки. Они настоящие. Кость!

Президент РФ покорно ощупал. Крепенькие, чуть в желтизну, без трещин. Отличные рожки.

— В самом деле…

— Мне бы молочка полакать. Да малёхо настрогать буженинки.

Абрамкин потянулся к красной кнопке звонка, вызвать потомственного камердинера Гаврилыча.

Вася по-кошачьи зашипел:

— А вот это не надо! Никто кроме тебя меня видеть не должен.

Иваныч покорно свернул в боковую кухоньку, из холодильника «Арзамас» достал молоко (жирность 3,2%), микояновскую буженину «Триумф воли».

Чёрт вылакал молоко из горла бутылки. Приличный шмат бужены слопал в два приема. Удовлетворенно погладил мохнатый животик.

— Так это ты проказничал? — президент скосился на визитера.

— А-то кто же?

— Зачем галстук и штиблеты обезобразил?

— Не так ты живешь, Юрий Иванович, не так! Я тебе об этом сигнализировал.

— На каком основании?

— Я вроде твоего ангела-хранителя.

— Ангел и чёрт в одном флаконе?

— Такое сплошь и рядом. Ты, брат, дошел до точки.

Президент смахнул мясные крошки с полировки стола:

— До какой еще точки?

Васька, щелкая зубами, выкусал из-под мышки блоху.

— Той самой. Ну, думаю, надо спасать парня. Он ведь наш. Родной крови.

— Я защищен армией и ФСБ! — Абрамкин по-гусарски напружинил грудь. — У меня Росгвардия и ГРУ. Пенсионеры меня боготворят. Матери-одиночки мечтают за меня выйти замуж.

Чёрт достал из пасти пойманную блоху, положил ее на палец, сощурившись, рассмотрел.

— Они первые тебя и сдадут. Я не о матерях-одиночках и пенсионерах. О карательных органах.

— Не верю!

Зазвонил телефон.

— Извини, Василий, глава ФСБ на первой линии.

2.

Генерал Павел Голубев орал в трубку:

— Это агония режима! Мозги во все лопатки рвут за рубеж. Олигархи хоронят денежки в Берне. Простолюдины, суки, отказываются вкалывать. И почему-то экстренно помирают.

— Сбавь, Паша, пары! Покатаем в «Матросскую тишину» парочку олигархов и всё устаканится.

— Увы, мне, увы! Низы богатым сидельцам симпатизируют.

— Твои предложения?

— Вы — вертикаль, вы и решайте.

Абрамкин нажал на клавишу отбоя, скосился на Васю:

— Я ж только о народе радею.

Чёрт ковырял когтем в ощеренной пасти.

— В Древнем Китае надоевших дедов молодняк сбрасывал в пропасть. Не плохой, между нами, обычай.

— Да я же полон куража и энергии! За ночь могу семь раз.

— Хорош врать-то.

— Зуб даю!

Окаяшка хмыкнул:

— Вот и полетишь в огонь со своей сексуальной энергией.

Абрамкин глянул на потолок, на крепкий крюк, держащий пятипудовую люстру из камней Сваровски. Тяжко задумался:

— Повеситься, что ли?

— А супруга твоя, Алина Борисовна? А престолонаследник Арсений? Эгоизм чистой марки.

Абрамкин ладонями сжал седые виски:

— Как же мне воротить сучью харизму?

Вася стал выдергивать бурый волос из своей паховой области, клочки складывал на столешницу.

— Это чего? — президент отшатнулся.

Бес скатал из шерсти шарик, катнул его по столу к Абрамкину.

— Вот тебе мой презент. Перетри в ступке для жгучего перца. Размешай в спиртовой настойке полыни. Ровно пол-литра. Каждое утро будешь принимать по 33 капли.

Абрамкин сглотнул:

— С детства отвращение к волосу.

— Перебори себя. Заставь, братан! И пройдешь в козыри.

Президент с недоверием потрогал шерстяной кругляш пальцем:

— Неужели и впрямь ты мой ангел-хранитель?

— А кто же?!

Иваныч аккуратно завернул шарик в салфетку, убрал во внутренний карман кашемирового пиджака.

Зазвонил телефон.

— Что там опять, генерал Голубев?

— Оголенные девицы штурмуют Лубянку.

— Мотив?

— Требуют запретить секретное ведомство.

— Разгони шалых баб водометом.

— С ними экс-чемпион по шахматам Гарри Каспаров. Он же кусачий! Одному менту чуть не откусил нос. Скандал может получить, как ни крути, мировой резонанс.

— Гони сволочей! Посягают ведь на краеугольный камень.

3.

Вечером, после разгона осатаневших девиц, Абрамкин сам перетер в ступке клок чертовских волос, размешал в спиртовой настойке полыни, с утречка принял ровно 33 капли. Стал ждать.

Меж тем, секретарь доставил ему на подпись гору деловых бумаг. Фонд защиты пенсионеров требовал повышения финансирования. Студенты вопиют о скудной жизни. Матери-одиночки… Ах, достали! Стара песня. Всем только дай да дай. У него же нет волшебного крана с жидким или каким там еще золотом.

Накатила тоска. Опять скосился на стальной крюк под люстру.

После обеда часок подрых на диванчике подле открытого окошка на Красную площадь. Лупил дождь. Под непогоду спится хорошо, как в ясном детстве.

Седой, как лунь, камердинер Гаврилыч принес ему после мертвого часа арабский кофе с овсяными тарталетками.

— Хорошо выглядите, господин президент! — проскрипел Гаврилыч.

Абрамкин подошел к зеркалу, глянул.

Гусиные лапки морщин в уголках глаз исчезли. Кажется, и седых волос стало меньше. Муды же (во чудеса!) позванивали, как у жеребца-производителя племенного завода «Красный Октябрь».

Не соврал чёрт!

Захотелось совершить какой-то магистральный поступок.

Набрал номер Гарри Каспарова.

— Привет, Гарри! Это вертикаль. То бишь, президент. Узнаешь голос?

— Надо чего? — окрысился экс-чемпион.

— Чем полицейских кусать, лучше бы заглянул ко мне в гости. Сгоняли бы партию-другую в шахматишки.

— Я же вас, как малютку, уделаю?!

— Заодно поговорим о будущности России.

— Готовьтесь к игре, проштудируйте шахматную литературу.

— Заметано…

Позевывая, в кабинет Абрамкина вошла его супруга, Алина Борисовна. Какие же она отъела брыла! И в плечах появилось что-то борцовское. А грезила ведь о карьере балерины. До сих пор по воскресеньям, после рюмки коньяка, вертится перед зеркалом в белой пачке.

— Юрочка, позвони в Останкино. Достали они своим «Давай поженимся». Пущай придумают что-нибудь посвежее.

4.

За какую-то неделю Абрамкин сбросил лет десять. По утрам в охотку стал делать зарядку с эспандером и пудовой гирей. Седина исчезла категорически. Самое поразительное, вместо выпавшего зуба мудрости полез новый. Кремлевский дантист Ибрагим Рабинович, всплеснув руками, сказал, мол, это неподдельное чудо. Аллилуйя!

— Вася! — кинулся Абрамкин к чёрту. — Чувствую — горы сверну. Как быть? Опять летать с вороньем? Вытаскивать с байкальского дна монгольские амфоры?

Василий лакал цельное молочко с палехского блюдечка:

— Только без гнилых понтов.

— Может, попасть в книгу рекордов Гиннеса?

— В качестве кого?

— Секс-гиганта. Поздравь меня, за ночь пять раз.

— Не надо. Не забывай все-таки о своем предгробовом возрасте.

Юрий Иванович полюбил чёрта. Относился к нему как к домашнему коту, озорному котенку. Хотелось его огладить по кофейной шерстке.

Сказал как-то:

— Ты, похоже, у меня самое родное существо на планете Земля.

— Ой-ой! Сбавь, президент, пафос.

Абрамкин подошел к витражному окну с видом на Лобное место.

Там опять митингующая толпа с плакатами. На древках портреты В.И. Ленина, Нестора Махно и почему-то международного террориста Пржевальского.

— Вася, — вздохнул президент, — чего им надо?

— Любви.

— Али я их не люблю, не лелею?

— Юра, будь добр, не юродствуй.

Раздался сигнал внутренней связи.

Чёрт шагнул в кирпичную стену, растворился.

— К вам Гарри Каспаров! — доложил секретарь.

— Проси.

Гарри молодцевато вошел с изрядно потертой шахматной доской под мышкой.

— Какие гости и без охраны! — всплеснул президент руками.

— Вы звали меня на партию. Готов вам дать любую фору, кроме короля, конечно.

— На равных сойдемся, на равных! — дернул Абрамкин плечом.

Каспаров стремительно расставил фигурки. Сам убрал из своей черной рати ферзя и слона.

— Повторяю, не надо мне жертв! — посуровел президент.

— Уделаю как котенка!

5.

Экс-чемпион кусал губы:

— Я же навороченный комп обыгрывал в Кремниевой долине. А тут какой-то любитель…

— Не боги горшки обжигают, — дернул кадыком Абрамкин. В шахматы он сегодня играл второй раз в жизни.

— Мне бы горло смочить… — с горловым клекотом попросил Гарри.

— Там в коридорчике бар. Армянский коньяк. Вискарь на выбор. Сифон с содовой.

Гроссмейстер набодяжил себе бокал «Белой лошади». С оторопью разглядывал через хрусталь Абрамкина. Тот любовно ощупывал и складывал фигурки в доску.

— Человек хочет только одного, любви, — пробормотал президент.

— Золотые слова! — вздохнул Каспаров. — Надо на Руси организовать что-то вроде новгородского Вече. Общим сходом снять все проблемы.

— Значит, так… — приготовился под проблемы загибать пальцы Абрамкин.

Гарри выхватил из кармана блокнот, быстро стал что-то строчить.

— Не можешь запомнить? — удивился Иваныч.

— Записываю ваши шахматные ходы. Они гениальны.

— Значит, так… — повторил президент.

…— Ну, чего? — спросил вечером чёрт.

— Какие же дивные волосы у тебя, брат, в паху. Договорились до Вече. Ты подумай!

Мелодией «Владимирский централ» зашелся мобила.

— Вася, — подмигнул Абрамкин, — это мой сынок, Арсений.

Чёрт шагнул в стену.

Арсений вошел весь в подростковых прыщах, сгорбленный, что дедок. А ведь всего-то 19.

— Папа, я думаю о суициде.

— В чем вопрос?

— Ты с каждым днем молодеешь, а я — старик стариком.

— Взбодрись, Арсюша! У Мавзолея есть отличная прорубь. Прими ледяную купель, то есть ванну. Оботрись искристым снегом.

— Папа, сейчас осень. Достали твои глупые шутки, — сгорбившись чуть не до земли, наследник вышел.

6.

Идею Вече народ одобрил. А вот стремительное омоложение Абрамкина принял слегка настороженно.

— Уж не чертовщина ли это? — шептались по углам злопыхатели, агенты спецслужб США и просто иностранная агентура.

Однако после организации всенародного Вече о президенте забыли.

Олигархи, испугавшись публичной и вооруженной засветки, перенаправили финансовые потоки на родину осин и берез. Обнадеживающе зашевелились и западные воротилы. Мало того! Под лихой бюджетный профицит думцы увеличили материнский капитал до миллиона баксов. Россиянки принялись ударно рожать. Таджики с китайцами повернули оглобли. Не все, конечно, а самые нервные.

— Как тебе? — потирал ладони Абрамкин.

Рогатый постоялец с ружейным треском раздавил в кулаке кремлевскую сушку:

— Настойку из волос пить прекращай. И так уже выглядишь моложе отпрыска.

— Эх, Василий… Не знаю как тебя по батюшке?

— Вельзевулович.

— Так вот, Вельзевулович, без капель страшно.

— Сократи дозняк.

— Это можно.

По утрам теперь Абрамкин делал гимнастику в Грановитой палате вместе с супругой и прыщавым сыночком Арсением.

Алина Борисовна висела на шведской стенке, качая пресс. Арсюша, эдаким матросом Кошкой, карабкался под потолок по толстому корабельному канату.

Талия у супруги стала как у экс-балерины Насти Волочковой, чудовищные брыла, понятно, втянулись. Прыщи у наследника практически сгинули. Два-три только осталось на сухопарой заднице. Да кто их видит?!

— Папа, — с восторгом говорил Арсений, — ты перевернул мою жизнь.

— И мою! — горлицей кричала со шведской лестницы Алина Борисовна.

— Жизнь налаживается! — потирал сухие ладошки невидимый, но вездесущий чёрт Вася.

Глава 31. Стакан полицейского чая

1.

Барда Глеба Шкаликова обидела вся Россия.

Один язвительный критик «Вечерки» настрочил, будто его поэзия — это Окуджава разбодяженный пожиже. Мол, его призывы к любви и вере в человека годятся только для гей-сообщества «Радуга».

И все русаки промолчали. В тряпочку! Никто не встал на защиту. А ведь когда-то называли, чуть ли не гением, по крайней мере, крупной жемчужиной в певческом ожерелье РФ.

Появилось злое отчаяние, водка, гулящие алчные женщины.

На поверхность надежды его вынесла белоленточная оппозиция. Сорокалетие отпраздновал на Болотной площади, среди бунтовщиков.

Спел свои немудреные песенки о счастье и доверии. И вызвал овацию.

— Хрустальная чистота! — повисла у него на руке молодая девчушка. Глянула снизу вверх: — Вы мой кумир! Стихами под вас я исписала толстенную тетрадку.

Бард с изумлением скосился на тоненькую барышню. Года 22, не больше. С маленькими прижатыми ушками.

— Никому эта чистота не нужна, — почесал он козлиную бороду.

— Мне нужна! Меня Лизой зовут.

— Ага… Будем знакомы.

— Глеб Максимович, у меня к вам будет деловое предложение.

— У тебя?! — Шкаликов глянул сверху вниз на пигалицу.

— Точнее, у моего папы.

— Он олигарх?

— Типа того.

2.

Борис Иванович оказался лысым мужиком, крепко за пятьдесят, с бельмом на левом глазу, в потертом вельветовом костюме.

Он долго жал руку менестреля, здоровым оком пытливо обегая его от стоп до макушки.

— Ах, вот вы какой?! Страна обязана знать своих героев! А то ведь живем в одном городе и не знакомы. Я горячий фанат вашего творчества.

Пили цейлонский чаек под маковый рулет. Борис Иванович погладил руку Лизы:

— Молодец дочурка! Выполнила обещание. Говорю ей: «Приведи его ко мне! Я хочу видеть этого человека».

Обстановка в квартире явно не олигаршья. Скромность. Типовая мебель из IKEA. Пластмассовая люстра. Телевизор «Витязь».

Шкаликов (раз уж пришел) спел пару шлягеров.

Борис Иванович промокнул глаз с бельмом:

— У меня к вам деловое предложение.

— Вот как?

— Нам очень хотелось бы знать настроение сегодняшней бизнес-элиты.

— Кому это нам? — Глеб отложил семиструнную гитару в сторону, басовая струна тревожно взвыла.

Борис Иванович встал, щелкнул каблуками домашних туфель:

— Позвольте представиться, полковник ФСБ Петухов. Дочурка в звании младшего лейтенанта, в моем отделе.

Шкаликов дернул щекой:

— Ангажируете в шпики?!

— Глеб Максимович, я вас умоляю! — вскрикнула Лиза. — Наша служба натворила уйму гадостей. Один Гулаг чего стоит? Но в 21-м веке мы гуманисты! Тотальный апгрейд.

— Устами младенца глаголет истина, — усмехнулся Петухов. — Всего пару страничек отчета. Вы же в высоких слоях вертитесь общества. Я вам не предлагаю стучать. Так сказать, летучие заметки на манжете. Клочки диалогов, пунктир настроения…

— Вербуете, как у Мандельштама в «Четвертой прозе», за стакан полицейского чая?

— Всего лишь акварельные зарисовки, — хмыкнула Лизонька.

— Сексотом не был и, надеюсь, не буду.

— Вот моя визитка. Берите-берите!

3.

Первый отчет написал о барде Вальдемаре Высочанском. Тот беспощадней всего третировал Глеба. Мол, Шкаликовские песенки сплошь лимонад-мармелад, услада для прыщавых подростков.

Глеб записал диалог, услышанный в ДК Арматурного завода.

— Как вы относитесь к вертикали?

— Да я лично готов его пристрелить, как шелудивого пса. А лучше, как Муссолини, повесить на дереве, вниз башкой.

Через пару дней Высочанского посадили в психушку.

— Первый блин, как водится комом, — потирал руки Борис Иванович. — Я же просил информировать о бизнес-элите. Вальдемар же — шелупонь, жупел, мелкая эстрадная сошка.

— Лично хотел пристрелить президента… — хмурился Шкаликов.

— Да мало ли что в наше плюралистическое время можно брякнуть?! Настрочили бумагу из чувства мести? Желаете устранить конкурента?

— Песни его ниже критики.

— Значит, чувство мести.

— Что вы меня подлавливаете? Если жаль его, выпустите из желтого дома.

— Не в моей власти. Бумаге дан ход.

— Точно не мстил? — вглядывалась в глаза Глеба Лиза. Они уже готовились к свадьбе, перешли на ты. Документы сдали в Дорогомиловский загс.

В эту минуту суженая Шкаликову показалась страшненькой. И ушки у нее слишком маленькие, да и грудь могла бы быть крупнее, зазывней, что ли.

С первой инфой он точно лоханулся. Оппозиция объявила Высочанского страдальцем-героем. Каждое воскресенье устраивала митинги у ворот клиники Кащенко. Песни Высочанского нон-стоп крутились на антиправительственных УКВ-каналах. Вышел его двухтомник на веленевой бумаге, в переплете из свиной кожи. Спонсировал проект опальный олигарх Сигизмунд Подберезкин.

Когда же Шкаликов исполнял на концертах свои добрые песни, слушатели досадливо морщились:

— Эрзац! То ли дело честное и брутальное творчество Высочанского.

Следующий отчет Шкаликов написал о Подберезкине. Дело происходило в подмосковном санатории «Ясное солнышко». На слет оппозиции Глеба пригласили по старой памяти.

После песен, объятий, слез восторга от неминуемых скорых перемен на Руси, жарили бараний шашлык на земляничной полянке. К Глебу подошел Михаил Подберезкин, лукаво подмигнул:

— Не опротивело скулить свои душевные песенки?

4.

— Глебушка, дорогой вы мой человек, отчет просто люкс, — осклабился Борис Иванович. — К тому же, вас трудно заподозрить в сведении личных счетов.

— Какие там счеты? У него 5 миллиардов евро.

— Семь миллиардов. Это по нашим сведениям… — полковник наклонился и достал из левого глаза бельмо, точнее, то, что его имитировало.

— Это как же? — распахнул рот Шкаликов.

— Последняя разработка Сколково. С грифом «секретно». Линза улавливает биотоки собеседника. Если тот врет, посылает болевые сигналы.

— Почему бельмо? А не бесцветная линза?

— На Руси любят увечных. К ним больше доверия. А вот про Сигизмунда Подберезкина вы чуток соврали. Были какие-то личные счеты.

— Ни в грош он не ставит мое творчество… — потупился Глеб.

— Оставайтесь холодным как лёд! Полная объективность. Месть — мерзкое чувство!

— Мальчишки, окрошка готова, — вывернула из кухни Елизавета. — На медовом квасе.

Борис Иванович взял Глеба под локоть:

— Мы стоим на страже госинтересов. Если вертикаль рухнет, мы все окажемся на помойке. Демократией, увы, сыт не будешь.

— Сковырнут этого президента, явится следующий.

— Кто? Ставленник Подберезкина и его гоп-компании? Эти же челы родную мать продадут за полушку.

— А как же свобода?

— Не смешите! Баба, водка, папиросы — вот что русскому человеку надобно. Ничего лишнего. Минималисты, черти.

— Подберезкина швырнете в Матросскую Тишину?

— Пусть пока погужует на воле. Нужны факты. Ваш отчет не более чем записки на манжете, а не постановление высокого суда.

— Да идете вы кушать окрошку или нет?! — Лиза топнула маленькой ножкой в сером чулке.

Суженая Глебу сегодня нравилась. И уши у нее нормальные, не такие и прижатые, грудь, ой же ой, зазывная.

Окрошка с куриным мясцом, с сельдереем, зеленым горошком оказалась на славу.

— Давай, как будущие родственники перейдем на ты? — звучно хлебал Петухов.

— Я должен привыкнуть.

— Привыкай. Медовый месяц предлагаю вам провести в Амстердаме. У нас там есть уютный отель, мы его, так сказать, кураторы.

5.

В городе на дамбах Глеб с Лизой поселились в отеле «Разбитых сердец», неподалеку от центральной площади Дам. Стоял благословенный сентябрь. Золотая кленовая листва хрустела под ногами. Вокруг вежливые голландцы. Одна каверза, что на тебя может налететь велосипедист, уж слишком их много их на ржавых драндулетах.

В праздности есть время подумать.

О, скольким же бизнесменам, обожателям бардовской песни, Глеб пустил судьбу под откос. Идиоты! Распускали язык… Добровольно лезли в пасть удава. Одна бизнесвумен получила двушечку строгача в Мордовии. А чего трепаться! Заявила, мол, что лично готова субсидировать покушение на вертикаль. Тары-бары Шкаликов записал на диктофон, вмонтированный в дупло зуба мудрости.

Посетили музей Ван Гога. Поглядели картины, созданные шалым воображением безумного гения. Глебу понравились картины с цветущими яблонями и грушами. Страдалец рисовал, оказывается, и в наивном мажоре.

— Глебушка, ты какой-то задумчивый… — Лиза шутливо ущипнула его за щеку. — Какие, позволь узнать, решаешь мировые проблемы?

— Да у меня все в мозгах вертятся строки Мандельштама о стакане полицейского чая.

— Вспомни лучше строки Пушкина: «Русский бунт бессмысленный и беспощадный». И сбрей, будь добр, свою козлиную бороду.

— Чем не угодила борода?

— Во-первых, неудобно целоваться. А, во-вторых, народ может и не принимает тебя из-за архаического имиджа.

Без бороды Глебушка сбросил лет пять. Профиль орлиный, взгляд инфернально пронзительный.

Вечером в отеле «Разбитых сердец» написал стихи «Живая статуя». По Амстердаму много стоит застывших людей в золотой краске. Кинешь еврик, скульптура оживает, кланяется, машет шляпой. А ведь такой изваянием может оказаться Кант или, прости господи, Артур Шопенгауэр. Мы же ему швыряем в грязь жалкий грош.

— Умри, Денис, лучше не напишешь! — хлопала в ладоши Лиза. — Теперь сочини музыку и порвешь публику как Тузик грелку.

— И буду продолжать стук-постук?

— Если прогремишь, уходи с Лубянки. Нафиг! — Лиза скрестила на высокой груди руки.

— Из мафии есть выход?

— Не трагедизируй. Сейчас не 37-й… К тому же, я, кажется, беременна. Задержка с неделю.

6.

Новыми песнями Глеб Максимович порвал московскую публику. И не только московскую! Триумфально проехался по СПб, Екатеринбургу, Саратову, Краснодару… С Лубянки категорически уволился. К чему ему теперь стакан полицейского чая?

Тесть Борис Иванович вставлял в левый глаз нанотехнологичную линзу-бельмо.

— Правильный выбор, зятек! Пятый месяц беременности все-таки. Если желтая пресса о тебе что-то пронюхает, вцепится злобной шавкой, не оторвешь.

— Мальчик родится… — улыбался Шкаликов.

— Предлагаю назвать его — Феликс Эдмундович! — счастливо хохотал Петухов.

— Папа, оставь свои солдафонские шутки… — поглаживая свой большой живот, из кухни выходила Лиза.

Одну песню Глеб сочинил, сбившись с мейнстрима, явно под Окуджаву. Припев такой: «Так доверяйте, люди, доверяйте! Сердца свои и души отворяйте!»

Именно эта незатейливая песенка в выходные струилась почти из каждого окна, мелодия перекочевала и в мобилы.

— Ну, зятек, с тебя бутылка! — как-то после программы «Время» сказал ему Борис Иванович. — Выбил тебе выступление в Кремлевском Дворце.

— Поздравляю! — супруга ткнулась в менестреля огромным животом.

— Свежие песни петь или старые… — смутился Глеб, о самом козырном месте на Руси он даже не грезил.

— Конечно, новьё! — оскалился Петухов. — Ты же за последнее время вырос на десять голов. А закончи, так сказать, в коде, песней о сугубом доверии.

На концерте «Новые песни о старом» сам президент РФ, Юрий Абрамкин, аплодировал и подпевал ему стоя:

— Так доверяйте, люди, доверяйте!

Сердца свои и души отворяйте.

После выступления мордовороты-охранники с рацией в ухе подвели Глеба к субтильной и мускулистой вертикали.

— Вот ты какой! — чуть не раскидав секьюрити, кинулся к нему президент. — Дай я тебя поцелую.

— Служу России! — щелкнул каблуками лаковых концертных штиблет Шкаликов.

— А ведь послужить придется… — Абрамкин вытер губы носовым платком с президентской голографической монограммой. — У нас тут на днях откроется вакансия министра культуры РФ. Лучшей кандидатуры, чем ты, я лично не вижу.

— Какой из меня министр?! — Глеб отшатнулся.

— Самоуничижение — паче гордости! — подмигнул Абрамкин. — Тем более, тебя рекомендуют наши славные органы.

Глава 32. Часовая любви

1.

Русь забродила, Варя проснулась. Она просто обязана любить и сражаться! Если нужно, и умереть с любимым на баррикадах.

Как ни крути, 23 года. За плечами Воркутинское училище по классу арфы. И куда она с этой арфой? В какой-нибудь древнегреческий оркестр? Прощай Воркута! Ее место в судьбоносной Москве.

Собиралась под обожаемую песенку Окуджавы:

Часовые любви на Волхонке стоят. Часовые любви на Неглинной не спят. Часовые любви по Арбату идут неизменно... Часовым полагается смена.

Остановилась у родного дедушки, Василия Ивановича, в подмосковном Томилино. Уютный такой домик среди корабельных бронзовых сосен. На первое время деньги скоплены, можно не дергаться.

Дедушка, бывший пожарный, как он сам себя называет огнеборец, несмотря на два перенесенных инфаркта, молодцеватый и жилистый, с ухмылкой поглядывал на внучку:

— Варенька, только не обижайся, я вижу у тебя целый чемодан революционной литературы. Хочешь изменить мир?

Варя намазывала ситную булку вологодским маслом.

— Само собой. А заодно изменю и себя. Вытравлю из себя дух провинциального мещанства, вековечной русской затхлости. Я, дед, выхожу на авансцену истории.

— Ну-ну… — дед подкручивал брандмейстерские усы. — Замуж тебе пора. Детей нарожать бы. Мал мала меньше.

— Сейчас мое место на баррикадах.

— Как та французская мадмуазель с картины? С обнаженной грудью?

— Грудь оголять вовсе не обязательно.

— Жить будешь на что?

— Да хоть в подземном переходе наяривать на балалайке.

— Не на арфе?

— Слишком громоздка.

Варя подключила к своему старенькому ноутбуку интернет, в фейсбуке сразу же нашла сотни подельников.

Удивили дамочки. Вывешивают посты с какими-то мохнатыми котами и кислотными цветками, огнегривые львы опять же, огромные глаза лошади почему-то Пржевальского.

— Девочки, окститесь! — кричала она в комментах. — Какие цветочки и лошади? Россия на краю, ёлы-палы, пропасти!

— Где она пропасть? Не замечаем! — огрызались дебильные барышни.

И все-таки фейсбук — золотая жила. Варя задружилась с Борисом Свинцовым, одним из самых крутых и распиаренных оппозиционеров. Относительно молод, красив, к тому же еще — миллионщик. С большими деньгами!

Набралась смелости, спросила у Бориса номер его мобилы. Свинцов, после двух дней молчания, номерок скинул.

— Борис Степанович! — позвонила Варенька. — Я — арфистка из Воркуты. Вижу себя только на баррикадах. Рядом с вами.

— Ага… Завтра в 14.00 подходи в кафе «Starlite».

— Это где?

— Метро Маяковского. Поворот во двор за театром «Сатиры». У фонтана, парке. Там еще огромные липы.

Голос у Бориса сексуальный, волокнистый. Жаром обдало низ живота.

2.

В «Starlite» Варя себя ощутила среди реальных друзей. Разговор только о сгнившей вертикали. И о прекрасной будущности отчизны.

— Имидж великой страны совершенно подорван, — горячился одноногий старичок в матросском бушлате. — Президент РФ поддерживает самые людоедские режимы, играет в китайские кегли, летает, бляха муха, по весне с дикими журавлями.

Борис Степанович положил мускулистую руку на плечо калеки.

— Все образуется, отец, этой осенью.

— Перемен! Мы ждем перемен! — запела девушка с загорелой мордочкой и в чрезмерно короткой юбке.

— Перемены грянут… — Борис Степанович впился крупными зубами в Биг Мак. В кафе подавали только американскую пищу. Сразу же вспоминались досужие домыслы, мол, вся оппозиция зиждется на грязных бабках Госдепа.

— Вы будете баллотироваться в президенты? — тихо спросила у Свинцова Варя.

— Пока не знаю. Надо ввязать в драку, а там посмотрим. Так, помнится, еще Ленин писал.

— Вооруженное восстание! — громыхнул костылем неугомонный инвалид. — Кто был никем, тот станет всем.

— Это крайняя мера, — Борис вытер с губ соус «Чили». — Хотелось бы прийти на вершину власти цивилизованным способом.

Варя любовалась Борисом. Вот как должны выглядеть подлинные главари мятежного люда. Слегка за пятьдесят. Серые безмятежные глаза. Богатырский разворот худых плеч.

Свинцов тронул Варю за локоток:

— Куришь?

— Так… Балуюсь…

Отошли к фонтану. Борис закурил «Кэмел». Усмехнулся:

— Официальные сигареты американской армии. Угощайся.

Варя затянулась, закашлялась. Уж слишком для нее крепки, 0,6 мг никотина.

Борис выдул аккуратное колечко:

— Давай, с тобой сбежим в музей Михаила Булгакова? Здесь тут рядом.

— Вас же хватятся?

— Час отсутствия никто не заметит. К тому же, там и без меня полно незаурядных личностей. Тот старик без ноги — лидер движения «Россия молодая», Иван Васильевич Кожемяка. Девушка в мини — лидер «Панк-флэш-моба», Любовь Петровна Перекотиполе.

— Сбежим! — Варя осмелилась взять Бориса за локоть.

К Михаилу Афанасьевичу Варя относилась спокойно. Все им написанное казалось безнадежно обветшалым. Какие-то толстые говорящие коты, обиженные на весь белый свет и парящие под облаками ведьмы…

— Мой любимый писатель, — шепнул Борис Варе в ухо. — Я ощущаю себя таким же Мастером, только, увы, пока без Маргариты.

— Жаль тогда, что меня окрестили не Ритой.

— Так ты арфистка из Тамбова? Из такой глубинки? Ты — глубинный народ?

— Из Воркуты я.

Рассматривали тяжкий стол, за коим Мастер написал «Белую гвардию» и «Собачье сердце». Заинтересовал прокопченный примус, на коем варили-жарили немудреный обед. Стопка книг. Николай Васильевич Гоголь открыт на «Мертвых душах».

В кабинете Мастера никого не оказалось. Борис обнял Варю и крепко поцеловал ее в губы.

3.

Дома, в Томилино, вкратце рассказала о своем приключении. Конечно, умолчав об амурной буре в огромной квартире Свинцова на Солянке. Уходящая за горизонт анфилада комнат, мебель в стиле хай-тек, в зале на стене копия армагеддонистой «Герники».

Дед пинцетом раскладывал марки, у него одна из лучших коллекций в РФ о пожарниках, названная хлестко и внятно: «Покорители огневой стихии». Недавно он получил малую серебряную медаль в Гонконге.

