120 страниц

Дожди

В жаркое лето даже убеждённые сторонники зноя, где-то к середине июля, спекаются и тихонько, чтобы не услышали, вместо обсуждений долгожданного тепла - мечтают о дождях.

Ни о грибном покрапывании, ни о слепых дурных редких капелищах, ни о ровной пелене минут на пять, шиш. В их головах, плавящихся с плюс тридцать в восемь утра и утомлённых нашими заволжскими предупреждениями МЧС, еретически рождаются мечты о дождях стеной, о тропических ливнях, о разверзнувшихся небесах.

Тех апокалиптично-голливудских спецэффектах вживую, где есть место пулемётно-бесконечному стуку по крышам, подоконникам и отливам, бурлящим водопадам ливнёвок и воющим жестяным водосточным трубам, превратившихся в сущие пожарные брандспойты, бьющие струями, способными размыть средний дачный участок до грунтовых вод минут за пять, ну, в край за семь.

Точно вам говорю, в пекло, марево плавящегося асфальта, безжизненно повисший штиль, в несуществующую испанскую трёхчасовую сиесту, где не слышно даже воробьёв, а гул кондёров с каждым годом смахивает на эскадрильи Ил-2, в такую жуть именно о таких карах Господних тайком мечтают самые отъявленные мерзляки с мерзлячками. Только недолго.

Потому как скоро, незаметно и мягко крадучись босиком по сухому злату палой листвы, приходит осень.

А уж если кто и командует дождями всерьёз, так это эта самая дама в багряно-алой парче засыпающей природы. И тут не до фантазий.

Летом случаются обложные с утра и до упора? Верно, так точно.

Зимой порой поливает в самый Новый год да пополам со льдом? Фак йеа, оф кос.

Люблю грозу в начале мая и дальше про сарай? А как же, ваша правда. Только дождь и осень ровно близнецы, друг без друга никуда.

Разок они заявились точно на линейку первого сентября, нагнав низких грозовых туч, полоснувших ятаганами ветра и тут же добавившими шрапнели почти зимней снежной крупы. Линейку свернули в кабинеты, а по окнам как забарабанило к обеду, так и не закончилось в ночь, заливая всё вокруг.

Совсем скоро сухая жёлтая красота начнёт чередоваться с блеском чёрного асфальта, яркими пятнами листьев, чмоканьем грязи под подошвами, повсюду сохнущими зонтами, улегшимися в спячку сандалиями с босоножками, модно-цветастыми резиновыми сапогами, застегнутыми к подбородку молниями и прочими знакомо-знаковыми атрибутами вернувшихся осенних дождей.

Ночами станет куда уютнее под подзабытыми за лето одеялками, а метрономы дождевой морзянки помогут засыпать даже самым упёртым совушкам с совятами.

Воздух до самых холодов пропитается вездесущей травяно-лиственной прелью, не пропадающей даже солнечной сушью, а пыль пропадёт до первых серьёзных морозов, коли не случится снега, когда она атакует всё, покрывая серым людей, дома, заборы и свежемытые машины.

Осенние дожди, косые, прямые, ленивые, обложные, тропические, ледяные и совершенно любые, приходят год за годом и, точно также, век за веком, кто-то обязательно брякнет:

- Задолбала грязь, скорей бы снег!

Точно вам говорю, все знают. Точно также, как брякнувшие про грязь устанут от снега, слякоти, холодрыги, шапок, одежды и, кто знает, самих себя. Позже они, не сдаваясь в пекло, тихонько затоскуют по дождю. И...

И всё просто повторится.

Как всегда, как каждый год, из века в век.

Просто, ясно, знакомо и неожиданно.

И тем-то прекрасно.

Да-да, точно вам говорю.

Солнечная Майя

Майя юна, красива, легконога и неутомима, она любит мир, мир отвечает ей взаимностью, стараясь не обижать совсем девчонку с шоколадно-ореховыми глазами и вьющимися шёлковыми волосами. Майя любопытна и это нормально, она щенок и она спаниель.

В нашем огромном дворе вообще много интересных собак, интересных хозяев интересных собак, интересных ситуаций с интересными хозяевами интересных собак и самими интересными собаками. Здесь есть породистые аристократы и дворяне породы метис, настоящие красавцы с красавицами и форменные чудища, чьи корни прячутся не только в адовых чихуахуях, но и явно в пражско-чешских крысариках, чьи выпученные глазища виднеются на морде кадого третьего монстроурода собачьей мира нашего двора. Но суть не в них, суть в спаниелях.

Егерь появился у Жени через год-два с отравления Тайры. Тайра была адски умна, крайне сильна, ужасно красива и страшно серьёзна. Тайра была доберманом в лучшем смысле, вкладываемом в само понятие «доберман». Ну, там, где про интеллект, мускулы, защиту своих людей, несомненную собачью стать и невыносимо очаровательное сходство с эффектно-египетским Анубисом, давным-давно трансформировавшимся из фурри с шакальей головой в красавца-эфеба с ушасто-зубастой тыквой, один-в-один смахивающей на доберманскую.

Тайру отравили, она умерла в муках, и даже своевременная помощь ветеринара не спасла.

Тайра умерла и спустя относительно много, в масштабах Вселенной, времени, у Жени появился Егерь – юный, сивый в чёрные пятна, шелковисто-гладкий из-за своей щенястости, игривый, любопытный, милый, грызущий всё подряд, озорной и неимоверно харизматичный русский спаниель. Сейчас ему, страшно сказать, уже больше семи годков, Егерь вошёл в пору пожившего, видевшего, знающего, опытного пса того возраста, где в человеческих рамках больше всего подходит былинное «старый казак Илья-Муромец», где «старый» не про кряхтенье, щёлкающие колени и кинцо «Индиана Джонс – в поисках потерянного тонометра», нет-нет. Старый – тот самый опытный, знающий, спокойный и уверенный в себе.

Спаниели, как говорит Женя, а Женя давным-давно разбирается в разной животине, ведь только козлов у него живёт две штуки, спаниели, как говорит охотник со стажем полтора десятка лет, склонны к спонтанной агрессии. Наверное, так и есть, ему точно знать лучше, но за все семь лет знакомства с Егерем агрессия в нём имелась исключительно детская, когда острые пёсьи зубы бережно воевали с ногами, руками и одеждой всех людей поблизости, требуя потрепать, погладить, расчесать, все дела.

Егерь давно вырос, превратился в форменного Арамиса из советского мультфильма про псов-мушкетёров, отрастив на крепкой груди кудлатое жабо и умудрившись сделать свои прекрасные волнисто-шёлковые уши форменными патлами гасконца в бело-голубом казакине.

Семь лет нашей жизни прошли на Антошке у Кристалла. Антошка – Антонова-Овсеенко, Кристалл – магазин «Кристалл», царство хрущей, простых нравов, кучи детей разных соцстатусов, не меньшей кучи машин, понатыканных тут да там, и ещё, тут давняя советская традиция вообще не нарушается, с неменьшей кучей собак, включая былинно-прекрасного немца Ермака, рыже-чёрного, лохматого и с нормальной спиной.

А в нашем подъезде и в одной квартире дружно жили две бабушки. Одна – преподаватель политеха на пенсии, вторая – её старенькая подруга породы русский спаниель, умница Берта. Берта, любившая ласку и внимание, обожала рассказывать всему подъезду о своих прогулках. Её хозяйка ругалась, но беззлобно-привычно, Берта лаяла, довольно обгоняя её в трёх пролётах, все были счастливы.

- Толстуха ты моя ленивая, - говорила препод высшей категории запаса, рассматривая мою руку, чешущую прижимаемый собачий бок, - ластится и ластится, душонка продажная, лишь бы гладили, да?

Берта, смешно трепыхая куцым хвостиком, широко-радостно скалилась в собачьей ухмылке и подставляла другой бок. А я, а чего я? Я гладил, чесал и как мог делился нескрываемой любовью к собачьему племени с заслуженной пожилой Бертой, совершенно не подозревающей о давности не просто любви к таким вот умницам, а настоящего уважения.

В душе не ведаю имени спаниеля, жившего в землянке собаковода нашей инженерно-сапёрной роты, приданного к гарнизону заставы Первомайское ВВ МВД в давным-давно прошедшем 1998-ом, стоявшей на границе с как-бы независимой Ичкерией. Почему «как-бы»? Было бы просто независимая, то торчали бы нормальные погранцы, но суть не в том.

Собака жила неплохо, у неё имелся свой загон на улице и тёплая лежанка в вырытом блиндажике с кухней, где псу варили кашу. Служба была собачьей, ни свет, ни заря, изволь выдвигаться на инженерную разведку дорог, сидеть с хозяином на ледяной броне БТР и, докатившись за границы села, шарить вдоль трассы, ища взрывчатое. Он и искал, он и его компаньоны, в части имелись лишь две породы – кавказцы на охрану и спаниели на ИРД.

Временами собаки находили нехорошее, временами спасали неблагодарных людей. И, где-то оттуда, уважение с любовью к невеликим охотничьим собакам осталась навсегда. Потому, глядя на любопытную, радостную, маленькую, шёлково-шоколадную, весёлую, явно любимую её людьми и всю залитую солнцем Майю – улыбаюсь и радуюсь чьей-то любви к этим самым спаниелькам. Почему этим самым, а не самой?

Да всё просто – её компаньонка, старая и пухлая как Берта, медленно идёт бок-обок с хозяйкой, вежливо не обгоняющей старую заслуженную подругу на четырёх лапах, пока муж знай вздыхает и терпит метания совсем молоденькой Майи.

Болт, сталкер, василёк

Иди своей дорогой, сталкер. Лет пятнадцать назад сразу бы - щёлк ржавые болты на асфальте, да и в Контактик. Тут, там, и вон ещё россыпь на повороте. Аномалии искали не иначе, обкидывая всякие там жарки крепежом, наплевав на логику Братьев и их обвязанные ветошью гайки-метки.

Но полтора десятка лет назад камеры в телефонах были совершенно так себе, выход в Интернет наблюдался в столицах, да и дело-то сейчас, а сама грибная дорожка болтов явно оставлена синеботами, тащившими металл на пункт сдачи и не иначе. Да и ладно, так-то, кого только нет в большом городе. Само собой, кого только нет и в прочих населённых пунктах, включая города малые, посёлки городского типа, сёла, станицы, деревни и даже полярные станции. Но в больших городах концентрация интересных личностей априори больше.

Среди утренних встречных с метро-попутчиков есть пополнения и пока нет потерь, а это уж точно хорошо. Дворовая бабанька-стайер нарезает свои круги, взгляд одухотворённый, волосы назад, воробьи разбиваются об её аэродинамику, отбрасываемые завихрениями форсажа. Помоечная братва радостно копошится в сокровищах просрочки нашего Магнита. Таджикский дед-дворник-спортсмен наяривает педали на велике с пристёгнутыми орудиями производства. Программист-пират нынче в голубой бандане и вместо кирзачей в кедах, но всё также в тёплом худи в цветочек, несмотря на тридцатку в тени. Баба-яга, покачивая химией крашено-смоляной копны, отжимает массивным крупом место у дверей и пялится в мобильник, перекрыв полдвери до конечной. Мудень качает напомаженной башкой в такт наушникам, поправляет рок-н-рольные перстеньки на пальчиках и не уступает место любой из трёх мамашек с детсадовцами. Недавний выпускник-карьерист с новёхонько-непотертым портфелем уравновешивает человеческую натуру с балансом вселенной, усаживая любительницу дачных выходных, только-только начавшую белеть после адово-раскалённого воскресенья и её милашку в косичках. Керри Кун привычно офисно-дресскодна, уложена и обычно-незаметно оказывается у выхода за станцию до нашей общей Гагаринской. Кто-рано-встаёт-тому-и-господь-в-помощь-дед уже ждёт всех жаждущих цветов, огурцов и мяты с мелиссой чуть раньше пенсионерских рядов. У деда вот-вот заканчивались тюльпаны, махрилась да кудрявилась сирень, а нынче он выкатил тяжёлую артиллерию первых пионов, красно-бархатных и атласно-белых. Только вчера вот мне попалась опередившая его бабанька и пять малиновых бархатных красавцев красивеют на кухне.