— Эх, Варюша, никогда твоему Борису не стать президентом.

— Почему же? — девушка записывала в блокнотик с божьими коровками на обложке мобильник и адрес Свинцова.

— Не пустят его кремлевские ребятки к своему золотому корыту.

— Корыту?

— Я о нефтегазовой трубе.

— Он туда и не рвется. Без того богат. Под ним весь бизнес осетровой икры в Москве.

— Вот пусть и не рыпается. Лопает свою икру хоть половником.

— Дедусь, пожалуйста, без смачного армейского юмора.

Покряхтывая, Василий Иванович встал, открыл книжный шкаф, из заднего ряда достал деревянную шкатулку, протянул внучке:

— На вершину вертикали его может привести только чудо.

— Что это?

— Лет двадцать назад была марочная олимпиада в Каире. Брандмейстеры мои ничего не выиграли. Зато в качестве сувенира я прикупил себе сию штучку.

Варя открыла резную шкатулку, сплошь в египетских лакеях, стоящих в позе подчинения (на карачках) пред фараоном. На дне ампула с янтарной жидкостью.

Понюхала. Запаха нет.

— Дед, хорош темнить!

— Жидкость «Запах власти».

— Ха-ха. Очень смешно.

— Сам понимаю… Да. Смешно. Черномазый мальчуган, что впарил коробку, объяснил, мол, на этом амбре держалась незыблемая власть фараонов. Власть самой, не побоюсь этого имени, сатрапистой Клеопатры!

Варюша скосила глаз на прислужников, стоящих в позорной позе, как в кабинете проктолога.

— И сколько отвалил за это сокровище?

— Да долларов пять. Не больше.

— На пяти баксах держалась вся власть?

— Ну, презентуй своему Свинцову ради хохмы. Он же, кажется, паренек с юмором.

Шкатулку Варя бросила в сумочку, по соседству с бордовой губной помадой, бумажными носовыми платками и прокладками «Always». Что ж… Даже одна улыбка Бориса стоит дорого.

Вечером музицировала на ветхом пианино «Кубань» Д. Шостаковича и С. Прокофьева. Сыграла лично сочиненную мелодию «Возрождение России». Мечталось, именно этот мотив станет гимном свободной родины.

— Сдались тебе только эти баррикады… — крикнул ей дед с кухни. — Молодость она знаешь, поверь старику, — фьють! — и нету. Живи, люби и забудь о чумовой политике.

4.

Накатила череда митингов белоленточной оппозиции. Безрезультатных, зато живых, бурлящих, дразнящих надеждой. Борис же от Вареньки, увы, отдалился. Его харизматичная фигура выросла до исполинских размеров, что ему какая-то провинциальная арфистка.

— Мастер, ты позабыл свою Маргариту? — Варя звонила любимому на Солянку.

— А? Кто это? Ты?.. Знаешь, дорогуша, сейчас как-то не до амурного торнадо. Пишу разоблачительную статью о сучьей вертикали. Название наотмашь: «Под железной стопой подлеца».

— У меня для тебя подарочек.

— Перезвони мне денька через два-три. Может, где и пересечемся. Что за презент-то?

— Духи «Запах власти».

— Как?

— Дедушка брандмейстер привез из Каира.

— Ах, молодость, молодость… Совсем забываю, что ты вчерашняя школьница.

— Все-таки двадцать три года.

— Сейчас за тобой заедет мой водила Ашот.

На крыльях любви, точнее, на «Бентли» с лысым коротышкой Ашотом, Варя неслась на Солянку.

Борис встретил хмуро. Одет будто Нобелевский лауреат, смокинг, бабочка, лаковые штиблеты. Под мышкой — ноутбук, не может оторваться от взрывной статьи.

Бегло поцеловал. Усмехнулся:

— Где же он, твой термоядерный презент?

Варя с кошачьей сноровкой порылась в сумочке. Выудила шкатулку с фараоном и коленопреклоненными холуями. Достала ампулу.

— Вот!

— Всё вылить на себя? — Свинцов иронично приподнял соболиную бровь.

— Наверно… Ампулу ж не заткнешь.

— Действуй, подруга. А потом займемся сексом по-быстрому. Из профилактических соображений. Долго не могу. Политические обстоятельства меня хватают за глотку.

Варюша пилочкой для ногтей подпилила стеклянный хоботок ампулы. А она возьми, да лопни! Янтарная жидкость вся выплеснулась на Варино бежевое хлопчатобумажное платье.

— Экая незадача, — девушка чуть не зарыдала.

— Ерунда… — Борис повел ноздрей. — Совсем нет запаха. Эти египтяне почище цыган. Мазурик на мазурике. Типа нашего вороватого президента.

— Обманули дедулю.

Свинцов хлопнул в ладони:

— А теперь, дорогуля, в душ. И 15 минут ударного секса.

— Как, милый, скажешь…

Варя селя на диван, стала снимать колготки.

Борис же вдруг жадно раздул ноздри. Физиономия его разом переменилась. Просветлела, что ли? Перевернулась…

— Какой же я старый мудак, — пробормотал он.

— Ты о чем? — рука Вари дрогнула, колготки от острого ноготка дали стрелку. Ах, какие расходы!

Свинцов упал перед Варей на колени, стал с жадностью целовать ее худенькие ноги:

— Приказывай, моя королева, как сегодня проведем вечер.

Варя отпрянула, кожа лодыжки покрылась цыпками.

— Борис Степанович, вы же хотели писать свою взрывную статью.

— Что дурацкая статья? Повелевай мной. Как рабом. А моя писанина — тлен, наваждение, морок.

5.

Через три дня Варя и Борис расписались в Мещанском загсе. Из приглашенных только дед без ноги («Россия молодая»), да девица в мини («Панк-флэш-моб»).

Госпожа Свинцова переехала в хоромы на Солянке. Прогуливалась по бесконечным анфиладам комнат, сидела в хай-тек креслах, любовалась копией все-таки жутковатой «Герники».

Блин! А ведь духи-то подействовали. Борис пытался теперь угадать каждое ее желание. Смеялся любой шутке. Купил ей дорогущую арфу, кажется, от самого Страдивари.

— Неужели меня так «Запах власти» пробрал? — Свинцов в майке и трусах делал зарядку на лоджии. Молодцевато приседал, прыгал, по-боксерски мотал руками.

— Чудны дела твои, господи… — нервно зевала Варя.

К оппозиционному движению они как-то разом охладели. Борис Степанович свою статью в сердцах разорвал и вышвырнул в форточку.

В гости наведывался одноногий дед, Иван Васильевич Кожемяка, оглушительно стучал костылем, требовал продолжения банкета, то бишь, всенародного кровавого бунта.

Явилась и девица в кричащем мини, Любовь Петровна Перекотиполе. Гневно кривила загорелую мордочку. Назвала Бориса гнилым оппортунистом. Свинцов ее лично спустил с лестницы.

Президент РФ, Юрий Абрамкин, тотчас приметил метаморфозы Бориса. Дал ему налоговые послабления на торговлю осетровой икрой. Варе же было предложено выступить со своей арфой от Страдивари в Кремлевском Дворце Съездов.

Молодожены — ни гу-гу, затаились, думку гадают. Считают барыши от налоговых послаблений. Тогда Абрамкин не выдержал. Сам позвонил:

— Мы же, бляха-муха, соседи! Довольно сопли жевать. Солянка и Спасская башня рядом. Загляните ко мне как-нибудь на огонек.

— Надо идти… — хмурился Боря. — Не хухры-мухры, сам президент. Вертикаль, все-таки… Не хрен собачий.

Абрамкин с порога обнюхал Вареньку. Глаза его умаслились и просветлели.

— Меня окружают одни лизоблюды! — с гортанной исповедальностью вскрикнул он. — Коррупционеры до мозга костей… Режут без ножа. Жулик на жулике! И жуликом погоняет…

— Как-то вы начали не с той ноты, — кусала губы Варюша. — Господин президент, в ваших покоях имеется рабочая арфа?

— А как же!

Абрамкин нырнул в соседнюю комнатушку. Вывез огромную арфу на шарикоподшипниковых колесах из Сколково. Сам подставил к струнному инструменту табуретку с гнутыми золотыми ножками, обитую красным панбархатом.

Варя села. Широко развела худенькие мускулистые ноги. Сладкозвучно заиграла «Первый концерт» Сергея Рахманинова.

— Как же, мужик, тебе подвезло! — шепнул в ухо Свинцова Абрамкин. — Молодая, красивая, нежная.

— А ум какой?! Проницательность? Видит через столетья. Куда там покойной Ванге…

— Отпусти ты ее в мою Кремлевскую администрацию.

— Играть на арфе?

— Зачем? Точнее, это после. А пока в недрах коррупционной администрации хочу произвести глубокую зачистку. Варенька же выступит в роли духовного консультанта. У нее же вон какая ментальность. Харизма просто валит с ног. Да-да… Пусть будет консультантом.

— Прям из Булгакова! — усмехнулся Борис. — У Воланда была такая должность.

— Мой любимый автор. Я о Михал Афанасьевиче. Я и котов люблю. А знаете, что именно кошаков мы используем в своих диверсионных целях?

6.

С лизоблюдами Варя разобралась легко. «Запах власти» действовал неотразимо. Да и на арфе она играла обалденно. Страна расцвела. Профицит госбюджета стал столь огромным, что китайцы с америкосами ревниво кусали друг другу локти и прочие части тела.

Боренька с утра до полуночи строчил новую монографию «Россия под властью Бога».

Вдруг выпучил глаза:

— Варенька, ты сколько раз в день купаешься?

— Ну два… Иногда три, — Варя сосредоточенно листала ноты с опусом г-на Сибелиуса «Ода радости».

— А ты не смоешь египетские духи? Иначе всем нам каюк. Россия полетит как поезд с откоса.

— Борис, не догоняю, каков твой месседж?

Борис встал пред ней на колени:

— Богиня, ангажируй своего деда брандмейстера в Египет. Пусть привезет еще одну склянку.

— Прошло уж двадцать лет с той покупки. Ты чего говоришь?

— Детка, мы пропали!

Василий Иванович отправился в Каир с демонстративной неохотой. Был до сих пор в обиде, что его из-за суеты не позвали на свадьбу. Правда, узнав о юбилейной египетской марочной олимпиаде, стал швырять свои красные носки и белые трусы в походный чемодан со скоростью просто мультипликационной.

— У меня еще есть порох в пороховницах, — объяснял свою поспешность внучке. — Тем более, надеюсь хоть у гробовой черты получить большую золотую медаль. Я же маститый филателист, чёрт меня раздери! Я мне дают одно серебро да бронзу.

Дедуля уехал, через неделю вернулся с большой серебряной медалью и фингалом под глазом.

— Да, понимаешь ли… — с немецкой педантичностью раскладывал на письменном столе свои кляссеры. — Шкатулку, одну-единственную, я надыбал в лавке старьевщика. На нее претендовал какой-то кореец Вань Пу, из КНДР. Пришлось с ним вступить в неравную схватку. На его стороне, конечно, молодость. На моей — парочка забойных приемов из арсенала русских брандмейстеров.

Дед достал резную коробочку.

Варя открыла. В ней точно такая же ампула с янтарной жидкостью.

— Нет, почему мне только серебряная медаль?! — горячился дед. — Пусть и большая.

«Бедный дедушка. Он уже у гробовой черты, — подумала Варя. — Какие, мать их, медали?»

Она преломила ампулу и вылила ее на несчастного старца.

— Что ты надела?! — вскричал Борис.

Варя усмехнулась:

— Дорогой, а не прошвырнуться ли тебе самому в Египет?

Свинцов было разгневался, а потом склонился в три погибели, как раб перед фараоном:

— Как скажите, моя королева!

Потом испуганно скосился на старика:

— Не то говорю… Как скажет мой король!

Глава 33. Отцы и дети

1.

— Когда, негодяй, ты возьмешь меня замуж? — спрашивала актриса театра «Ноосфера», Марина Жечко, голая и прекрасная курила она у окна квартиры Тимура Нагайкина.

— К чему канитель? Дети, пеленки, корь с коклюшем. Не лучше ли, пройти по жизни, смеясь?

— Мне 26! — Марина топнула крепкой ножкой. — Возраст критический.

Тимур поднялся с растерзанной сексуальным торнадо постели, повёл плечами атлета.

— Глупышка! Любой мужик не расположен к моногамии. Петух дважды не топчет одну и ту же курицу.

— Я не безмозглая несушка! — лицо Марины, с трогательными ямочками на щеках, запунцовело.

— Могу пристроить тебя референтом в Транснефти. Квартиру где-нибудь в Чертаново обещаю железно.

Марина щелчком отправила бычок в форточку:

— Детей пока не хочу. Однако и Барби для забав быть не желаю.

Тимур подошел к милой, поцеловал за ушком, и та, по-детски вздохнув, успокоилась.

— Когда же ты, злодей, возьмешь меня в жены?! — на другой день топала ножкой Маруся Голицына (ей бы чуть округлиться, sic!), помощник спичрайтера Транснефти, голая и прекрасная стояла она у окна.

Тимур Нагайкин лежал на постели, забросил руки за голову.

— За этим дело не станет. Ты можешь мне посодействовать в покупке небольшой квартирки, где-нибудь, скажем, в Чертаново?

— Для кого? — Маруся, сигаретой в зубах, застегивала за спиной лиловый лифчик.

— Какая разница?

— Если для твоей тайной зазнобы, то фиг с маслом. Если для тебя, всегда, пожалуйста. И почему Чертаново? Тмутаракань! Хрустальный переулок у Кремля подойдет?

— Иди ко мне! Папочка тебя поцелует.

— К сведению папочки, я спешу на встречу с делегацией Мадагаскара.

Маша убегала, Тимур же шел в ванную комнату, к зеркалу от пола до потолка, пристально себя рассматривал.

Господи, какой же он клевый!

И всего 27! Цветение молодости. Ни одного седого волоса. Лишь платиновая пломба в заднем верхнем зубе. Отважный серфингист, парашютист, аквалангист, владелец крупного оффшорного счета на Соломоновых островах.

2.

На другой день Тимура вызвал директор подразделения Игорь Крученых, маленький и скуластый, один из краеугольных камней могучей конторы.

— Да, Игорь Владимирович? — Нагайкин молодо вздыхал полной грудью.

Крученых нюхал гаванскую сигару, закурить не решался, помня об уязвленном недавним инфарктом сердце, о геморрое с тремором.

— Долго я к вам приглядываюсь, дорогой Тимур. Садитесь… И никак не могу уразуметь причину вашего райского блаженства.

— Блаженства?

— Сигару? Впрочем, как хотите. Вы либо набитый дурак, либо ловкий мошенник.

— Зачем же так?! Я душу дьяволу продам за нашу родную контору.

Босс все-таки решился, отсек серебряной гильотиной кончик сигары, щелкнул зажигалкой с павлиньим глазом. Руки его слегка тряслись.

— Инфернальные сферы сюда не впутывай. Ты отдаешь отчет в функциях твоего отдела?

— К бабке не ходи, распил бабла.

Гарри изумленно откинулся в кожаном кресле:

— А угрызения совести не мучают? У меня сердце — кирдык, мозг на грани инсульта.

— Донт ворри! Мы лишь слегка откусываем от народного пирога, пиплу хватает. Все сыты-одеты, шмыгают по всяким чмошным Турциям и Египтам.

— Вот! — Игорь Владимирович с внезапной энергией вскочил из-за стола, сигара оставила за спиной причудливый дымный след. — А мне при советской власти было лучше. Не нужно мне этих чумовых бабок!

— Советская власть? — Тимур опешил. — Массовые расстрелы. Гулаг. Пытки. Туда не хочу.

— Вранье! Выдумка идиота Солженицына. В СССР коэффициент счастья зашкаливал.

— Можно сигару?

— Конечно.

— Не догоняю, куда вы клоните. В карете прошлого далеко не уедешь.

— Я бы этих диссидентов лично расстрелял! Из пулемета «Максим», на Красной площади. Запросто!

— Чужую жизнь нельзя забирать, — нахмурился Тимур.

Крученых приобнял парня за плечи.

— Я ведь о тебе навел справки…

— Баб много… — похолодел Нагайкин.

— Это хорошо. Ан не пора бы тебе взяться за настоящее дело?

— Вы о чем? — Тимур затянулся гаваной.

— Есть мнение, отправить тебя смотрящим на федеральный телеканал.

— Директором?

— Бери больше! Смотрящим.

— Мои полномочия?

— Твои передачи должны поднимать коэффициент счастья. И только добро! Без блядского негатива.

3.

Вернувшись домой, Тимур начертал легендарные тезисы.

Во всем должна быть игра:

ИГРЫ С БОГОМ. Верь, во что хочешь. Православие, шаманизм, буддизм, Дао… Можешь попробовать на зубок даже сатанизм, только без криминала.

ИГРЫ С СУДЬБОЙ. Разгадывай и корректирую свой фатум с помощью бабушки Ванги, Нострадамуса, астрологии, цифрологии Пифагора, на кофейной гуще и бобах.

ИГРЫ С ЖЕНЩИНАМИ. Фемин можно иметь столько, сколько позволяет карман. Они могут быть любых профессий: летчицы, водолазки, стриптизерши, колдуньи, вплоть до инопланетянок.

ИГРЫ С ИМИДЖЕМ. Выглядеть можешь как угодно. Фрик, аскет, бодибилдер, офисный планктон… Если охота, бесстрашно трансформируй свой пол.

Огненными литерами начертал Тимур Нагайкин свои тезисы, отбросил русую прядь со лба, решил позвонить пассиям, пора бы им сойтись лично, лоб в лоб.

Маруся с Мариной глядели друг на друга, как две бешеных кошки. Только что не шипели.

— Девчонки, вы чего?! — вскрикнул Тимур. — Я только хочу свести вас друг с другом.

— Крейзанулся! — оскалилась Руся.

— Развернул достоевщину… — сощурилась Маришка.

— Ша! Сначала выслушайте. Мне доверено управление крупнейшим телеканалом. Я должен его резко повернуть с пагубной дороги зла на стезю добра. Читайте тезисы!

Пышная Марина и тощая Маруся, склонились к монитору.

— Это сексизм… — нахмурилась Маруся.

— Я ухожу! — вскрикнула Марина.

— Друзья мои! Боевые подруги! Хочу предложить вам стать моими замами. Одна будет заправлять актерским цехом. Другая вплотную займется менеджментом.

4.

Сетка канала «Триумф добра» была насыщена играми с призами Газпрома.

В глазах русаков запрыгали веселые бесенята азарта. Сотни тысяч немедленно уволились, можно неплохо срубить бабло тупо сидючи у экрана.

Общество раскрепостилось. Религиозные конфессии плодились что грибы. В загсы выстраивались километровые очереди. Россияне с легкостью необыкновенной меняли пол. Психиатрические клиники опустели, некая нервная взвинченность стала нормой, откуда же психи? Шизофрения воспринималась как безобидное чудачество, если, конечно, она не сопровождалась кровавым злодейством.

Гарри Владимирович Крученых потирал руки:

— Тимурка, дорогой ты мой человек, руководство Газпрома тобой ужасно довольно.

— Служу России! — стал по стойке «смирно» Нагайкин.

Крученых, позабыв об инфаркте и геморрое, сладко пыхтел гаваной:

— Только учитывай, брат, закон золотой середины. Общество ристалищами перегрето до состояния взрыва.

— Запустить докфильмы? Плеснуть серьеза?

— Вот-вот! Вспомни Сократа и Шопенгауэра, Достоевского с, как его бедолагу, Кафкой… Вытащи в студию парочку каких-нибудь замшелых, но продвинутых профессоров МГУ. Словом, подкорректируй облегченный вариант восприятия жизни. А когда все посерьезнеют, шарахни опять развлекуху.

— Ага. По принципу маятника. Как быть с призами?

Игорь Владимирович с хрустом потер лысину.

— А не хай русаки выходят на службу. Да и газпромовскому планктону надо чего кинуть в пасть.

Нагайкин в ультимативных чувствах вернулся домой.

— Девочки мои! — с ружейной громкостью хлопнул в ладоши. — Грядет час «х».

Он стал говорить, еще не видя Марину с Марусей. Каково же было его изумление, когда в квартире их не оказалось, зато к холодильнику магнитом прижата записка.

«Дорогой Тимур! Не суди строго. Мы полюбили друг друга и улетели на фиесту в Барселону. Марина&Руся. Чмоки-чмоки».

На харизматичном лице Тимура упруго заходили желваки.

— Дуры стоеросовые! — вскрикнул он. — Скатертью дорожка! Ко мне прибежит любая. Только свистни.

Через неделю телеканал «Триумф добра» приобрел какой-то погребальный оттенок. В студии сонно сидели монахи-отшельники, профессора-метафизики, индийские йоги, тибетские ламы, православные бородачи священники.

Рейтинг, понятно, закатился за плинтус.

— Вы без ножа меня режете! — хватался за сердце Игорь Владимирович. — Я вас просил добавить серьеза, а не затхлость могилы.

Тимур немотствовал. То, что Крученых стал обращаться к нему опять на «вы» — знак мерзкий.

— Возвращать игры?

— Срочно! Сериалы какие-нибудь. «Золотой век», «Золотые сердца», «Золотая теща»…

Вернулся домой, а там сирыми мышатами сидят беглянки, Марина с Марусей. Кинулись ему в мускулистые ноги. Мол, на лесбийских поганых забавах — крест. Хотят, бляха муха, ударно работать.

5.

Маятник державы, ее духовно-нравственный маятник, качнувшись из точки свободы к точке могилы, чудным образом приобрел нужную частоту и амплитуду. Русь вышла из спячки.

Мажорно задымили фабрики и заводы. Крестьянин отправился пахать и боронить тучные нивы. Ключевым же словом стало «инновация». То бишь, изобретения и открытия, дарующие человечеству планетарное счастье.

— Довольно ваньку валять, — выступал по ТВ- и интернет-каналам президент РФ, Юрий Абрамкин. — Надо предложить мировому сообществу те товары и услуги, коих еще и не было. Все доходы от нефти и газа, золота и брюликов, мы отчаянно бросим на инновации. Русские Левши и Эдисоны, мать вашу так, просыпайтесь! Слезайте, обломовы, с угарной печи. А то ведь належали пролежни, засмердели.

И Эдисоны с Левшами с печи таки слезли.

Через месяц-другой по Москве забегали автобусы и троллейбусы без водителей. За рулем сидели улыбчивые киборги, все ткани оных любовно взращены в пенатах Сколково.

Тоннами стали растить из стволовых клеток искусственные органы. Россияне меняли испорченные зубы, почки, печень, сердце и даже селезенку.

Было разработано биотопливо из океанских видов бактерий, значит, газонефтяной сектор доживал последние дни.

Конечно же, магистральный упор был сделан на создание киборгов. Именно этот легион псевдочеловеков сотворил искусственную говядину, свинину, индюшатину. Эта армада собрала караваны беспилотных космических кораблей и запустила к Марсу, Сатурну и Солнцу. Они произвели 3D-принтеры, способные воссоздавать любой товар народного потребления прямо на дому.

— Дорогой ты мой человек! — по-медвежьи облапил Тимура Игорь Владимирович (недавно ему вшили новое 3D-сердце). — Кто бы мог подумать, что мы с тобой провернем эдакую метаморфозу?! Лично сегодня звонил президент РФ. Рыдал в трубку. Понятно, от счастья.

Нагайкин щелкнул каблуками лаковых штиблет, выполненных 3D-принтером.

— Гавана?! Армянский коньяк?! — Крученых подскочил к бару. — Понимаю, работа у меня для тебя уже не актуальна. Прав А.С. Пушкин! Ах, как прав! Мне время тлеть, тебе цвести. На коленях молю, не бросай меня старичину.

— В следующем году решим проблему бессмертия, — по-кошачьи жмурился Тимур.

Закурили гавану. Приняли на грудь по сто грамм вискаря.

— Да на кой мне бессмертие? — сквозь элитный дымок щурился Игорь Владимирович. — Чужим я себя чувствую на этом пире духа. У этого нанотехнологичного нового мира я будто кость в горле. Да и геморрой не проходит.

— Геном вам надо выправить, советский геном! — заиграл желваками Нагайкин. — Где-то у вас спайка. Потеряны необходимые звенья. Лекарство вам киборг сделает точечно, под индивидуальный заказ.

Сидели, любовались друг другом. Какие же они соколы и орлы! Тимуру был люб этот могучий старик, перенесший инфаркт, с дрожащими руками, с черными кругами под глазами. Одной уж ногой в гробу, а какая нерастраченная энергия. Русский Везувий!

— Тимур мой, Тимур, — маятником раскачивался газпромовский пращур, — больше всего меня настораживают очки дополнительной реальности. Глянешь в них на прохожего и — бац! — все знаешь, от места и года рождения до группы, прости господи, крови.

6.

Через полгода вся бескрайняя Русь ходила в очках дополнительной реальности. Весьма удобно! Всегда пред тобой подробнейший план города. Глянешь на здание, сразу титрами фамилия архитектора и владельца, стоимость продажи-аренды. Любого чела познаешь как облупленного. Его гастрономические и философские вкусы, коэффициент живучести сперматозоидов, способность матки зачать и выносить плод, ловкость игры в кегли, домино, индийские шахматы.

Тимур в очках поглядел на Марусю с Маришкой и просто прибалдел. Какой же он точный сделал выбор! Ему открылись неведомые таланты избранниц. Марина, оказывается, втайне музицирует на банджо. Маша собирает марки с дирижаблями и авиаторами соколами-орлами.

Раздражало только то, что дамы стареют. Ничего! С последними разработками Сколково это легко поправить.

Итак, что в сухом остатке?

Тимур Соломонович Нагайкин в Предсовмине стал отвечать за программы модернизации и нанотехнологий.

Актриса Марина Алексеевна Жечко возглавила МХАТ им. А.П. Чехова.

Мария Кужугетовна Голицына получила назначение Полномочного посла РФ в Таиланде.

Правда, сошел с ума И.В. Крученых. Вышвырнул из домашнего окна телевизор, ноутбук, оборвал кабель интернета (даже хотел на нем повеситься!), лично растоптал 3D-принтер и очки допреальности.

Пришлось старика положить в Кащенко, подправить советский геном. Заодно, чем черт не шутит, подарить и бессмертие.

Тимур прикупил себе нехилый особнячок на Кутузовском. Выздоровевшему деду подарил целый этаж. Гарри Владимирович теперь ходит в ватнике и кирзачах, щелкает кубанские семечки, считает ворон. Он еще не до конца выздоровел. Дело, понятно, времени.

Через день Тимур поднимался по витой лестнице к бывшему боссу. На этаже не было даже лампочек. Все, как во времена А.С. Пушкина, бронзовые канделябры, витые сальные свечи.

— Я вот чего понял на старости лет, — подмигивал дремучий старик. — Счастье, это, прежде всего, ограничение.

Тимур присмотрелся к бывшему шефу. Руки его не тряслись. Круги под глазами исчезли. Может быть, именно таким людям и нужно ограничение.

Глава 34. Г-н Лебезятников&Иоанн Грозный

1.

Глеб Лебезятников худ и гнут, что породистая борзая. Соответствующий борзой нюх. Зрение у него ну просто снайперское. А какая потенция! С женщиной может семь раз за ночь. Больше же всего любит русскую историю и свое начальство.

— Понимаете, — исповедуется он соседу по лестничной площадке, майору ФСБ Матвею Матюшкину, — все наши беды от отсутствия гибкости. Уперлись рогом. И ни тпру, ни ну.

Матюшкин нанизывал на вилку соленый рыжик:

— К чему, чувачок, клонишь?

— К высшей исторической справедливости.

— У тебя какая должность в журнале?

— Младший редактор.

— И это в 37 лет?! Надо повышать тебя, Глебушка.

Лебезятников работал в историческом журнале «Любимая Родина». Коньком же его являлся Иоанн Грозный. Царь ему был милей родного брата. Правда, братьев у него, кажется, не было.

Когда флюиды власти требовали перекоса в демократию, Иоанн в очерках представал ярым поборником европейских свобод. Когда же отчетливо ощущался спрос на ежовые рукавицы, Глеб Алексеевич с сердечной негой описывал дыбу и Лобное место.

— Тебе бы, милый, стать президентом РФ, — целовала его волосатый живот любовница Ася Геллер. — Народ стал бы жить как у Христа за пазухой. Фамилию тебе только надо сменить. Ле-бе-зят-ни-ков! Звучит, кобелек мой, двусмысленно.

— Есть фамилии пострашнее. Например, Жабин.

— А ты бери мою фамилию. Глеб Геллер. Ведь как красиво! Песня!

— К свадьбе пока не готов. Сначала я должен создать экономическую подушку безопасности.

— С твоим-то окладом?

— Чую селезенкой, скоро все сказочно трансформируется.

2.

Утром Глеба на ковер вызвал главред В.В. Жабин.

— Вот что, уважаемый, — Василий Васильевич старательно протирал салфеткой для монитора очки, — поступил заказ на разоблачение Ивана Грозного.

— Не вопрос.

— Ты последнее выступление президента РФ слушал? Ключевые слова — толерантность к инакомыслию.

— Можно понагнать жути.

— Только деликатней как-нибудь. Не утрать доверие публики. Многие из них махровые сталинисты.

— Меня вдохновляет этот идеологический слалом.

— Молоток! Администрация маневрирует, сам понимаешь, дабы спокойно пасти и стричь электоральное стадо.

Последнюю фразу Глеб Алексеевич записал в коленкоровую тетрадь. В ней он собирал досье на В.В. Жабина. Не все же старперу сидеть на сладеньком месте. Надо и молодым давать зеленую улицу.

Затем нырнул в мемуары времен Иоанна.

Как же тогда все свыклись с насилием!

Больше всего венценосец обожал масленичные потехи. Малиновым звоном заливались колокола. Скоморохи дудели в сопелки. А народ перебрасывался отрубленными головами государевых ворогов, будто резиновыми мячиками.

Кто же такой Грозный? Вампир и садист, коему запах наживы и крови бередил ноздри? Параноик? Кто он такой, наконец?

Свел в могилу семь жен. Одну из них лично удавил на исходе брачной ночи. И почему-то всю жизнь грезил взять в жены английскую королеву. Дурь какая! Впрочем, нынешняя русская мафия вся в Лондоне.

Трон Иоанна был из чистого золота, высотой в семь локтей. На троне златой шар с золотым же орлом.

Впрочем, сейчас никого золотом не удивишь. Унитазы новые русские делают даже из платины и редкоземельных металлов.

Забавней другое…

Иоанн гроссмейстерски точно разыгрывал комедию с отречением от престола. Спрыгивал с трона, заголял брюхо, бился в истерике: «Не царь я боле! А смиренный раб! Червь зазорный!»

Сейчас Лебезятников про него все подробно распишет. Нагонит тьмы. А досье на г-на Жабина надо оттащить домой. Береженого бог бережет. Сокровенная инфа.

3.

Показал досье на главреда майору Матюшкину. Тот помрачнел.

— Значит, народ, он почитает за стадо безмозглых баранов?

— Типа того.

— Симпатии его к оппозиции очевидны. Гнать его поганой метлой! Только кого посадишь на это знатное место? Ведь и по твоей кандидатуре, Глебушка, есть сомнения.

Лебезятников гулко сглотнул.

— Слишком уж ты боготворишь вертикаль. Сие подозрительно.

— Христос призывал к всепрощению.

— Религиозную пургу я не приветствую. Да и фамилия твоя подозрительная. Не думал сменить?

— На какую?

— Хотя бы… Иванов. Тогда, может быть, и получишь место.

Ася Геллер радостно восприняла новость.

— Драгоценный, ты будешь богат! А деньги для мужчины — это второй, нет, даже третий фаллос.

— Бабки меня не волнуют.

— Я же, как увижу толстое портмоне, вся теку.

— Неужели ты такая материалистка?

— Хуже. До мозга костей. Даже глубже.

4.

Перед Рождеством вызвал Жабин.