В общем, распорядок утра обычный, без неожиданностей, не считая неожиданно вальяжного и любовно восстановленного «горбатого» Запорожца цвета шоколада с блёстками, прокатившего на нашем перекрёстке и заставившего улыбаться немало людей. Да ржавых сталкерских болтов, раскиданных то ли алкотой нашей Портянки, то ли, чем чёрт не шутит, настоящими сталкерами по дороге на работку.

А, да.

Настоящей красотой оказались неожиданно встреченные в палисаднике хруща васильки. Большие садовые синие васильки, задорно качавшиеся под не менее неожиданным утренним сквозняком, чуть пообещавшим разогнать тридцатник в тени последней недели. И вот пройти мимо их скромной прелести и не сделать так себе кадр не вышло.

Мимолётность улиц

Трудолюбивые армяне месяца два восстанавливали и пристраивали павильон, выкладывали плитку по тротуару к дороге, отделывали внутри и ставили большущий тандыр для лаваша, назвав красоту «Хлеб да соль», открывшись весной. Сейчас там уже пункт выдачи Озона.

Кинотеатр имени Ленинского комсомола по улице Первомайской нашего крохотного Отрадного любили, ценили, пользовали и пользовались. В буфете разливали газировку с сиропом, продавали корзиночки с кремом и, наверное, там имелся «Белый аист». Сие мне ребёнку казалось неважным, неинтересным и ваще. Интересное пряталось в большом зале на тридцать, если не больше, рядов так себе сидушек. Важнее оказывалось на экране, там крутили «Смерть среди айсбергов», «Мио, мой Мио», «Крокодила Данди», кинцо про гигантскую обезьяну по имени Кинг-Конг, Хон Гиль Дона и, конечно, «Ну, погоди!».

Сперва туда заехал «Фанат» с молодым Серебряковым, пафосно-жестоко накидывавшим всем подряд и, одновременно, напротив входа в зал вдруг заработал видеосалон. Именно там, после обязательных самоубийственных погонь Томаса за Джерри, нам явили Робокопа, «Вспомнить всё» и все-превсе фильмы про ниндзей, включая «Американский ниндзя», «Месть ниндзя» и ещё кучу прочего трэшака с Сё Косуги. Чуть позже кинотеатр, вливаясь в демократический капитализм девяностых, вовсю закрутил настоящих Терминатора, Рэмбо, Фредди Крюгера и прочее крайне важное, включая «Сканеров» и, конечно, «Армию тьмы».

Ближе к концу святых-лихих именно он, наплевав на недавнее наше пионерское прошлое, познакомил с Тинто Брассом, красоткой Катариной Василиссой, расчёсывающей массажкой светлые волосы вовсе не на голове, любовью маэстро к женским пятым точкам и круглым зеркалам. Когда кинотеатр закончился? Не в курсе, тогда Отрадный перестал быть моим городом, и даже нашим, раскидав свою молодёжь кого куда. Сейчас там какие-то молодёжные организации, сборы гуманитарки и дни рождения, проводимые к кастрированном кинозале.

«Остров сокровищ», книгу про пиратов, написал когда-то Роберт Льюис Стивенсон. Когда-то давно, лет двадцать назад, напротив красавца костёла, протыкающего готическими краснокирпичным башенками самарское небо, в двухэтажном доме дореволюционной постройки пират, копирующий злодеев Черкасского и Сахалтуева зазывал всех в магазин, названный в честь острова, укравшего покой и человеколюбие у Джима Хокинса. Но магазин делал всё ровно наоборот.

Тучные богатые нулевые рождали любовь к не имевшемуся в детстве СССР и он не простаивал, даря детскую радость детям, родителям и промежуточным человекам, ещё не готовым стать мамами-папами и нет-нет да хотевшими милую мягкую игрушку, Мегатрона или ещё какой Лего. «Остров сокровищ» убил кризис ипотеки в США и крах мировой экономики 2008-го года, а добила сетка «Самарская игрушка», оперативно захватившая умы чад с родителями мгновенным предложением китайского эрзаца за пока небольшие деньги. Саму сетку уничтожили маркетплейсы ещё в десятых и «Остров сокровищ» остался лишь в памяти и на нечастых фотографиях Самары времён клуба «Аура», Книжки на Антошке, тракторно-подошвенных гриндеров в «Шпале» с работавшим первые пятилетки «Подвалом» и живым «Сквозом» у ещё живой старой-доброй «Звезды».

Киоск «Союзпечать» стоял на липовой аллее, городской площади и отрадненского технаря сколько себя помню. Шли годы, менялась бумага периодических изданий, продавцы, названия на козырьке и, конечно же, ассортимент. Казавшееся незыблемым осыпалось ровно краска с ледяных фигур у городской ёлки после новогодних каникул. «Труд», «Известия», «Волжская коммуна», «Правда», «Пионерская правда» и «Работница» с «Крестьянкой» пропали чуть ли не по щелчку, сменившись на калейдоскоп караванов историй, тайн звезд, Желтых экспресс-газет и всё помершим монстром СПИД-Инфо, трагичными буквами ведавшим про всяких волчиц СС с разгулом половой жизни коммунистических бонз, секретных страшных тайн Кая Метова с Любой Успенской и прочей важной информацией.

Появились и пропадали вот-вот дефицитные и уже никому из детей ненужные объёмные солдатики, бакуганы, спинеры, разноцветные лопалки пальцами и, наверняка, ещё что-то трендовое из нужного до ора с соплями подрастающих потребителей.

Несколько лет назад, здорово смахивая на неожиданно удалённый, ой-ой-ой тут ничего не спасти и срочно к хирургу, зуб, на месте киоска вдруг оказалась пустота. Крохотный пятачок земли у забора техникума, тротуара и успевших постареть лип засыпался листвой, мусором, пылью и даже снегом. Земляки с землячками, особенно не имеющие отношения к зумерам, заметно непонимающе рассматривали пустоту и, каждый раз натыкаясь взглядом, точно спотыкались.

Свято место пусто не бывает, тренды рулят, родаки зумеров рады спонсировать юность и сейчас там снова торчит небольшой сарай, вроде как разливающий кофе. Наверное, даже неплохой, стоит попробовать.

«Колизей» строили неподалёку от самого большущего кинотеатра «Самара». Начали в СССР, открыли ближе к концу девяностых, разом показав Кирычу как стоит бороться за кошельки. Уже через десяток лет мало кого привлекал ширпотреб внутри кирпично-двухэтажного круга, на Дыбенко грохотала стройка Космопорта, в Московском открыли первый мультиплекс и, так уж вышло, что один из первых торговых центров бывшего Куйбышева, что второй заработавший заново кинотеатр вдруг резко оказались не нужны. И сейчас хорошо, что остались дубы, росшие рядом, пусть и не все.

Улицы меняются вместе с временем, растворяясь в нём, сдаваясь разным обстоятельствам, радуя и огорчая происходящим. Растут и пропадают дома, срубаются, высаживаются и тянутся вверх, раскидываясь в стороны, деревья. Реновации, реставрации, застройка, аварийные сносы, аварийные работы, обычные и подстроенные пожары, чего только не случается. Пропадает дряхлый частный сектор с крохотным, казалось бы, участком, банькой, так себе гаражом и обязательным сараюшкой. И вдруг, поражая дуростью габаритов, вырастает угловатая башня этажей в тридцать, никак не вписывающаяся в окружающий район, порой вырвиглазно-аляповатой расцветки, порой косящая под что-то конструктивное, с лепниной, колоннами и портиками, на деле оказывающимися дешёвой подделкой под классицизм, модерн или ещё что красиво-концептуальное.

Иногда улица спасается то ли по воле случая, то ли из-за нужной конъюнктуры, то ли из-за нежданно-негаданного чемпионата по туристически-привлекательному виду спорта. Иногда ничего не остаётся на месте старых, обжитых, невысоких и уютных домов, глядящих пустыми окнами во дворы, быстро зарастающими бурьяном, американским клёном и прочей дурно-быстро растущей зеленью. Иногда на разваливающейся двухэтажке вдруг замечаешь облупленную штукатурку гипсового круга под чердачным оконцем и вспоминаешь, как бригадир каменщиков на пенсии, живший напротив твоего деда, гордясь своей работой в молодости со зрелостью рассказывал о таком круге как метке, личном знаке, оставленном в будущее от них, строивших города посреди степей.

Улицы уходят в прошлое точь-в-точь по-людски, часто не оставаясь на память даже на снимках. Время вещь такая, жёстче жёсткого, не щадящее никого и ничего. Это точно.

Сахар, Ливси, все дела

Точно надо медпомощь? Да, если скорой не орут про обувь, ищут лекарства по аптекам и соблюдают покой, режим, диету. Всё прочее, частенько, туфта да синдром Коновалова "Интернов".

- Это - коммунальная, коммунальная квартира, это коммунальная, комм...

"Дюна" не заморачивалась, попользовав "Ватный Джо" шведско-кантри-евро-дэнс ВИА Rednex. Балаешник в ковбойке сейчас считывается в дурной мелодии ровно наш книксен раздолбайскому хиту 1995-го.

Когда коротаешь время восстановительного больничного, с постельным режимом, бла-бла-бла, много не поделаешь. Гулять фига, сидеть-работать не выходит, знай скролль ленту, читай всякое да смотри. А уж там, как выйдет, хоть Рыбина с коллегами. Лимония, октября а-партизаны, Борька-ловелас и оленевод Бельдыев, строганинующий балык. Испанский стыд, слово чести, даже про автосервис, казавшийся 30 лет назад даже стильным.

Но речь не про прошлое, а настоящее с будущим. Ребят, следите за уровнем сахара, Христос-Богом советую, жизнь коротка, не стоит делать её хуже, мир вокруг и без вас справится, а вы просто берегите себя от всякой заразы. Сахар выше 7 легко мешает заживать даже порезу от станка, а выше 10 вообще делает всё вокруг царством теней. И хорошо, сейчас медицина развивается в ногу со временем, вас вполне спасут, но один чёрт всё в ваших руках.

Но аттракцион вышел интересным.

- Мы посовещались, - сказал безгранично вежливый анастезиолог, - и решили вас усыпить. Дайте ещё раз выписку с кардиоцентра, подивлюсь вашим спецэффектам.

... - Что у нас тут, ха ха ха, замечательно, гипертония, чудесно, о, ИБС, дивно-дивно, у, инфарктик, воттакойрубец и диабетик, прекрасно. Ну, милейший, слово ром и слово...

Ну, ну, правда, точно так болтал в голове доктор Ливси. Потом меня ждали всякие новомодные одноразовые одежки и лёгкий холодок стола под голым афедроном.

- А, здрасьте-здрасьте, ложитесь, у нас комфортно, вопросы?

- Зачем шапочка, если борода открыта?

- Я б вам маску надела, борода, это миллионы инфекций, но не могу. Экий вы молодец, даже не возмутились катетеру в руке. Ощущения?

- Горячо по телу и...

- Просыпаемся, на бочок, молодцом.

Жутко свербело в горле, и не зря, там, оказывается, торчала трубка. При операции, само собой.

Потом было много смешного, вроде очень-очень вкусной котлеты к вечеру после чуть меньше суток голодания и влажные шлепки внизу, где по линолеуму растекались жирные красные кляксы. Милая медсестра привела красавца-врача-бородача в тату-рукавах и он немедленно восстановил статус-кво бинтов, швов, марли и так себе выглядящей испуганной плоти.

В общем, медперсонал самарского диагностического молодчины и умницы, да.

Усы, лапы и хвосты

- Крылья, ноги… главное – хвост!

Главное мы выбираем сами и это самое главное всем своё. Кому нянькаться с псынком как с родным, кому забывать подливать воды, а кому так вообще ближе всех рыбки в аквариуме.

На первом этаже с год назад появился дивный сосед, бело-чёрное усатое непонятное, но неуловимо смахивающее на кота, отъетого, усатого, круглоглазо-удивлённого котофея, жаждущего улицы и явно её опасающегося. Всем своей физиономордией, рассматривающей приходящих-уходящих кожаных, кот прямо посылает свои слова жестокому миру:

- Кто вы? Я вас не знаю! Вы меня пугаете, проходите по своим делам, не беспокойте уже древнее благородное животное, алчущее единения с матерью природой чрез окно без сетки!

Кошак донельзя смешной, немного милый, не без того и крайне домашний. Воробьи, синицы и даже пара жирно-чёрных дворовых голубей прекрасно разбираются в градации хищников двора и в их глазах котеище где-то в районе плинтуса, инфузории-туфельки и обычно-квартирной мокрицы. Птицы ошибаются, кошаки легко доказывают это инстинктами, непременно пробивающимися у любых пушистых охотников по простой причине – они идеальны для убийства.

Наш Макс, жирный, большой кастрат Максимилиан Чернобурый, удивился принесённому домой замёрзшему воробью и, когда тот очухался, решив слинять через закрытый балкон, взял птица в тиски клыков с когтищами под самым потолком в один прыжок. Так и с соседским пучеглазым – дождётся кто-то из зарвавшихся пернатых, выживут лишь стрижи, временами режущие воздух за полметра от его усов.

В нашем доме проживает с десяток собаченций. Ну, как? Нормальная там одна, кокер-спаниель, обожающая сикать в песочницу. Почему её хозяйка не против присаживаний своей кофейно-кудрявой милашки с ушками именно в местах детских играний – Бог весть да тараканы в ейной тыкве, честное слово. Но кокерша хотя бы на самом деле собака, приятных габаритов, красивой стати и в целом спокойного поведения. Где-то в её же районе собачести имеется дворянка-каштанка, где затесались гены папильонов, не иначе. Эта собачень приятна глазу, но, вследствие возраста с воспитанием, временами будет всех плохо спящих, истеря под окнами из-за какой-то сущей ерунды. С каштанкой гуляет дедок, временами на пару с собачкой гуляя внука-блондина, и у дедка явно проблемы, ведь он еле ходит, много курит, харкает в тот же самый детский песок и регулярно оказывается в поиске самарского отряда Лизы Алерт, пропадая, где не попадя, когда один, когда с внуком и на машине по чигирям области. Сейчас вот, к примеру, собачень сидит дома и не кажет носа, дед опять пропал. Беда, одним словом.

В самом доме проживает с пяток адовых выродков чихуахуа, карликовых пинчеров, обязательных пражских крысариков и прочих тойтерьеров на минималках. Одна, ровно мустанг-иноходец, передвигается исключительно иноходью, другая не может без ручек хозяев, ещё трое выводятся только вместе и, исключительно привычно, начинают лаяться точно торговки Привоза сразу по началу прогулки. В когорте кунсткамеры собачьего племени отдельно стоит Марик, бо Марик, судя по его хозяйке, хвостатый вундеркинд.

- Марик – машина! Марик, куда ты пошёл?! Марик, я без тебя в магазин! Марик…

Когда косплейщица Круэллы Девиль, да-да, взрыв чёрно-белого фейерверка с оттенками, когда ей желается пообщаться с Мариком часов в семь субботнего утра, то именно в такие моменты радуюсь своей лени, не позволившей стать охотником с лицензией, сейфом и хотя бы даже обычным ТОЗом в нём. Не, честно, радуюсь и прошу у сущего терпения с любовью к ближним. Даже к Марику, не к его хозяйке.

Вся эта некрасивая кодла, включая пригуливающих йорков, постоянно обстригаемых летом налысо, вся эта стайка мелкогавкалок весьма не любила любительницу покачаться на дворовых качелях, регулярно являвшуюся утром да вечером, а в выходные и в обед. Не любила очень просто, ведь вместе с ней являлась строгая бородатая девчонка миттельшнауцер. Миттельшнауцер, сами знаете, точно охранная система без батарейки и как она безопасит свою среднешкольницу, должно волновать лишь её саму, строгую даму масти соль с перцем, хмуро глядящую сквозь нависшие брови. Вся наша чихуахуяйная братва, включая хозяев, свинчивала разом. Жаль, девочка, любившая качели, либо выросла, либо переехала.

Бедной стайке лупоглазых тявкалок ваще не позавидуешь, один стресс да нервы. По двору, три раза в день, проходит очень спортивный и крайне редкий сейчас боксёр. Он кофейно-тигровый с аристократичной белой манишкой выпуклой груди, мускулист, явно агрессивен и жаждет соперничества. Боксёр бодр и подозрителен, но что точно можно сказать о его хозяевах – они не глупы. И никогда не гуляют по стороне Физкультурной с хрущами.

Причина проста, в ней немало сантиметров холке, килограммов живого веса и очень суровый характер, присущий американской аките. Ну, медвежьей лайке, смотрящей на любую живность как на законную добычу. В её сторону спокойно проходит только немолодой ягд-терьер, и не совсем ясно, кто из них круче, ведь акита старается обходить чёрно-рыжего спокойного берсерка по кривой, не приближаясь, явно ощущая в воздухе адреналин и запах пролитой крови.

А ещё у нас имеется настоящий собачий фитнес за высоким забором и с моего второго этажа хорошо видны брёвна, врытые покрышки, заборчики и прочие нужные простые препятствия, делающие из друзей меньших не колбаски на ножках, а подтянутых здоровых псин, требующих движения во всех его видах. Туда любит ходить два прекрасных ризеншнауцера, чёрных, стриженых, само-собой бородатых, длинноногих, строгих к чужим и очень игручих к своим.

А ещё…

А ещё в нашем большом дворе хватает усатых, хвостатых и прочих.

Не исключая, конечно, солнечно-юную Майю.

Сирень, оплётка и винтаж

Ирга в цветение пахнет просто отвратно, миндаль непременно-приятно горько-сладок, пионы благоухают в основном, когда белые, черёмуха и холод связаны точно нитка с иголкой, а сирень узнаешь и с закрытыми глазами, она чудесна, мила и прекрасна.

Брось курить, и твоя жизнь заиграет новыми красками вместе с восстанавливающимся обонянием. Не сказать, мол, такое всегда дивно хорошо, всему время с местом, потому-то никуда не деться от обязательно-утреннего метроперегара, перебора с масляным типа арабским парфюмом, непременной чьей-то давно не стиранной и требующей химчистки, или костра, одежонки с обувью, а химический свежак Орбита без сахара никак не перебьёт чью-то любовь к мазику с чесноком на завтрак. Это жизнь, норм, а сирень потом ещё лучше.

Дворы между Мориса Тореза и Авророй кое-где лампово-тёплые, с палисадниками, клумбами, цветами и кустами. Где-то живут давние советские студентки, ставшие теми самыми правильными бабушками, где-то удивляют любовью к флористике совсем молодые миллениалы, последовательно, до систем полива, ухаживающие за сезонными разноцветьем. И уж сирень, кажущаяся чуток одичалой, совершенно точно культурно высажена и регулярно ухожена. Потому и переливы синих оттенков, потому и сладкий запах утром, перебивая выхлопы, пыль и мусор города-миллионника. С сиренью да черемухой если что и сравнится, так жасмин, но его у нас маловато.

Бонусом к сирени оказалась 21-ая Волга, стоящая в тени. Если бы не запах весны, сгорающий в раскалённо-наступающем лете, прошёл бы мимо, не заметив. А так – задержался, опустив ветку в голубовато-синей россыпи цветочного фейерверка, оглянулся, краем глаза заметив странное чёрное пятно и, вуаля, вот те, бабушка, неожиданный привет с детства, винтаж на колёсах, эхо привычного пропавшего автопрома, упрямо живая волжанка, смотрящая круглыми глазами-фарами и на общем фоне современно-серых автомыльниц ещё более кажущаяся машиной.

Они, вообще, старые бибики откуда-то из страны букваря, с-чего-начинается-Родина, двух программ ЦТ, молодых родителей и сказочно полноценных вкусов с запахами неубитого детского организма эти самые винтажные вёдра ламповее некуда. И, исходив часть бывшего Куйбышева вдоль и поперёк встречаешь такие не часто, но постоянно. Они живут, созданные инженерами и рабочими СССР, давным-давно разложившегося на липовый мёд, тлен, воспоминания, тёртые ровно чёрно-белые карточки старых фотоальбомов. Живут, поддерживаемые совершенно разными мотивами – любовью к старине, жадностью, тягой к работе руками, надежде на вложения в будущее, обычным нежеланием избавиться, ведь вдруг пригодится и чёрт-те чем ещё, честное слово.

И встречаются по пути, притягивая взгляды минимум половины прохожих по обеим сторонам дороги и водил новых, модных, красивых, привозных и сделанных у нас, ярких, аэродинамичных и тупо современных авто. Притягивают взгляд точно голый торс Бельмондо для наших мам или татухи Моргена для СК, и это нормально. Машины ХХ века, однотипные, доработанные напильником и неконкурентоспособные с забугорными, сделаны на совесть, даже если кто приведёт десять тысяч причин обратного. Доказательства просты – поставь в поле новый цветастый шарабан и полувековую копейку, брось на пятилетку, и Жигуль всё же останется собой, особенно на фоне могильного холмика рядом.

Потому как совковский чугуний и есть чугуний, даже если там сталь с дюралем и пластмассы по ГОСТ, все дела. Даже если сам агрегат вообще с Венгрии, или с ГДР, или, чего уж, у них оно тоже тогда делали на века, с США. Тупо раньше машины были машинами, а не мыльницами, пусть и инновационными, имели лицо, характер и, наверное, даже душу. Ну, если только это не Колхида или ЕрАЗ. Или ещё какой ТАЗ, даже если буржуйский. Раньше, сами знаете, деревья были, всё стояло и ваще. Ага, точно.

И, да, кроме всем знакомого обязательного восстановленного хрома, старая-добрая 21-ая Волга ещё красовалась и оплёткой на руле. Совсем как у деда на Запоре. Оттакие дела, прям в сердечко, ми-ми-ми, кап-кап-кап, слёзки в кулачок, ностальжи.

В общем, спасибо утру, сирени, СССР и кому-то рукастому

Жиллет, лучше для…

- Усы - мужеская красота и честь, борода и у козла есть.

- Брада — вот мужска краса да честь, а усы и у кота есть.