— Последняя твоя статья выше похвал! — салфеткой для монитора Василий Васильевич протирал линзы черепаховых очков. — Поступил заказ. Надо написать об укреплении морали во времена Грозного.

— М-да…

— Ты уж исхитрись как-нибудь. Загни поганку.

Сел Лебезятников за свой скромный стол, стал подбирать материалы.

В русской истории не было царя, который перещеголял бы Грозного в блудных и садистских баталиях.

Ваня насиловал и убивал знатных женщин и девиц, а после отсылал их трупы родителям. Если те возмущались, приказывал вешать дев над пиршественным столом. Трупы висели и гнили, пока домочадцы не получали милостивое соизволение схоронить их.

Как же тут извернуться?

Ага! Именно Иван наказывал за распутство с заморскими купцами и дипломатами. Он, как рыцарь, сражался за чистоту русской расы.

Был жесток? Ну, конечно. Как же иначе в лютое Средневековье?

Статью назвал — «Ноев ковчег грозной морали».

Какими только помоями не окатили его после публикации блогеры. Называли холуем Кремля, прихвостнем вертикали, продажной шавкой.

— Статья твоя, Глебушка, прочитана на самом верху, — облизнувшись, сказал ему майор Матюшкин. — Ты — умница! Сработал на славу.

— Служу России!

— Фамилию поменял?

— Теперь я — Иванов.

— Так… Есть мнение пересадить тебя в кресло главреда.

— Что с Жабиным?

— Тут варианты. Или отправить на пенсию с золотым парашютом. Или… законопатить в дурку. А можно поставить привратником у дверей журнала.

— Последний вариант лично мне наиболее симпатичен.

— И вот еще что… Решено издать собрание твоих сочинений. И рекомендовать их для изучения в средней школе.

— Супер! У меня собран трехтомник.

5.

Каждый вечер у Глеба Иванова теперь было преувлекательное занятие. Он раскладывал пасьянс из радужных ассигнаций. Каждую пачечку перетягивал скромной аптекарской резинкой.

— Глебушка, теперь ты полноценный мужик! — расхаживала по залу в голом виде, то есть абсолютно «ню», Ася Геллер. — У тебя кроме обыкновенного фаллоса появился ментальный. Когда наша свадьба?

— Перед Пасхой.

В редакции все устаканилось.

— Ловко же вы меня обставили, — метелочкой для монитора обмахивал его плечи В.В. Жабин. — Я не в обиде. Мне время тлеть, а вам цвести.

— Спасибо, Васек.

— Не за что, Глеб Алексеевич.

Перед пасхой его сам президент РФ наградил орденом заслуг перед Отечеством четвертой степени.

— Глеб Алексеевич, — сказала вертикаль в кулуарах, — пора бы вам уже выходить на общественные просторы. Настоятельно рекомендую стать профессором МГУ. Читать лекции на факультете журналистики.

— Разве я против? Чую в себе недюжинные силы.

6.

Глеб Алексеевич обожает своих студентов.

За год Иванов-Лебезятников защитил докторскую диссертацию о временах Иоанна Грозного. Исторический его трехтомник был переведен на китайский, корейский и язык хинди.

Бракосочетался с Асей Геллер в храме Нечаянная Радость, на Шереметьевской. Ася понесла плод. Дотошные гинекологи утверждают — будет двойня, пацан и девчушка.

Глеб Алексеевич утратил сходство с породистой борзой. Потерял худобу и элегантную гнутость. В походке виповская осанистость и вальяжность.

— Есть мнение, — в частной беседе говаривал ему президент РФ, — назначить вас министром культуры.

— Это такая честь…

— Вы только приглядитесь к электорату. Это ж стадо! Баранье. Только мэ да мэ. Какую бы поганку я не загнул, рейтинг мой вне конкуренции.

— Лично я бы вас выдвинул на Нобелевскую премию мира.

— Согласен! Ведь именно моими стараниями земной шарик балансирует на грани ядерной бойни.

— Есть одна просьба.

— Деньжонок подбросить?

— Деньги меня не волнуют.

— Что же тогда?

— Перевести Ваську Жабина в Министерство Культуры. Пусть метелочкой для монитора обметает там мой костюм.

— Зачем это вам?

— Он у меня вроде талисмана.

— Ага. У меня к тебе тогда взаимообразная просьба.

— Только мигните.

— Хочу стать крестным отцом твоих близняшек.

— Это… даже не подберу слов, господин президент.

— Кто, кстати, родится?

— Мальчик и девочка.

— Мальчика назови в честь меня.

— Не вопрос. Девочку как назвать?

— Дай подумать… Есть варианты.

Глава 35. Сексапильная душечка

1.

Юленька Абалкина работала старшим редактором в крупнейшем издательстве, отвечала за современную прозу. Служба достойная, зарплата приличная. Одна беда, девушка страстно влюблялась в каждого ею открытого автора.

Хотя беда ли? Таких авторов было не так уж и много. Можно пересчитать по пальцам двух рук. Ноги не в счет.

А начиналось все с заурядного электронного письма. Бумажные пакеты с марками и штемпелями уж давно канули в Лету.

Юленька отвечала исключительно за новые имена. Обойму проверенных авторов курировали редакторы предпенсионного возраста.

Первым ее открытием был, конечно же, Серж Таежный. Да-да, не Сергей, а именно Серж! До сороковника беллетрист ударно трудился на лесоповале. Причем не в робе зека, а по призванию юного сердца. В народной массе плавал как рыба в воде. Гранеными стаканами хлестал самогон и спирт, шмалил «Беломор», баловался галлюциногенными мухоморами. Русак стопроцентный! Народная кровь.

А теперь он покинул свой Уссурийск, на скопленные деньжата прикупил скромную однокомнатную квартирку на улице Лазо, возле Кусковского парка, сочинил провокационный роман «Метафизика русского топора».

Ах, что же это было за дивное произведение! Каждое лыко в строку. Литые полновесные фразы. Забористый сленг. И ведь вовсе не в стиле обветшалого Васютки Шукшина, а с прорывом в иные сферы. Метафизика — слово опорное, камертон.

Час «х» подоспел. Серж Таежный должен прийти в издательство подписывать договор. У Юленьки на ее остром носике даже вспотели очочки. Разволновалась.

— Ты — Абалкина? — густым баритоном спросил лысый мужик с дубленым лицом, с могутным разворотом плеч.

— Не ты, а вы! — отпрянула Юлия.

— Лады, дочурка. Говорю по праву солидного возраста.

— Через месяц мне тридцать.

— Хорошо сохранилась.

— Я лес не валю.

— Так и я теперь тоже. Переквалифицировался в бумагомараку.

Серж оказался парнем покладистым. Бумаги договора подписали споро. Шариковую ручку Таежный в пальцах держал раскорякой. Такой лапище привычней русский топор.

Попили кофе с маковыми крендельками. Стали прощаться.

— Знаете, Сергей Иванович, — потупилась Абалкина, — я ведь на ваш роман возлагаю большие надежды. Это прорыв в иные сферы, ноу-хау 21 века.

— Переведи с русского на русский.

— Время сейчас предгрозовое, тревожное. На Баррикадной, какой уж месяц, гудит палаточный городок оппозиционеров. Вы же так внятно объяснили, что с нами произошло за эти конформистские годы.

— По-моему, все очевидно! — Серж закаменел, будто памятник Цезарю. — Людям нужна свобода.

Боже, какое брутальное лицо! Медведь от испуга обделается.

Вечером Юленька пришла в свою девичью квартирку на Чистых Прудах. Спасибо бабушке Агафье, отменное оставила наследство. Окна выходят на пруд, в окно лезет цветущая ветвь липы.

Перекусила бутербродиком с ветчиной. Запила клубничным биокефиром. Неужели ей и впрямь стукнет 30?

Глянула в зеркало шкафа мореного дуба. Отбросила русую челку. Выглядит будто школьница. Худенькое лисье личико. Грудей почти нет. Глаза за очками мигают тревожно.

Пора уж подумать о женской доле. Стыдно кому сказать, до своего юбилея дожила девственницей. Не допускала до себя мужиков. Боялась инфекции. Да и как-то противно. Суеты много. Непрошеный гость хуже татарина. К тому же, накладно.

Днем себя Юлька держала в ежовых рукавицах. Ночью же не могла с собой ничего поделать. Снам не прикажешь! Она отдавалась огромным мужикам на столе, на подоконнике, даже на турецком пуфике с элитной барахолки.

Нет, ей нужен мужик. Настоящий! Мачо.

2.

Верстка «Метафизика русского топора» готова. Юленька набрала Таежного.

— Сергей Иванович, вам книгу скинуть по мылу? Или же к нам приедете? Сразу снимем все вопросы.

— Приезжай ко мне, на Лазо.

— Зачем?

— Нога у меня, стерва, ноет. Старое пулевое ранение. С одним придурком схлестнулся на охоте. За барсуком ходили. Требовался барсучий жир для одного легочника.

Честно говоря, к виповым авторам редактора ездили. Да Серж, какой виповый? Не вышло еще ни одной книжки.

— Диктуйте адрес.

В скоростном лифте глянула на себя в огромное зеркало. Ну, точно школьница! Белая блузка, черная юбка, легонькие туфли-лодочки. Не перезреть бы…

Дверь подъезда подложена порожней водочной бутылкой. Остро воняло кошачьей мочой. Лампочки выкручены. Нет, зря она сюда ломанулась! Какой-то чмошный бомжатник.

Серж вышел в трениках с золотыми лампасами. В двухдневной щетине. На застиранной майке лапидарная надпись «Fuck you». На столе початый пузырь «Столичной», остывшие сардельки в форме пенисов.

Danger! Опасность.

— Извини за видок… — Серж попытался погладить ее по плечу, Юлия отшатнулась. — Мне на днях стукнет сороковник. Перед днем рождения меня всегда колбасит. Накатишь?

— Мы будем работать.

— Вас понял!

Таежный налил себе до мениска, рывком дербалызнул, зажевал сарделькой.

— Сейчас явится драйв!

— Пожалуйста, не увлекайтесь.

Прошли в кабинет. Так Серж называл кладовку, переоборудованную под комнатушку. Над столом закреплены перекрещенные, будто на каком-то людоедском гербе, топоры лесорубов.

— Вот здесь и мараю… — кое-как пришкандыбал в комнатушку Серж. Он не врал, точно хромает.

— Значит, так! — жестко произнесла Юлия. — Необходимо кое-что смягчить. Текст ваш явно призывает к свержению власти.

— Смягчим. Уберем в подтекст. Где? Ткните своим милым пальчиком.

Юлия села рядом. Почти плечо к плечу. Бедра ее чуть не до треска натянули черную юбку.

— Буквально на первой странице вы говорите, что топор является символом российской государственности. Это не пойдет.

— Как сменить? — Таежный с хрустом потер лысую голову. — Подскажи, родная.

В голосе Сержа гудела мужская сила. Низ живота Юли затомился, заныл.

Лапищу свою Таежный вдруг положил ей на колени. Сноровисто приподнял юбку.

— Что вы себе позволяете?! — опрокинув стул, Юлька вскочила.

Сама же думала: «Не робей же! Дальше, Сержик!»

Таежный не дернулся.

— Зря волнуешься, — смущенно прошептал он. — Схлестнулся я тут с одним губошлепом на рыбалке. Он мне ногой отбил яйца. Я для тебя не представляю опасности.

Ни слова не проронив, г-жа Абалкина бросилась в прихожую.

— Куда же ты! — поплелся за ней будущий классик. — Я же чуткий и нежный.

— Вами займется другой редактор, — Юлия дрожащей ступней не попадала в туфлю-лодочку.

3.

Утром поднялась разбитая, будто с похмелья. Приняла душ, невольно взгляд упал на зеркало. Увы, она стареет! Груди обвисли перезрелыми грушками. На бедрах (при ее-то худобе!) намечается целлюлит. Из икр прут жесткие волосы. Лезвием их! Прочь, проклятые.

Побрила подмышки и ноги. Хлопнула себя по откляченной заднице. Мол, не горюй, Юлька! Прорвемся.

На работе текучка заставила о себе забыть. Сотни писем псевдо-гениев. Гигабайты чмошного текста. В корзину!

А вот это вроде бы ничего… Цепляет!

Роман «Сафари любви». Исповеди одиноких сердец. Соитий с лихвой. Без экстрима. С трепетностью. И слог незаезженный.

Автор Аркадий Донцов. Сын Донцовой? Однофамилец?

Глянула в резюме. 31 год. Закончил МАИ. В Сколково отвечает за инвестиции в новейшие авиационные моторы.

Набрала номер.

— Аркадий Владимирович? Очень приятно. Нас заинтересовала ваша рукопись. Можете завтра подъехать к нам на Карла Либкнехта?

Договорились на полдень.

Голос у беллетриста застенчивый, нежный. Не маньяк ли?

Дома, после холостяцкого ужина (мюсли, гранатовый сок, бутерброд с сыром), врубила ноутбук. Стала читать насквозь, до последней строчки. Блин, он умеет писать.

И откуда он так знает фемин? Мефистофель какой-то!

Особенно ее умилила главка о «счастливых трусах». Героиня Татьяна Щ. всегда надевала их на встречу с очередным кавалером. Смешно и грустно. Юлия, увы, не нажила и счастливых трусов.

Насторожило то, что выдуманная Татьяна Щ. почему-то предпочитала анальный секс. Только тогда сливалась с мирозданием. Уж не педик ли сам маэстро Донцов? Предельно быть с ним осторожной.

Зазвонил телефон. На проводе Серж Таежный.

— Хочу помириться.

— Мы не ссорились.

— А ведь ты на меня, кроха, запала. Видел по твоим глазам. На меня все бабцы западают.

Юлия сдержалась от ругани, закусила губу:

— Звоните по делу?

— Приезжай на Лазо. С «Виагрой» может что-нибудь и получится. Анал, правда, я не приветствую.

Юленька бросила трубку.

А ночью ей пригрезился Аркадий Донцов. Почему-то он оказался двухметровым негром. Сначала он ее взял стоя под тугими струями горячей воды. Потом заставил ее нагнуться, обнял за талию, соединились в анале.

Проснулась перевозбужденная в три часа ночи. Хоть прикупай себе искусственный фаллос из латекса. Черного, сучка, цвета.

Утром душ, макияж, поиски свежих трусиков и черных колготок. Где же они? Ага! Вот! Жаль не счастливые. Сегодня рандеву с рафинированным беллетристом Донцовым.

Ехала в метро, вглядывалась в попутчиков. Неужели все так ловко скрывают сексуальное наваждение? Старики и бабки не в счет. Они уже как бы не люди. Доживают свое. Детей тоже за скобки. Но всем, кому от 15 до 40?

Несомненно, скрывают!

Оделась сегодня Абалкина сексапильно. Песочные вельветовые джинсы, обтягивающие крепкую попку. Маечка с розовыми сердечками. На носу темные очки из солнечного Рима. Главред может придраться за нарушения дресс-кода. Да пошел он, старый козел, на хрен!

4.

Аркадий Донцов оказался небольшого росточка, однако, с широкими плечами, коренастый такой. В рыжину. Похоже, обыкновенный еврейский парень. Перельман какой-нибудь. Вот откуда растут уши псевдонима. Закос под кондового русака.

Прошлись по тексту, к коему, в целом, претензий не было. Так, кое-где, лексико-синтаксические блохи.

Аркаша смущенно мигал ярко голубыми глазами. Голос тихий, робкий. Юлия похолодела. Точно маньяк! Злодеи обычно рядятся в монашеские одежды.

Абалкина сняла очки, протерла салфеткой для монитора:

— Откуда у вас такое дотошное знание психологии женщины?

— Помилуйте! Я в каком-то роде лабораторная крыса. Прочитал гору литературы о женских страстях. На себя примерил их шкурку.

— Вы — плейбой?

Донцов потупился:

— Я… девственник.

— Как?! — вскрикнула Юленька. — Даже не целовались?

— Когда это было? В детском саду «Ясное солнышко».

Юлия задумалась: «Врет?.. Издевается?»

Скосилась на свои вишнево наманикюренные пальчики:

— Роман ваш должен, как пить дать, выстрелить. Странный он такой. Гламур и антигламур в одном флаконе. Будем надеяться на долговременное сотрудничество.

Щеки Аркадия покрылись девичьим румянцем:

— Можно я вас куда-нибудь приглашу? Выпить, например, чашечку арабского кофе.

— К себе домой? — насторожилась г-жа Абалкина, сразу припомнив водочный притон Сержа Таежного.

— Зачем? Погода-то какая? Сирень цветет! А на ВДНХа стартовал открытый фестиваль «Черешневый сад». Артисты, циркачи, эстрадные комики…

— Я в субботу свободна.

Аркадий встал. Нет, все-таки мог бы он быть и повыше! Ниже ее на полголовы. Придется отказаться от шпилек.

Проводила г-на Донцова до самого лифта, так провожала только особенно перспективных беллетристов. Серебристые двери открылись. Юлия придержала Аркадия за рукав:

— Скажите, откуда вы взяли такую забавную деталь — «Счастливые трусы». Признаюсь вам, я хихикала.

Аркадий Владимирович свел брови:

— Специальная психопатологическая литература. Я же в своем Сколково максимально далек от реальной жизни. Делооборот каждый день чумовой. Авиационные моторы у меня стоят поперек горла.

— Бедненький…

— До встречи на ВВЦ. Ближе к выходным созвонимся… Кстати, у меня уже написаны девять романов. В том же стиле.

Девять романов! Это бомба! Они с Аркашей порвут публику. Затмят Донцову с Акуниным. Митя Быков рядом с Донцовым будем казаться пигмеем.

Любопытно, какой по счету роман он прислал ей? Первый? Последний? Растет ли он от книги к книге? Или же деградирует? Такое случается… Сколько он зарабатывает в своем Сколково? По одежде не ясно.

Шла к метро в приподнятом настроении. Действительно, цветет сирень. Лица прохожих добродушны.

Постой, Юлька! А чему ты радуешься? Целоваться только в детском саду — это ли не психоз?

Плевать! Не думать об этом. Главное, коммерческий потенциал у книги огромный.

А все остальное непредсказуемо. Как карта ляжет.

5.

Все произошло в кустах сирени. Суббота. ВВЦ. Столпотворение люда.

Юлька сама потянула его подальше от досужих глаз. Сама расстегнула зиппер.

— Юлия Борисовна, вы чего? Нимфоманка?

— Молчи.

Соитие было коротким и жестким. Десяток лет ждать его, шутка ли?

Чтобы не испачкаться о траву, все произвели стоя.

— Я позы Камасутры дотошно изучил, — шептал Донцов. — Их много. Больше сотни.

— Одной достаточно.

Из парка шли, взявшись за руки, что первоклашки.

— Госпожа Абалкина, — сурово произнес Донцов, — теперь я, как честный человек, обязан вам сделать предложение.

— Может, на ты?

— Нужно привыкнуть.

— Предложение принято. Я хоть тебе нравлюсь?

— Это на всю жизнь!

— Ты еврей?

— Из ростовских казаков. С Тихого Дона. Внучатый племянник Михаила Шолохова.

Свадьбу назначили на 31 июля в ресторане «Бомбей». Жених с невестой сошлись в пристрастии к индийской кухне. Жареные лепешки из лука, запеченные в кляре побеги бамбука и т.д.

Аркаша не соврал. В науке страсти нежной он был подкован на обе ноги. Он брал ее на подоконнике, в ванной, в зале на белом рояле «Украина», даже в тесной кладовке, среди пронафталиненных бабушкиных пальто.

— Притормози, паренек! — Юлька счастливо шептала.

— Не могу! До тебя я не жил.

Все хорошо, только она совершенно остыла к прозе. Насиловала себя, читая километры неугомонных буковок.

— Уйду я из издательства… — как-то сказала она в парке Горького, кормя с ладони черных лебедей.

— А мои романы?

— Их пристрою и — привет, адью.

— Я бы тоже с удовольствием избавился от своих авиационных моторов. Я же в душе завзятый фотограф. Причем стиля ню.

— У тебя был опыт? — Юля сощурилась.

— Увы. Подкован, как и в сексе, чисто теоретически. Начать предлагаю с тебя.

— С меня?!

Надо сказать за последний месяц Юленька изменилась в корне. Груди ее налились, соски набухли, раздались бедра. Нимфетка-конфетка.

Г-жа Абалкина сняла блузку.

— Ты чего? — побелел Аркаша. — Нас могут увидеть. Фотку сделаю дома. У пыльной книжной полки.

Дома он попросил ее сесть по-турецки на корточки у книжного шкафа. Голенькой! На заднике фона должны читаться корешки фолиантов: Достоевский, Чехов, Кафка, Пелевин, Акунин… В руки ей дал толстенный роман Льва Толстого «Анна Каренина».

— Сделай вид, что читаешь.

— Очки надеть?

— Как? Гениально!

6.

Фотки вышли на славу. Юлия на них запечатлелась дивно раскованной, будто с младых ногтей мечтала быть ню-фотомоделью.

— Эх! — Аркаша прицокивал языком. — Разместить бы в сети. Узнать каков их рейтинг.

— Размещай!

— Увидят твои коллеги, потеряешь место.

— Твои книжки прокормят.

— Точно…

Разместил фотки на сайте «Ню». Как раз там проводился открытый конкурс «Москвичка без комплексов».

И что вы думаете?

Снимки под рубрикой «Книгочейка» заняли первое место.

Позвонили из журнала «Пентхаус». Предложили контракт. Оказывается, на рынке сейчас резко упал спрос на заморенных нимфеток, требуются дамы бальзаковского возраста в теле.

Снимки Юлии в «Пентхаусе» произвели фурор.

Директор журнала Алексей Мартышкин вызвал к себе. Кулаки его, поросшие жестким волосом, приударяли по столу из мореного дуба. Сладострастно облизнулся, сглотнул:

— Думаем продвигать вас на международный рынок. Коньячок не желаете?

За фотосессию в американском «Пентхаусе» получила полста годовых окладов издательства.

Вышел роман суженого «Сафари любви» с фотографией Юлии.

Публика его не заметила, критика тоже.

— Надо фамилию сменить, — кусала губы г-жа Абалкина. — Ты будто сын Дарьи Донцовой. А на той клеймо — пошлость и шняга. Эврика! Возьми мою фамилию.

— Не вопрос.

Смоталась на фотосессию в Токио. Там ее сняли на фоне книжек с иероглифами. Попросили в одной руке держать фолиант, в другой черный фаллоимитатор. Юлька сначала заупрямилась. Потом согласилась. Через неделю стукнет тридцатник. Довольно! Отбоялась свое. Все прошлое — за борт!

Вернулась в столицу точно к выходу книги Сержа Таежного «Метафизика русского топора». Этот роман, действительно, наделал шума. Критики взбесились, в них будто плеснули серной кислотой. Публика, в синхроне с критиками, хватала книжки как горячие пирожки. Плевались, конечно, но читали взахлеб.

Позвонил Таежный.

— Юлия Борисовна, я так тебе благодарен.

— Благодарите Всевышнего, он подарил вам талант.

— Что я могу для тебя сделать?

— Ничего… Хотя скоро выйдет второй роман Аркадия Абалкина. Прочитайте его, это стоящее. Если понравится, похвалите журналистам. У вас же берут интервью?

— Каждый день.

— Вот и отлично.

С подачи Сергея Ивановича свежая книга А.В. Абалкина принята была «на ура». Хотя тиражи и не такие запредельные, как у Сержа.

Пригласили Таежного на свою свадьбу в ресторан «Бомбей», в качестве почетного шафера.

Свадьба прошла «на ять». Серж Таежный пришел со своей пассией, плоскогрудой поэтессой Вероникой, звездой издательства «Молодая гвардия».

— Юлия Борисовна, у меня на тебя были планы, — в «Бомбее» шепнул козырный беллетрист Абалкиной.

— С отбитыми-то яйцами?

— Только не смейся. Калган заработал. Имплантировал себе яйцо юного шимпанзе.

Через девять месяцев г-жа Абалкина родила тройню.

Одна крошка смахивает на Донцова.

Другая на Таежного.

Третья же, только не надо ха-ха, на шимпанзе.

Глава 36. Атлант расправил плечи

1.

— Дорогие мои соотечественники, — густопсово откашлялся Юрий Абрамкин на фоне заснеженной Спасской башни, — начиная с Рождества Христова, подходите к Лобному месту. С паспортами подходите. Не стесняйтесь. Со свидетельствами о рождении. Каждому выдам по тысяче грин из своих личных закромов. Время сейчас грозовое, кризисное, поэтому я разбил о коленку свинью-копилку. На каждую душу придется по зеленому косарю. Конечно, это не много, но все же, все же…

— Мать, слыхала, что он говорит?! — отхлебывая «Жигулевское», крикнул Павел Власов.

Жена Павла, Пелагея, кряжистая пятидесятилетняя женщина с деспотичным лицом и мускулистыми руками, вывернула из кухни, вытирая мокрые ладони о фартук. Директивно сощурилась:

— Вот и сходи. Не все же валяться перед зомбоящиком байбаком?

Власов почесал живот, обтянутый белой майкой:

— Я чего волнуюсь… Не случилась бы вторая Ходынка. Народ попрет по головам.

— О себе подумай! Живешь вот какой уже год на подачки американского дяди.

— А кому сейчас нужны спецы по чешуйчатокрылым? Время, сама знаешь, грозовое, кризисное.

— Идем, горе мое, обедать.

— Пельмешки без спешки! — захохотал Павлик. — А за моего дядю Якова Крейзяка не переживай. Без пищевого довольствия не оставит.

Покачивая изобильной кормой, Пелагея двинула к кухне. Оглянулась:

— А ты ведь своего дядю почти не знаешь.

— Зачем его знать? Лишь бы капали бабки.

Пельмени вышли на славу. С бараньим мясцом! С вологодским маслицем… С мелко нарезанным укропом из Урюпинска.

У Павла трещало за скулами:

— Яков Абрамович мне новогоднюю поздравлялку скинул по мылу. Намекнул, что может посетить наш скромный чертог.

— Ах, как неудобно… — всплеснула Пелагея руками. — Увидит нашу нищету, офонареет.

— Ничего! Правду не скроешь!

2.

Яков Крейзяк прибыл накануне Рождества. Забавно было наблюдать этого нувориша в чмошной квартирке Теплого Стана.

— Здравствуй, племяш! — Абрамыч потрепал Павлика за толстую и небритую щеку.

— Привет, заморский гость! — с подвывом заголосила Пелагея.

Г-н Крейзяк зорко скосился на отдаленную родственницу:

— Достопочтимая Пелагея, давайте создадим конструктивную обстановку.

— Мигом пельмешек налеплю! — метнулась на кухню хранительница очага.

— Не гоношись, мать! — гаркнул ей вдогонку супруг. — Абрамыч наверняка привез нам презенты из Штатов.

— Ты прав… — Крейзяк присел перед огромным желтым чемоданом. Расстегнул секретный замок. Распахнул нутро с алым подбоем. Достал мичиганскую колбасу, плавленый сырок из Сан-Франциско, блокнот тисненой кожи.

— Колбасу-сыр и здесь можно купить, — пригорюнился Власов.

— Дело не в пищевом довольствии, а в этом блокноте, — энергично щелкнув коленями, встал Яков Абрамович.

Сели на кухне, поместив зады на колченогие табуреты. Жевали бутерброды под кофе «Триумф воли». Павел влюблено рассматривал дядю. Несмотря на свои 60, какой красавец! Крепенький и упругий, что боровичок на сосновой делянке. Лысина матовая. Нос аккуратной картошечкой. В зеницах мелькают мажорные бесенята.

Павел коленопреклоненно сглотнул:

— Дядя, давно хотел вас спросить, а почему вы — Крейзяк, а не Власов? Да и по отчеству вы должны быть Ивановичем.

— Конспирация.

— ЦРУ? ФБР? — горлово вскрикнула Пелагея.

— Не будем уточнять.

— Не бросите нас в лихую годину? — смущенно подмигнул Власов.

Дядя скрестил руки:

— Есть мнение, Павел, что именно из тебя нужно вылепить образ вождя.

От ужаса Паша чихнул. Колбасные крошки брызнули праздничным фейерверком.

— Пойми, племяш, раздача халявной наличности в корне уничтожит менталитет русаков. Нация будет стерта.

— Да что же он может, мой охламон? — губы Пелагеи тряслись, вопреки ее мощному имиджу.

Дядя хлопнул ладонью по блокноту:

— Вот! Здесь алгоритм. Инструкция. Шаг за шагом.

3.

Под раздачу наличности у Лобного места Паша прибыл в костюме тонкорунного барана. Строго по инструкции г-на Крейзяка.

Ходить на четырех конечностях, конечно, несподручно. Точнее, несподножно. Успокаивало обстоятельство редкостно густой шерсти. Под колким январским снежком не зябко. Даже пробивает в пот.

Места заняли козырные, прямо под выход президента РФ из Спасской башни. Пришлось подсуетиться и стоять от самой первой звезды. Яков Абрамович мерз, баран-человек — нет.

— Зачем животинку притаранил? — спрашивал у дяди возбужденный люд, под дармовой косарь все строили далеко идущие планы.

— Он такой же, как и вы, россиянин! — оскалился гринго.

— Водярки прикупим, а барана пустим на шашлык! — захохотал мужик со стальной пастью.

— Ме-е-е! — ошалело подал голос Пашутка.

Из башни с мешком наличности на родовитом плече, вышел наш ненаглядный президент, Юрий Абрамкин. Почему-то в мундире отставного прапорщика. Из кирзовых сапог торчат ушки х/б портянок.

— Слава Абрамкину! Слава президенту Руси! — плотоядно облизываясь, заголосили массы.

— Почему кэша только один мешок? — крикнул мужлан со стальной пастью.

— Харэ волноваться! — вертикаль расстегнула ворот. — Мешков до черта! Я, как белка в дупле, запасливый. Молю об одном, не устраивайте Христа ради, вторую Ходынку. Бабок на каждого русака с лихвой хватит.

И тут Павел Власов, строго по дядиной инструкции, из-под бараньей башки взревел человеческим голосом:

— Братья и сестры! Опамятуйтесь! Не гоже все дармовые баксы швырять на бухло и блядей!

— Мохнатое заговорило! — кликушески вскрикнула баба в оренбургском платке. — Не зря Нострадамус брехал, Армагеддон, сучка, рядом.

— Братья и сестры! — возопил в свою очередь Абрамкин. — Не слушайте шерстистую скотину. Кто вам дороже? Всенародно избранный президент или же этот шакал в овечьей шкуре? Как пить дать, пятая колонна. Или агент ЦРУ.

Пикировка продолжалась недолго. Точнее, она вообще не продолжалась. Секьюрити президента, переодетые под нищебродов, выскочили из толпы, мигом содрали с Паши баранью шкуру, скрутили бунтовщика в обличье хомо сапиенса бараний рог.

— Казнить подлеца? — облизнулся Абрамкин.

— Вели слово молвить? — строго по инструкции упал на колени Пашутка.

4.

— Мать! — завопил Павел Власов.

И тут из толпы, содрав с себя китайский пуховик, с обнаженной грудью и красным знаменем в мускулистых руках, выступила Пелагея.

Ах, какое завораживающее зрелище! Была бы она только чуток помоложе. Впрочем, и так сойдет.

— Это еще что за мать Тереза?! — взвизгнул Абрамкин. — Феминистка?! Пусик-пупсик?!

— Супруга моя благоверная, — приосанился Павел.

— Ты же назвал ее матерью? — изумилась баба в оренбургском платке.

— Она мне больше, чем мать. Она — моя жизнь! — г-н Власов выпятил зачаточный подбородок.

— Пусть чего-нибудь скажет фемина, — рявкнул мужик со стальной пастью. — Негоже на морозе стаять с голой грудью.

— Братья и сестры! — с сокровенной задушевностью произнесла Пелагея. — Откажитесь от этого злосчастного косаря.

— Еще чего! — заиграла желваками вертикаль.