Деды брились, отцы с дядьками носили усы, а папа одноклассницы брился то ли на 8 марта, то ли на ДР супруги, всё прочее время походя на Илью Муромца, или, что куда ближе детям Перестройки с Будильником, на силача Дикуля.

Хорошими лезвиями считались, как сейчас, Жилетт. Но чаще всего имелись Рапира с Невой, Спутник, да прочие детища Госплана с пятилетками, отлично точившие карандаши да здорово режущие кожу. Они остались такими и после падения Союза, се ля ви, чо. Но в том даже имелся плюс.

Надо бодрости с утреца? Возьми весьма пользованное лезвие, поскобли морду лица и потом спиртовым лосьоном. Каково, а?!

Каждый дядька помнит первое бритьё. Мне вот вздумалось лишить девственности эблет отданным дедовым Жиллет Плюс, да на сухую, да без хотя бы детского крема потом. Отец уже умер, дедовские утренние практики детства не для пятнадцатилетнего перца, ага. И - получи фашист гранату от советского бойца, а на фотку к окончанию девятого - сплошь прыщи с раздражением, красота, одним словом.

Дед устраивал ритуал, включающий кипяток, большой пластиковый стакан с обмылками, помазок, цветочно-пахнущую пену с лёгким оттенком хозяйственного, свеже-распакованное лезвие, стул в столовой, обязательные майка и семейники, полотенце на шее. После собственной срочно-очередной кавказской войны понял весь кайф процедуры, въевшейся в него, восемнадцатилетнего парня, попавшего под Сталинград и в двадцать бравшего Берлин. Побриться, сидя в трусах да не дёргаясь, уж поверьте, дорогого стоит.

Отец порой пользовал бритьё два раза в день, ко второму вечернему густо покрываясь сизо-скрипящей щетиной и радуясь пластиковыми коробочкам Жиллет, доставаемых мамой, работавшей в системе ОРС.

Армия с первых дней легко отучила от пены в баллоне, приучила к помазку с мылом, восхитила магии обычных тюбиков кремов до и после, возмутила жутью депиляции вафельным полотенцем и смирила с чаще всего холодной водой, раскрыв те самые утренние дедовские тайны кипятка, стула, никакой спешки и вообще.

Взрослая жизнь, как-то вдруг обросшая хомячьими щеками да вторым подбородком, решительно воспользовалась неожиданной модой на бороды с барбершопами, густо-псово отпустив веник и хорошо, что не до пупа.

- Ты её из-за моды отрастил, - безапелляционно сказала Машенька, - пройдёт, так сразу уберёшь.

Прошли моды, хипстота, допуск к Олимпийским играм, любовь к Игре в кальмара, даже тусовочные московские Патрики, а Машенька, яркая аки Кристина Скаббиа из ВИА Lacuna Coil, много раз сменила длину, форму с цветом волос, оставив талию и, пройдя через второе высшее, да минуя просто Машу, вдруг обернулась Мариейсановной. Неизменным остались лишь её яркость, работа в Газпроме и, вот ведь, моя борода.

Утреннее бритьё бодрит, настраивает на неспешность, бо даже с Мак 3 можно порезаться, и тут, из глубины прошлого столетия, сразу поможет лишь налепленная туалетная бумага, потому неспешное бритьё весьма верная штука. Но ходить с бородой, косплея чувака в очках, шуганувшего Никулина классики Гайдая, куда проще, экономичнее и удобнее. Не забывай равняться да мыть с мылом.

А, да, редкий случай правильного отцовства от меня включал первое правильное бритьё сына, и даже не одно. И это, скажу вам, душевно, тепло и здорово.

Нарцисс, леший, Монрепо

Первый раз в своей жизни поверил в нечистую силу аккурат как-то летом и ровно, где надо - на берегу Выборгского залива, в парке Монрепо. Всему виной, само собой, аномальная жара, почти тепловой удар, плохое настроение и всё до кучи, включая закончившуюся воду. И…

Наверное, скоро там станет невозможно красиво, да и как иначе, если там бесконечно, безгранично, сумасшедше прекрасно всеми оттенками зелени, а впереди северо-западная осень, карельские берёзы, шаровидные ивы, смахивающие на брокколи, и остальная красота Балтики? То-то же, что никак иначе, точка, баста, все дела.

Выборг для туристов точно мороженое с сиропами для детишек – красиво, европейско, не особо далеко. От этого «недалеко», в смысле по отношению к Питеру, казусов со стоянием час с небольшим, погрузившись в электричку, много. Но народ терпит, стоит, понимает, всё такое. Терпит предпринимательские запросы, когда дождевик у вокзала в армянском тыща мелочей стоит двести, а такой же в пределах видимости замка не менее пятиста. Хотя, рядом с ценами на финскую кондитерку, эдакий навар в триста целковых на пятьсот метров расстояния совершенно не возмущает. Хочется верить, что Fazer того стоит, а мои так себе воспоминания времён десятилетних полок Ленты тупо дурновкусие.

Выборг, так-то, напоминает Анапу с окрестностями, где отличную живую природу пользуют как хотят, превратив в дойную корову, а достопримечательности, вроде средневековой архитектуры старого города, прямо аналог белки, золотых орехов и чистых изумрудов ядрышек царства славного Гвидона – тут вам рыцарские накидки, тут крендельки с маком, тут вот, извольте, монастырская трапезная с аутентичными блюдами. Чем оно не рыцарские замки с неграми-гладиаторами с кубанского медунивера да аграрного, чурчхело-кукуруза и раки с лимана, да домашняя кухня бабушки Сирануш – неясно.

Да и ладно. Зато тут есть Монрепо, а парк Монрепо с экотропой, берегом залива, укреплениями, гранитными валунами, мхами с лишайниками, папортниками и вереском легко искупит легкий привкус жадности после всех сувенирно-кондитерских встреч вдоль булыжника мостовой. Эта вот самая красота легко заставляет хотеть вернуться, увидеть, коснуться, пройтись и снова, снова, ещё разок, постоять на каменюках вдоль воды, полюбоваться на мостики над канавками, улыбнуться павильону Посейдона и уже не раз слышанным попыткам неподготовленных путешественников с путешественницами произнести с первого раза «Вяйнемяйнен». Стоило только за-ради них поставить рядом статуи Илмаринена, Куулерво и остальных ребятишек с девчонками Калевалы.

Здесь сосны за каменными валунами, выложенными стеной, мшистой и прохладной, царапают небо. Здесь на земле много веток, бурелом часть пейзажа, но именно между ними, кустарниками, вездесуще торчащими каменными горбами и живописно-кряжистыми пнями бегут тропинки, где надо заставляющие остановиться и ошалеть от красоты, где необходимо – позволяющие встать или присесть, чуток отдыхая. Осенью, возможно, сидеть даже лучше, наверняка прохладно, наверняка обязательная летняя прель сейчас глушится и, несомненно, куда меньше всякой мелкой пакости, наглой, злой и очень-очень-очень голодной.

Летом останавливаться себе хуже делать, если у воды какой-никакой ветерок, порой грозящий обернуться ветром, если у воды комарьё со слепнями сносит, то чем дальше в лес, тем те наглее. В лесу шалеют от безнаказанности даже муравьи, а они в Монрепо здоровенно-стероидные, отмороженные по самое не балуй и весьма ощутимо кусающиеся, стоит задеть их на собственной коже. И слепни, мерзкие серо-черные ниндзи, летающие незаметно и грызущие до слёз. И всё это на неожиданно выкатившемся солнце.

Поймите правильно – солнце нужно любить, ценить, радоваться ему на небе и горевать, если вдруг потухнет. Нам тогда кирдык и никаких гвоздей. Но временами, особенно в Поволжье, особенно последние лет двадцать пять, устаёшь от его обширной жаркой любви, временами ощущая себя Ранго первой четверти фильма в момент, когда второй раз мгновенно отмирает кожа от горячего поцелуя пустыни Мохаве. И в Питере с окрестностями жаждешь облаков, мороси, ветров, летнего хлада и этого вот всего, о чём они там постоянно жалуются, мол, холодно, дожди без конца, бла-бла-бла.

Мошкара, радуясь теплу, прогретым человекам и тёплой кровушки, лютовала ровно инквизиция в Сигарамурди, где каждая встречная-поперечная оказывалась ведьмой. Ну, а чего, типа жги – не хочу, дыба постоянно занята, на испанский сапожок запись на неделю вперёд. Так и здесь, под, казалось бы, тенью вековых корабельных сосен, красивых ольх или ещё каких ясеней, казалось бы - с ветерком, наплевав на это всё, природа явственно доказала своё превосходство над людскими организмами.

Мы мужественно наслаждались парком, оставив по левому борту редкие фиолетовые вересковые хвосты, очередной ковёр мха, циклопическую стену плотно прилегающих глыб, прочие красоты и добрались до бывших химических лабораторий. Обошли, подивившись заколоченным входам с окнами, спокойно прошли дальше, забирая влево, к убегающему солнцу и…

- Вон там мужик малину собирал, - на третьем кругу сказала Катя, - мы чего-то опять тут.

Тропинка вилась-вилась и опять вела к укреплениям, а справа, насмешливо, визжала бензопила, доказывая существование лешего, гонявшего нас по кругу. А потом, после закончившейся воды, промокших футболок, покрасневших лиц и неожиданно уставших ног, потом моя умница жена вдруг поймала Сеть и рассмотрела тропинку, срезавшую путь резко вниз и левее, снова левее, и на спуск. Мы вышли к середине экотропы, с тепловым ударом, вздувшимися укусами, жаждой и явственно кипящими головами. И добрались к парку. И…

И набирали воду в источнике «Нарцисс» снова и снова. И, скажу вам, она, эта прекрасная, вкусная, холодная до ломоты, вода, стоит того, чтобы вернуться. И сам Монрепо, как-то не очень любимый привыкшими местными. Они стоят возвращения, хотя точно нужно попробовать это осенью. В жёлтое, красное, голубое или серое поверху и лишь бы без снега. Рекомендую, в общем.

Дачи, Турбины и одуваны

Лето кончилось с одуванчиками. Эту как бы мудрую мысль написал ещё года три назад. Но умничать и быть умным, само собой, есть две большие разницы.

Но сейчас тридцатое мая двадцать шестого и вторая выкладка ста двадцати страниц рефлексии, потока сознания и прочей непотребности стартует где-то через два-три месяца, к неумолимому августу, к Дню знаний, к первому сентября, к унылой поре-очей очарованью, к летящему злату, грустинке, ностальгии, альбом Lake of Tears из девяностых, «Дикому мёду», шороху-шелесту самого времени, облетевшего листвой и… И там и видно будет про лето с одуванчиками, сейчас уже облетевшими крохотными своими парашютами. А пока – завтра лето, сегодня май и, они, дачи.

Алексей и Николка Турбины, а также Мышлаевский да Карась, герои-белогвардейцы Михаила Афанасьевича Булгакова, весьма любили распевать под гитару про дачниц с дачниками русского цветущего Киева, должных простить юнкеров, забивающих вагоны чугунки из-за маневров со съёмками.

Как ещё, если к выбившимся в люди разночинцам, мещанам с мещаночками, купчишкам второй гильдии и прочей чистой публике, с их провиант-корзинами, солнечными зонтами и канотье с платочками, дуром прёт толпа пыльных, потных, обшинеленных и гогочущих юнкеров-мажоров с котелками, штыками и стволами-прикладами, да ещё в почти солдатских сапожищах, а?!

Спасибо Никите Сергеевичу за шаблонно-красивый визуальный ряд, как и за следующий.