— Вы видели моего супруга в бараньем меху. После подачки Госдепа каждый русак окажется именно в такой шкурке.

— Это мои денежки, а не Госдепа! — прошептал президент. — Копил по копейке. Круглосуточно. Я же только о народе радею. То бишь, о себе.

— Позвольте слово молвить! — выскользнул из толпы обескураженных русаков Яков Абрамович.

И когда только он успел переодеться? В матросских клешах и бушлате, на голове — бескозырка с ленточками. На бескозырке надпись старославянской вязью «Крейсер Варяг». Грудь отважного матроса крест-накрест перетягивала пулеметная лента.

— Пущай бает братишка! — подмигнула бабешечка в оренбургском платке.

— Предлагаю все это награбленное добро швырнуть в ненасытную пасть родной экономики.

— А что? Это мысль… — почесал зад матерый русак со стальными зубами.

5.

Вышло всё просто на загляденье.

Живая наличность из эксклюзивного президентского беличьего дупла вспенила и полноводной рекой понесла русскую экономику. Задымили фабрики-заводы. Со стапелей СПб сошли атомные крейсера «Малюта Скуратов» и «Василий Блаженный». Слова «безработица», «инфляция» канули в Лету. Ну и так далее. Продолжите список. Сами, чай, в курсе.

Впрочем, Павел Власов народным вождем не стал. Так же, как не стала легендой и Пелагея. У людей, оказывается, поразительно короткая память. Русаки на радостях возрождения потянулись журавлиным клином в Египет-Тунис.

За блестяще проведенную операцию Яков Абрамович Крейзяк выдал племяшу кэш с изрядным количеством нулей. Хлопнул по пухлому плечу и спросил:

— А не хочешь ли, Пашутка, я тебе устрою протекцию в госорганах?

— На Лубянку? В ЦРУ? — отрыгнул элитными свердловскими пельменями Власов.

— До карательных органов ты, извини, не дорос. А вот аудитором в Счетную Палату РФ могу присобачить. Атлант должен, наконец-таки, расправить свои могучие плечи.

— Дядя! Заокеанский гость! — вскричала мать. — Пора уж раскрыть карты. На какую разведку работаешь?

Крейзяк поковырял спичкой в заднем ряду фарфоровых зубов:

— Разведку? Ошибаетесь. Я член мирового правительства. А это, Пелагеюшка, чай, много круче.

— Разве мировое правительство не жупел? Не уловка ссученных политтехнологов? — щурился Паша.

— Все в нашем лучшем из миров в какой-то степени уловка и жупел. Весь мир — театр, мы лишь актеры. Шекспир, собака, был прав.

Зазвенел валдайский колокольчик входной двери.

На пороге стоял духовитый крестьянин прямо из учебника истории средней школы. Зипун весь в морозной игольчатой пыли. Огромные дырявые валенки с потрескавшимися зелеными калошами. Изрядно истасканная баранья шапка.

— Не ждали? — подмигнул визитер.

— А вы, собственно, кто? Из карнавала? — отпрянул Паша.

— Весь мир — театр, мы лишь актеры… — сбив шапкой снег с рукавов, в скромные хоромины прошествовал гость.

Яков Абрамович щелкнул каблуками домашних туфель:

— Господин президент, мы рады вас видеть!

6.

— Налейте-ка мне горячего чая, — попросил Абрамкин.

(Это был он!)

Скинув снежный зипун на пол, стоптав валенки, босяком прошлепал на кухню.

— Да что же здесь происходит? — застонала мать. — Я в непонятке.

Президент в костистом кулаке разломил московскую сушку:

— Очень уж я оторвался от контекста. Ухожу в народ. То есть, за 101 километр. Поживу среди пипла пару месяцев. Припаду к корням.

— Без охраны? — затравленно прохрипел Паша.

— Исключительно соло! Кстати, Яков Абрамович, от души вас благодарю за блистательно проведенную операцию на Лобном месте.

— Всегда пожалуйста… — отхлебнул цейлонский чаек г-н Крейзяк.

— Так вы заодно? — всплеснула крепкими руками Пелагея.

— Лично я, — закусил губу Абрамкин, — к мировому правительству отношусь настороженно. Тем более, к брюссельским масонам.

— Зря! — усмехнулся Крейзяк. — Масоны являются локомотивом истории на геополитическом пространстве планеты Земля.

— Тут можно поспорить, — президент расстегнул верхнюю пуговицу холщовой рубахи. — Хотя спорить я не люблю. С годами стал понимать, что ни хрена не секу в подлунном мире.

— Исступленное взыскание града небесного? — настороженно сглотнул Паша.

— Павла Власова, моего племяша, надо бы пристроить аудитором в Счетную Палату, — скрестил руки Крейзяк. — Атлант, мать его ети, должен расправить плечи. А с ними и крылья. Может быть.

— Два пальца об асфальт! — резко встал президент. — До свиданья. А сушки у вас — второй сорт. Под меня могли бы прикупить и что-нибудь подороже. Жаба душит?

Мы помертвели.

Абрамкин по-отечески усмехнулся:

— Это я так… Шучу, шучу. Расслабьтесь. На сушки — плевать. Думать нужно исключительно о России.

Глава 37. Вампиры

1.

Ведь было же, было! Еще недавно власть обожала своих писателей. Щедро одаривала квартирами, автомобилями и турвояжами. А сейчас? Где все это? Нигил! Полный разрыв цепочки: «Панегирик беллетриста — власть — блага жизни — вновь панегирик».

И как прикажите жить в это блевотное время? Какие-то козлы подсуетились, рассекают теперь на яхтах с вагинально изощренными топ-моделями, жрут из золотого корыта. А ты что? Аутсайдер? Лузер? Маргинал с китайской авторучкой?

Последняя книга Сержа Кряквина вышла аж 10 лет назад. Теперь же издатели шарахаются от него как от прокаженного. Мол, он противник вертикали, подрыватель основ. Брехня! Он слуга царю, отец солдатам. Если под солдатами понимать весь русский люд.

Серега мрачно напивался в подвальном ресторанчике ЦДЛ. Напротив него сидела поэтесса Алевтина Чучкова, пила из высокого бокала крымский портвейн «Массандра».

— Понимаешь, Аля, — Серж гладил конопатую руку поэтессы, — жизнь уходит в песок. Пустыня! А ведь мне полтинник… Где забота Кремля? Союз писателей и тот сгнил под корень.

— Взял бы ты меня, беллетрист, замуж.

— С этим, лапа, подождет. Я тебе толкую о метафизике.

— Мне тридцать три года.

— Возраст Христа. У тебя, Алька, еще все впереди. Так вот… Неужели в Кремле не понимают, что прозаики — это опора власти? Становой хребет? Кто прославлял Сталина? Фадеев, Катаев, Кочетов, Павленко… Писателей мы этих забыли, а вот лучезарный образ отца народа живет в наших сердцах.

— Серега, а на что ты живешь? — Алевтина откусывала бутерброд с вареной колбасой.

— Езжу на Беговую. Ставлю на ипподромных лошадок. Мне пока везет.

Аля запрыгнула Сергею на колени, обняла его, зашептала в ухо:

— Дорогуля, а ты напиши письмо президенту РФ. Все растолкуй. Ведь он же чел адекватный. Вдруг откликнется.

2.

В этот раз на ипподроме ничего не обломилось. Его лошадка с погонялом Кучерявка (за фактурный хвост) пришла предпоследней. Просадил все бабки. С горя зашел в ломбард, заложил позолоченные часы «Слава», презентованные ему главредом газеты «Завтра» в чумовые 90-е годы. Купил пару пузырей водки, живых раков. Напьется в гордом одиночестве, без всяких сочувственных вскриков и взвизгов.

Пришел домой, в однокомнатную хрущовку на Полежаевской, ан пить расхотелось. И так уже замучили желудочные рези и бессонница. Сел писать письмо президенту.

Сочинял с яростной страстностью А.С. Пушкина. Гора черновиков, мелко исписанных, крест-накрест перечеркнутых, летела в корзину. В итоге текст получился всего на полстраницы. Зато какой текст! Какой месседж! Каждая строка гудела вечевым колоколом.

Ахнул стакан водки «Молодецкая», зажевал отчаянно рдяным раком. Вышел на балкон, закурил ностальгическую «Яву». Тихонько запел свое любимое, из Макаревича: «Вот новый поворот! И мотор ревет. Что он нам несет? Пропасть или взлет?»

Ровно через неделю получил ответ из администрации.

Роскошная веленевая бумага, лазерная распечатка. А суть такова. Хотите прославлять, так прославляйте. Никто вам палки в колеса совать не будет. Но и на народные бонусные денежки рот не разевайте.

Серега схватил себя за виски: «Это писец!»

Потом приметил внизу страницы приписку грифельным карандашом, школярским почерком: «Президенту вообще-то понравилось ваше письмо. Позвоните».

Неужели будет личная встреча?! Такого не мог представить и в алкоголическом сне.

Набрал поэтессу:

— Алька, козочка моя, меня инкогнито ангажируют в сам Кремль.

— Возьми меня в жены, будешь всегда на коне.

— Да погоди ты со своим конем. За наводку мерси!

— Я поэму сочинила. Хочешь, прочту.

— Потом! Сейчас буду собирать гардероб. Не двинешь же к кремлевским звездам в чмошном прикиде?!

3.

В этот же день (дорога ложка к обеду!) позвонил в администрацию. Ему назначили четверг, ровно в полдень.

Шел на подгибающихся коленках. Вот-вот мечта станет явью. Прикоснется к тайне, к сокровенному ядру государственности.

Двухметровый охранник долго вел его по витой лестнице куда-то вниз и вниз. Будто чистилище. К чёрту на рога.

— В секретное бомбоубежище? — скосился на детину беллетрист Кряквин.

— Типа того… Только, чувак, здесь вопросы не задают. Лучше помалкивай.

— Могила!

Никогда б не подумал, что Юрий Абрамкин такой субтильный. Метр с кепкой. Смахивает на препода физры начальных классов. В черном трико. А вокруг же реальный антураж спортзала. Шведская стенка. В туманную даль потолка уходящий канат. Турник. Брусья. Стопка из кожзама матов.

— Ах, вот вы какой Серж Кряквин! — кинулся к нему президент. — Кряжистый богатырь! Разве сочинители такие бывают?

— Отец мой подковы гнул. С Урала я, — покраснел Серега.

— Плоть от плоти электората. Без подделки. Ты свободен, Иван, — повернулся Абрамкин к секьюрити.

Ваня козырнул, деликатно стараясь не громыхать тяжелыми башмаками наемного убийцы, удалился.

— Хороший парняга, только кровь горчит, — проводил его взглядом Абрамкин.

— Не понял?

— Не гони лошадей. Не все сразу.

Президент подскочил к турнику и принялся вертеть «солнце». Тело его, смачно разрезая воздух, свистело пропеллером

«Мал, да удал!» — подумал Серега. И еще подумал: «Мал золотник, да дорог!»

Абрамкин спрыгнул, потер ладони, подмигнул подначивающе:

— Могешь так?

— Вряд ли…

Президент вплотную подошел к инженеру человеческих душ, голубые глаза льдисто вспыхнули:

— А нам все по плечу. Спроси — кому. Я тебе отвечу — вампирам.

Кряквин отшатнулся.

— Не боись! Кусать не буду. Сыт по горло. Так вот… Читал я твое письмо. Правильно мыслишь. Хочешь прославлять меня — прославляй. Только не выставляй идиотом. Не окажи медвежью услугу. Не прощу. Я человек добрый, но мстительный.

— Ага… Хотел бы уточнение о вампирах… — Серега, покачнувшись, сел на маты.

— Сейчас уточню.

4.

Абрамкин шагнул к Сержу, склонился к его уху, будто для доверительного слова. А сам укусил. Слегка так. По касательной.

Серж в смертельной жути сел на пол:

— Блин, что такое?

— Это посвящение. Теперь ты наш. В Ордене упырей! Заклей… — Абрамкин протянул пластырь.

Под бактерицидной нашлепкой укус напоминал себя лишь легким жжением. Сознание г-на Кряквина вдруг расширилось и просветлело. Руки-ноги налились неслыханной силой. Какой-то мажор пёр изнутри, не сдержать.

Серега подпрыгнул, цепко схватился за перекладину турника, с удалым свистом стал вертеть «солнце».

— Наш! — засмеялся Абрамкин. — Взвейтесь соколы орлами!

Серега спрыгнул, потер ладони, ласково улыбнулся:

— Пусть я теперь вампир. Допустим… Только сосать кровь из своего ближнего — это, согласитесь, моветон, то есть дурной тон, пошло.

— А никто и не требует сосать. Погужуй на воле. Пиши про меня душевные и честные книги. Теперь за твое творчество я спокоен. Черкни на всякий случай мою мобилу.

— Это высокая честь для меня.

— Без расшаркиваний! Итак… Девять семерок.

—- Записал. Ага…

— У поэтессы Алевтины Чучковой, слыхал, трое детей от разных браков.

— Вы в курсе?

— Президент я или не президент? Резюме! Чад ее ангажируем в школу кремлевских пажей. А ты, не валяй дурака, бери ее в жены, да и привлекай к святому делу патриотического сочинителя.

— Только она ведь строчит про сферы, так сказать, инфернальные. Ушиблена метафизикой.

— Ты ее, голубушку, прикуси за ухо. Слегка. Опусти на грешную Землю.

5.

События развивались по крутой спирали. Серега слегка укусил Алевтину. Она стала одной из них. Прямиком в Орден. Забыла про сиреневую вуаль на кладбище надежды, жаждала прямого и энергичного действия.

Детей Чучковой без промедления забрали в школу Кремлевских пажей.

Через пару месяцев роман «Между молотом и наковальней» Серегой был написан. С вкраплениями поэтических опусов г-жи Чучковой.

— Прочитал я книжку. Ничего. Но на троечку… — позвонил Абрамкин. — Хвали меня как-нибудь хитрее, по ленте Мебиуса. В лоб не надо. И не употребляй слова — упырь, вампир, кровососы… Народ же не в курсе. Только догадывается.

— Вас понял! Мы с Алей хотим официально зарегистрировать свои отношения. Свадьба в следующую субботу.

— Загляни в Кремль. Здесь тебя ждут ключи от новой квартиры. Ничего хатенка. На свадьбу приду. Или пришлю кого. Пресс-секретаря, например. Не всё же ему на яхтах олигархов кататься.

Новоселье справили в Доме на Набережной. В том самом, в коем гнездились сталинские соколы. Маршалы авиации, либреттисты больших и малых театров, беллетристы-стахановцы… Их, правда, всех потом передушили, сгноили в Гулаге. Да ведь когда это было! Да и было ли?

В одной из комнат Сережа и Аля устроили спортзал. Турник, брусья, шведская стенка, «козел», канат. В полнолуние, используя спецкрепления, они с супругой прицеплялись к турнику вниз головой. Типа летучих мышей. Такое блаженство!

— А тебе черное трико очень к лицу, — косился на Алю беллетрист Кряквин.

— Милый, как же клево быть упырем.

Серж подмигнул:

— Скоро должен состояться обряд инициации.

— Это не больно?

— Президент заверил меня, что не больнее, чем потеря девичьей невинности.

— Тогда ничего… С целомудрием своим я рассталась…

— Ой, не надо об этом. Я же ревную тебя к твоим бывшим.

Президент не звонил. Серега сам набрал девять семерок.

— Обряд инициации? — переспросил Абрамкин. — Раньше батьки в пекло? Думаешь, в сане полновесного вампира тебя ждут исключительно медовые пряники?

— Я готов ждать всю жизнь.

— Правильный ответ!.. Ты, брат, извини, что не присутствовал на твоей свадьбе. И никого не прислал. Активизировался, зараза, мой старый ревматизм. Скрутило поясницу. А у пресс-секретаря ожил геморрой. Ты будешь смеяться, но и упыри болеют.

6.

Обряд инициации был назначен в московском зоопарке, у метро «Баррикадная». Если точнее — возле клетки с летучими мышами.

Президент явился с двухметровым секьюрити Ваней. Загримированы оба под дворников-таджиков. Легкая щетина, восточная загадочная смуглость, морковного цвета безрукавки с бликующими сигнальными полосами.

Раннее апрельское утро. Подмораживало. Посетителей нет. Лишь какой-то забулдыга выуживает из урны жестяные банки. Потом яростно топчет их.

Серж с Алей нервно поеживались.

— Иван, выдай новичкам на-гора! — приказал Абрамкин.

Секьюрити протянул широкую ладонь с парой кровяных крупинок.

— Глотайте одновременно! — подмигнул президент.

— Почему у вольера с пернатыми мышами? — облизнулась Аля.

— Не догадываетесь? — усмехнулся Ваня. — Интеллигенты вы или же хрен собачий?!

— Иван, не груби, — нахмурился Абрамкин. — Глотайте.

Они проглотили.

Одежда на супружеской чете разошлась по шву. Ноги-руки обернулись когтистыми лапами. Тела обросли коричневатой шерстью. Ба! Руки-то стали еще и крыльями!

Серж с Алей взмыли в промытое дождем весеннее небушко.

Бомж с полосатой сумкой, набитой пивными жестянками, рухнул на пятую точку. Таких огромных и красивых летучих мышей он еще не видел.

А они, эти голубки, в образе летучих мышей, нарезали круги все выше и выше. Осталась далеко позади готическая сталинская высотка, мелькнула Поварская, Большая Никитская, ласково засияли красные стены Кремля.

— Ви-ви! — завизжал Серж, ему хотелось сказать Але, как он счастлив.

— Ви-ви! — с не меньшим информационным посылом пискнула Аля.

«Дорогая моя столица! Золотая моя Москва!» — внутренне запел Серж.

— Дорогая моя столица! Золотая моя Москва! — запела вдруг Аля в голос.

Глава 38. Венок из одуванчиков

1.

Вечером разглядывала своего мужа, Гарри Пелипенко. Как он ужасен! Артритные ноги. Тусклый блуждающий взор. Весь осыпан серым пеплом «Мальборо». Нет, для ее страны грез этот кадр решительно не годится! Ей, Аллочке Хогарт, всего-то 45-ть. Значит, опять сочная ягодка. Именно она напишет эпохальный роман «Венок из одуванчиков», от коего весь мир вздрогнет, а потом, к бабке не ходи, перевернется.

Пока же г-жа Хогарт затаилась, аккумулировала ментальную энергию, собирала стратегический материал. В метро зорко разглядывала пассажиров, а именно — самцов. Кто из них годится для ее книжки? Кандидатур пока, увы, не было. Надо пошукать в каком другом месте.

В марте, когда стал сходить грязный снег, почувствовала себя невротичкой. Где в этом чмошном мире ее солнечный остров с ароматом мускуса и тонкого порока?

— Что-то ты, матушка, сама не в себе, — заметил Гарри. Он лежал на тахте перед телевизором «Витязь», в растянутых трусах и майке, глядел игру своей любимой футбольной команды «Торпедо» Москва.

— А что ты вообще думаешь о любви?! — эдаким раненным навылет буревестником, вскрикнула Алла.

— Пустота. Жупел. Выдумка идиотов. Сексом занимаются и барсуки с кроликами. Какие-нибудь микробы, и те, блин, наяривают.

Не проронив ни словечка, Алла убежала в свой кабинет. Камертон, золотой ключик к ее роману был найден. Главный герой, Альберт Гриф, будет полной противоположностью ее лежалого мужа.

Стоп-стоп… Хочет ли на одной делянке сойтись с Иваном Буниным и Генри Миллером? Нет! Она будет писать от лица женщины, дьявольски искушенной в диких постельных баталиях.

Роман двигался туго. Если честно, то опыт сексуальной жизни у Аллы был не велик. Жалкий мизер! Один, насквозь прокуренный, осветитель Гарри Пелипенко, выгнанный из Останкино за черное безутешное пьянство.

Потом в мозгах что-то щелкнуло. И она застрочила яростно, шариковая ручка на поворотах дырявила бумагу. Алла уже не понимала что, собственно, пишет. Поток сознания бросил ее куда-то под облака, к золотым звездам.

Она писала:

«Альберт крепко обнял Милу за талию. Глаза его, цвета лесного ореха, приветливо лучились.

— Ты хочешь меня? — спросили ее пухлые, чуть растрескавшиеся на тропическом солнце, губы.

Альберт вместо ответа втолкнул ее в бунгало, грациозно сооруженное из ветвей авокадо. Сорвал с нее с полупрозрачную блузку. Взял в ладони ее налитые груди, со сразу же затвердевшими от страсти сосками.

Рука ее сама собой потянулась к его жезлу любви. И тут же отдернулась. Тысячелетний опыт женщин управлял ей. Надо еще поиграть. Накалить влечение до взрывной силы».

Обнаружила себя Аллочка только утром. Перед ней лежала гора мелко исписанной бумаги. Похоже, плотину творчества (ура!) прорвало.

2.

К июлю роман был написан. Двигался он какими-то родовыми судорогами. То густо, то пусто. Существуя вот уж какой год на акции «Газпрома», доставшиеся по наследству от папы, Алла жизни не знала. Приходилось, подобно пауку, вытаскивать всю творческую нить исключительно из себя, полагаясь на ускользающую, а иногда и подловатую подсознанку.

Гарри косился на супругу с некоторым испугом. Отродясь ничего не писала. А вот, гляди-ка! Строчит.

— Ты чего, мать, ступила на скользкую тропу Фёдора Достоевского? — Гарри почесал волосатое брюхо под майкой.

— Не доставай, а?!

— Только о тебе и радею… — багровел муж. — Ты посмотри на себя! Девочка из Бухенвальда. Кожа да кости. Кушай, пожалуйста, сливочное масло, свиные сосиски.

— Работу себе подыщи. Какой уж месяц байбаком валяешься с банкой чешского пива.

Гарри, щелкая тапками, бежал к холодильнику. Яростно открывал жестянку:

— В Останкино тянут лямку продавшиеся скоты. Изощренные манипуляторы сознанием. Погонщики бараньего стада. Я ничего не хочу иметь с ними общего.

— Врешь! Тебя, как последнего мудака, за профнепригодность под зад коленом.

— Пусть даже так. Какая разница?! Главное, я остался кристально чист. Солженицын правильно писал, надо жить не по лжи. Не валяться жирной свиньей в навозе.

Алла отправилась в ванную комнату. Зорко глянула в зеркало. Неужели она и впрямь дурно выглядит?

Да, видок еще тот!

Лиловые круги под глазами. Не левой щеке появилось пигментное пятнышко. А ведь самое трудное еще впереди. Опыта издания романов решительно нет. Придется бегать по прокуренным редакциям. Унижаться. Валяться в ногах у литературных чиновников. Клянчить.

Алла в «Википедии» нашла адреса дюжины российских издательств, веером разослала им аннотации.

Почувствовала облегчение, будто сбросила с плеч свинцовую плиту.

Потом прожгло от макушки до пяток. Так ли хорош ее опус? Творила-то его в каком-то параноидальном бреду.

Ровно через две недели ей позвонили из книжного холдинга «Красный витязь». Писклявый такой мужской голосок:

— Алла Хогарт? Очень приятно… Роман мы ваш напечатаем. Хотя женские романы категорически не публикуем.

— Почему же тогда?

— Есть в нем какая-то тайная свобода. Открытое дыхание. Вы меня понимаете?

3.

«Венок из одуванчиков» вышел и в обществе произвел фурор. Может, тут сказалась усталость от политики и кренделей, кои выписывал президент РФ, выхвативший флаг борьбы с коррупцией из рук козырного оппозиционера. Или еще что-то еще… Фортуна — баба истеричная, своенравно поворачивается, то медовым передом, то гнусным и смрадным задом.

Пробный тираж в 1000 экземпляров разошелся в день. А ведь кто до этого слышал об Аллочке Хогарт, о скромной домохозяйке с Котельнической набережной? Никто!

Следующие пять тысяч разлетелись в неделю.

Вышла сдержанно похвальная рецензия «Под пятой секса» Георгия Мармеладова в «Независимой газете». Захар Прилепа обругал ее «сексуально озабоченной бабой» в газете «Завтра». Журнал «Огонек» опубликовал две затравочные главы.

И тут… будто прорвало! О свежеиспеченном романе заговорили все. Посыл же таков: «В наше паскудно безнадежное время именно такие книги дарят эмоциональную разрядку. Пусть она не Вова Набоков, не Ваня Бунин, даже не Дашка Донцова. Она эксклюзив! Соло! И роман ее — глоток горного воздуха в наше паскудное время».

К Алле домой приехал сам гендир «Красного витязя», Филипп Филиппович Янтарский, в круглых очках с чудовищными диоптриями.

— Поклон гению всех времен и народов… — склонил в венчике серебряных волос плешивую башку.

— Ну, ё-моё! — щелкнул резинкой линялых спортивных штанов Гарри Пелипенко. — Какие гости и без охраны. Я ваш фейс по телику видел.

Янтарский с немотным изумлением скосился на Гарри.

— Это мой непутевый супруг, — смутилась стремительно восходящая звезда беллетристики. — Отставной осветитель Останкино. Имеет, кажется, второй юношеский разряд по пляжному бадминтону.

— Это всё объясняет, — Янтарский сел в покойное кресло. Щелкнул замками дипломата. — Я к вам с живой наличностью. И привез договор длительного сотрудничества. Могу я с вами иметь конфиденциальный разговор?

— Пока соло голландского пивка долбану! — осклабился Гарри.

Пелипенко, виляя женственными ягодицами, удалился.

— Буду предельно откровенен, — глуховатым баском заговорил Филиппович. — Природу успеха вашего романа не догоняю. Сие для меня тайна. Проза исключительно дурна. Отстой и дешевая шняга.

— Известные критики говорили о моей тайной свободе? — обморочно помертвела Алла.

— Не люблю метафизику. Это из жаргона духовных аферистов. Пытаются непонятное объяснить еще более непонятным.

— Ну, почему же? Мы много чего не разумеем. Черные дыры, белые карлики, закон всемирного тяготения, вертикаль нашей гангстерской власти.

— Ага. Яблоки Ньютона… Яблоки на снегу… Яблоки не люблю. Они кислые. Бандитов тоже. Но вернемся к нашим баранам. В этом договоре заявлен полумиллионный тираж. Перевод на все языки. Включая, албанский и хинди. И билет в кругосветный рекламный круиз на лайнере «Victory». Каюта, между прочим, хай-класса. Плиз, распишитесь.

4.

Наконец-таки Алла Хогарт оказалась в медитативном одиночестве. На теплоходе «Victory» были сплошь иностранцы, какие-то шведы из Стокгольма, бразильцы из Рио-де-Жанейро. И т.д. Теперь у нее свои личные корабельные хоромы. Просторный зал, спальная с манящим шелковым альковом, кабинет хай-тек с огромным письменным столом из маренного дуба, ванна с навороченным душем Шарко. Из широких иллюминаторов вид на безбрежное и такое непостижимое в своей сущности море.

Как же она устала от папарацци! От клацанья ослепляющих блицев. От своих спичей на каналах TV. Какая лавина писем хлынула к ней со всех медвежьих уголков нашей безоглядной и, что греха таить, в основном нищей родины. Сколько признаний в высокой и нежной любви. Несколько мужиков прислали свои фотки с воспрявшими мускулистыми фаллосами. Один чудак свой мужской отросток даже отксерил. Сильнее же всего уязвило, просто кольнуло в самое сердце послание матушки Матроны из Архангельского скита. Игуменья грозилась приехать в Златоглавую и лично выколоть Алле ее голубые глазоньки. Именно ее, Аллу Хогарт, она обвинила в том половодье разврата, кое разлилось на оголодавшей по хорошей жизни Руси. Гомосексуальные лихие свадьбы, помпезные съезды продвинутых педофилов, бурная смена пола в элитных рядах политиков и бизнесменов, многотомные иллюстрированные энциклопедии садомазо.

И с чего, спрашивается, Матрона взяла, что у нее голубые глаза? Они у нее карие. Даже ближе к черным.

Крезанутое и злое послание Алла оставила без ответа. Вряд ли стоит ей вступать в переписку с гадюкой. Даже не уведомила о ядовитой цидулке полицию. Пронюхают журналюги, не избежать жуткой бузы. А эти ребятки безжалостные, бьют, гаденыши, всегда ниже пояса.

Каждый божий день Алла читала по 200-300 страниц настоящего текста. Бродский и Евтушенко, Достоевский и маркиз де Сад, Пифагор и Мопассан, Фрейд и Акунин…

Критик Георгий Мармеладов как-то обмолвился, что бэкграунд г-жи Хогарт оставляет желать много лучшего. Нет, пишет она забавно, вполне даже ничего. Однако бэкграунд ужасающ, как у пропитой пэтэушницы. Знает ли она ведущих философов современности и психоаналитики? Агнию Барто и Веллера, наверное, и тех не читала.

Так! Следующий роман написать на интеллектуальном уровне.

К тому же, она не знает ни одного забугорного языка. Не ведает, что творится в астрофизике и кибернетике. Что греха таить, она почти Маугли! Успех же ее романа — язвительная и, быть может, коварная усмешка Бога.

Но с умными книгами решила пока не спешить. Как-то не тянет сейчас на бесконечные мудрствования. Недаром царь Соломон говорил, что к то умножает знания, тот умножает скорбь.

Кроме книг Алла взяла на белоснежный лайнер DVD-проигрыватель. Стыдно сказать, она даже не видела саги об Эммануэль, о французской жене дипломата, курочкой сигающей из постели в постель. Вообще фильмы непристойного содержания для нее терра инкогнита.

Алла, с подрагивающими руками, вышла на палубу.

Никого… Лишь сечет мелкий дождь. Вдалеке, в сиреневом мареве, тает чумовой Амстердам. Город высоких технологий и мерзкого наркотического транса.

5.

Никогда еще пассажиры океанского лайнера не видели такую унылую всемирную знаменитость. Аллочка почти не выходила из каюты, на палубе появлялась, как мышь, исключительно ночью. Хотя, если честно, никакой мировой звездой г-жа Хогарт еще не была, роман в переводах пока не вышел.

Посмотрел «Эммануэль». Глупая киношка. И почему от этого бреда сходили с ума? Тупого траха полно и в курятнике-индюшатнике. Чем, блин, любоваться?

Второй роман никак не писался. Неужели она бабочка-однодневка? Всплеснула радужными крылышками и… адью, ку-ку. Душа выскоблена, будто чайной ложечкой яйцо «в мешочке».

Зачем она согласилась на этот круиз? От качки тошнотно мутило. Картавые крики портовых чаек вызывали злую мигрень.

Еще бесило огромное зеркало в ванной. Господи! Как же она стареет. В каштановых волосах сверкает подлая проседь. По ночам мучило сердцебиение. Появилась отдышка. У глаз предательская сеточка морщин, даже самым дорогим кремом не скроешь.

Лишь когда судно пришло в Бангкок, столицу Таиланда, она будто проснулась. С горькой усмешкой вспомнила о приключениях похотливой курицы Эммануэль в этой злачной геолокации.

Натянула коротенькие зеленые шортики, маечку с надписью «Love, love, love», красные, лихо щелкающие, босоножки. Отправилась на выгул по вонючим (амбре из кофешопов) улочкам.

В одном тупичке обнаружила лавку с плакатом «Таблетки щастья».

Что за напасть?

Крохотное помещение тускло освещено 30-ти ваттной лампочкой. За прилавком чернявый узкоглазый пацан.

— Здравствуйте, пожалуйста! — приветствовал ее на русском продавец.

— На плакате ошибка… Не счастье, а щастье, — усмехнулась Алла.

— Так прикольней. А таблетки — супер! Мне вот 71 год. Я уже четырежды дед. Как вам, ась?

— Что вы говорите?! Максимум пятнадцать лет. Пацаненок, шалопай, молокосос. Извините, увлеклась простонародной лексикой.

— Бог простит. Или Будда с Кришной.

Заплатив нехилые бабки, Алла взяла золотистый пакетик. Принимать утром натощак, по одной штучке в сутки.

Конечно, это лабуда и развод. Ну а вдруг?!

6.

Пересекая Бермудский треугольник, г-жа Хогарт поняла, что беременна. От кого? Загадка! Ведь она переспала чуть не со всем мужским московским стриптизом «Алые паруса», что подсел в Сан-Франциско.

Отличные ребята. Кровь с молоком! Или даже молоко с кровью. Многие с русскими корнями. Эмигранты из Москвы, Одессы, глубинной Жиздры.

Именно в Сан-Франциско тайские таблетки стали работать. Исчезла седина, подтянулись мешки под глазами, на щеке пропало пигментное пятно, на ляжках напрочь исчез целлюлит. В паху же загорелся негасимый огонь. Вторая, как ни крути, накатила молодость.

От кого же она понесла плод? Григорий, Арнольд, Всеволод, Жорж? В «Алых парусах» полста парней. Всех не упомнишь. Они Аллу передавали из рук в руки, как негасимый олимпийский факел.

Появились наметки следующего романа. Так его и назовет — «Алые паруса». Привет Александру Грину, с его капитаном Греем и анемичной Ассолью!

В Гаване мужской коллектив сошел на брег, ангажированный на юбилей острова Свободы.

Ну, и отлично! Нужно малехо передохнуть от большого секса. Не все же вертеться обезьянкой на вертеле секса. Надо подумать о маленьком бэби. Какие памперсы лучше покупать, какие присыпки от аллергии. И на какой, елы-палы, день зарубцуется пуповина?

Судно покидало Кубу. За бортом райские пальмовые острова, розовые фламинго выпархивают с изумрудного болотца. Ожившая реклама шоколадного батончика «Баунти».

Тут Алла почувствовала, как холодный твердый предмет ткнулся ей чуть выше копчика.

Оглянулась.

В черной сутане, с черными же очами, стояла матушка Матрона (фотку ее она посмотрела в интернете), в маленькой руке держит вороной пистолет.

— Вы, собственно, бабушка, по какому вопросу? — прошептала Алла.

— По самому насущному. Хвала Вседержителю, я нагнала тебя.

— Вы кто?

— Конь в пальто. Точнее, Матрона. Из Архангельска. Игуменья.

— Спрячьте пистолет. Я беременна.

— От кого? — мстительница оторопела, пистолет в руке задрожал.

— Откуда мне знать. Может, от Святого Духа.

— Не богохульствуй, дщерь! Будешь, конечно, делать аборт?

— Только рожать! Стану второй наседкой, типа толстовской Наташи Ростовой. Думать буду исключительно о памперсах и присыпках. Кстати, на какой день рубцуется пупок?

— Надо посмотреть в Википедии… А твои книги? Твои сатанинские похотливые опусы?!

— Вышла только одна. Вы правы, разврата там много. Теперь буду писать целомудренно. Нежно и чисто! Ни слова о сексе. Только любовь. А всю себя отдам материнству. Россия же вымирает. Вы, чай, в курсе?

— Как ты помолодела… — игуменья опустила грозное оружие, изумленно сглотнула. — С чего вдруг? Я давно уж за тобой слежу по телевизору.

— Потом объясню. А пока… — полезла в карман куртки. — Я, так и быть, отсыплю вам чуток таблеток «щастья».

— Какое там щастье? Ты с мужем своим разберись. Как ты ему объяснишь появление корабельного бэбика?

— Гарри, будьте спокойны, всё по барабану. Было бы баварское пиво и свиные сосиски. А таблетки «щастья» все-таки возьмите. Даже если вы монашка, стоит ли отказываться от второй молодости? Видите же какая я опять конфетка.

— Рожать мне уже поздновато… — задумалась Матрона. — Ну, дай на пробу одну. Чем чёрт не шутит!

*** «Убить внутреннюю обезьяну» (изд. МГУ), 2018, «KONTINENT» (Чикаго), 2016, «НАША КАНАДА (Торонто), 2015

Глава 39. Обратная сторона Луны

1.

Вызвала своего обожаемого сценариста, Артемия Лебядкина. Предложила чай-кофе, тот отказался. Г-жа Рублева постучала алым наманикюренным пальчиком по полировке стола:

— Значит так, Артемий! Меня осенила идея. Скетч-шоу «Обратная сторона Луны».

— Юлия Борисовна, — вяло отреагировал Лебядкин, — да этих скетч-шоу на ТВ, что у собаки блох. Армада юмористов-сатириков пасется на поляне. Целевая аудитория затрахана до блевоты.

— Дослушай! — Юлия поправила завиток у виска. — Все эти хохмачи показывают лишь лицевую сторону жизни. Я же предлагаю визуализировать сразу две стороны. Муж, например, говорит супруге: «Ты моя крошка», а сам думает: «Разожралась корова!» Сечешь?

Артемий сощурился:

— Ага! В антитезе? Эти два слоя? Меж ними проскакивает искра?

— Умница! Иди, набросай синопсис. Сценическая площадка любая. Кафе-ресторан, вокзал-больница, заправка-кладбище.

— Уж пальцы чешутся, так хочется писать, — вильнув узким задом в топовых джинсах, Артемий исчез в проеме двери.

«Какой-то он подозрительно преданный, — поправила зазывную грудь Юлия Борисовна. — У него, кажется, трое детей мал-мала. Дурища-жена камнем висит на шее. Кредит за квартиру в Бирюлево. Как же это противно и гнусно».

Юлия Рублева служила креативным продюсером Первого канала Останкино. На заглавной странице Facebook она выложила свой бейджик. Кто-то из недругов вякнул, мол, бейджик смахивает на лакейский жетон. Чушь! Это принадлежность к клану, некому масонскому Ордену. И не могла же она в этом святом Ордене носить позорную фамилию Побирухина. Именно такой (почти кличкой!) наградили ее родители. Сначала она хотела переименоваться в Юлию Бакс, на американский манер. Потом в Юлию Еврикову, ан евро качается. Остановилась на Рублевой, хотя гнездовье олигархов, Рублевка, всячески осмеяна штатными смехачами, а с припадочным рублем еще не понятно, что будет. Однако был иконописец Рублев, значит, фамилия свята.

Юлия открыла дверку бара. Налила 20 грамм армянского коньяка. Глянула в окно на улицу Королева. Серо, грязно, даже не верится, что апрель, деревья сиротливо стоят еще голые.

Сколько же она работает в этом здании? Ой, лучше не вспоминать! В августе ей стукнет 39! Замаячат подлые 40. А ведь мужика нет. Есть лишь для забав, одноразовые. Внутренне же она так молода и дьявольски соблазнительна. Чертовски хороша.

Юлия Борисовна выкладывала в паутине фотки, в черном парижском халатике и черных же чулках она возлежит на огромной тахте (сексодроме).. Зарегистрировалась под вымышленным именем, иначе проблем на работе не оберешься. В сети она называлась «Бразильской Розой». Ей писали. Сотни, истекающих похотью, кобелей. Увы, настоящего стержня, того, с кем пойдешь в разведку пока не отыскалось.

2.

До этого проклятого шоу Юленька была чиста, почти свята. С какой трогательной нежностью верила в любовь. Эти зазеркальные скетчи превратили ее в циника, пропитанного ядом сколопендры.

— Отменное скетч-шоу мы замутили! — потирал ладони гендир Первого канала Константин Хэрст. — Рейтинг выше крыши. И как только эта идея пришла в вашу небольшую, на первый взгляд, голову?

Раньше она бы обрадовалась этим словам. Однако «Обратная сторона Луны» наградила ее даром читать исподние мысли.

«А она очень даже ничего, — невольно сканировала подсознанку Кости. — Конечно, стара. Но какие пухлые губы! Как у рыбы-губана. Для одноразового секса вполне годится».

Юлия еле удержалась. Так хотелось ей залепить Хэрсту пощечину, чтобы он, гаденыш, рухнул на пол.

— Моя идея, разработка же Артемия Лебядкина… — тихо произнесла Рублева.

— Юлия Борисовна, — г-н Хэрст поднялся из-за стола, эдаким Наполеоном скрестил руки. — Досье ваше известно. Вам 39. Возраст критический. Вы только не обижайтесь… Я сам не мальчик. Так вот. Хочу узнать, как вы так сохранились? Ваш фейс будто с обложки гламура. Особенно губы.

— Всё просто. Делаю кефирные маски, тайские массажи, — опустила глаза Юлия, с ужасом продолжая сканировать серое вещество босса. «Прикидывается всегда бедной овечкой. На какие кульбиты она способна под покровом ночи. Нужна ли она мне? Как-то в курилке, мне донесли, что меня она обозвала педиком, окруженным гаремом тинэйджеров. Дура! Я бисексуал. В европейском мейнстриме».

— Больше вас не задерживаю, — свел брови Хэрст. — Зарплата вам и Лебядкину поднимается синхронно рейтингу.

Опасаясь считывать мысли шефа, Юленька выскочила. Сканировка возможно лишь с 2-3 метров, стены и двери лишали дара.

Забежала в дамскую комнату. Судорожно, до рези в легких затягиваясь, выкурила сигаретку. Глянула в окно на серую Останкинскую башню. Святые угодники, она, Юлия Рублева, стала такой же антенной!

Несмотря на успех, скетч-шоу надо апгрейдить. Добавить маргинальных персонажей. Расширить целевую аудиторию. Водопроводчиков Перово, торгашей урюком с Преображенского рынка, лифтеров Бирюлево. Всякой твари по паре! Олигархи с политиками уж давно высмеяны. Материал отстойный и шлаковый.

Смыв унитаз, гордой походкой покинула ватерклозет.

3.

Вызвала Артемия. Явился худющий и гнутый, что твоя борзая. На лбу почему-то лиловый чирей. Сбит гормональный фон? И это при трех-то отпрысках? Не о том она думает…

— Как тебе наше детище, коллега? — иезуитски сощурилась.

— Всё тип-топ. Мне бы чаек зеленый. Подправить гормональный фон.

Юлия нагнулась к коммутатору:

— Варя, будь добра, два зеленых чая.

— Значит, все тип-топ? — Юлия не могла оторвать глаз от лилового чирья.

— Что-то смущает?

— Понимаешь, милок, в конце прошлого века на Руси произошел тектонический сдвиг. Люди были готовы четыре часа отстоять в очереди в первый «Макдональдс». Помнишь, на Пушкинской площади? Гамбургер с холестерином стал иероглифом другой, райской жизни.

— К чему клоните?

Вошла Варя Пичугина, недавняя школьница, высокие каблучки озорно отщелкивали по паркету. Кремовая юбка чуть не до треска обтягивала бедра.

Артемий облизнулся.

— У тебя, Тёма, сколько чад? — нахмурилась Рублева.

— Трое. Жена скоро родит двойню.

— Какой плодовитый. Что кролик Роджер. Братец-кролик… Но вернемся к нашим баранам. Слишком уж интеллигентны твои сценарии. А Россия переполнена отстойным жлобьем. Миллионы и миллионы даунов. Догоняешь? Надо нагнуться, прикоснуться воспаленной губой к чернозему.

— Скорее к суглинку… — губы Артемия предвкушающе задрожали.

— Или к суглинку. Какая разница?! Введи в сценарии всякую шантрапу. Водил такси, базарных воров, отставных потомственных киллеров. Не церемонься! Чем глубже копнешь, тем лучше.

— Неужели таково ЦУ самого Хэрста? — до дна, с отчетливым свистом, выдул зеленый чай Лебядкин.

— Ага. Кстати, зарплата наша возросла синхронно с рейтингом.

— Мама дорогая…

4.

Г-жа Рублева оставила навороченную «Мазду» на улице Королева. Решила прогуляться до ВДНХ, прикоснуться к народному слою, ноздрями втянуть в себя глубинный мейнстрим, чтобы потом, в случае чего, подсказать Артемию.

Цокала каблучками, наслаждаясь погодой. Почки на деревьях надулись, вот-вот лопнут. Как там, у Достоевского о липких листочках? Кустарник на газоне пустил нежно салатовые стрелки. Мимо пронеслась шальная бабочка-капустница. Рановато летаешь, глупышка. Замерзнешь до смерти.

Вспомнила (почти дословно!) грандиозный пассаж из «Братьев Карамазовых». Мол, и мира этого подлого не принимаю, и путаника Бога, но за эти липкие листочки всё готов принять и простить.

Но это в прошлом. А сейчас?

Страна с нефтяной трубой превратилась в бескрайнее гнилое болото. Оппозиционеры что-то балаболят жирными губами. Импотенты! А надо ведь покрепче присосаться к трубе. Вся демократия, как не крути, держится на хищениях в особо крупном размере.

Дошла до памятника космонавтам. Включила свой дар сканировки низовых мыслей пипл.

— Юлия Борисовна, решили прогуляться? — кто-то ее тронул за локоть.

Секретарша Варя. Скуластенькая. С детскими конопушками на утином носике. Хотя талия безупречна. Не зря Лебядкин, сексуальный маньяк, облизывался.

— Не все же сидеть в этой стеклянной коробке. А ты здесь чего?

— На распродажу. Хочу прикупить летнюю юбку. Клетчатую. Сейчас это в тренде.

Юлия потерла висок. Сокровенные мысли Варюши стали для нее вдруг открытой книгой.

«Зачем я ее окликнула? Она же мне опостылела еще в Останкино. Старпёрка! Почти у гробовой черты. А туда же, мажется, с маникюром… Видала я ее в «Одноклассниках» под именем Бразильской Розы. Любопытно, трахается она с бисексуалом Хэрстом? Или тот не допускает ее до своего элитного тела».

Юлия Борисовна размахнулась, со всей дури влепила Варе пощечину.

— За что? — отшатнулась Пичугина.

Рублева испуганно замигала:

— Извини, родная. У меня, видно, ранний климакс. Точнее… Давай, где-нибудь на скамеечку сядем. Я тебе все расскажу.

5.

Сели у кафешки «Три поросенка», рядом с недавно демонтированным колесом обозрения.

— Значит, для вас моя душа — открытая книга? — Варя впивалась зубками в истекающий мясным соком чебурек.

— Любая душа… — Рублева припивала из пластикового стакашка коньяк «Арарат».

— Извините, что я о вас такое посмела думать. По глупости. Не со зла. Мне всё начальство не любо. Девический максимализм, наверно.

Юлия Борисовна глядела на эту младую деву. А ведь она годилась ей в дочки.

«Хоть пожру хорошенько за ее счет, — читала она Варины мысли. — А сила у нее — о-го-го! Так звезданула. А сэкономленные денежки отложим на поступление в МГУ».

— Какой факультет? — спросила Юля.

— Вы о чем?

— На какой факультет МГУ решила поступать?

— Так это правда? Мама дорогая! — подавилась чебуреком Варя. — Философский… В перспективе хочу защитить докторскую диссертацию «Метафизика русского хаоса. Лев Шестов и Виктор Ерофеев».

— Зря ты меня считаешь старухой. На пляжах Майями на меня оглядывались. И с Хэрстом я не блядую. Не в моем вкусе. Все бисексуалы мимо проходят моей кассы.

— Простите! — Варя схватила Юлину руку, стала покрывать ее поцелуями. — Вы, верно, меня уволите? За чебуреки я сама заплачу!

— Дура! — Рублева отдернула руку. — А как же твой метафизический хаос?

— Так вы меня не уволите? Как я вам благодарна!

— Значит так, красотка! Напиши на мое имя служебную записку, сколько тебе нужно на обучение. Положу на стол Хэрста. Пусть у этого хряка хоть на один золотой унитаз будет меньше. Хотя все обучение в МГУ стоит явно дешевле. Как, кстати, тебе наше шоу?

— Честно? М-м-м.. Вызывает цинизм и апатию. Сердце жаждет любви. А ведь все это срывание покровов лишь умножает русский хаос.

Юлия допила коньяк:

— Так! С завтрашнего дня ты мой заместитель.

6.

В понедельник Останкино потрясло феерическое событие. Написав прощальную записку, Константин Хэрст отбыл на жаркие пляжи Майями со своим любовником Артемием Лебядкиным.

— Святые угодники, вот он хаос! — заламывала белые рученьки г-жа Рублева.

— Не берите в голову! — щелкала молодыми зубами орехи фундук Варвара Пичугина. — Хэрст наверняка возьмет все отставное семейство Лебядкина на свое иждивение.

— Так ведь имидж первой кнопки подорван.

— Любая новость в топике информпространства держится не больше трех дней.

— После виража Хэрста я потеряла дар сканировки.

— Плевать! Мы же хотели апгрейдить шоу в мейнстриме любви.

— Ну да…

Варя запила орехи клубничным кефиром. Подошла к окну с видом на Останкинскую башню, икры ее юных ног напряглись. Бесстыдное майское солнце насквозь пронзило клетчатую юбчонку.

— И назовем шоу так, — продолжала Варя, — «Лицевая сторона Луны». Слоган: «Только добро!»

Произнеся этот спич, Варенька оцепенела. В ее сером мозговом веществе отчетливо прозвучали мысли Рублевой: «Как же она хороша! Даже скуластое лицо с конопушками ее не портит. Неужели на старости лет я становлюсь лесбиянкой? Тьфу-тьфу-тьфу!»

Варины глаза вспыхнули кошачьими изумрудами. Она подошла к боссу, провела ладонью по ее уже начинающим седеть волосам.

— Что ты себе позволяешь? — отшатнулась Рублева.

— Вы мне как мать! Я так благодарна. Можно я вас поцелую. Как дочка.

— Только в щечку.

— Да-да... А вы еще так хороши. Настоящая Бразильская Роза!

Рублева всхлипнула, жарко поцеловала Варьку:

— Ты же не врешь, родная?!

Глава 40. Гипнотизёр

1.

К каким только ухищрениям не прибегал, ворочаясь в кремлевской постели. Вел подсчет тонкорунных баранов, сигающих друг через дружку. Представлял себя на песчаном пляже Сочи, любующимся нежными задами половозрелых дев. Даже подсчитывал звезды на небе, прямо над куполом храма Васьки Блаженного. Все мимо!

Изодрав несколько льняных простыней, искусав до дыр три подушки, набитые лебяжьим пухом, глянул на себя в зеркало и ахнул. Ну и морда! Лиловые круги под глазами. Вежды блуждают. Левая бровь поседела. Хотя правая еще держится молодцом. Нет-нет, и правую ударило в какую-то подлую рыжину.

— Кормилец, совсем себя не жалеешь! — всплеснула руками супруга президента РФ, Алина Борисовна. — И так твоя властная вертикаль, что Пизанская башня болтается, Крым не поможет, а ты тут сам, будто с бомжовского приюта «Русская скрепа».

— Пизанская башня отнюдь не болтается. Она лишь накренилась. Крым, старушка, поможет.

— Слушай, сладкий старичок, тут у нас рядком, в Кремлевском концерном холле, дает сеанс одновременного гипноза чилиец Хулио Родригес. Чего угодно врачует. Недержание, аллергию, параноидальные завихрения, бессонницу…

— Что же, мать, я в этот холл пойду как простолюдин какой-нибудь? Я же элита элит, сливки сливок.

— Пригласи его сюда. Орденком его блескучим для затравки награди. Дружбы Народов, что ли? Бабло подкинь. Открой свои банковские ангары.

— Попробовать можно. Я ведь кроме сна и либидо утратил. Совсем перестал грезить о быстроногих мулатках. Знаешь, о таких… с шоколадными жопками.

Алина Борисовна пощелкала пальцами пред лицом суженого.

— Приходим в себя, дорогой! Какие речи несешь? Кто перед тобой? Ась?

— Мать, извиняй, увлекся.

Президент нажал кнопку селектора.

— Кузьмич, салют! Это президент. Здрасти! Что ты мне можешь сказать о таком персонаже, чилийце Хулио Родригесе?

— Ха! Да никакой он не чилиец, не Хулио и, тем более, не Родригес. Это наш вологодский мужик, Митрофан Жлобов. Вот уж пятилетку косит под чилийца.

— Жулик?

— Гипнотизер экстра-класса. Бессонницу и недержание на раз исцеляет.

2.

Хулио Родригес оказался низкорослым мужичком с круглыми глазами. Одет с иголочки, хотя и с оттенком провинциального жлобства. Серый костюм с искрой фабрики «Большевичка», из кармана пиджака торчит ушко брюссельского кружевного платка.

— Как величать-то тебя, братец? — подмигнул Абрамкин. — Хулио или Митрофан?

— ФСБ настучало? — гипнотизер достал нагрудный платок, трубно высморкался, этим же платком старательно протер лицо.

— Мы все знаем… — поморщился Абрамкин. — Все тайны вселенной пред нами, что на ладони.

— Что нужно?

— С бессонницей справиться не по силам.

— Я сяду? — не дожидаясь согласия, Хулио сел на красный бархатный стул, с резным двуглавым орлом на дубовой спинке. — Зовите меня Хулио. Митрофан Жлобов остался в прошлой жизни. Ментально умер.

— Заметано. Пособишь?

— В вашем случае не все так просто. Читал я статистику. Власть держится на апатии и цинизме. Ядовитые семена бунта зреют внутри общества. Крым не поможет.

—Знаю! Это банальность. Не трави душу.

— Излечить вашу власть, а вам вернуть сладкий сон, смогут только массовые, то есть гуртовые, галлюцинации.

— Какие такие галлюцинации?! — Абрамкин вскочил, заметался по залу, прищелкивая каблуками по мозаичному полу, а на оном всё герои Отечества на белых конях, Александр Невский, Суворов, одноглазый и жирный Кутузов.

— Вы гляньте на пол. На мозаику, — оскалился Хулио.

— Чего там?

— Герои на белых конях. Для чего? Для того чтобы у вас вызвать иллюзию, точнее, параноидальный глюк, что и вы участвуете в этом доблестном действе.

— Не догоняю… — Абрамкин потер глаза, впервые за долгое время ему захотелось спать.

— Тотальная галлюцинация! — Хулио поднял перст к потолку, где мозаикой были выложены те же самые герои, только не на белых конях, а на черных как смоль.

— Что же делать? — Абрамкин держал закрывающиеся веки пальцами.

— Вы должны подать себя в новом имидже. Шоковая терапия! Россияне от вашего имиджа должны впасть в ступор, потом войти в штопор, спикировав в спасительное лоно галлюцинации. Пизанская власть ваша станет стоячком, что у молодого двадцатилетнего горца.

— Ты чего несешь? Какой такой стоячок?

— Не цепляйтесь к слову. Найдите свой образ. И часок поспите. Я, так и быть, подожду.

3.

После краткого и исцеляющего сна мозги Абрамкина заработали с ураганной силой. Поделился мыслями с Родригесом:

— Какие только образы я не перепробовал?! Летал с журавлями, боролся с тиграми, поднимал брюлики для старушки с «Титаника»… Всё только дезориентирует массы.

— Подробности?

— Тысячи сограждан вдребезги разбились с журавлиными крыльями. Тысячи утопли в Московском море, ныряя за древнегреческими амфорами. Несколько десятков дураков плывет на дырявых надувных матрасах к «Титанику». Всего не перечислишь.

— Просек! Ваш имидж работает с обратной силой. В антитезе.

— Согласен. Вся сила уходит на свисток. Как в игрушечном паровозе.

Хулио Родригес достал из внутреннего кармана пиджака серебряную луковицу часов, помотал ими перед лицом президента.

Абрамкин тотчас полетел в коловорот сна.

— Чего вы хотите более всего? — издалека до него донесся голос Хулио.

— Пусть меня все безоглядно любят. Как любила матушка в детстве.

— На что вы способны для своих русаков, чтобы завоевать любовь?

— На все что угодно.

— Устами младенца глаголет истина, — Родригес кинул луковицу часов в карман. Щелкнул пальцами. — Посыпайтесь!

— Я что-то говорил? — Абрамкин вертел головой.

Хулио встал, скрестил руки:

— Россию спасет только религиозное буйство.

— Рейтинг православия, увы, ниже плинтуса.

— Именно так! Русак пьет горькую и дубасит жену только из-за религиозной невовлеченности.

— Моя роль?

— Объявите себя новым Иисусом Христом. Так сказать, Христос-апгрейд.

— А тот как же?

— Тот был лишь предтечей, вашим знамением.

— На скользкую дорожку толкаешь меня.

— Вы только попробуйте.

4.

Телепризыв Абрамкина к безоглядной вере русаки оставили без внимания. Когда же он заявил, ничтоже сумняся, что он и есть истинный Иисус, стали вертеть у виска пальцем.

— Парадигма не работает! — хватался за сердце Абрамкин.

— Спокуха, босс! — иезуитски косился на вертикаль Хулио. — Вы и представить себе не можете, какую роль в обществе играет гипноз и самовнушение. Семя брошено! Надо чуток подождать. А свои опрометчивые слова подкрепить практикой.

— Какой еще практикой?

— Что у вас имеется из движимого и недвижимого имущества?

— Квартира в Петербурге, квартира в Москве. Ржавый прицеп «Волги», образца 1978 года.

— Не густо…

— Сам же говорил, мол, самогипноз — ломовая лошадь истории.

— Вынесем за скобки пиаровский бред. Отдайте свое реальное, а не мнимое, имущество россиянам. И произнесите ударную речь о проклятии общества потребления, кое раковой опухолью выедает святую сермяжную душу.

— Что же, я останусь гол как сокол?

— На вашем-то доходном месте?

— Ты прав…

— Забронируйте себе комнатушку в Кремле поскромнее. Типа, как у товарища Сталина. Панцирная кровать, ржавый ночной горшок, ножной облупленный рукомойник.

— А поверят? — как рысь перед прыжком, напрягся Абрамкин.

— Многие назовут вас долбанутым. Это ничего… Кто-то обвинит в лицемерии. Не стоит обращать внимание. Собака лает, караван идет.

Абрамкин подошел к витражному окну с видом на Красную площадь, не сдержавшись, харкнул:

— Я так волнуюсь. Трясутся колени.

— Доверьтесь мне. Шагните к людям.

— Эх, двум смертям не бывать! — Абрамкин с треском разорвал на груди рубашку, перламутровые пуговицы брызнули во все стороны.

— Только вы из себя Высоцкого не стройте! Поскромнее, нежнее, потише. Без кликушеских вывихов.

5.

Раздача Абрамкиным своего имущества потрясла блогосферу. Денежные переводы простых русаков градом полетели в дома стариков и младенцев, хосписы и лечебницы для алкашей. Горячее всех отозвалась панк-группа «Пенис Абрамкина», сочинившая хит. Если не заморачиваться на рифму, его можно растолковать так: «В гробу окошек нет. Это не беличье дупло. Вместо личной наживы, помогайте убогим и сирым. Иначе сами окажитесь в хосписе или дурке».

Избавившись от наличности, русаки принялись вышвыривать имущество из окон. По улицам теперь отваживались ходить лишь отчаянные головы. На макушку может спикировать холодильник «Бирюса» или навороченный телевизор «Витязь».

Средоточием, пуповиной антиимущественного движения стала оглашенная Лиза, недавняя выпускница университета футурологии им. Надежды Крупской. Худенькая девчушка, лет 25-ти. С распущенными русыми волосами. Она прославилась тем, что ходила босая, крича: «Абрамкин — Иисус! Покайтесь блудодеи пред Страшным Судом!» Если прохожие не воспринимали ее всерьез, Елизавета до крови кусала свои тонкие руки.

Лизой Босоножкой окрестили ее в народе. Конечно, после гуртового признания начались чудеса. Елизавета тотально излечивала саркому и эпилепсию наложением рук. Дамы, никак не могущие затяжелеть, после двух-трех слов Босоножки зачинали двойню и тройню, правда, неизвестно от кого.

— Ты контролируешь ситуацию? — таращился на Хулио Абрамкин.

— Если горе с верой скажешь: «С глаз долой!», она ретируется.

— И вот еще… Патриарх Филарет обижается, сразу по двум позициям.

— Озвучьте.

— Во-первых, церковь не ангажировала меня на вакантное место Христа. Во-вторых, их смущает бесноватая Босоножка.

— С Христом понятно? А Лиза?

— По данным разведки РПЦ, совсем недавно Елизавета Мотовилова возглавляла секту сатанистов в Ховрино, устраивала оголтелые секс-оргии на святых могилах.

— Экая гадость!

6.

Не только разведка и контрразведка РПЦ высказывали гневное недоумение. Смущаться стали и простые сограждане. Всему виной половодье истерии. Падали и катались по земле преимущественно молодые девчушки, как потом выяснилось, девственницы. Тело их изгибалось дугой, с опорой только на пальцы ног и макушку. Глаза глядели в обратную сторону. Уста же шептали: «Обожаю Абрамкина!»

— Стоп машина! — ударил кулаком по дубовой столешнице Хулио Родригес. — Срочно вызывайте в Кремль Босоножку.

— Каков месседж? — выкатил пророческие бараньи глаза Абрамкин.

— Заверьте ее, что ход с Иисусом Христом всего лишь пиар-акция.

— Откажется ли она от почетного статуса мученицы?

— Припугните сливом в РПЦ о ее танцах на могилах.

— Логично…

— Пусть Лиза заткнется. Рейтинг ваш сразу вниз не спикирует. Штука инерционная… Спите-то как?

— Как младенец. Пуская слюну.

— Молодцом. Так держать.

Когда Елизавету Ефимовну президент с фотофактами на руках прижал в угол, она разрыдалась. По милому личику ее прошла череда ужимок. Прошептала:

— Я исправлюсь.

— И выйди замуж! — заиграл желваками Абрамкин.

— Замётано.

Вакханалия женской истерии почти сразу сошла на нет. Юрий Абрамкин, засучив рукава, занялся экономикой. После восьмичасового сна мозг работал с ошеломительной скоростью. Лиза Босоножка (Мотовилова) вышла замуж на игумена Серафима. Хулио Родригес, он же — Митрофан Жлобов, улетел в Лимасол, позагорать на пляже, восстановить дырявую энергетику.

Россияне пооглядывались, повздыхали о выброшенном имуществе, и тоже, по примеру Абрамкина, закатав рукава, с невиданным энтузиазмом взялись за дело, грезя о родных пляжах Крыма.

Глава 41. Козлиная песнь

1.

На презентации романа «Заплинтусный Бэби» в «Библио-Глобусе» к нему решительно подошла худенькая кареглазая девчушка.

— Вы — литературный критик? — поморщился Петухов.

Девица нахмурилась:

— Вы только не обижайтесь… В ваших книгах — жидкая сперма.

— Какая еще сперма?! Кто вы такая? Сексолог? Сумасшедшая?

— Давайте прогуляемся по весенней Москве. Ведь так хорошо! Помните у Фета: «Веет май-чаровник!»

Петухов почесал затылок: «Охотница за чужим тугим кошельком? Не похоже…»

— Ангелиной меня зовут… — барышня пошла к выходу.

Как же она худа! Просто из концлагеря. А глаза-то, глаза… Будто горящие угли!

— Значит, мои тексты — жидкая сперма? — Петухов с подчеркнутой корректностью вел Ангелину под ручку по апрельскому Тверскому бульвару.

— Вы сами похожи на героя из «Бэби». Зажатый, пугливый, будто из застенков гестапо.

— Время, заметьте, тревожное. Крым колобродит. Пятая колонна. Шпионы всех мастей. Причем, на самом верху. И все такое…

— Время всегда одно и то же.

— Может, откроете великую тайну? Кто вы такая?

— Твой бес-хранитель.

— Глупая шутка.

— Сермяжная, Тёма, правда.

— Мы уже на ты?

— Так проще, дорогой.

2.

Подле памятника Есенину, с горделиво вспученным гульфиком, сели на лавочку. Над ними нависли кипенно-лиловые грозди сирени. А запах-то, запах! В нем обещание неземной любви, может быть, и самого бессмертия.

Артем выбил из пачки «Camel» сигарету, с наслаждением затянулся. Пустил аккуратное колечко дыма. Усмехнулся:

— Следующий роман напишу о крезанутой худышке, считающей себя бесом.

Агатовые глаза Ангелины сузились:

— Значит, не веришь?!..