Катюше дача видится точь-в-точь из творческого Переделкино - сад, цветы, кусты, несколько яблонь-вишен-слив без трепетного ухода, веранда, наверняка самовар с треском полешек в трубе и с глядящими в чистое, облачное, розовое, но главное тут мирное, небо, макушками мачтовых сосенок с пушистыми елями. Красиво, чего уж.

А вот бабки-дедки, сейчас и вокруг, такое посчитают не иначе как за блажь, зажравшую наглость и банальную всепоглощающую лень бесполезных поколений Х с миллениалами. То ли дело они, давным-давно, к сожалению, начавшиеся заканчиваться бумеры.

Да-да, опять платформа, снова электричка и, конечно же, полугодичные стойкие оловянные солдатики самарских Энергетика, Алексеевки и Советов. Лето впрямь в понедельник, а вот зной с солнечными кроссами да хуками, духотой, вековым запахом нестиранных онучей из поддельных джорданов да густо замешанным с чесночным перегаром потом – они уже здесь, кондиционеров в гудяще-скрипяще-стучащих демихинских поездах в провинции не предусмотрено, а окна открывать лишь сквозняк с простудой-гайморитом ловить. Сиди, сынок, не выёживайся, терпи, мы терпим, Христос терпел и нам велел, вот выйдем и продувай хоть весь вагон.

Уф, ёлы-палы, упс, баста, точка и ша.

На самом деле сегодня весьма по-божески, даже прохладно. В тени и с ветерком. И зонт с собой, коли взял, наверняка зря, просто лишнего оттянуть плечи да обожаемый рюкзак, не иначе.

Это всё невыспанность рабочей недели с текущей субботой, не больше. Хочешь докопаться – так и столб сойдёт. Люди как люди, поезд как поезд, радуйся жизни, она короче некуда. Можешь увидеть маму? Это же лучше не придумать, мамы не вечные, мамы уходят как одуванчики - незаметно, обязательно и, очень-очень плохо, без возвращения через год.

В Отрадном, моей крохотной родине, выход с платформы у двух последних вагонов. Сядешь там и, вуаля, здрасьте, полгода не виделись, знакомые всё лица: дед-кузен папы Карло-Гринько, еле идущая и опять возвращающаяся Анка-пулемётчица со своей хабаро-каталкой и многими лишними килограммами, приезжающий на сутки с области пан-спортсмен в новой серо-голубой бейсболке, перезрелая аки груша Аббат красотка Лада Дэнс с золотыми задними зубами и неизменным боевым раскрасом времён дуэта Кар-Мэн, юной Ветлицкой, МММ и Смирновской нумер 5, вернувшейся на историческую родину.

Все они живы, уже хорошо, молодчины.

За окном пока свежие-зелёное, молодое, без пыли с короедами, и даже рогоз, болотящий берега Кинеля не особо раздражающ. Природа владеет сущей магией, и только она может победить чудо инженерной мысли и полотна великих мастеров, первых своей силой, вторых своей красотой.

Лишь диво-дивное женской обнажённости флоре с фауной никогда не одолеть.

Сто километров очень много, но на дворе прошла первая четверть XXI от Рождества Христова и человеческий гений, руками работяг Демихинского завода ж/д транспорта, так не любимого снобами с эстетами, за полтора часа доставляет туда, где родился, вырос, не пригодился, но где ещё немного добра из детства, и это же здорово.

Хорошего лета впереди, хорошей недели, дня и, вообще, хорошего.

Люди слушают жо…

- Навигатор приведёт к соседям, сперва гляньте в Яндексе, хорошо? Ждём.

- Ну и как вас найти, стою, а тут только Магнит и диваны! Яндекс? Какой Яндекс?

Три НЕ легко начнут войну – непонимание, неуважение и невнимание. Да-да.

У меня тут мозг закипел из-за простой ерунды – как найти организацию, где строю капитализм личностям, полагающимся на что угодно, кроме памяти, логики и внимательности. Когда речь о поисках старого здания с разъяснениями по телефону. Не, правда, закипел из-за нескольких случаев, идущих подряд, ровно волчья стаю по свежему снегу. И вопросы одни и те же, честное слово - как нас найти, почему стою у «Светофора» и вследствие чего нас нет в навигаторе, подряд, с разницей в полчаса. Наверное, карма где-то прохудилась, хорошо, крыша не потекла из-за жары, топографического кретинизма, чужой невнимательности и ваще.

Давным-давно неведомая мне поэтесса Ляля Брынза написала отличные стихи о людях, чем они читают и пельменях из Дикси. И даже на тот момент, будучи начинающим сетевым пользователем, уже соглашался со многим в стихотворении, накатанным этой неведомой мне более чем возможной иноагентессой, или там иноагентиней, или просто писательницей жанра фантастики, малой прозы и лауреата Рваной Грелки. Спасибо ей за рассказ о пельменях, советах и Дикси. Дикси, к слову, с того времени стали знакомы и обходимы за квартал, стараясь ни за что не попадать в их подвалы без кондиционеров в самую лютую жару питерского лета.

И, да, люди зачастую не только читают афедроном, они им ещё и, как минимум, слушают.

Но речь вовсе не о пельменях, не о писательнице Бортниковой, не о супермаркетах и не о частях тела, нужных для совершенно иных функций. Речь о жизни вокруг, о самомнениях, неумении слушать других, нежелании уважать других и невозможности донести до самих себя простые истины ровно до момента поклёвки жареным петухом в пятую точку. А также о настоящих логических коллапсах последних недель в связи с ГСМ, стоимостью топлива, наличием бензака на заправках и скорости доставки товара из точки А, в виде завода, до точки Б, где имеется самый обычный склад, а также о дальнейших способах партнёрских отношений, конкурентной борьбы разными методами и нытье обычного офисного хомяка, не более и не менее. Но, на самом деле, речь вообще о зависти к жителям Мск с Питером.

Вам, любезные, искренне везёт. Вы, случись такое вот сильвупле, как у меня, спокойно растворите негатив в красоте, окружающей ваши прекрасные города со всех сторон и обильно имеющийся внутри них самих. У вас есть настоящие Третьяковки, Главный штаб, академия Штиглица, Архангельское с Царицыным, Гатчина с Царским Селом, парк Монрепо в Выборге и всё остальное, включая галерею Пушкинского музея, куда сейчас искренне хотелось бы попасть. Там всё просто – там пройти пару-тройку залов второго этажа, задержаться у девчонок-танцовщиц в синем Дега, посмотреть на Моне с Мане, а также Ренуара, и отыскать главную любовь картинных галерей нашей прекрасной родины.

Она большая. Она, на самом деле, большая. Её сёстры в основном во всяких частных коллекциях и немудрено, Луиджи Луар писал - как дышал, и речь о масле, холсте, кистях и таланте. Мсье Луар жил в Париже больше ста лет назад, лицезрел любителей с любительницами зелёных полынных фей туйона, хрустел настоящими багетами, лакомился поутру круассанами, где на каждый идёт пачка масла, гулял тенистыми бульварами Мальзебр и Капуцинок, пользуясь любовью с уважением богатых поклонников практически классической живописи, где импрессионизма было совсем немного, штришок тут, мазок там, ради жизни, эмоций и ощущения магии, возникающих только у настоящих талантов.

«Дым окружной парижской железной дороги» большая и сказочно прекрасная. Там много дыма, в дыму немало людей, сквозь дым проглядывается сам город, а центром, дарящим волшебное проникновение в мир мельчайших деталей картины, является кирпичная хибара и два лошадиных крупа с хвостами, выписанные очень ощутимыми. Всмотрись в них и, начиная рассматривать панораму, легко ощутишь полтора столетия назад, с его запахами, криком паровоза, шелестом первых прорезиненных шин, стука копыт, шелеста ветра в листве, смешком рабочих с самокрутками в зубах и прочим, кажущимся, одновременно, нереальным и явственно ощутимым, только руку протяни.

Не верите? Думаете, сочиняю, как обычно? Ну, проверить и поверить легко, довольно оказаться на втором этаже галереи Пушкинского государственного музея Первопрестольной и, вуа-ля, увидите всё сами. А пока, зацените, как никуда испарилось мерзковатое ворчание офисной крысы, ворчавшей ещё несколько абзацев выше о себе любимом, стоило вспомнить любимую картину на территории нашей родины. От такие дела, ребят, от такие дела.

Хороших выходных впереди, слово чести, всего наилучшего.

Джокер, мрамор, кофе с молоком

Юный Раскольников с редкой бородкой обогнал меня у Авроры и уделал как Бог черепаху на двух отрезках по 250 метров каждый, пропылил себе точно Бьёрндален и оставил во скорбях, соплях, слюнях и ваще. И к лучшему, ведь когда не торопишься – больше видишь вокруг.

Вокруг вообще много торопыг с постоянным желанием ускориться, дурной пример заразителен и вот ты сам почему-то спешишь куда-то, куда можно прийти вовремя, а не заранее. Вечером также спешишь домой, где в лучшем случае почитаешь что-то умное/хорошее/неизвестное, а не поскроллишь ленту, глянешь сериальчик или потупишь в игре. Несомненно, важнее всего не торопиться на приёме пищи, ЖКТ любит хорошо пережёванную пищу, но и просто не ускоряться каждый день ради невнятного результата вполне верно. Видишь чуть больше, живёшь чуть ярче.

Выпускник вывернул из-за угла дерзко, резко, точно пуля. Не заметить бы его не вышло, паренёк торопился на линейку, из-за которых нынче по всей области даже КБ продают лимонады, молоко, соки да воду. Почему именно туда? Да всё просто – возраст, мешок с подменкой, явно прячущий с вечера папкой начищенные туфельки и, собственно, изюминка облика – костюм-тройка цвета сливочного мороженого. Вру, это всё же не рассказ Рэя Брэдбери, а действительность, и, кто знает, юноша вполне возможно поклонник классического Бэтмена. Потому как костюм-тройка отливала сиреневым точь-в-точь как у самого важного-вечного противника Тёмного рыцаря, как у милашки Джокера.

Хотя, конечно, куда интереснее было бы назвать костюм не сиреневым, а винного оттенка, хорошо звучит, сочно, живо, кинематографично. Только выпускнику оно явно всё равно, он нынче самый-самый, пусть и вокруг окажется куча таких же. Молодость такая молодость, счастья, успеха, смотри не сдо… В общем, будьте аккуратнее, всего наилучшего, никакой химии, лишь натурпродукт.

Выпускник выпускником, потом на встречу попалась форменная греческая кариатида, хоть сейчас высекай в мраморе и прямо даже не на фронтон, как поддержка портика, а на пьедестал статуей какой-нибудь Афродиты или Хариты, пусть и не совсем юная. Красота, она как, красота если есть, то её ластиком не сотрёшь, если не постараешься самолично. Кариатида, повстречавшаяся этим спокойным утром именно такая.

Короткая стрижка, брючный костюм, открытая спина с плечами, фокус на переходе почти девичьей талии в каравелльные обводы нижних полушарий, вроде даже строго-офисно, но, одновременно, весьма свободно. Стильно, чётко, никакой аляповатости, даже летние туфли в тон сумке, вот такие дела.

Самое странное – какая-то лёгкая неуверенность в себе, не больше и не меньше, даже странно для взрослой красивой женщины. Но чего только не случается.

Парочку, идущую следом, уже видел. В первый раз как-то по-доброму удивился, сейчас порадовался детству, добру и открытости. Мальчишка рассекал на самокате под присмотром папки, кудрявый точно молодой Джексон, белозубый и очень летний, совершенно точно не боящийся загара. А чего бояться, если кожа цвета кофе с молоком, как положено любому уважающему себя мулату, если мама русская, а папа откуда с колыбели жизни, то ли экваториальной Гвинеи, то ли ещё какой демократической республики Конго с Камеруном и цветом почти точь-в-точь настоящая орехово-шоколадная Нутелла, настоящая, не поддельная Нутелла, тёмная как тень джунглей берега Слоновой Кости.

В общем, стоит временами не торопиться, не бежать, не нестись сломя голову, а просто крутить этой самой головой по сторонам, наблюдая жизнь, текущую из века в век без ненужного ускорения там, где стоит порой просто понаблюдать, даже если перед глазами не бегущая вода, потрескивающий огонь, шелестящие под ветром листья или седое живое море степного ковыля. Красота вокруг, красота делает нас чуть лучше, особенно если самим хочется немного поменяться, отбрасывая навязанное стремление нестись впереди паровоза, не думая о будущем, где все эти э-ге-гей да побыстрей отзовутся так себе, если честно.

Ну, всем хорошего остатка дня, чего уж.

Аривидерчи и до встречи.

Большие американские грузовики

- Мак? Я не Мак! Я – Питербилт, надо знать!

Молния Маквинн, заносчивый и гениальный, вкрячился по полной, пыля по трассе 66 в поисках своей фуры. Взамен нашлись любовь, жизнь и духовность. Но эти грузовики…

Капотный красавец Питербилт стоит напротив областного кардиоцентра, величавый как фрегат флота Её Величества и красный точно флаг КНР. За ним частенько пристраивается рабочая лошадёнка-дылда Вольво, но надёжность поделия шведов блекнет рядом с харизматичным американцем. Уж что-что, а в харизму с культовостью у них умеют.

И, да, Вольво правильно называть дылдой, ведь модель Globetrotter, несомненно, вернее всего переводить как «долговязый», но великий-могучий на то и велик-могуч, что синоним не хуже, информативнее и даже интереснее в звучании. Дылда, а, клёво же звучит?!

В общем, Питербилт стоит и временами выезжает, совершенно точно пересекаясь с белым Кенвортом, катающим дорожную технику, а уж всё ещё живые Фрейтлайнеры наверняка подмигивают собратьям на объездной. Чего-чего давно не видно, так это классических безкапотников Интернешнл, чаще всего бывавших бежевыми, с хромом, всё как надо.

Казалось бы – чего за дурость, следить за американскими тягачами, да? Ну, не скажите.

Большие американские грузовики – главная причина первого похода в кино. Мы пошли с отцом, пошли из-за его которого там пересмотра кинца «Конвой» от мэтра Пекинпа. «Конвой», с его Резиновым Утёнком, дальнобойщиками, борьбой с гадами-копами, коротко стриженой красоткой и двумя сгустками харизмы, от кантри-певца и актёра Криса Кристоферсона, даже близко не подозревавшего о роли Уислера впереди и его напарника, суперкруте йшей шаланды на базе того самого тягача Мак, чей внучок катал Молнию.Дело было в СССР, в старом отрадненском деревянном и крашеном зелёной краской клубе «Юность», и это было просто прекрасно – скорость, напряжение, отвага вкупе со слабоумием, всё такое. Вместо клуба давным-давно бассейн, с папкой после побывал на трёх киносеансах и двух видеосалонах, а его самого нет рядом больше тридцати лет. Да уж.

Большие американские грузовики катались по голубым экранам постсоветского детства постоянно, привычно-незаметные и навсегда запомнившиеся. На таком крутил баранку и качал мышцу суровый армрестлер Слай в «Изо всех сил», чёрный и демонический тягач гнался и гнался за Джоном Коннором по бетонному лабиринту города Ангелов второй части «Терминатора», для такого тащил на огромном коромысле канистры бензака совсем молодой Гибсон с типа экзоскелетом на ноге в той самой второй части Безумного Макса, что «Воин дороги», на таких рассекали трассы Оклахомщины, Миннесоты и прочих Канзасов суровые дальнобои, сидевшие в барах, попивая светлое, любуясь девчатиной во всяких там придорожных забегаловках, постоянно битком набитых всякой пакостью типа мексов-пушеров, байкеров-драчунов или даже вампиров с вампиршами, алчущих всего подряд.

Так что, если уж честно, большие американские грузовики это тупо маркер своего времени, оставшийся навсегда с поколением Х, первую пятилетку свободной России весьма любивших всё зарубежное в целом и Америку в частности, включая в том числе и длинномордые красавцы грузовики задолго до кинопроката, и возобновления интереса, ко всей-превсей гоп-компании Оптимуса, обожавшего перекидываться в какой-нито вовсе не инновационно-модный грузовик. Оптимус же ваще олдскулен до неприличия.

Ну, а если вдруг кому захочется обозвать автора не только редиской, жёлтым земляным червяком, но и ещё мальчишом-плохишом, продавшимся за бочку варенья и прочее печенье, захочется, но при этом задастся вопрос:

- Сам то ты чьих будешь, какой капотный у тебя любимый, э?

То автор честно скажет – мой любимый капотный грузовик вообще 131-ый, да-да. Самый обычный тентованый зилок 131-ой модели, армейский, зелёный, с коняшкой на дверках, 131-ый Егора, катавший нас по Кавказу в пору молодости, девяностых, молодости девяностых и армии святых-лихих двух последних лет ХХ века, порой напоминая фургоны Дикого Запада матрацами на бортах, порой становясь настоящим гантраком с ЗУ-23-2 в кузове, а порой просто оказываясь домом на колёсах в слякоть, жару, пыль, дожди, снег и прочие природные явления.

Так что кесарю-кесарево, а ностальгии разное, от молодости под тентом до детства с большими американскими грузовиками. Такие дела.

Базилик, кофе, подоконник

Базилик зелёный и вкусно пахнет. Базилик весело растёт вверх и в стороны, аккуратно обрезается и белеет семенами, желая размножения. Вина его появления лежит на Джейми.

Джейми, а не Джейме, Оливера, а не Ланнистера. "Услышь мой рёв" звучит здорово, но голому шефу больше идёт Гюсто из дивного мульта "Рататуй":

- Готовить могут все! (неверное цитирование)

Базилик дело рук моей благой доброй тёщи и строгой, хотя тоже неимоверно доброй, Кати. Тёща подвырастила задорную зелень на даче, нашла пластиковый длинный горшок, да и привезла нам. И он прижился, разросся, запах и тянется к солнцу на подоконнике.

Скоро время панцанеллы - разных - преразных томатов тестевской теплицы, нерафинированного масла с яблочным уксусом заправки, сухариков, свежемолотого перца из-под пестика ступки и, конечно, срезанного базилика. Тосканский крестьянский салат панцанелла пришёл к нам вместе с каналом Кухня, бриташкой Джейми Оливером, его любви к вкусной здоровой еде и новой открывшейся гранью Катиного знака Зодиака - Тельца.

Тельцы знают толк во многом, они строги к окружающим и самим себе, на них можно положиться, они учатся всю жизнь и делают это мастерски, а ещё, виртуозно-вкусно, умеют два крайне важных в жизни дела - есть и спать. Лучшие из них стремятся не просто вкусно есть, но ещё и готовить своими руками. Некоторые, вот ведь, из всяких помгендиров и начальников АХО, вдруг становятся шефами. Чудеса, да и только.

Где есть такое, то там и приходит время кухонных садиков зелени и специй. Чеснок, так-то, вообще два в одном, ага. Время нашего палисадника пока не наступило, но зато есть подоконник. И, кроме базилика, кудряво-высокого и раскидисто-лопушистого, тут ещё живут мята с душицей, что натурально чабрец.

Не хватает крохотной смородины для чаю, борода с сединой, пора готовиться к земле и переходить в категорию пожилых, честное слово.

Тут завтра должен вернуться Сеня, родившийся в один день, роддом и палату с нашим сыном. Вернуться, в смысле, с армии. Дембельнувшись.

Так что, впрямь, до деда пара шагов.

Или сколько-то грядок базилика.

Или садик вместе с домом.

И, кстати, базилик, подровненный утречком от лишних листочков, удивительно вплетается в свежий кофе из турки. Дополняет, так сказать.

Вот такие дела.

Центровая бикса

Прекрасные юные девы минувшей молодости как-то носили обтягивающие полосатые гусарские рейтузы, ботфорты под них и сверху милые вязаные полупердончики где-то ровно по упругие девичьи животы с пупками. Смотрелось смешно и мило.

Бикса это откуда-то оттуда, из тьмы веков, вместе с динозаврами, чеплашкой, квашнёй, вашбродием, а также фартом, кентами, пяточками и прочей лингвистически-хронологически-местечковой шелухой. Биксами перестали называть дев, временами лёгких на передок, а временами тупо красиво-недоступных, ещё к середине девяностых. Но, глядя на следующую параллельным курсом раскованно-яркую особу юных лет только оно и всплыло в голове, видать, на рефлексах с инстинктами и точной русской привычкой называть вещи своими именами, удивительно ёмко передавая саму суть кого угодно.

- Центровая бикса, чо.

Если бы в эту прогулку в наушниках весело, зло и стёбно рассказывал истории о Гражданской, матросах-анархистах, батьке Махно и прочей интересной части нашей истории дядя Валера Скородед, то, наверняка, забил бы и забыл. Но мой старый-добрый уокмен наяривал классику шведского MDM от At The Gates, ностальгия накрыла волной и понеслось. Результат, так уж вышло, читаете именно вы, миль пардон, я всё это специально, словоблудие временами не остановить, все дела. А когда шагаешь сколько-то километров городских улиц, наблюдая жизнь вокруг, да оказываешься во дворах старых заводских районов, так в памяти само по себе возникает много разного, сейчас порой вообще непонятного.

Кокни есть коренные жители старого Лондона и кокни могут считаться только родившиеся-живущие в пределах слышимости какого-то количества каких-то там лондонских церквушек, церквей, церкв, кирх, храмов и прочих мест определённых конфессий.

У нас место проживания тоже накладывало отпечаток, хотя лично мне куда понятнее градация по временной этимологии всяких интересных выражений.

- Э, олень, сюда иди, тебе стрелу забили, чё, рамсы попутал, ты ваще по понятиям живёшь?!

Как олень, символ мужского начала, избытка тестостерона и дикой ярости в пору гона, умудрился в давно кончившиеся те самые годы обратиться в эдакого трусишку-зайку серенького, павшего ниже плинтуса – Бог весть. Как и прочие наши выражения.

Нюня, например, али там тютя, ябеда-корябеда, солёный огурец, ущербный гениталий и до кучи всякое разное, в чигирях чьей этимологии не сломает ногу лишь лингвист или, на край, преподаватель русского с литрой, да с каблинститутско-путяжным опытом. Отморозок, шалашовка, буратино, обязательно по колено деревянный, конченые, два пальца об асфальт и прочие порождения сиюминутной народной элоквенции за-ради красного словца, девичьего внимания да мужского сурово-оценочного «нормальный пацанчик, чо». Сын, к примеру, вообще считал про два пальца, мол, натурально пальцы по асфальту и всё тут. Считал, узнал, подивился, хмыкнул, прикинулся не удивлённым, все дела.

- Понатуре, пацаны, запостой косяки порет, вротчихпых, век свободы не видать, чёрт, в шары долбится, мазёл зажал для корешей, трое с боку, ваших нет, коц, брык, точка и ша.