Хлопнула в ладоши. И певец крестьянской Руси вдруг обратился в каменного А.В. Петухова. Чесучовые брюки, пиджачок. Греческие мокасины. Испугано-напряженное выражение лица. А из нагрудного кармана пиджака торчит мятый «Camel».

По спине классика скользнула хладная капля пота.

— Это как же?! — задушено прошептал он.

Ангелина еще раз хлопнула. Есенин вернул статус-кво. По-апрельски вспученный гульфик. Поэтические кудри. Взгляд устремленный в неразгаданную распрекрасную даль.

Дрожащими пальцами Петухов прикурил сигарету от сигареты.

— Что-то мне скверно… Сердце! Может, тромб оторвался.

— Сделаю я из тебя нового Гоголя. Не волнуйся.

— Николая Васильевича?

— Его! И бессмертную душу твою не потребую. Мой тебе бонус.

— Что должен делать?

— Переспать с женщиной по-настоящему.

— Спал тысячу раз.

— Спал как кролик. Это не любовь, а плебейская спарка. На смех кура. Не обижайся.

3.

Пришли в апартаменты Петухова на Авиамоторной. Хорошая такая хатенка в надежном сталинском доме. Консьерж, бесшумный лифт, приличная кубатура, высокоскоростной интернет.

Приникли к монитору, подыскивая на сайте знакомств походящую кандидатуру для амура.

Артему все дамы были не по вкусу.

— Что нос-то воротишь? — оскалилась Ангелина.

— С червоточиной они! Допустим, в физическом плане сольюсь, а в ментальном? Ась?

Бесовка облизнула полный губы, диковинные на этом худющем лице.

— Духовность у тебя самого с червоточинкой.

Пастухов опустил голову.

— Жарковато что-то становится… — Ангелина сняла через голову черное платье.

Смуглая фигурка нимфетки с маленькой грудью, кофейными сосками. Бедра женственны в белых трусиках-стрингах. Трогательно нежный бугорок Венеры.

— Ты чего творишь? Я же мужик, все-таки? — прошептал Тёма.

Ангелина повернулась к нему спиной. На копчике беллетрист увидел алый кружок, эдак с рубль.

— След от хвоста, — разъяснила бесовка. — К лучшему пластическому хирургу Москвы пришлось обращаться. Так что, как на женщину, будь добр, на меня не реагируй.

Артем метнулся к шкафу, протянул гостье футболку с логотипом своего последнего хита «Заплинтусный Бэби»:

—Накинь, пожалуйста.

— Обожаю х/б! Надо поменять свое платье. Дрянная синтетика!

— Ты ходишь по бутикам?

— Неважно… Может, девочку тебе подыскать на сайте топовых путанок? Там иногда попадаются клёвые цыпки!

4.

— Попробуем эту рыженькую? — Ангелина ткнула пальчиком в монитор. — Если не врет, закончила МГИМО. Элитные эскорт-услуги рассматривает как релакс перед дипломатической работой в шаманах Зимбабве.

— А сколько берет?! Годовая зарплата таджика!

— Не жмоться! Девушка обожает Ван Гога, Солженицына и Пастернака. Игра, поверь мне, стоит свеч.

— Дай рассмотреть… Лизой зовут. Субтильная. Вроде тебя. Чуток крупнее.

— Звони! Операцию назовем «Козлиная песнь».

— Что за дичь?

— Козлиная песнь — в переводе с греческого языка — трагедия. Только через трагедию можно обрести свежую ментальность. Ты же беллетрист, а такой чепухи не знаешь.

— Почему именно козел, а не баран, не, скажем, индюк?

— Греки козла считали жертвенным животным. Под его мясо читались высокие слова о смерти и любви.

— Ага… — пальцы Артема Владимировича забегали по клавишам телефона. — Алло! Это Лиза. Оформите заказ.

Из трубки с хрипотцой, медовый голос:

— Диктуй, ковбой, адрес. У тебя не хрущевка?

— Пятикомнатные апартаменты. Три лоджии. Стеклопакеты. Дубовый паркет. Японский вентилятор «Sony».

— Адрес?

— Авиамоторная.

— Ах, как скучно! Приезжай-ка ты лучше ко мне, в «Москва-Сити». Там. где небоскребы. Пиши.

Петухов с ураганной скоростью застрочил в блокноте.

— Жду тебя ровно через час. Чмоки-чмоки.

Трубка дала гудки отбоя.

— Все-таки я волнуюсь… — зарделся Петухов.

Бесовка игриво толкнула его в бок:

— Будь спок. Я буду рядом!

5.

И закрутился у Артема Петухова с Елизаветой Петровной роман. Не роман, цунами!

Премьерная любовная схватка состоялась в скоростном лифте высотки.

Потом они заключали телесный союз в речном трамвайчике, на воздушном шаре, в полночь, под бой Кремлевских курантов, на знаковом для русаков Лобном месте.

Артем сбросил с плеч лет эдак десять. Расправил богатырские плечи. Втянул живот. Походка стала почему-то кавалеристской.

— Да кто ты такая, чёрт подери?! — Артемка вглядывался в зеленые глаза сексуально остервенелой Лизы.

— Всё в резюме… А ты — ничего. Орёл! Дай почитать свое.

— Проза моя, увы, дохловата. Жидкое семя.

— Самоуничижение паче гордости.

— Понимаешь, именно через тебя я хочу стать Гоголем. Так сказать, Николай Василича клоном.

— Гоголь был импотент.

— Бред!

— Нет, это правда. Я с ним встречалась.

6.

— Как тебе Лиза? — щурилась дома чертовка.

— Не мой персонаж. То есть мой, только очень безбашенный. Утверждает, например, что корефанилась с Гоголем.

— Все может быть… Как твоя рука?

— В смысле?

— Тянется рука к перу? Перо к бумаге?

— Увы…

7.

Лиза его ждала у отцветающей сирени у входа в парк Кусково.

— Извини, чуток опоздал! — Петухов облизнул губы.

— Да и я только пришла, — печально усмехнулась барышня.

— Какая-то ты сегодня не такая… В черном платье. Будто с похорон.

— Варлама Шаламова читала на ночь. «Колымские рассказы».

— А моего «Бэби» осилила?

— На седьмой странице.

— И чего?

— Ты был прав. Жидкая сперма…

Подошли к пруду. Елизавета достала из сумочки ситную булку, принялась кидать белым лебедям. Те, похрюкивая, остервенело принялись харчеваться.

— Будет сегодня у нас с тобой секс? — нахмурился Петухов. — Или как? Походим порожняком?

— Погоди…

Елизавета щелкнула пальцами и превратилась в белого лебедя. Кинулась в воду, доедать свою булку.

— Что, блин, такое? — обалдел Петухов.

— Это твой ангел-хранитель? — вышла из-за раскидистого дуба бесовка Ангелина. — И как я ее сразу не вычислила?!

— Я спал с ангелом?

— Она тебя зачем-то испытывала.

— Погоди! Так стану я Гоголем?

Лиза стала на крыло, скользнула в бездонное небо.

Ангелина ударилась оземь, обернулась черным лебедем, унеслась вслед за Лизой.

Петухов глубоко вздохнул, плюнул и пошел домой, писать свою гениальную прозу.

А Гоголем он все-таки станет.

Вряд ли классик был импотентом.

Глава 42. Икорный король

1.

В минуты досуга Аркадий Шик валялся в гамаке, потягивая гавану и рассуждая о вечном.

Вот он добился всего, как царь Соломон. Некоронованный икорный король Московии. Однако разве это взыскует его нежное сердце?

Медитативно скосился на сноху, Светлячка, то бишь, Свету, вплетающую алую ленту в гриву домашней пони Глафиры.

— Светик, неужели ты со своей сеструхой от одних предков?

— Что смущает?

— Ты — вылитая топ-моделька, она же, моя супружница, Надя, просто поросенок в юбке.

— Выбрали ее, а не меня.

— Не у тебя же CCN брало интервью на Красной площади.

— Мы от разных отцов. Мамашка у нас была шалавой первостатейной. С пяти годков я у Надюши в няньках. Стирала пеленки, кормила из соски, меняла подгузники.

— Типа матушки Терезы? Завидую! У меня какая тусклая жизнь? Вагон икры направо, вагон налево…

Аркадий спрыгивал с гамака, сбивая с кустов смородины жемчужную росу, мотался по тропинке сада. Вскрикивал с каким-то горловым взрыдом:

— Мое детство прошло в Люберцах. В чмошной коммуналке. Я же из люберов. Качал железо в туберкулезных подвалах. Тюремная жизнь. Почти.

— Мочили людей?

— Ты чего?! Я ж не Бэтмен?!

Аркаша воротился в гамак, нахмурив сократовский лоб, вспомнил об интервью с его будущей супругой. Америкосы тормознули Надюшу у Лобного места. Мол, за кого бы вы сейчас голосовали на выборах президента РФ. Девушка вдруг в камеру ручьисто расплакалась, сбивчиво поведала о сучьей жизни, сказала, что хоть сейчас в петлю. Какие там выборы?

— Почему? — взревели папарацци.

— Работаю на разливе русского кваса за копейки. Мужа нет. Впереди жуткая старость. Чулкова моя фамилия. Надя.

Этот блок новостей поразил Аркадия Шика. Он отыскал Надюшу. Предложил ей руку и сердце. Девушка согласилась. Только попросила взять и Светлячка, с сестрой она не расстается со дня рождения.

2.

Странно, обретаясь в скудости, Светик была довольна судьбой. Теперь же, катаясь сыром в масле, от злобы задыхалась. Исповедовалась в этом зазорном чувстве перед пони Глафирой. Не перед поварами же, охранниками и садовниками раскрывать девичью душу?

Светик чмокала Глашу в чистый и открытый лоб с белой звездочкой.

— Ей, значит, всё, а мне ошметки? Она с графьями и маркизами в Париже тусит, а я загораю в бомжеватой Анталии? Где, блин, справедливость?

Лошадка трясла жесткой чёлкой.

Из дома, почесывая брюхо, выворачивал Аркадий Владимирович.

— Светик, я лично не согласен с А.С. Пушкиным. Слыхала его фразу: «Нет правды на земле, но нет ее и выше»? На земле, может, и нет. А на небе в наличии. Иначе как бы я стал икорным королем?

— Отстаньте…

— Меланхолия? Сплин? Лети на Гоа.

— Сами летите.

— Не могу! Грядут выборы мэра Москвы. И я хочу участвовать в них своим черным, а, может, и белым пиаром и налом.

Позевывая, выходила из апартаментов Надя. Засаленный желтый халат, расчавканные красные тапки.

— Живот у меня что-то бурчит, — мигала бесцветными ресницами. — И зачем я скушала целый торт «Прага»?

— Умеренность, девочка моя! — усмехнулся Аркаша. — Именно умеренность должна стать твоим магистральным вектором. Камертоном!

— Мэра от какой партии будете ангажировать? — щурилась Света.

— От коммунистов.

— Шутите?

— Знаешь, какая моя любимая книжка?

— Вы разве читаете?

— Еще как… «Незнайка в Солнечном городе»! Это же островок коммунизма. Не на ту дорожку мы свернули в проклятые девяностые. Идеалы потеряны. Духовность растоптана. Ходим по шею в каком-то ядовитом липком гноище.

Надя со стоном зевнула и быстро перекрестила рот:

— Что-то в сон потянуло.

— Вечером к нам подойдет мой кандидат в мэры, — подмигнул Аркадий. — Будьте с ним, девочки, плиз, полюбезней.

3.

Кандидат Митя Охапкин оказался в резкой антитезе с Аркадием. Г-н А.В. Шик обладает сократовским черепом и с кряжистым телом борца сумо. Охапкин же маленький и верткий, что цирковой шимпанзе, порывистый, с немотивированным беганием черных шустрых глазок.

Лакомились душистой земляникой со сливками.

Охапкин кричал:

— Чем мы раньше гордились? Космосом, хоккеистами, перекрытием Енисея. Теперь этого нет! Только жратва и секс по зомбоящику.

— Енисей-то остался? — усмехнулась Светик.

— Согласен. Но все остальное — пуффф! — будто в воронку унитаза.

Надя громко икнула:

— Ой, извиняйте. Сливки ужасно холодные. У меня от стыни завсегда икота. Когда работала на квасе — то же самое.

— Икай на здоровье! — подмигнул г-н Шик.

Надя зажала ноздри пальцами, выпучила глаза, икоты, как ни бывало. Счастливо вздохнула:

— Фу, отпустило…

Охапкин доел последнюю ягодку, обширно осклабился:

— Блаженные времена коммунизма еще вернутся.

— Последнюю рубаху отдам! — почесал пузо Аркаша.

— Рубашку сами носите, — испугался Митя. — А вот нал и безнал — до зарезу! Кстати, о нашей рекламной компании. Если не ошибаюсь, Надя и Света из гегемонов?

— Мамашка наша была вокзальной шлюхой, — изящным движением поправила грудь Светик. — Папашку не знаем. Терра инкогнито. Алкаш, кажется.

— Вот! Это козырь! Вы, Аркадий Владимирович, бандит с раскаленным утюгом из 90-х, раскаялись и провели сразу две пролетарских единицы из грязи в князи.

— Какой же я бандит? Так… Иногда… Утюг не всегда и включался. Китаезы в девяностых нам гнали брак.

— Я — княжна? — громко захохотала Надюша.

Охапкин выгнул бровь:

— Ладно. Это можно смягчить. Пусть вы не бандит. Однако в те годы весь бизнес был с криминальным душком. С раскаленным утюгом и браунингом наотлете.

— Не возражаю.

— Вы же очистились?

— В церковь почти не хожу.

— Это не важно! Церковь у нас в сердце, а не в храмах, сооруженных на бандитские бабки.

4.

Несколько дней подряд Аркадий Владимирович читал, лежа в гамаке, «Незнайку в Солнечном городе», медитативно шевелил пальцами ног, чесал затылок. Потом взялся за «Незнайку на Луне», по-осеннему помрачнел, напрочь отказался от икры, лишь пил грузинский «Боржоми».

— Аркаша, вы загрустили? — удивилась Светик.

— Давно я хотел спросить, откуда у тебя такое прозвище — Светлячок?

— Прозвала ребятня. Еще в малолетстве. От меня будто исходит солнечный свет.

— Это так… Почему грущу? Хотели мы возвести Солнечный город, а построили лунный содом.

Мучительно потирая живот, во двор вышла Надя.

— У меня от этой икры диарея!

— Пей «Боржоми», — мрачно улыбнулся г-н Шик.

Надя, как снайпер, сощурилась:

— Пока сидела в клозете, придумала идею ролика для коммунистов.

— Головушка у тебя светлая, — кусала губы Светик.

— Значит, так! Девушка с обнаженной грудью на баррикаде. В руках алый стяг.

— Неплохо… — поморщился Аркадий Владимирович.

— Словом, сквозь пороховой дым барышня говорит: «Господа, давайте жить добром в Солнечном городе!»

— И какую же актрису взять на эту роль, — радостно напрягся Аркадий.

Надя поправила челку:

— Светланку! У нее изумительной лепки грудь, а в глазах — страдание.

— В десятку! — хлопнул в ладоши бизнесмен.

— Ой! Срочно в уборную… Опять накатило, — Надюша, топоча расчавканными тапками, убежала.

— Что скажешь, Светлячок?

— Идейка ничего…

— Гонорар тебе отвалю, как Роберту де Ниро и Мадонне в одном флаконе.

5.

В воскресенье рядом с зоопарком построили баррикаду из стертых до дыр шин, ржавых бочек, прогнивших рекламных щитов. Подогнали массовку.

Митя Охапкин по-обезьяньи почесывался:

— Пора, матушка! Текст не забыли?

— А кто режиссер? — свела соболиные брови Света.

— Так я же! Закончил институт Культуры имени Нади Крупской с красным дипломом. В просторечье — кулёк. Спец по организации массовых действий.

— Какая-то массовка дохловатая, — трещала кукурузными чипсами Надя. — Где энергия бунта? Хаос только тогда хорош, когда он логически структурирован.

— Какие, мать, ты знаешь слова, — побледнел Аркадий Владимирович.

— Мой любимый режиссер Феллини. А его фишка — энергичный, хорошо организованный, хаос.

— Надо бы мне подтянуть свой бэкграунд. Митька, чего не начинаем?

— Господа, приготовились! — заорал в мегафон Охапкин. — Съемка по сфере. Сразу пятью камерами. Гаврилыч, не спи! Тимофей Попцов, что, мать твою, со звуком?

Вокруг шептался народ:

— Это, верно, рекламный ролик против коррупции.

— Или реклама женских прокладок.

— Ты чего? Прокладки на баррикадах?

— Мотор! — срывая связки, гаркнул Охапкин.

Светик рванула у горла белую блузу. Божественно красивые груди оказались на воле. Публика и статисты так и ахнули. Это же просто картина из Лувра. Богиня! Точнее, божественно обворожительный демон революции.

Баррикада ощетинилась оружьем массовки. Бердыши, калаши, берданки, ржавые вилы.

— Братья и сестры! — четко произнесла Светик. — Доколе мы будем терпеть сволочей, жрущих икру за наш счет? Мы, значит, живем в затхлом углу с тараканами, а они рассекают на яхтах с дорогими блядями?!

— Что она говорит? — вытаращился Охапкин.

— Видимо, импровизация, — посуровел Аркадий Владимирович. — Джаз… Хотя намек понял. Нехороший намек-то.

— Доколе?! — вдруг вскрикнул баба в оренбургском платке, с ржавыми вилами наизготовку ринулась к Кремлю.

Светлячок со своей нагой грудью и алым стягом, послужила мощнейшим катализатором.

Шалый народ, а потом и массовка, революционным, все сметающим потоком, метнулись за шалой бабой.

6.

Через пару дней свергнутого президента РФ возили по улицам Москвы в золотой клетке.

Митя Охапкин тронулся рассудком, с сумой за плечами двинул по Ленинскому проспекту к Оптиной пустыни.

Светлячок стала главой кабинета министров свежеиспеченного правительства.

Аркадий Владимирович получил портфель генерального казначея.

Надя заняла пост министра Культуры.

— Надо Москву теперь переименовать в Солнечный город, — лежал в кремлевском пружинном гамаке г-н Шик.

— С этим подождем… На носу всенародные выборы президента, — Светлана красила ногти.

— А чего его выбирать? Ты, сестренка, и будешь, — гулко зевала Надя.

Света вздрогнула, кроваво-красный лак лег на ноготь мизинца вопиюще криво. Произнесла сурово:

— Времена Гулага прошли. Читай Солженицына. Во всем теперь у нас должно быть торжество демократии.

— Да-да… — листал толстую книгу г-н Шик. — Я тут с карандашом в руках еще раз перечитал «Незнайку на Луне». Прямо о нас книга. Все ради бабок. Никакой свободы.

— Ты это к чему? — Надя скосилась на мужа.

— Как к чему? К тому! Даешь демократию!..

Глава 43. Марш-бросок в Оптину пустынь

1.

Сейчас принято бранить нашего президента РФ, Юрия Абрамкина. А ведь никто, совершенно никто, не задумывается о причинах его порой диковинных и даже вопиющих поступков.

— Почему люди так жестокосердны! — восклицает Абрамкин после чашечки арабского кофе.

— А ты, милок, приглядись к своему народу, — откликается его жена, Алина Борисовна.

— Народу труженику и победителю?

— Во-во! Менталитет напрочь сбит. Антиселекцию произвел товарищ Сталин. Остались сплошь проходимцы, деляги, подлецы, стукачи, латентные педики.

— Передергиваешь, — хмурился Абрамкин. Оглядывал супругу с макушки до пят.— Эко тебя, матушка, разнесло на кремлевских харчах! Поперек себя шире… Твоими грудями можно выкормить не только ребенка хомо сапиенс, а, как минимум, гориллы.

Супруга залепила вертикали звонкую пощечину.

— На себя погляди! Мне хоть не нужно на старости лет прикидываться киборгом и терминатором в одном флаконе.

Президент потер щеку:

— Возражение принято… Как последний мудак прыгаю в жерло вулкана, погружаюсь в батискафе к «Титанику», рву пасть акулам-людоедам. А что делать? Ведь свергнут!

— Менталитет народу рихтуй.

— Как?!

— Сымай портки, альфа-самец.

— Ты чего?

— На заду у тебя чирей с голову колибри. Забыл? Смажу зеленкой.

Рука супруги была нежна и точна. С зеленкой она обращалась будто циркач шапито. Маэстро!

Смазала, поцеловала благоверного в лысеющий затылок:

— Поехал бы к моему дяде, в Оптину пустынь.

— К Тимофею Храпкину?

— К нему. Совет испросишь у старца. Как спасти Русь без череды твоих чудовищных подвигов.

— А где эта Оптина пустынь?

— Где-то по Калужскому шоссе. У реки Жиздра. Надевай портки, мой герой.

2.

Абрамкин навел справки. Тимофей Иванович Храпкин, 75 лет, оказался личностью незаурядной. Закончил пищевой техникум им. Серго Оржоникидзе с красным дипломом, спец по копченым и сырокопченым колбасам. Работал технологом на фабрике им. Анастаса Микояна. После развода, в 37 лет, резко меняет судьбу. Разрывает все столичные связи, вербуется вохровцем в колымский лагерь строгого режима. Руководством характеризуется с самой положительной стороны. Правда, одного отставного олигарха, Митю Оськина, чуть не забил до смерти, причем ногами. Хотя Оськин был еще тот сукин сын, его посадили именно за отвязное душегубство.

— Сколько твой дядя уже в Оптиной пустыни? — через бесчисленную анфиладу кремлевских покоев кричал Абрамкин.

— Годков десять… — откликалась Алина Борисовна.

— Из Колымы сразу в Оптину?

— У него и спросишь.

Президент РФ чесал затылок. Институт старцев, тем более, из бывших садистов-охранников, он не приветствовал. А ехать надо. Россия в огне. Ну, не в огне, ан такое ощущение — будет. Тянет гарью.

Выехал под покровом ночи, инкогнито. Кардинальные изменения его имиджа должны произойти тайно. Короче! Он выехал в Оптину пустынь на велосипеде шанхайской сборки «Юность дракона».

Узкое и жесткое седло нещадно терзало задницу. А там еще, собака, фурункул… В ротовую пазуху набивались комары и прочая насекомая сволочь. Икры, пусть и натренированные велотренажером «Буран», мерзко покалывало.

— И угораздило же меня, с моим умом и талантом, стать президентом! — пробормотал Абрамкин.

Далее его мысли шли лишь в черепной коробке:

«Сидел бы на теплой печи, читал бы псалтырь с байками Акунина. Зимой бы добывал барсуков. С них целебный жир. Летом собирал бы рыжики-опята. Жизнь, бляха-муха, проходит, как косой дождь, мимо».

Ход мыслей смутил президента. Видимо, Оптина пустынь обладает эдакой духовной радиацией. Меняет структуру человека дистанционно.

Абрамкин прошептал:

— Вот будет хохма, если возьму, да и ангажируюсь в старцы.

Дорогу ему перебежал толстый заяц-русак. Знак недобрый. Президент через левое плечо трижды сплюнул. Смачно.

3.

Храпкин оказался маленьким и крепким мужичком со щербатым лицом, с гусарскими усами и плетью свисающей правой рукой.

«Кого-то он мне напоминает? — охолонуло Абрамкина. — Батюшки-светы, Иосифа Сталина!»

— Одна конечность у меня не рабочая, — глуховатым баском пояснил увечье просветленный Тима. — Покалечил о мордуленцию упыря-олигарха. Мама дорогая! Я же вас знаю! Вы — президент РФ. Муж моей Алинки, племянницы. Та еще засранка.

— О засранке вы точно… А меня как не знать! Мое изображение размножено как узор на обоях. Я гарцую на коне.Возглавляю стаю соколов и ворон. С кислородным баллоном за спиной на дне Байкала… Только на банкнотах меня нет. Да это дело, надеюсь, скорого времени.

Тимофей расправил седые усы:

— Ящик не гляжу. Газет не читаю. В интернете не шарю, за отсутствием оного. А в Оптиной оказался раньше вашего восшествия на русский престол. Единственно Алинушка прислала мне свадебные фотки. Извините, у меня час трапезы.

Храпкин достал консервную банку, полную кузнечиков.

— На рыбалку собрались? — подмигнул Абрамкин.

— Акриды. Моя основная пища.

Старец кинул в рот одного кузнечика, с хрустом тщательно разжевал, проглотил.

Абрамкин чудом удержал блевотный позыв. Судорожно сглотнул:

— Вам хорошо, на акридах-то… Смиряете дух и плоть. А мне каково? В шестьдесят лет превратился в какого-то Петрушку. В топовый инфоповод для папарацци.

— Твой выбор, сын мой.

— Нет! Я бы с превеликим наслаждением, подобно вам, сидел в келье. Грыз бы кузнечиков, глотал даже земляных червяков. От меня же электорат требует каждодневных подвигов.

— Гулаг не завел? — подмигнул Храпкин.

— Не проканает. Гласность с долбаным интернетом! Оппозиция, сука, публично дышит в затылок.

Тимофей Иванович достал из внутреннего кармана рясы пластиковую бутылочку с наклейкой «Святой источник». Глотнул. Задумался.

— Есть у меня один медок. Заговоренный.

4.

Вышли из кельи. В полную грудь вздохнули родниковой чистоты воздухом.

Старец лягнул лежащий велосипед по сидению:

— Хорошая машина?

— Так себе… Китаезы балуются. Собирают в лагерях строгого режима.

Старец опять сунул руку под рясу. Достал лист ватмана, скрученный в трубку. Развернул. Абрамкин увидел карту мира. От Урала во все стороны расходились стрелки.

— Видишь, Урал изображен в виде сердца? Именно отсюда пошла жизнь на планете Земля.

— Разве не из знойной Африки?

— Фигушки! Дарвин набрехал. Мюнхгаузен! Теорию развития видов из обезьяны ему наплели, видимо, бесы. На Урале Господь создал Адама и Еву. Они стопроцентные русаки. До последней молекулы. От них же методом не пресловутой эволюции, а инволюции, то есть в обратную сторону, возникли все остатние люди, от оных же вся скотина, птицы и рыбы.

— А насекомые?

— Тоже!

— Как же это возможно? — вскричал президент. — Неужели из англичан получаются, скажем, олени, а из французов барсуки?

— Ручаться не могу. Что-то вроде.

— А микробы? Бактерии?

— Это детали. Вернемся к нашим баранам. Я мёд тебе дам. Ты его съешь. И, как глава вертикали, остановишь инволюционный процесс. Иначе по Руси будут ходить лишь одни мутанты. А ты над ними будешь парить с вороньем. Или с кем ты там паришь?

— С соколами и орлами.

5.

Мед оказался в банке из-под томатной пасты «Дядя Ваня». Президент понюхал его. На вид простой такой медок, засахаренный, скорее всего, палёный.

— Возвращайся, дорогой мой человек, в Златоглавую! — на прощание покрутил седые усы дедушка. — Верни Руси заповедованный пращурами статус-кво.

Президент РФ бешено крутил педали.

Заповедный мед у него лежал за пазухой китайской куртки «Adidas».

— Как смотался? — Алина Борисовна поливала кактус в кремлевской горнице.

— Все тип-топ.

— А дядя как?

— Огурчиком. Дал мне медок.

— И только?

— Если дядя не врет, мёд заговоренный. Кто-нибудь звонил?

— Начальник пиар-департамента, Ярослав Смертушкин.

— Чего хотел?

— Предлагает тебе с парой подопытных шимпанзе лететь на Марс. Рейтинг, мол, твой надо отодрать от мерзкого плинтуса.

— Мудаки! И за что им только деньги плачу? Пиявки! Ладно… Лягу спать. Утро вечера мудреней. Презент, дед говорил, надо есть натощак, утром.

Мед оказался точно паленым. На зубах хрустел сахар. В горле саднило.

Президент нажал красную кнопку селектора:

— Ярослава ко мне.

В горницу вошел человек-ящур. На брылах раздувались жаберные щели. Пальцы рук напоминали лапы варана.

Абрамкин в ужасе протер глаза.

Виденье сгинуло. Ярослав Павлович вернул себе прежний имидж. Отечный от почечной болезни пятидесятилетний дядька. Симпатичный. Внушающий своей истрепанностью глубокое уважение.

— На Марс меня зашвырнешь? — нервно зевнул Абрамкин.

— Другого выхода нет. Иначе вертикали каюк. Не побоюсь этого слова, амба!

— Дилемма — альфа-самец я или хрен собачий?

— Именно.

Абрамкин настороженно двинул к зеркалу, огромному, в рост жирафа. Над зеркалом — икона с Георгием Победоносцем, поражающим копьем зеленую гадину.

Душу терзал вопрос: «А как я сам после меда выгляжу?»

Не сразу поднял глаза на себя, боялся увидеть какую-нибудь пупырчатую жабу или, не дай бог, косоглазого енота.

А увидал себя похорошевшего и помолодевшего. Кровь с молоком! Седины убавилось. Желваки мускулисто играют. Взгляд почти ястребиный.

Ярослав переминался с ноги на ногу:

— Так что же с Марсом? Звездолет готовить?

— Погоди чуток. Дай духом собраться.

6.

Переодевшись в бомжеватую старушку с авоськой, Абрамкин решил прошвырнуться по улицам Москвы, поглядеть на народ, послушать сплетни.

Ой-ой-ой!

Налицо инволюционный процесс! Вместо сограждан какой-то мобильный филиал зоопарка на Баррикадной. После меда-то! Сплошь медведи, англичане, муравьеды, барсуки, канадцы, лисы… У некоторых субъектов на лице недвусмысленно топорщились тараканьи усики.

Ворвался в Кремлевские покои в прикиде старушки, схватил Смертушкина за грудки:

— Бей в колокола, кровопийца!

— Бабушка, как вы сюда проникли?

— Да я — это я. Твой родной президент. Только в прикиде бомжихи.

— Сейчас в колокола ударю. Неужели бунт?

— Хуже! Организуй мне, бездельник, прямую линию. Хочу пообщаться тет-а-тет с русаками.

Смертушкин обиженно трепыхнул своими жаберными щелями:

— Сначала на Марс, потом уж прямая линия.

— Выпру, сукин сын, без золотого парашюта… — зло прошептал Абрамкин.

7.

— Братья и сестры! — Абрамкин сокровенно обратился в телекамеру. — Я недавно тут совершил паломнический марш-бросок в Оптину пустынь. Приобрел эзотерический опыт. И взываю вам вопиющим гласом в пустыни! Вырубите, к чертям собачьим, зомбоящик. Отключите интернет. Не покупайте газеты. Растопчите FM-радио своими могучими ногами. Иначе вы все превратитесь в нутрий или удодов. Оставайтесь людьми. И никаких подвигов! Ведь каждый подвиг — это чье-то преступление.

— Что он несет? — кусал губы Ярослав Павлович.

— Я закрываю политическое шапито! — смахнул пот Абрамкин.

И что вы думаете?

Россияне все скопом потянулись к Достоевскому и Донцовой. Слушали Шнитке и Илью Резника. Вглядывались в нетленные полотна Ван Гога и Глазунова.

Россия встала с колен!

Заколосились нивы, богатырски затрубили заводы и фабрики.

Русь отвергала путь инволюции, твердо встав на рельсы эволюции.

А вы говорите, чудес не бывает. Да сплошь и рядом.

Глава 44. Фома Фомич

1.

Когда стукнуло 55, взыграло ретивое. Доколе! Всю жизнь строчил дамские романы под псевдонимом Марина Чайка. А он, как-никак, Фома Фомич Нарышкин, дворянского рода.

Решено!

Вместо женских сладостных вздохов и охов, грез о белокурой бестии на белоснежном «Лексусе», он напишет правду о коррупции, засилье чучмеков, о грабительской вертикали, о незащищенности русаков перед теми мерзавцами, кои прорвались к нефтяному корыту.