Несомненно, мол, трое с боку были в ходу лет сто назад, в эпоху НЭПа, разрухи и чекистов, скинувших кожанки с маузерами для шевиотовых гимнастёрок с наганами, но косяки и прочее словоблудие в ходу до сих пор.

А уж если коснуться такой благодатной темы, как армия, что красная, что российская, то тут хватит разного, способного разорвать мозг неподготовленных покруче нового кинца Кристофера Нолана. Магарыч, растащенное тело, тренчики, канолевые комки, бла-бла-бла.

Календари с отрывных красно-датированных перешли на перекидные с пружиной-держалкой художественную съёмку, сменились разномастно-аляповатыми постерами с гарантом на медведе в тельнике, ушли со столов, вернулись на столы, были авторскими, развратными, развратными с девами производств вместо зарвавшихся приглашаемых моделей, опять превратились в отрывные, перейдя в формат по три месяца и вместе с ними гнулся аки камыш на ветру, не сдаваясь и порождая новое великий могучий русский язык.

Птичий новояз нулевых перерос в лингвочириканье с уменьшением всего возможного, где:

- Челик в падике за рублёвик толкает всякое для парилок между катками.

Где такое вообще может не удивить, разве только расстроить твоим текущим непониманием вполне ясного нормальным людям понятий и определений. Чего со скуфов взять, верно?

Разве только весьма полезно временами шариться без музыки, не только смотря вокруг, но и слушая, ведь настоящая жизнь прячется в тенях, моментах, нюансах, акцентах, выражениях, штрихах, особенностях, диалектах и прочих интересных делах.

Точно вам говорю.

Люблю грозу в начале мая

Как-сами-знаете, что случится – и нет сарая. И даже если на дворе не начало, а последняя неделя самого ласкового месяца года, то тоже люблю. Тем более, когда вместо ласки аномальные погодные явления, уже потрескавшаяся земля, так и не зазеленевшие карагачи и вовсю гудящие кондёры.

В общем, тут-то гроза, ветрина, ливни и пузыри на лужах ровно доктор прописал. Даже если потом вдруг снова солнце, вместо черноты поверху раскалённо-бело-голубое и настоящие тропики, липко лезущие под одежду, расползаясь по разноцветными майкам, блузкам, топам тёмными потными пятнами, плевать хотевшими на антиперспиранты. Тут-то небо, рухнувшее вниз потоками воды просто прекрасно. Даже если кому-то сразу не по душе, лужи, грязь, бла-бла-бла.

Майская гроза буйная, краткая, порой разошедшаяся просто ух, летят клочки по закоулочкам. Но так как краткая, то особо ничего не промочит, кроме асфальта, высохшего даже ночью, был бы ветер, либо одежду, и тут кому как – кто даже не заметит, кого перекосит от липнущего к пупку холода, а кто порадуется, к примеру, задорным юным половым признакам каких-нибудь старшекурсниц близлежащего универа, например. Именно старшекурсниц и высшего учебного учреждения, бо у нас тут соблюдение законодательства и морально-психологически-возрастные границы визуальной составляющей дождей в мае.

Майская гроза, когда всё вокруг нормально, хороша именно яростью и налетевшей серо-чёрной грохочущей жести наверху.

Это не накатившее и заливающее в знойный летний удушающий штиль, когда всё вокруг вдруг становится жёлтым, точно в очках-фильтрах для стрельбы.

Это не пугающе холодное предвкушение надвигающейся зимы поздней осенью, когда вокруг тоже жёлтое, но оно перемешано с серым и лишь изредка мелькает во всём этом последыши рыже-красно-алого, ещё держащегося в самой глубине кроны.

Это не неожиданно и пугающее, смешанное со льдом, снегом и крошками града негаданных, но уже привычных зимних проливных дождей. Нет-нет, майские грозы другие.

Оказавшись в майский ливень на улице - стоит подумать о безопасности. Молнии молниями, куда опаснее сухостои, пока ещё упущенные бдительным оком Росзеленхоза. Прилетит сучком – лишь бы не в глаз, а вот обломившаяся ветка может натворить всякого. Но, при всём этом, майские грозы красивые, майские грозы превращают, пусть и совсем на чуть-чуть, мир вокруг в магическое буйство зелени. Совсем молодые листья, совсем юная трава, совсем только-только пробившиеся цветы в клумбах. Всё это «совсем» блестит от воды, всё это «совсем» треплет ошалевше-яростный ветер, меняющий направление безумнее компаса Джека-Воробья. Извините, само собой – компаса капитана Джека Воробья.

Серо-фиолетово-чёрное с кусками клубящегося грязно-белого поверху, белые ломкие молнии, раскаты палящих гаубичных батарей там же, летящая стена воды, тут же ломаемая ветрищем, раскидывающим потоки во все стороны, дробный стук карнизов, старых крашеных гаражей, сварных крыш овощных ларьков перекрёстков, поликарбоната и калёного стекла остановок, просто навесов с козырьками магазов первых этажей, улетевшие кепки, бейсболки, чьи-то не подаренные ромашки, катящиеся сломанные зонтики, растекающиеся лужи, разлетающиеся осколочными попаданиями особо крупных капель, разлетающиеся брызгами от тщетно старающихся убежать от ливня граждан с гражданками, гром, всё сильнее превращающийся в канонаду перед наступлением, вода стеной, машины с автобусами, раскидывающие потоки, захлёстывающие забитые ливнёвки, ручьи вниз по ступенькам метрополитена, мгновенно промокшая обувь, едва ощутимое ощущение настоящего апокалипсиса от наконец-то разгневавшейся природы, лопающиеся и тут же вырастающие пузыри-индикаторы времени ливня и… раз, и всё кончилось, такие дела.

Такие они, майские грозы, сложно не любить, даже если вдруг сарай закончился.

Метроэльф, Афган и йобобошка-потанцулька

Ёжик волос, худи-балахон, шаровары с принтом, всё чёрное, только салатовая сумка на ремне через плечо, вся сплошь в анимешных значках да болтается расчёхранный рыже-красный монстроурод, серьга в одном ухе, ручки как лапки тираннозаврика и ноль идентификации половых признаков. Кадык? Личность оказалась в спущенной маске, шиш с маслом, а не дедукция. Тайна великая, чо, городской зумер-метроэльф, таких пруд-пруди, с добрым утром большой город, рад твоим обитателям с их разнообразием.

Медиков не прочитаешь, если не знаешь тонкостей с нюансами, лишь короткие и свои ногти очень ухоженной дамы в женственно-чёрном сарафане в талию выдают что-то настораживающее. Медики легко носят всякие акрилово-аляповатые ногти, даже если делают перевязки, хотя, конечно, вопрос спорный. Дама смотрелась так здорово, придерживая вполне женскую сумочку вместо бездонной торбы, что сразу яснее ясного – ей хочется нравиться себе и поражать окружающих. И, да, она нырнула в незаметный вход Пироговки, убедив в паре десятков верных дедуктивных процентов рассуждений. Почему не пятидесяти? Да всё просто – посетительница, менеджер по продажам на встречу с врачами-заказчиками, знающая удобный проход для срезать покороче прохожая, плюс – просто сотрудница администрации больницы и не более.

Дед-погранец ясен сразу. Он чёток, понятен, у него группа крови на плече, овчар-немец с полосатым столбом по руке и в легко-камуфлированной сетке хорошо заметен скорпион с хвостом вверх и уже размытой арабской вязью. Волосы седые, гладко-утренне-брит, сухой, поджарый, дымит и фига что ему станется, конституция такая, враг не пройдёт. Он служил на Пяндже, на границе Красной империи с Афганом, когда его молодость совпала с юностью моего дядьки в голубых беретах гарнизона Гардеза, его рисунками гор и боевыми листками, присылаемыми в зелёных картонках тубусов зарядов к РПГ. Дед не иначе как в прошлом собаководом-кинологом, старая любовь не ржавеет, и бело-рыжий корги-дворянин рядом тому доказательство.

Нимфа высока, стройнее сверстниц, обожает одежду в пол, музыку и напевать в такт наушникам, ей немало лет, она смахивает на красотку Ксю с Мск, ровно её кузина-погодка – карие очи с поволокой, губки бантиком, бровки ни разу не домиком, а вовсе даже модно ухоженые, она явно любит косметологов, мастеров маникюра с педикюром, вроде бы прошедшую моду с цепочками на лодыжках, взгляды соседей и не смотреть вокруг. Она пару раз за пять лет сменила работу, сейчас вновь уезжая по турам в сторону города, ну, в смысле, к старой Самаре, стратегическому центру и Городу, хотя географический центр неподалёку, а называть часть города Городом даже звучит странно, но что есть, того не отнять, такие особенности нашей этимологии в довесок к курмышам с чигирями.

Турникмен вхож во двор поутру, чуть раньше наших семейных дворников из незаменимых специалистов, пылящих вениками с мётлами около восьми утра, спасибо отдельное за это, жена то пары имеет привычку трещать на громкой со своими кумушками-родственницами-кем-то ещё, не затыкаясь и не обращая внимания на семьдесят процентов открытых, по причине душно-липкого тепла, окон вокруг. Она-то встала да работает, чего о других думать, вон, машины вокруг, моцики, поцики на моциках, поцики по делам и без дел по дворам, а где поцики, там гыгыгы, хахаха, сами-знаете-что-и-какую-мать, все дела, а она всего лишь за жизнь, полтора часа работает мобильной радиоточкой.

А турникмен, всего-навсего, знай себе наяривает на ещё советских брусьях, покачивая всё, должное подкачаться и покачивая всем, должным массивно колыхаться от мощных телодвижений организма, достойного царя Леонида и нацеленного на многие годы, многие лета, дай Господь тебе жёнушку и много деток, слово чести, пятерых сыночков и лапочку-дочку, такие люди нам нужны, такие люди всегда важны, не Господь, так государство оценит, выплаты, соцпрограммы, все дела.

Подружки-хохотушки прямо картинки из девчачье-романтичных комедиек нулевых, ну, знаете, где Аманда Сайфред с Рейчел МакАдамс совсем девчонки, все из себя девочки-девочки, клюющие всех подряд, потом появляется белая ворона и привораживает самого-пресамого кентавра-квотербека с кубиками, выбирая чистого сердцем ботана-гения, а дружащие против всех дамы оказываются с носом, помните? Вот подружки прям оттуда, даже одеваются одинаково, трещат-смеются-заливаются, между делом поливая помоями класснух старшеньких, воспиталок младшеньких, папанек всех не нравящихся деток с класса и, в особенности, маманек всех деток, чьи папаньки им всё же симпатичны. Они носят вьетнамки с искусственным мехом, все из себя лапушки-милашечки и никогда не уступят место такой же, как они, но с животиком, сама дура глупецкая, не нашла нормального мужика, катайся на общественном беременная, дальше попляшешь больше. Просто ух и эх.

Дядька с жвачкой зимой и летом одним цветом точно Саша Белый из солнцевских сериала «Бригада», тупо полуботинки меняются на туфли, туфли на лоферы, синее пальто открывает синюю рубашку с пиджаком, уступая место синим поло и, само-собой, всегда чёрным брюкам единого на всю рабочую неделю фасона. Дядька жуёт жвачку сразу после завтрака с зубной щёткой, густо запашисто попахивая ею, одеколоном, вчерашним крепким на ночь и уверенностью в себе любимом. Ещё он смотрит только в игру на экране и, чего уж, тоже не уступает никогда-никому, постоят, немаленькие, ему ещё капитализм строить и налоги платить.