Книгу «Как нам осчастливить Россию» он сочинял по ночам, ошарашивая сердце и мозг дьявольскими дозами черного кофе.

Разоблачительный труд он издаст за свои деньги. А там — хоть в петлю.

Сочинил за месяц. Подташнивало, дьявольски дрожали руки. Теперь еще ждать пока книга выйдет? Нет сил! Вышел на сайт писем президенту РФ. Прикрепил файл. Кликнул мышкой.

Получай, родной, хук под дых.

2.

Дела президента РФ, Юры Абрамкина, шли неважно. Сучья оппозиция, проплаченная из-за бугра, пятая колонна, мать ее ети, требовала отставки. По улицам городов-миллионников мотались бесноватые феминистки с голой грудью. Требовали толерантности бесноватые педики и лесбиянки. Из-за угла робко потявкивали и религиозные трансвеститы.

И ведь чего этим псам нужно?! Никогда в России еще не жили так хорошо, как при нем, при Юре Абрамкине. Или мечтаете о дыбе Ивана Грозного, об утонченных пытках Лаврентия Берии?

Вызвал на ковер главного пиарщика, Парамона Зубова. Прошептал интимно:

— Придумай что-нибудь! Загни, браток, поганку.

Зубов, маленький и жилистый, с выпученными по-рачьи голубыми глазами, дернул кадыком.

— Есть у меня на примете одна фигура. Бомба!

— Кто?

— Марина Чайка. Он же — Фома Фомич Нарышкин.

— Мужик или баба?

— Мужик! Но всю жизнь рядился в пестрое платье дамской беллетристки.

— И что же этот… Нарышкин?

— Написал злопыхательский опус. Микс махровых банальностей с отчаянным хамством. Стиль раздерганный, нервный.

— И на хрен он нужен?

— Давайте, этому дураку подарим 15 минут славы. Пусть оппозиция подхватит его бред, тем самым себя компрометируя.

— Месяца на два обо мне забудут?

— А то! Поедите к себе на Бочаров Ручей удить форель.

— Как бы оппозиция в этот пресловутый ручей аллигатора-людоеда не запустила.

3.

В дверь Фомы Фомича раздался звонок. На пороге, будто два толстых гаера, мужик и баба. Одеты прилично. Даже с каким-то европейским лоском. Велюровые костюмы. Кроссовки со стразами. Смутил только в бабьих зубах «Беломор». Кто сейчас этот зековский табак курит?

— Глафира Булкина! — барышня протянула крепкую мужскую ладонь.

— Гарри Вахрушкин! — надул щеки жиртрест.

— Да кто вы такие? — обиделся писатель. — Что-нибудь впариваете? Служба «Доверия»?

— К «Доверию» ближе! — басом захохотала Булкина.

— Мы из кремлевской администрации, — подмигнул Гарри.

— Удостоверения?

— Пожальте! — Гуля (так она попросила себя называть) развернула краснокожую книжицу.

На кухне в стиле хай-тек пили цейлонский чай с валдайскими баранками-сушками. Нарышкин ждал что угодно. Даже ареста. Хотя, если верить фильмам, арестовывать должна не «двойка», а «тройка».

— Книгу вашу прочитали на самом верху, — сладко усмехнулся Гарри Вахрушкин.

— И она произвела, так сказать… — чиркнула балабановской спичкой Гуля.

— Быть того не может! — Фома Фомич хрустко раздавил в кулаке сушку, будто раздался револьверный выстрел.

— Почему не может? — почесал в паху Гарри. — Умные люди в России наперечет. Каждый осознанный вскрик учитывается.

Гуля пыхнула цигаркой:

— У президента РФ лично к вам, Фома Фомич, деловое предложение. Сколково наконец-таки разродилось русским планшетом. Рекламный тур свежеиспеченного товара мы пристегнем к выходу вашей искрометной книги.

Фомич обмяк:

— Неужели Юрий Абрамкин не просек, что мой труд — это тротиловая шашка под его троном.

Гуля поплевала на пальцы, затушила беломорину:

— Итак, к делу. Книгу издадим четверть миллионным тиражом. 60 процентов роялти ваши.

— На «Лексусах» будете рассекать, — ковырнул в ухе Гарри. — Топ-моделек за сочную попу щупать.

— «Лексус» у меня уже есть. Правда, старенький. Бампер помят. Топ-моделек мне и даром не надо. Остыл я как-то к феминам.

— Купите себе тогда личный вертолет. С таким-то роялти! — выпятила грудь Гуля.

Гарри щелкнул застежками папки:

— Вот договор. С нашей стороны он уже подписан.

4.

Тур прошел «на ура». Побывали в Иркутске, Хабаровске, Новосибирске, Самаре, Вологде, в каком-то Урюпинске. Фому Фомича народ слушал с жадностью лютой. Лица изголодавшиеся по истине. Глаза по-волчьи сверкают. Пальцы судорожно сжимаются в багровые кулаки.

Нарышкин ощущал себя почти русским мессией.

Несколько смутили его вопросы о писательском прошлом.

Поделился тревогой с Гулей.

— Щас подумаю… — та озадачилась. — Вот чего… О дамских своих треш-романах, плиз, не упоминайте. Скажите, мол, по заданию ГРУ работали в Зимбабве. Типа «крота».

— Кого?

— Глубоко законспирированного агента.

— Ага… Допустим. А скажите, почему на встречу со мной приходят высшие чины местной администрации? Книга моя явно анархистской направленности.

Гуля выпустил в лицо Нарышкина столб смрадного дыма:

— Им дана инструкция сверху.

— С Лубянки?

— Господи, какой вы еще ребенок! Ну, конечно.

Разговор проходил в ночном клубе Норильска «Норд-ост». По лысине Нарышкина прыгали световые блики от зеркального шара.

— Мне бы чего-нибудь выпить? — сглотнул Фомич.

— Бармен! Сок манго с виски! — басом рявкнула Гуля. — Две порции.

Бармен метнулся мелким бесом. Коктейль доставил.

Выпили. Мудро помолчали.

— Буду с вами предельно откровенна, — хмурилась Гуля. — Я уже пару месяцев без мужика. Вся истомилась.

— Сошлись бы с Гарри.

— Увы. Он педик.

— Отважный боец Кремля?

— Такое сплошь и рядом.

— Так что же вы хотите от меня?

— Фома Фомич, вы дурачок или только прикидываетесь? Мужчина или же облако в штанах?

5.

Абрамкин вызвал на аутодафе своего главного пиарщика, Парамона Зубова. Встреча состоялась при восковых свечах в золотых канделябрах.

— Что с операцией? — президент мял в левой руке резиновое пупырчатое кольцо, кистевой эспандер.

Парамон подмигнул:

— Все тип-топ, господин президент. СМИ повелись. Взвыли иерихонской трубой. Им бы только поточить лясы.

— Банальность фолианта Фомы Фомича не смущает?

— Нет! Кого смущать-то? Одноклеточные! Уровень клипового мышления. Внимания хватает только на одну хлесткую фразу. Топ-хлоп. Не боле.

Абрамкин перебросил резинку в правую руку:

— Динамическая тенденция моего рейтинга?

— Дайте срок!

— Сколько?

— Мы начинаем операцию «Хорек затаился в дупле».

— Детали? — президент стал жать кольцо двумя руками. На седых его висках бриллиантами вспыхивал пота.

— Переходим к этапу совращения. В ход я пустил своих лучших агентов.

— Приманка хороша?

— Вы бы только увидели Гулю Булкину! Бой-баба. Эдакая кариатида. Дискоболка! А в постели…

— Без сальных подробностей!

— Гуля операцию начнет, подхватит же ее Гарри Вахрушкин.

— Кто таков Гарри?

— Потомственный и легендарный гей. МГУ с красным дипломом.

6.

Из клуба «Норд-ост» Гуля, будто бульдога на поводке, потянула Фому Фомича в отель «Хилтон». Номер был забронирован еще из Москвы. Хороший такой номерок, сплошь в толстых персидских коврах, с мебелью ручной сборки из Сирии.

Нарышкин хлопал глазами. Ни о каком сексе он не помышлял. Казалось, забавы Эрота остались в туманной юности. Не до похотливых ристалищ. Вагинал-орал он не приветствовал.

Тут грянула музыка. Гуля ногой включила японскую стереоустановку «Sony». Раздалось аргентинское танго. Булкина, дразня покачиванием бедер, стала раздеваться.

— Глафира Борисовна, уже поздно. Пора бай-бай, — опустил смущенные очи Нарышкин.

Пиарщица осталась в одних стрингах. На такой-то попе! Приподнимала и поглаживала свои огромные груди. Ноги изумительно выбриты. Не ножки, а песня. Хотя и вопиюще крупноваты.

— Не заводит? — посуровела Гуля.

— Погодите… Я ведь задумал сиквел своего хита. Название — «Как нам осчастливить Америку».

Булкина перещелкнула «Соньку» на второй трек. Раздался «Танец с саблями», незабвенного Арама Хачатуряна.

В комнату с шашкой наголо ворвался голый же Гарри Вахрушкин. Ноги его обросли африканской шерстью. Взгляд по-африкански блуждал.

— Асса! — вскричал Гарри.

Голых мужиков Фома не любил. Принципиально. Он их без затей ненавидел.

Сдерживая блевотный позыв, беллетрист ринулся в ванную.

7.

Книга Фомы Фомича «Как нам осчастливить Америку», как Тузик грелку, порвала публику. И помирила народ с властью Абрамкина. Если все так мерзостно в США, то кого ж рожна нам-то?

Глафира Булкина и Гарри Вахрушкин были награждены орденами «Заслуги пред Отечеством» какой-то нехилой степени. Гарри, кажется, поменял свой пол. Хотя это еще не факт, только слухи.

А что же Нарышкин?

С ним все тип-топ. Он стал правой рукой пиарщика Парамона Зубова. Прикупил себе яхту под алыми парусами, дачку под Валдаем с золотом унитазом.

Встретился с президентом РФ в кремлевской тренажерке.

— Как же ты всю жизнь строчил дамские романы? — с бешеной скоростью вертит педали велотренажера Юрий Абрамкин.

— Глуп был. И слеп, что токующий тетерев.

— Ты мне скажи, чего хочешь. Я, как старик Хоттабыч, исполню желание.

— Жениться хочу.

— На ком? На Гуле Булкиной?

— Нет. Что-нибудь посвежее, и на ваш выбор.

— Ага. У нас тут в Кремле будут проходить соревнования по акробатике, клуба «Трудовые резервы». Пригляжу тебе девку. А ты, брат, пиши и пиши. Народу позарез нужно твое энергичное и честное творчество.

Глава 45. Алёнка

1.

Как-то завернул на Большую Бронную, увидел свору бродячих артистов в жанре брейк-данс. Что только они не отжигали! Сальто-мортале, верчение волчком на голове, конвульсивно дергались. Разве это не символ нашей сегодняшней жизни? С ее монструозными кульбитами?

Павел Ионыч Жеребцов скривился.

Подошел к позеленевшему памятнику. Исподлобья зыркнул на прославленного истукана. Доколе терпеть это олигаршье и бандитское кубло? Этого альфа-самца, злобного хорька? Этот тотальный закат культуры? Засилье эстрадных розовых лесбиянок и голубых геев?

А.С. Пушкин, понятно, немотствовал. Ионыч вспомнил чьи-то слова: «Великий был человек, а пропал, как заяц».

«Вот и мы пропадем так», — сплюнул и поплелся домой.

Вечером к нему в гости пожаловал Никифор Кузьмич Лапушкин, костюмер «Мосфильма». Отчаянный усач, интеллигент в хрен знает каком поколении.

— Кузьмич! — в сердцах вскричал Павел Ионыч. — Долго ли нам еще жить среди оголтелого сброда?

— Мне уже шестьдесят. Значит, недолго. У-ха-ха!

У Кузьмича противная черта, он внезапно взахлеб хохотал. Почти по любому поводу. Хотя человек тонкий, мудрейший аки змей.

Павел Ионыч схватился за виски:

— Я только полтинник перевалил. А уже наказан.

— Преувеличиваешь, друг. Кто, как не ты, коллекционер советских фантиков, признан всем миром? Кому тетушка Нелли из Бразилии презентовала два лимона полновесных баксов?

— Что наличность, Кузьмич? Духовность в плевках валяется под ногами. Она, бляха-муха, сатанински опущена.

Жеребцов разволновался, лоб вспотел, появилась отдышка с сипом. Он мускулисто мотался по залу, расталкивая дешевую хай-тек мебель из Стокгольма.

— Сядь… Не гоношись, — лицо Кузьмича стало серьезным. — Я же к тебе с гостинцем. Твой наказ выполнил.

— Где?

— Здесь… — Кузьмич подтолкнул к хозяину клетчатую сумку.

— Что там?

— Открой. Не укусит.

Взвизгнула молния.

Ионыч достал шахтерский прикид, каску с фонариком. Костюм был в угольной пыли.

Кузьмич расправил усы:

— Одежда Стаханова. В ней снимался актер сериала «У нас была великая эпоха». По Эдуарду Лимонову.

Ионыч надел каску, надавил кнопку, фонарик зажегся.

— Нет, это не то. Я ведь просил френч самого Иосифа Сталина. На худой конец, Ворошилова или Буденного. Даже Гагарина! Дзержинского не надо. Тот еще упырь.

— А как же Сталин? Ангел?

— Тот был в не в курсах. Его Берия с Ежовым водили за грузинский нос.

— Ты почитай «Колымские рассказы» Шаламова. Вся советская власть зиждилась на садизме.

— Шаламов — психопат. Закончил свои дни, младенцы знают, в дурке.

— Оставим это. Я тебе принес пробный печатный вариант обертки шоколада «Алёнка». Бонус к шахтерскому прикиду.

— Святые угодники! Где добыл-то?

— Разбирал чердак тещиной дачи в Томилино.

Кузьмич вновь раскатисто расхохотался, будто заухал полночный филин.

2.

Ионыч съедал за день дюжину шоколадок «Алёнка».

Как же он обожает изображение губастой девочки в безыскусном платочке!

Говорят, у нее есть прототип. Наверное, уже померла или глухая старушка с деменцией.

Ах, какой бы она для него была идеальной женой! Половинкой…

Алёнушка!

Френч Сталина Кузьмич не добыл, зато через неделю притаранил скафандр Юры Гагарина.

Целый день Ионыч ходил в нем. Взопрел, что амбарная мышь. А ночью вскочил, захотел опять повертеться в звездном прикиде пред зерцалом.

Глянул в серебристую амальгаму.

Это еще что за чудище с руками молотобойца и вздутым животом, обросшим рыжим ворсом? Какие-то дикие семейные трусы в красных сердечках.

Неужели это он? Недавно еще быстроногий и кудрявый Паша?

Как же небеса глумятся над нами…

В скафандр облачаться не стал. Пустое! Его поезд ушел. Ту-ту!

Остались лишь любезные душе фантики. Осталась Алёнушка.

Достал эксклюзивную обертку, принесенную Кузьмичом. Поцеловал девочку в губы. Ну, разве можно ее не любить? Ведь какая была хрустальная ясность в советские годы. Один альфа-самец, босс-генсек. Одно устремление на добро. Гармония! Триумф здравого смысла.

А теперь?

Женщины гулко пусты. Мужчины с примесью идиота Шарикова. Хоть их, подлецов, кастрируй!

Товарищ Сталин живо бы вернул статус-кво.

На нары их! Или махать в тайге тяжелым кайлом.

Врет Шаламов, брешет, как сивый мерин, при советском строе все было разумно. Жестоко? Да! Однако целесообразно.

— Алёнушка, где ты? — раненным навылет зверем взвыл Ионыч.

— Здесь… — услышал цоканье каблучков в соседней комнате.

Волосы встали дыбом. Ну вот, и его пробил шизгарес. Приехали…

В горницу вошла прекрасная восемнадцатилетняя барышня в ситцевом платье. Простеньком таком, в голубой горошек. Глаза тоже голубые. Губы — пунцовый коралл. На лице играет девичья улыбка.

— Как вы проникли в помещение?! — прохрипел Ионыч.

Гостья села на стул, игриво закинула ножку на ножку. Одернула на коленях платье.

— Пашенька, ты чего? Сам меня звал, я и явилась.

— Встать! — эдаким вохровцем заорал Ионыч. — Сейчас же звоню в полицию.

Красава отвела золотистый локон за ушко:

— Странные вы мужики… Алчите любви. Единственной. А когда она явится, сразу же апеллируете к карательным органам.

Ионыч смешался:

— Я же, дочка, материалист… Материя, к бабке не ходи, не может возникать ниоткуда.

— Заблуждение! — хмыкнула Алёнушка. — Вековечный вопрос, мол, что прежде — яйцо или курица? Что-то всегда возникает из ничего. Таков закон природы.

— Допустим… Постой! Я не сбрендил?

— Пока нет. Угости гостью клюквенным морсом. Или сухим вином. После материализации томит сухость во рту и ломит кости. А трусы у тебя клевые. Хоть на цирковую арену. Фигляром. Сорвал бы чудовищный аплодисмент.

Паша во все глаза вгляделся в ночное видение.

Точно Алёнушка!

Та же невинность, ангельская чистота лица.

— Мигом! — Паша сайгаком заскакал к холодильнику «Бирюса-Апгрейд».

3.

Ох, какая же у них завертелась любовь! Паше-то, Ионычу, терять особо нечего, возраст предстарческий, почти гробовой. Когда еще в амурное ристалище кинешься?! А девка — инфернальная, потусторонняя, то есть, ей плевать на Пашин физический облик, на вспученный живот, покрытый рыжим войлочным ворсом, на лиловые мешки под глазами. Тем более, трусы он сменил на элегантные черные, как июльская ночь, стринги.

Приходил Кузьмич, таращил на девицу глаза:

— Отколе?!

— Оттоле.

Костюмер крутил гвардейские усы:

— Я тебе френч Сталина притащил. И трубочку, набитую «Герцеговиной флор».

— Не актуально.

— Понимаю… — завистливо вздохнул Кузьмич.

А погодка-то стояла — будь здоров. Бабье лето! По воздуху, сплетаясь, парили радужные паутинки. В огненных липах Пушкинского бульвара орали птицы, готовясь к отлету. Во всем разлита какая-то томная, хмельная благость.

— Ну, ты и мачо! — удивлялась Алёнушка, с мажорной игривостью щелкая каблуками.

— В смысле?

— Мне больно ходить. Откуда в тебе столько пыла? Таран и Тарзан!

— Да-да… Ляля, у тебя когда-нибудь была мечта? Так, чтоб ей до шизы бредить?

— Ты же знаешь, я из Зазеркалья. Там нет мечт.

— По-русски ты еще говоришь не того… Криво.

— Зато я знаю абсолютно все языки. Включая, собачий и птичий.

— Клёво. Так вот… Именно ты была моей сокровенной мечтой. Как рухнул СССР, так появилась греза. Алёнушка! О такой толстогубой и толстощекой девчурке с шоколадки. С феминами у меня не срослось. Был кой-какой опыт, тошно вспоминать. Без любви акт соития мерзок. Нет сладости забвения. Нет томной неги.

— А со мной?

— Ты мое чудо! — Жеребцов поцеловал чудо в висок. — Куда тебя повести? В «Пекин»? Или в Сокольники?

— Мне больше бы всего хотелось увидеть бродячих танцоров брейк-данс.

Паша смутился:

— Видел я тут одних. На Большой Бронной. Зрелище, я скажу тебе, поросячье.

— Пойми, брейк-данс — это иероглиф всего мира.

— Не догоняю…

— Каждый танцует соло. Никаких партнеров. Оттанцевал — получай мзду.

— Человеческий танец заканчивается скромным бугорком могилы.

Алёнушка обвила Пашу крепко, как лиана, руками. Еще крепче поцеловала в губы.

— Дурачок! Что ты знаешь о переходе в другой мир. Смерти нет! Есть лишь череда превращений. Метаморфозы нон-стоп.

— В индийские реинкарнации я не особо.

— В меня-то веришь?

— В тебя — да! Тебя можно ущипнуть. И не только.

— Ты говоришь, на Большой Бронной? В котором часу?

4.

После просмотра брейк-данс Алёнушка призадумалась. Кусала нижнюю губку. В чудных глазах ее замерцала легкая отчужденность.

— Что с тобой? — Паша взял подругу под локоть.

— Не так ты живешь! Не так… Будто герой чеховского рассказа «Ионыч». Только бабки, бабки. Фантики, фантики.

— Чего говоришь?! Нет зацикленности! В сбербанке всего два лимона. Презент тетки. Капают проценты. К тому же, я в тебя влюбился. А коллекционировать советские фантики — страсть простительная.

— Я тебе составлю программу-минимум.

— Почему не максимум?

— Молчи! Превращу тебя в настоящего человека. Брюхо подтянешь. Засядешь за Мандельштама с Бродским. Прочтешь, наконец-таки, Варлама Шаламова. Перестанешь бредить кровавым упырем Сталиным.

— Отца народов не замай. Святое.

— Значит, так! Пока программу не отработаешь, секса не будет.

— Это шантаж?

— Сугубо воспитательная мера.

— Такие строптивые барышни живут в Зазеркалье?

— Именно.

Щеки Алёнушки запунцовели. Очи метали инфернальные молнии. Изо рта вырывалось порывистое дыхание.

Как же она хороша! Вылитая Алёнушка с фантика.

Паша сграбастал девушку, как таежный медведь, жадно впился в нее губами. И это на оживленной улице столицы. Прямо напротив памятника горлану В.В. Маяковскому.

Красавушка поначалу сопротивлялась. А потом сама охватила Пашу, поощрительно погладила его, увы, подгулявшие от жирка ягодицы.

Чуть оттолкнулась, скосилась:

— Согласен на исправительные меры?

— Без интима с тобой, подружка, мне кранты, вилы.

— Что за зековский сленг?

— Сама же призываешь штудировать Шаламова.

— Мой хомячок! Живо домой. Угощу тебя перед постом стахановским сексом.

— Надеть прикид Алексея Стаханова?

— Никаких карнавальных костюмов. Исключительно ню!

5.

Павел изменился в корне. С утра до вечера крутил педали велотренажера «Московская радуга». В перерывах, скромно перекусив, читал Шаламова и Мандельштама. Сталина возненавидел люто. Особенно его поразило из «Колымских рассказов», как гной хлюпал в резиновых галошах зеков, с тупой обреченностью бредущих на лесоповал. Суки! Уничтожили генофонд нации… Нет красным комиссарам в пыльных шлемах прощенья. Зря о них пел свои сентиментальные песенки Окуджава.

В фейсбуке зафрендился с Алексеем Подвальным. Ходил на Болотную, истово митинговал с оппозиционерами. Махал флагом РФ.

Это что! Как он стал выглядеть?! Кровь с молоком. Или даже молоко с кровью. Брюхо втянулось. Рельефно проступили бицепсы с трицепсами. В походке появилась джигитская молодцеватость, даже, ей-ей, гусарское ухарство. Хрустальные глаза обжигали собеседников нешуточной духовной энергией.

— Другое дело, — сиамской кошечкой ластилась к нему Алёна.

— Не сжечь ли мне мою коллекцию фантиков? — насупился Павел.

— Дело всей жизни?

— Вранье это всё. Только сейчас допер, СССР держался исключительно насилием. Блядская идеология коллективизма. Нет, шалишь, человек неизменен. В каждом сидит махровый эгоист и собственник.

— Не перегибаешь?

— Нет, ты подумай. Полста лет я жил с повязкой на глазах. Как зашоренный конь водокачки. Довольно! Я узнал нелестное о хомо сапиенсах. Но это правда!

Поигрывая мускулистыми ягодицами, Ионыч оседлал велотренажер.

Алёна прошептала:

— Ты бы чуток полежал. Почитал Чехова.

— Читал уже! — через плечо отозвался Жеребцов. — Особенно потряс рассказ «Ионыч». Это верняк про меня. Разжирел, обрюзг, в подкорке мерцают цветные дензнаки. С прошлым я разрываю бесповоротно. Чехов, зуб даю, безжалостный гений!

Алёнке стало грустно. Каждый день наблюдать только спину любимого, рьяно вертящего педали. Тут взвоешь волком.

В гости с бутылкой «Молодецкой» рыжеусый Кузьмич. С порога захохотал:

— Алёнушка, уж и не знаю как вас по батюшке…

— Ивановна я.

— Да я попросту… Лена! Что же вы сделали с этим распадающимся индивидом? Ведь заживо себя хоронил. Как Тутанхамон. А теперь только глянь на него. Молодой огурчик. В жестких пупырышках!

Паша протягивал приятелю крепкую лопатку ладони:

— Кузьмичу, салют! Зачем водку притаранил? Знаешь же, я завязал.

— Сам накачу.

— Лады. Отчитываюсь! Полностью прочитал, с карандашом в руке, Варлама Шаламова.

— Молодца!

— Молодцы в конюшнях стоят. А я — совестливый гражданин РФ.

— Паша, сбавь пафос.

— Идем на кухню. Алёнушка потушила омаров в сметане.

— И поджарила целую сковороду костромских рыжиков! — подхватила Лена.

— Знаете, братцы кролики, чем меня взять. Мои любимые яства. Ну а вы, Елена Ивановна, выпьете.

— Охотно.

— Я тяпну томатного сока, — Паша подтянул спортивные штаны со штрипками. Надо ушивать резинку, спадали, зараза, после исчезновения брюха.

— Есть у меня к вам одно дельце… — сокровенно улыбнулся Кузьмич. — Об этом после третьей рюмки.

6.

Никифор Кузьмич попросил у Ионыча в долг миллион баксов. На «Мосфильме» костюмер хотел войти в долю съемок антисталинского сериала «Забавы кровавой гэбни».

— Я подумаю… — чесал затылок г-н Жеребцов.

— Дай ему бабки, — советовала Алёнушка. — Тебе же и одного лимона достаточно. Тем более, своими фантиками ты кое-что зарабатываешь на аукционах.

— Сериал окупится? — щурился Паша.

Кузьмич препротивно захохотал:

— Скупердяйство после «Колымских рассказов»?

— Давай сделаем в этом разговоре паузу. Большие вопросы не решаются с кондачка. Хотя такой сериал я горячо приветствую.

На следующее утро, будто снег на голову, свалилась тетя Нелли из Бразилии. Приехала налегке. С черным кейсом. В огромных очках. С мелко дрожащей собачонкой, одаренной Всевышним ножками-прутиками и зачаточным хвостиком.

— Не рад? — зыркнула на племянника.

— Что вы? Безумно!

— Не ври… Опостылела мне эта Бразилия с ее обезьянами. Сплошь гамадрилы! Думаю, ты меня приютишь на старости лет. Да ведь и два зеленых лимона пора отработать.

— Один миллион я хочу дать корешу в долг.

— Это еще кому?

Собачка Долли противно, с истеричным визгом, загавкала.

— На один сериал «Мосфильма».

— Деньги вернутся?

— Как сказать…

— Если тема хорошая, я не против. Почему бы в сериале не восславить Иосифа Сталина? Отца пионеров, друга физкультурников и дирижаблестроителей?

— Нелли Марксовна, вы чего? Почитайте «Колымские рассказы» Шаламова.

Тетка поправила на остром носу тяжелые очки в простой стальной оправе.

— Читала. Не врет. Только я, в отличие от тебя, племянничек, пару лет на Колыме оттрубила. За колючкой строем ходила. Месяц провела в ледяном карцере. Сама виновата. Язык надо меньше распускать.

— И любите Сталина?! — ахнул Ионыч.

— Как его не любить? Русский человек понимает исключительно палку.

В залу в шелковом японском халате с драконами вошла Лена. В руках ее поднос с бразильским кофе и бутербродами с черной икрой.

— Господа, подкрепитесь.

Собачка Долли выскочила из старухиных рук, принялась вертеться у лодыжек Ивановны.

— Как же вы Долли понравились! — оскалилась бабушка. — Да и как вы можете не нравиться? Вылитая Алёнка с шоколадки. Хорошую, Паша, ты добыл дивчину. Деточки-то есть?

— Пока только в планах, — сглотнул Жеребцов.

— Родите, подкину еще лимончик. На моем счету в Рио-де-Жанейро накопились проценты. Чего жалеть-то?

— Какие наши годы! — с мажорным хрустом позвонков распрямился Ионыч.

— И мне подыщите кавалера, — сощурилась тетка. — Я еще молодая.

— Сколько вам лет? — гортанно вскрикнула Алёнка.

Карга помрачнела:

— Голуба, суди человека не по паспортным данным, а по состоянию его ментального духа.

— Золотые слова! — до ушей оскалился Жеребцов. — Хороший вы человек, тетя!

Глава 46. Розочка

1.

Обратилась к московской знаменитости, парапсихологу Сергею Лазуткину. Сам он себя просил называть Сержем. Иностранный привкус сигнализировал о глобальности знания.

— Что же вас, матушка, привело ко мне? — прислонясь к дверному косяку, г-н Лазуткин скрестил на груди руки молотобойца.

— Я не матушка, а Розалия Моисеевна. Можно просто, Роза.

— Итак?

— Они все умирают.

— Человек, увы, смертен.

— Я говорю о своих возлюбленных.

— Сколько летальных исходов? Уточните, плиз.

— Семь. Не считая бабушек и дедушек, дядек и тетей.

— Последний случай?

— Тибетский монах Рама.

— Ого! У вас сексуальные связи с монахами?

— До посвящения в сан гуру он был Васей Зозулиным. Промышлял подержанными авто в Балашихе. К нему обратилась, как к вам. Припала, так сказать, к стопам. Он меня обрадовал сообщением, что смерти нет. Есть лишь череда перевоплощений. А сам исчез.

— Стара песенка…

Серж достал из стола пузырь виски «Белая лошадь». Хлебнул из горла.

— Сергей Игнатьевич, вы — алконавт? — вскрикнула Роза.

— Был. Иногда возникает душевный зажим, его нужно снять… Так от чего же умер этот, как его, Рама Зозулин?

— На баобабовой опушке его задушил молодой шимпанзе.

— Странная смерть.

— Ошибаетесь. В Тибете это сплошь и рядом. Во время весеннего ристалища шимпанзе принял Васю за самку. Тот, понятно, не дался.

Серж опять глотнул, с мучительной задумчивостью потер кадыкастое горло.

2.

Розочка лукавила. Полюбить себя, по совету гуру, как бога, ей удалось. Кушала только в элитных ресторанах. Покупала одежду и обувь в бутиках хай-класса. Денег на себя уходило много. Очень. Благо родственники и любимые все помирали и помирали, оставляя ей по завещанию имущество, движимое и недвижимое.

Нервы, правда, шалили. Роза истерически много ела. Предпочитала перепелов и куропаток. Обожала мучное. И не поправлялась ни на грамм. Хорошей же конституцией ее наградили покойные родители. Осиная талия, тяжелые груди, молодое лицо. Хотя ей под 40!

Вот, хохмы ради, влюбиться бы ей в Сержа. Занятно, какой он смертью помрет? Шагнет из окна своего офиса в Москва-Сити? Сунет голову в духовку газовой печи? Или же утонет в серной ванне Селезневских бань?

Пусть пока живет!

Роза пришла к Лазуткину в юбочке-мини, с серебристой молнией сзади. Пара ее длинных безупречных ног обтянута золотистыми чулками. Серж смущенно отводил глаза.

Ох, и от одноразового мужичка она бы не отказалась. В паху после отменной ресторанной еды разгорался Грааль. Но не похоть. Любовь! Пусть и одноразовая. Солнечный удар, да и только. Привет Ивану Бунину с его эротическими грезами..

— Значит, возлюбить себя, как бога, так и не удалось? — Лазуткин кинул в рот какую-то таблетку.

— Частично. Однако они продолжают умирать.

По щеке Лазуткина змеилась алмазная капелька пота:

— Отходят в другой мир после соития?

— Когда как.

3.

Лазуткин повертел над Розочкой зеркальный шар. Сканировал ее кармический столб. Сказал обидное:

— Плохи ваши дела, Розалия Моисеевна.

— Что так? Говорите всё как есть. Не стесняйтесь.

— Вы переступили черту. По моим прикидкам, вы являетесь черным всадником Апокалипсиса. Порядковый номер ваш — 666.

— Чушь! И коня-то нет. Лишь «Мазда». Да и та без всяких наворотов.

— Молчите! У меня есть нечто, блокирующее лучи эгоцентризма. Эксклюзивный костюмчик.

— Что вы говорите?!

Лазуткин нырнул под стол, достал картонную коробку, а в ней костюм из колючей дерюги.

Брюки он поставил на пол. Они стояли! Экая плотная ткань.

— И как я это буду носить? — Роза изумленно икнула.

— Ходить, что говорить, трудновато. А вот лежать — самое то. Можете спать. Наберитесь мужества, ткань немного покалывает.

— Результат терзаний?

— Найдете своего единственного.

— И он не того? Не отправится к праотцам?

— Гарантирую. Хотите виски? Ну тогда я сам сорок грамм.

4.

Дома натянула дерюгу. Будто стекловолокно. Глянула в зеркало. Ба! Вылитое огородное пугало.

Легла на тахту. Стала вспоминать возлюбленных. Любопытно, что ни одного из них она в гробу не видала. Все они как-то умудрялись отходить вдали от нее.

Сколько же еще лежать в этом колючем скафандре?

Отмучалась часа два.

В дверь позвонили.

Приникла к глазку.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла ее первая юношеская любовь, Олег Парамонович Байбаков. Мастер спорта по прыжкам с парашютом. Вот парашют-то его и не раскрылся где-то на полигоне под Воронежем. Было это тому лет двадцать назад.

— Кто? — прошептала Роза.

— Конь в пальто, — хмуро пошутил Байбаков.

— Ты же того?

— Живее всех живых. Отпирай, Розка!

Прикиду Розалии Олег не удивился. Только сыронизировал:

— Поступаешь в отряд космонавтов?

— Типа того…

— Ясно! А ведь парашют мой тогда раскрылся. Просто я хотел от тебя дистанцироваться.

— Повтори.

— Напрягаешь ты меня, детка. Энергетический вампир ты. Вот!

— Зачем явился?

— Расставить все точки над «ё». Как знать, может зря я тогда тебя бросил.

— Погоди. Я переоденусь?

Роза вернулась в черных брюках и черной же водолазке.

— Прикид вампира! — усмехнулся Олег.

— Ах, так?! Траха не будет.

— Сам не хочу.

5.

И что вы думаете, к Розе вернулась вся гирлянда ее кавалеров. Они чуть расталкивали друг друга локтями.

Олег, Василий, Глеб, Георгий, Митяй, Егор… Всех и не перечислишь. Даже удавленный злой макакой, и тот оказался живой…

Конечно, Роза могла бы и не надевать этот дерюжный костюм, прервать череду возвращений гипотетических жмуриков, ан женское любопытство удерживало от опускания театрального занавеса.

А дальше стали воскресать из мертвецов ее родственники. Оказывается, они тоже сымитировали свою кончину, отписав Розе все движимое и недвижимое имущество.

— Баста! — удовлетворив дамскую пытливость, Роза ринулась к Сержу Лазуткину.

Тот в своих апартаментах ходил в черном трико с золотыми лампасами, посасывал чубук вишневой трубки.

— Иногда они возвращаются, — усмехнулся горько.

— Не хочу! К чёрту!

— Верните костюм.

— Вдруг они опять начнут умирать.

— Тогда оставьте. Придется только немного доплатить за аренду. Потяните?

Роза задумалась:

— Денег — как грязи… Есть тут один… Олег Байбаков. Мне он до сих пор люб.

— Вот и сойдитесь. Виски? Коньяк?

— Лечитесь от алкоголизма!

6.

Минул год с лишним.

Розочка выскочила за Олега замуж. Понесла плод. В крестные отцы решили позвать Сержа Лазуткина.

Как все срослось?

Очень просто.

Олег Байбаков попросил примерить чудо-костюм. Примерил. И тут с ним случилась метаморфоза. Он запил. Причем, по-черному. Выйдя из запоя, стал писать фантастические романы. Деньги обрушились, будто стихия Ниагарского водопада. Сам Голливуд, в лице Стивена Спилберга, проявляет интерес, предлагает переехать Лос-Анджелес на ПМЖ, пока, правда, только по зеленой карте.

Да! Чуть не забыл.

Роза отписала обратно всем воскресшим родственникам их жилплощадь. Зачем ей? Живая наличность и так капает. Гонорары мужа, скажем прямо, нешуточные.

Серж же Лазуткин со спиртосодержащими продуктами решительно завязал, перешел на кефир и квас. Порозовел, помолодел, что сказочный поросенок.

Глава 47. Звезда соцсетей

1.

На главной странице ФБ Люся Мажор лежала полуобнаженная среди морских звезд.

Странная фотка!

Если не сказать больше…

Звезда — пентаграмма, знак Сатаны, Люся же была египтологом, изучала гробницы.

Надо бы Федору держаться от Люси подальше, а он в соцсетях обменялся с ней номерами мобилы.

Мажор позвонила первой.

— Чего такой робкий? Всё молчишь. Ботаник?

— Немного.

— Я к тебе с деловым предложением. Мы на ты? Да?

— Работа у меня есть. Сисадминам платят. Пока.

— Дослушай! Это парни с самого верха. Видимо, им понравилось мое погоняло — Мажор. Вот они и предложили мне нарыть контент для сайта «Радость моя».

— Целевая аудитория?

— Тинэйджеры. Молокососы. А то ведь на улицу выйти жутко. Сплошь негатив. Торчки. Поножовщина. Гопота. Пивные упыри. Да что говорить, легендарное блядство.

— Идея, думаю, здравая.

— Короче! На меня вышел Самуил Жабий, психоневропатолог Кремля. Именно он будет куратором проекта. Предлагает встретиться в ближайшее воскресенье, в полдень.

— Где?

— Кафе «Плакучая ива», на Чистых Прудах.

—Ок. Знаю.

Люся положила трубку.

У Федора Шерстюка гулко заколотилось сердце. Предчувствовался свежий поворот сюжета. Все дни он проводит за компом. Остро не любит людей. А вдруг, блин, через этот сайт полюбит? Тем самым опровергнет фразу Камю: «Ад — это другие».

2.

Федя ехал в метро, корчась от боли. Какие кругом лица… Злобные хари! Как же их легко любить в 2D, на плазменной панели монитора. А здесь они в 3D, со всеми телесными изъянами и с чумовым амбре.

Людмила Ивановна оказалась сорокалетней женщиной с худым бледным лицом. О былом телесном великолепии сигнализировали лишь длинные ноги в черных колготках.

О, как же врет Facebook!

— Вот он какой, Федор Шерстюк! — Люся вскочила из-за стола. — Совсем молоденький.

— Уж извиняйте…

Г-жа Мажор пила ярко желтый апельсиновый сок, курила тонкую пахитоску.

Федя сел на дюралюминиевый стул, потер глаза.

— Я бы кофе выпил. Надо взбодриться.

— Гарсон! — крикнула Люся. Тронула Федю за локоть: — Что такой смурной? Не выспался?

— Мне с живыми людьми как-то неловко.

— Бывает… Где же Жабий? Попал в пробку? Ты где учился?

— В МГУ. Астрофизик. Закончил с красным дипломом.

— Умница. А мне уже 42. В мамочки тебе гожусь.

— Ну, и скажешь. Ты весьма сексапильна.

— Правда? — Людмила отмахнула с глаз огненно-красную челку. — Ты, верно, девственник?

— В точку.

— Легко поправить. Ага… Вот и Жабий!

По проходу уткой переваливался человек кг под 140. Клетчатым платком вытирал мясистое лицо.

3.

Голубые глаза кремлёвского пузыря глядели елейно.

— Завидую вам черной завистью. Молодые, красивые… А я уже одной ногой в сырой могиле. Ждет меня там гробовой червь. В наличии диабет, грудная жаба, прости господи, тремор.

— Вы еще ничего, — щурилась Люся. — Огурцом!

— Куда там! Иногда приступы кровохаркания. Туберкулез, наверно.

— Плохи ваши дела… — пробормотал Федя.

Очи Жабия согнали медовую поволоку:

— На жалость не давлю. Мне всего 52. Жить да жить. Нарожать, бляха-муха, детишек. Однако прочь досужие бла-бла. Поговорим о деле.

Самуил выудил портмоне крокодиловой кожи. Пощелкал по нему широким ногтем.

— Сам аллигатора завалил в долине Нила. М-да… Гонорар вам решили положить царский. Дело-то доброе, сайт «Радость моя». Гарсон! Свежеотжатый ананасовый сок. И поживей, голуба.

— Я уже читаю труды Оптинских старцев, — помадой марки «Красный русский» Люся поправила губы.

— Направление верное, — насупился Жабий. — Где же сок?! Гарсон!

Сок явился.

— Каков задаток? — Людмила швырнула тюбик помады в сумку.

Жабий одну хрустящую пачку пятитысячных протянул Люсе, другую Феде.

— Это только начало. Надо вдохнуть в россиян добро. Ведь кругом морды с полотен Босха и Брейгеля. Жутко выйти из дома. Сожрет, не чихнув, московское шакальё, с потрохами.

4.

«Секс — это что-то божественное!» — думал Федор Шерстюк, лежа в кровати г-жи Мажор, разглядывая на лепном потолке крылатых попастых ангелов.

Люся вернулась из ватерклозета. В сумерках лунной ночи возраст ее не заметен. Силуэт будто с холста Рубенса. Особенно грудь. Упругая, нежная, с торчащими вверх сосками.

Богиня села на край тахты. Выбила из пачки «Мальборо» сигарету. Призрачный дымок потянулся в форточку.

— Ну, как я, цыпа, тебе?

— Готов еще раз.

— Придержи коней. Нарезвимся. Скажу откровенно, мне этот сайт нафиг не нужен. Просто я запала на тебя в паутине. С такой милой мордашкой, худыми плечами… А тут подвернулся этот кремлевский жиртрест.

Федор сокровенно погладил Люсину грудь. Бархат? Атлас? Шелк?

— Ты рожала?

— Именно ты мне подаришь маленького.

— Знаешь, а меня затея с сайтом греет. Через него сам излечусь от злой мизантропии.

— Мяу, — заскочил на кровать черный толстый котяра.

Люся пощекотала кота за ушком:

— Знакомься, мой кот Бегемот. Обожаю Булгакова.

— Не читал.

— Такой темный?! Ложись ко мне под бочок. Расскажи о себе.

— У меня эрекция.

— Ой, как некстати. Хотя… Ты мое солнце!

5.

Утром, в потоках безудержного солнечного света, Федя подивился квартире. Точнее, её начинке. В центре зала возвышалась в рост человека стеклянная пирамида с ширмой у входа. На выпуклых обоях причудливый подводный мир, морские звезды, мурены, зубастая акула с косыми от ярости буркалами. Абажуры ламп в виде толстенных рыб с вытаращенными очами.

— Какая, Люся, у тебя фантазия! — Федор поежился, кивнул на лампу. — Не страшновато?

— Привыкла… Наследство бабки Маруси. Она была главным энергетиком «Южморгеологии».

— Пирамида ее?

— Моя… — Людмила отбросила ширму, вошла в домик матового стекла, подвернув под себя ноги, села в позе лотоса на узорчатую подушечку. Сложила на груди ладонь к ладони. — Здесь медитирую.

— То-то на FB ты лежишь средь морских звезд.

— Ага.

— А ты в курсе, что звезда, пентаграмма — знак Сатаны? Изобретение древних египтян, творцов пирамид.

— В сатанистки меня не ряди. Я близка православию. Точнее, мультиконфессионна. С симпатией отношусь к любой вере.

— Ты же египтолог.

— Православный египтолог. Ха-ха. Почти.

В пирамиду величаво вошел перс Бегемот, прижался к хозяйке, застыл в молитвенной позе.

Не нравился Феде этот кот. Ой, не нравился! Как пить дать, выходец из иных сфер. Инфернальных.

— С симпатией относишься и к вере сатанистов? — спросил горлово Шерстюк.

— Уверена, и у них есть рациональное зерно.

Грянул телефонный звонок. Люся включила мобилу на громкую связь. Из трубки раздался задыхающийся от жира голос Самуила Жабия.

— Приступили к работе? Или конь не валялся?

— Зачем спозаранок звоните?

— Я над сайтом мозговал целую ночь. Могу подсказать идеи.

— Пожалуйста.

— На меня вышел сам президент. Просит активизировать процесс. Так что, шутки в сторону. И никакого секса с программистом.

— Не ваша забота. Говорите идеи.

— При личной встрече. Жду вас сегодня в новом кафе «Подвалы Лубянки». Чао. Пока! Или как там теперь говорят? Чмоки-чмоки.

Жабий нажал кнопку отбоя.

Люся отбросила мобилу:

— Мерзкая личность! Соответствует своей фамилии. Жаба! Может, вернуть аванс? Ну, его нафиг?! Свою «Радость мою» мы уже получили.

— Лапушка, у меня снова эрекция…

— Ты мой кролик.

6.

Прошло три года.

Грянула украинская революция.

Самуил Жабий каким-то боком оказался одним из ее негласных лидеров. После ареста в Москве всплыли его коррупционные делишки. Поехал по этапу г-н Жабий проветриться в Магадан на пяток лет. Быть может, при суровом климате и экономном питании он избавится от тирании диабета и злосчастного тремора.

А что же Люся и Федя? Что кот Бегемот? Что, наконец, с мажорным сайтом «Радость моя»?

Финансирование после ареста Жабия, понятно, прекратили. Все данные стерли. Спецы с Лубянки заподозрили, мол, интернет-ресурс создан лишь для разжигания революционных бредней и ядовитых террористических поползновений.

Однако друзья на этом сайте изрядно подзаработали.

Хотя какие друзья? Любовники! Федя даже предлагал Люсе выйти за него замуж, да та отказалась. Сослалась на возраст. Уже старенькая.

— Да не нужна мне молокососка! — молитвенно складывал на груди руки Шерстюк. — Ты дашь любой барышне фору.

Людмила, закинув очаровательные ножки в черных лосинах на спинку дивана, курила тонкую египетскую пахитоску. Кот Бегемот лежал у нее на животе, кривил толстую морду от дыма.

— Милый мой зайчик, неужели не врешь?

— Ты перевернула мою жизнь. Теперь я не боюсь людей. Монитор ненавижу! В настоящий момент не подпишусь под фразой дурака Камю: «Ад — это другие». Дурак этот Камю, дурак и фразер.

— Человек — венец творенья? — Люся пустила к абажуру-рыбе колечко ментолового дыма.

— Мне теперь всех жалко. Причем жалко реальных хомо сапиенсов, из плоти и крови. А не эти чмошные цифровые тени на плазменных экранах.

— А я больше звездой соцсетей быть не хочу… — Люся помассировала свою левую грудь. — Климакс у меня, что ли?

— Рыбка моя! — кинулся к ней Федор. — Какой там климакс? У тебя ментальность семнадцатилетней.

— Милый… Поцелуй меня. Здесь.

— Сейчас! Я так полюбил реальную жизнь! С ее картинками, звуками, даже запахами.

— Поцелуй же.

Федор нагнулся.

Кот Бегемот спрыгнул с живота хозяйки, обиженно зацокал коготками на кухню, затрещал рыбными кубиками из тихоокеанской форели. Ревновал хозяйку.

После мажорного лобзания в голове все смешалось.

— Чувствую себя блудливой Клеопатрой! — Люся поправила свой огненно-рыжий чуб.

— Давай, только уберем эту идиотскую пирамиду, переменим обои, абажур… И я тебе обещаю грандиозные секс-каникулы. Кота Бегемота бы еще кому сбагрить.

— Кота не тронь!

— Или его кастрируем.

— Отзынь, а?! Кот — святое.

— Наверное, ты права. Кстати, я стал читать Булгакова.

— Ну и?

— Понятно откуда у тебя любовь к кошкам.

— Мой ты котяра! Ладно, так и быть, уговорил. Бери меня в жены.

— Радость моя! Навеки!

— Будь, лапа, поосторожней с такими фразами.

— Что же, мне врать?

— Молчи…

Глава 48. Жду вас в «Обломове»

1.

Предложила встретиться в ресторане «Обломов», что на улице 1905 года.

— Я не Ротшильд… — уныло пробормотал Кузькин.

— Зато я при деньгах. Устроим желудочную фиесту. Как же я обожаю ваш текст!

Телефон певуче дал сигналы отбоя.

Антоша почесал плешь, покрывавшую, будто кардинальская тиара, его еще отнюдь не старую голову. 44 года. Поздненько он решил переломить свою судьбу. Хотя и Стендаль начинал в сороковник.

Прославленный глянцем ресторан «Обломов» поразил нищетой. Щелястый, дурно крашеный, пол. Гардеробщик с сизой мордой алкаша. Метрдотель того хуже, с физиономией серийного убийцы, откинувшегося со строгача. По стенам какие-то мутно-коричневые полотна в расфокусе, чахлые кораблики плывут по грязно-бордовой воде.

Павлины Ивановны не было. Антон добрался раньше условленного. Ничего! Пока оглядимся. И что, спрашивается, этой литагентше от него нужно? Конечно, это развод на бабки. Так ведь он не богат. Кое-что, конечно, скопил, верстая для богатеньких буратин журнал «Яхты&Виллы».

Неужели Павлину смог зацепить его романа «Метафизика любви», размещенный на сайте kuzkin.ru? Заходов на этот текст раз-два и обчелся. Коменты один другого глупее. Что делать? Приходится жить в эпоху торжества одноклеточных. Им не до тончайших нюансов и глубинных подтекстов.

— А вот и я! — за стол, громыхнув стулом, села субтильная черненькая женщина. Дернула энергично плечом: — Точность — вежливость королей. Не так ли?

Антон скосился на фальшивый «Ролекс». Минута в минуту!

Павлина застучала по дубовой столешнице алыми коготками:

— Мы с вами, Антоша, горы свернем. Станете у меня вторым Стивеном Кингом. Куда там глупышке Донцовой!

Полистала тяжелое меню, обтянутое в свиную кожу.

— Вы уже выбрали блюда? Тогда доверьтесь мне. В этих кулинарных пенатах баснословно дорога даже картошка в мундире.

Антон облизнулся.

— Гарсон! — Павлина щелкнула пальцами.

Кто она по национальности? Цыганка? Еврейка? Ассирийка? Скорее, марокканских кровей. В упрямых и изящных скулах есть что-то арабское, кочевое.

Подскочил метр в жемчужной бабочке, с мордуленцией серийного убийцы.

Затараторил:

— Сегодня в наличии уточка по-амстердамски. Вологодский хряк в мадридском остром майонезе.

— Тащите всего по чуть-чуть, — Павлина сверкнула черными, что маслины, глазами.

— Оплату принимаем только живой наличностью, — испугался холуй. — После крушения банков. Войдите в наше положение…

— Брысь! Денег как грязи!

2.

Павлина нарезала аккуратными ломтиками окровавленный бифштекс:

— Природа литературного успеха, да и любой удачи, согласитесь, от чёрта.

— Вот как? — алчно впился в баранью лопатку беллетрист.

— Мы живем в обществе лысых обезьян с мобилами, ноутбуками, ну и так далее.

— У вас сатирический взгляд на вещи.

— Зато честный! Успех — это массовый психоз. Поверьте мне, тертому калачу, чужое творчество никому не нужно. А надобно только одно, усиление любви к себе единственному.

Антон с блаженством глотнул клюквенный морс:

— Смешно говорите…

— Вот договор. Будьте добры, поставьте здесь закорючки.

— Сколько хотите себе? — сощурился Антон.

— Фифти-фифти.

— Обычно агенты, насколько я знаю, ограничиваются десятью процентами.

— Не будьте скаредой, — Павлина выловила из дамской сумочки портсигар с перламутровым павлиньим глазом. Достала изящными пальчиками тонкую папироску. — Буду откровенна, ваш роман «Метафизика любви» требует кардинальной правки.

— Кардинальной?

— Правку я сделаю.

— Нет уж, позвольте! — вскочил Антон.

— Сядьте! Повторяю, любой успех от беса, — Павлина звучно щелкнула пальцами и превратилась в грудастую блондинку с ожерельем из брюликов.

Антон Павлович сел.

— Зачем я-то понадобился? — пробормотал сочинитель.

— Вы чисты, что эмбрион. Почти не родились.

— Опять оскорбляете?

— Ни-ни. Вы кусок чистой глины. Вылеплю из вас что хочу. Литературного Аполлона, Зевса.

3.

Чудное преображение маленькой брюнетки в крупную блондинку было зорко подмечено персоналом «Обломова». Слухи о всесильной литагентше давно курсировали по Москве. Дело в том, что весь персонал ресторана грезил о писательской славе.

Например, метрдотель Иван Кряквин, вопреки облику серийного убийцы, отличался тонкой и возвышенной душой, хотел стать маринистом и писать в стиле Александра Грина.

Гардеробщик Эммануил Бломшиц, наперекор внешности угрюмого алконавта, не брал в рот спиртного. По ночам он писал атеистические романы в духе вольнодумца Вольтера.

Рыжая официанта Надежда Бабочкина строчила повести из жизни енотов и бобров, предавалась сладчайшим мечтам повторить судьбу Михаила Пришвина.

Раздатчик пищи Федор Михайлович Каторжанкин создавал вербальные полотна в жанре Альфреда Хичкока.

И т.д. и т.п.

Так вот… Дискуссия привлекла всеобщее внимание.

— Беседа ваша нас крайне заинтересовала, — склонил набриолиненную голову метрдотель.

— Каждое лыко в строку! — с легкой истеричностью захохотала Бабочкина.

— Хотелось бы тормознуть на деталях… — взволнованно икнул гардеробщик.

— Жутких деталях, — угрюмо пробасил Каторжанкин.

— Всякой твари по паре, — усмехнулась Павлина. — Такое сотрудничество, признаюсь, не входило в мои планы.

— Жажду написать роман о белорусских зубрах! — пискнула Бабочкина.

— Тогда, конечно… — Павлина вновь щелкнула пальцами, вернув себе облик брюнетки.

Раздатчик пищи Федор Михайлович троекратно перекрестился.

— Извольте, без крестных знамений, — поморщилась агентша.

— Я в Бога не верю, — сплюнул под ноги гардеробщик Эммануил Бломшиц. — Опиум он. Даже гашиш. Типа русской сивухи.

4.

Павлина провела эдакий мастер-класс. Рассказала о причудах стиля, богатстве и скудости языка, о десяти сквозных мировых сюжетах, о чувстве воздуха в диалогах. Потом из сумочки достала договоры, ФИО клиентов туда уже были вписаны.

— Так и в Бога поверишь… — поморщился Бломшиц.

— Дурак… — поправила зазывные груди Бабочкина.

— Закажем теперь обед «знатён»! — подмигнул метрдотель Кряквин.

— Сыта по горло! — резко встала Павлина. — Друзья мои, по приходу домой сразу садитесь за стол и марайте романы. Успех, уверяю вас, придет оглушительный. После, конечно, моей сокрушительной правки.

Антон Кузькин протер глаза:

— Мне кажется, я сплю.

— Все полученные гонорары я отдам на улучшение содержания зеков, — дернул кадыком Каторжанкин.

Литагентша положила ладошку на плечо Кузькина:

— Проводите меня? Погодя мерзкая, скользко. Боюсь упасть.

— Не вопрос.

Сердечно попрощавшись, парочка удалилась.

— Вообще-то меня Катей зовут, — на улице 1905 года сказала, видимо, дьяволица. — Можно попросту, Кэт. Когда же московские власти перестанут посыпать лед зернистой солью? Какие расходы на туфли!

— Такси! — крикнул Антон.

Притормозил желтый «Форд».

В салоне тепло. Играл медитативный латиноамериканский джаз.

Кэт обняла Антона:

— Хочу согреться. Вся дрожу. Потрогайте сердце.

Кузькин резко отодвинулся:

— Почему не по сезону одеты?

— Переходи на ты.

Таксист, седой дядька в пушкинских бакенбардах, повернулся:

— В багажнике у меня есть овчинный тулуп.

— Не надо, милейший! — Павлина безоглядно поцеловала Антошу в губы.

5.

Квартира на Чистых Прудах поразила минимализмом. Будто здесь обитала не молодая чертовка, а затхлая бабушка, переводчица, скажем, с сербского на албанский.

Антоша вертел головой. Никакой бесовской символики. Ни зловещих пентаграмм, ни аэродинамических метел.

— Всё это временно, — Кэт поправила чуб. — Что-то зябко! Хлопнем коньячка?

— Я спец по водке.

— Нет, только коньяк. Такой ты не пил.

Кэт свернула в боковую дверь, вернулась в голубом пеньюаре с летящими на груди белоснежными аистами. В руках хрустальный графин с темно-янтарным напитком.

— Армянский? — усмехнулся Антон.

— Из Марокко. Поехали?

— Вздрогнем!

Да, такого напитка Антоша Кузькин еще не пивал. Вулканическая волна прокатилась по жилам. Кэт ему показалась даже славной. Хотя в глубине души он предпочитал не черномазеньких пигалиц, а крупных домовитых блондинок.

И секс случился высочайшего градуса. Не секс, тайфун!

Кэт пустила к ветхому и низкому потолку струйку слоистого дыма:

— Старый роман брось в камин.

— У меня нет камина. И ты же хвалила.

— Не важно. Говно романчик.

— Зачем так?

— Напиши-ка книгу в жанре Агаты Кристи. Таинственные убийства в яхт-клубе олигархов.

6.

И такой роман Антон написал. Название — «Конец под алыми парусами». Насытил прозу тонким эротизмом и жестким саспенсом.

Компактные томики в алой обложке со свистом разлетались в «Библио-Глобусе». Пресс-конференции, автограф-сессии, бесчисленные допечатки.

Кузькин расцеловал Кэт в обе щеки:

— Ты, мать, просто кудесница!

— Виновник торжества именно ты. Одним выстрелом уложил сразу двух зайцев.

— Почему двух?

— Всякий русак мечтает быть олигархом. Это раз. А два — каждый русак грезит о зверском уничтожении олигархии.

— М-да… Получилось спонтанно.

— Садись за новый роман. Назови его, скажем так, «Последний барьер». Суть в скаковых под кайфом конях. Наркотик в крови обнаружить не удается. Сыщик, вроде Шерлока Холмса, переодевшись в жокея, начинает расследование.

— Иди, сладкая цыпка, ко мне…

Пока же наши голубки занимаются любовью, самое время спросить: «А что же остальные незадачливые беллетристы из ресторана «Обломов»?»

С ними, будьте спокойны, все в порядке.

Итак!

Метрдотель Иван Кряквин написал лихую повестушку «Гибель в Бискайском заливе». Речь опять же шла об элитном яхт-клубе. Тут он, конечно, кое-что передрал из романа Кузькина. Плагиат снизил продажи, зато появился благожелательный отзыв в «Книжном обозрении» известнейшего критика Фомы Фомича Махнорылова.

Гардеробщик Эммануил Бломшиц сочинил философский трактат «Живым из жизни не уйти». Сочинен он был вязким и мутным языком и, конечно, не разгадан русской целевой аудиторией, зато охотно переведен на китайский и хинди.

Рыжая официанта Надежда Бабочкина накатала забойную книгу «Секс норильских енотов и барсуков». Книгу министерства образования РФ предложило для внеклассного чтения. Издана она трехмиллионным тиражом.

Раздатчик пищи Федор Михайлович Каторжанкин переключился с зековской темы на детские стишата. Сочиняет не хуже Корнея Чуковского. Одну его песенку по вечерам, перед сном малышей, можно услышать по Первому каналу ТВ. Причем в исполнении самого Константина Эрнста.

Глава 49. Целебные грязи

1.

Сашенька отвечала за выдачу целебной грязи монастыря св. Феклы, расположенного в горах Кипра. Не сразу она здесь оказалась. Ой, не сразу! До этого у нее было шесть мужей, всё творческих профессий, мнящие себя, понятно, гениями. Все это в прошлом.

Грязь набиралась из-под гранитного пола храма стальной лопаткой. Раскладывалась в майонезные банки. Работа не трудная, почти медитативная, почетная.

— Вы мне, Александра Самуиловна, напоминаете паучиху, — говорил отец Иоанн, зорко наблюдая за ее манипуляциями. — Точнее, самку Богомола. Та, после любовного танца, напрочь отгрызает самцу башку.

— Клевета! — грязь была липкой, лилового цвета, никак не хотела отслаиваться в склянку. — Все мои супруги померли сами по себе. Руки не прикладывала.

— Прикладывали, прикладывали! Вы их губили… ментально.

— Тьфу, какие слова. Вы только гляньте в мой фотоальбом. Каждый мой супруг был абсолютно счастлив.

— Дождь будет… — батюшка глянул на небо в окошко. Маленький, с растрепанной рыжей бородой, он напоминал гнома из диснеевской сказки. — Гордыня в вас сидит. Чую нутром. А это, родная сестра моя во Христе, грех тяжкий.

— А сами-то! Вот что вы делали до пришествия в монастырь? Ага! Молчите?

— Почему же? Разрабатывал оружие массового поражения. Я же закончил МИФИ с красным дипломом. Фотка моя висела на Доске Почета.

— Мастырили ракеты с ядерной начинкой! — коршуном взвивалась Сашенька.

— Это так… Для субмарин. В этом, соглашусь, греха много.

Саша раскладывала баночки с грязью на кипарисовой лавке. Водой из чугунного рукомойника тщательно мыла ладони.

— Вы меня в богомолихи не рядите. Сами-то хороши.

— Так кто же вы?! — сверкнул Иоанн черными, что оливки «негро», глазами.

— Я? Пожалуй, чистильщик.

— Из американского блокбастера? Не понимаю вас… — Иоанн смущенно чесал рыжую бороду. — Знаете что… Пойдемте ко мне в келью. Угощу вас земляничным чаем из Пафоса, с гранатовым вареньем. Сам на досуге варил.

Саша насупилась:

— Негоже монашкам ходить по чужим мужским кельям.

— Забыли, что именно я должен наставить вас на путь истинный?

— Гранатовое варенье еще ни разу не пробовала.

— И альбом захватите. Расскажите подробно о мужьях. Возможно, на вас нет греха.

2.

Пили чай, трещали ванильными сушками, листали альбом.

— Даже не знаю, как и рассказать, — смеялась Сашенька. — Шесть супругов слились в один образ. Боюсь, всех имен не припомню.

— Начните с первого.

— Это проще. Первым был живописец Илья Ильич. Карьера его стартовала с подражания «Черному квадрату» Малевича. Потом пошло имитирование «Купания красного коня». Закончил же откровенной попсовой шнягой. «Розовыми котами», «Синими козлами» и т.д. Говорить тошно.

— Напрягитесь.

— Так-так… Изображал черных и белых лебедей на Чистых Прудах. А рядом отдыхающие плывут в серых плоскодонках.

— Мазня нашла спрос?

— Еще какой! Парочка картин висит в коридорах Президентской администрации. Кое-что прикупила пресловутая Третьяковка.

— Так что же приключилось с Ильичом?

— В один чудный июльский день он утопился в Чистых Прудах.

— Мама дорогая! Каковы мотивы?

— Батюшка Иоанн, какова доля вашего понимания всего сущего?

Священнослужитель дрожащей рукой отставил чашку:

— Один процент. Божья воля за портьерой тайны.

— Вот-вот. Утопить себя, как тургеневскую Му-Му, согласитесь, глупо и пошло.

— Чувствовал ли Ильич вашу заботу?

— Еще какую! Варила ему борщи со свежей бараниной. Стирала портки. Штопала носки. Даже пришивала, я не шучу, пуговицы.

— Вы бедно жили? Я о штопке носков.

— В такой примитивной работе я искренне находила женскую негу. Нечто в духе романов раннего Диккенса.