Танцорку-йобобошку, слава Всевышнему, приходится встречать очень редко, вернее всего, когда её накрывает, и близкие не успевают вызвать карету скорой стародавней кирпично-красной лечебницы душевнобольных, стоящую тоже неподалёку со времён царя Гороха и регулярно принимающих в свои коридоры таких вот милашек, лихо отплясывающих цыганочку с выходом да джигу прямо на проезжей части у Бродвея. Совсем молодая баба пляшет точно одержима бесами и нет рядом ни стада свиней, ни пастыря заблудших, единственно могущего помочь ей раз да навсегда.

Город – страшная сила, все знают, включая Немца и Данилу, да не мастера с каменным цветком, а Брата с обрезом двенадцатого калибра, полного шляпок от гвоздей.

Город – он такой.

Блошки

Старьёвщики, надо думать, были, есть и будут. Также, как блошиные рынки. Блошки смахивают друг на друга и, одновременно, весьма отличаются. Им, кстати, отлично подходит осень для прогулок вдоль развалов псевдовинтажа и вовсе не антикварного барахла.

Оно немудрено, дело в погоде и не более. Тут тебе никакого бурана, пекла с духотой или взбрыкиваний климата навроде майской грозы вперемежку с градом, нежданным снегом или ещё чем таким же. Блошки чаще всего без навесов, лотков или специально сделанных рядов под торгашей с торгашками. Блошки мимикрируют под стихийность с девяностыми, по факту будучи ещё более древней продажной забавой – барахолкой.

Настоящие латунные и стальные электрические самовары, ручки-петли-замки с выброшенных на свалку советских деревянных дверей, разномастный пользованный фаянсо-фарфор вперемежку с настоящим и поддельным мельхиором из бабулькино-опустошённых сервантов, китайские выкидыши маркетинговых программ нулевых в виде часов-чайников-письменных наборов с эмблемами, грампластинки «Мелодии» и аудиокассеты с СиДи аудиопиратов девяностых-нулевых, обязательный хозяйственный прапор времён Шматко и уворованные в увольнение армейские планшетки с медицинскими укладками и комплектами «Флоры».

Иногда рядом продают кур, уток, гусей, цыплят, индюшат, щенков и котят, густо попахивая из припаркованных «буханок» даже прессованным сеном, сухими травами, комбикормом и прочими нужными в сельском хозяйстве ништяками. Если, конечно, речь не про Измайлово или ещё какое Удельное. Блошки и птичьи рынки в провинциях вообще зачастую срастаются в единое целое, порой разрезаемые лишь относительно цивилизованными линиями контейнеров скобяных товаров, строитеьных материалов и обязательных хитрых счётчиков.

Промеж бабок, дедок, ухарей, мошенников, продавцов контрафакта и обязательного цыганья всегда шарахаются приезжие специалисты, ищущие обувь с одеждой, игрушки детям и коляски будущим отпрыскам. Их же друзья-товарищи, понаглее-посчастливее, тут же торгуют дарами садов с полями, сезонно сменяющимися дынями, виноградом, яблоками, дайконом и редиской. Половина товаров привезены со Средней Азии, половина – местные фермерские, а в целом все вместе куплены на оптовке у выезда и притащены чуть ли не с Ирана с Турцией.

Тут никогда не проходятся патрули ППС, хотя уворованные велосипеды чаще всего стоят почти у входов, а те самые хитрые счётчики, крутящиеся в обратную сторону или обманывающие магнитами выставлены напоказ точно натурально валяные валенки, распичанные снегирями, зимними узорами или ещё какой клюквой под маркой «Сделано в… (нужное подставить)».

Блошки – удивительные места, тут можно пополнить коллекцию фигурок с киндер-сюрпризов, отыскать настоящий фужер «Олимпиада» из Гусь-Хрустального, встретить американский кожаный рюкзак иди книжку издательства «Детская литература» с иллюстрациями Владимирского, о которой никогда не слышал. Где-то продаются настоящие шеффилдские чайники начала ХХ века или меднолобые каски тех самых викторианских «бобби», что, казалось, лично видели инспектора Лестрейда или Джона Хэммиша Ватсона. А где-то пытаются нагло впарить поддельные елизаветинские рубли, когда-то недавно сделаные в Киталии для очередных коллекционных выпусков Деагостини. Здесь продают настоящую историю в виде часов к 50-летию Победы или наборы дедовских медалей и от этого здорово грустно. Здесь торгуют найденной памятью фотографий в альбомах времён раннего Хрущёва и не считают это зазорным. На блошках легко отыщется инструментарий для походного госпиталя под несколько хирургических операций, а стоматологические щипцы чаще всего покупаются хозяйственными дядьками времён настоящих мужиков и их стремлений быть Кулибиными, делающими своими руками всё, включая не иначе как адронный коллайдер.

Блошки эксплуатируют ностальгию, возводя её продажные плюсы в абсолют, профессионально-психологически подходя к вопросу покупателей. Обычные граждане, уже умело лавирующие в различных мутных водах разных «девчонки – сале!», с их ценами в 9 999 рублей, прокалываются на простейших вещах, первые несколько раз оказываясь здесь. Даже самые скептически настроенные фрау, заприметив книжку-малышку времён походов в детсад, вздыхают и задают вопрос о возможности перевода на карту. Их менее скептические вторые половинки, стараясь выглядеть серьёзно, по-детски лихо тратят кровно заработанные на индейцев с ковбойцами, танковые модели или поюзанных трансформеров третьего срока годности. Это нормально, люди такие люди, а пылесборники родом из детства порой необходимы всем и вся.

Настоящий антиквариат продают не в таких местах, настоящий антиквариат дорог, да не особо и нужен, ведь понять красоту подставки под зонты эпохи модерн могут далеко не все, а пользоваться чернёными «поездовскими» стаканами, рассматривая горяче-янтарный свежезаваренный чай через хрустальный бок, готова где-то половина наших сограждан, если не меньше.

Я вот, к примеру, прогулявшись по нашему самарскому в последний раз, вместо того, чтобы дрыхнуть до обеда, вдруг отыскал самые обычные латунные мебельные ручки из советского детства. Такие обычные тогда и такие странно-настоящие сейчас, во времена силумина и прочих сплавов на пару годков пользования, если повезёт.

В общем – блошиные рынки явно не для всех, но места эти интересные, временами даже нужные и, как правило, затратные по времени. Но, если подходить к ним в качестве развлечения, то вполне даже ничего. Изредка, по чуть-чуть, так, ради интереса и не больше. Точно вам говорю.

Ритуалы, ритуальчики

Утренне-метрошная Баба-Яга вчера, явившись за три минуты до поезда, села не в наш вагон. Устоявшийся мир почти рухнул, едва его удержал, но сегодня она исправилась, привычно перекрыв половину входа самой собой, залипшей в телефоне. Ритуал такой ритуал.

В кухонном крестьянском столе-буфете бабушки пряталась наша повседневная посуда стандартной нержи СССР, нескольких настоящих деревянных ложек, включая дедо-бабушкины большие, с грибами и дубовыми листочками, серо-серебряно-зелёные и расписную ало-чёрно-золотую Хохлому моей детской, с Золотой рыбкой сказок Пушкина. Там же, рядом с круглой жестянкой индийского кофе, прячущей чаще всего грузинский чай, что пыль их дорог, и металлической коробочкой грузинского чая номер сколько-то там и почти стёртой краской, лелеявшей лавровый лист, и деревянной сахарницей с отколотым краешком, жила повседневная обычная разномастная посуда с, конечно, стаканами.

Великолепный скульптор Клодт на веки-вечные вписал своё имя в историю страны, украсив Аничков мост Питера коняшками с наездниками-укротителями. Анатомия с динамикой, борьба с воплощённой силой, отлитые в металле, все дела. Какая из скульптур украшала простенький стакашок из фаянса – Бог весть, дело не в том. Ёмкость принадлежала моему старшему двоюродному братцу, весь учебный год и половину лета, проживавшего в Вартовске на северах и попадавшего в наше Среднее Поволжье исключительно на месяц. Брательник обожал футбол, бабушкины пироги с квасом, тешить собственное эго и временами закатывать истерики. Особенно из-за стакана. Стакан его, чай пьёт только он, попытка тронуть ручку равняется краже Моны-Лизы с Лувра, всё такое. На том я и погорел.

Запретное притягивает, не дадут мне соврать девяностые и родительские спрятанные кассеты для видака со всякими там итальянскими Красными Шапочками, да ихними мамками с лесорубами да бабульками с корнеплодами. Стакан с лошадками явно близко не стоял с историческим фильмом синьора Брасса о Гае Германике по прозвищу Калигула, он был куда важнее, сильнее и серьёзнее по уровню востребованности советского детства. И, как-то оставшись один у наших стариков, таки хлестанул чаю с печеньками, попользовав братов сосуд. И не помыл, просто убрав в стол. Вы же помните о, чаще всего, пыли грузинских дорог в качестве заварки? Такие следы не спрятать, не стереть простым движением ладони, лишь усилие, тряпка и пемолюкс, да-да. Откуда это знать солнечным восьми годикам? То-то же, что ниоткуда.

Брательник реально истерил. Весь ритуал его летних каникул оказался разрушен, обломки счастливого советского детства (ТМ) погребли под собой всю веру в добро этого мира, украсившись профилем гадкого младшего братца. Брат истерил, дед курил и качал головой, бабушка явно желала влепить нам обоим по живительному лещу и мешали ей лишь клятва Гиппократа фельдшерской юности, врождённая женская тяга к гуманизму с милосердием и бесконечная доброта. Всё как-то разрешилось, в ход пошло секретное оружие в виде ватрушек с черносмородиновым вареньем, блестевшим аристократичным пурпуром и наполнившим весь небольшой дом запахом счастья, простой радости и покоя.

Само собой стакан с долбаными конягами никто потом не трогал, а я переключился на дедовскую кобальтовую сетку.

Моя мама не может идти рядом с кем угодно с левой стороны. Только справа.

Мой сын в обязательном порядке не выкинет сразу упаковку из-под мармеладных мишек.

Мой коллега-технарь непременно поржёт над кем-то из нас утром за-ради куража на день.

Моя соседка по офисному этажу всегда купит до работы так себе кофе в ТЦ рядышком.

Моя врач-эндокринолог ненавидит утренне-чайные ритуалы пациентов из-за анализов.

Мой утренний ритуал обязательно включает в себя отсутствие посуды в мойке. Вечерне-утренним завалам бой, все эти ваши стаканы, тарелки, чайные ложки и чья-то десертная вилка в принесённой мамой-кондитером проработке-медовике/брауни/наполеоне обязаны сохнуть на подложке, даже если жертвуешь временем. А как ещё? Только так, чтобы чистота – чисто Тайд, все дела, шик-блеск. Сколько там на часах? Предательские плюс пять минут и опциональный поезд упущен? Точно? А если ускориться? А… уехал. О, гляньте, кто это идёт и смотрит в телефон, тряся темнокудрой гривой и морща мультипликационно-злодейски-длиннющий нос? Да это же Баба-Яга, точно-точно, здрасьте, целый день не виделись.

Ритуалы такие ритуалы. Не говоря о дне сурка.

Утро ноющего сурка

Будильник срабатывает в шесть, шесть ноль пять и шесть-десять. За окном уже светло, до темна ещё несколько месяцев. За окном пока лето и оно вдруг похоже на детское почти сорок лет назад. В 88-ом частенько нагоняло туч, серости и пахло дождями.

Учась в средних классах, мечталось о чём-то интересном дальше, чаще всего почему-то про армию, непонятную войну по хорошим правилам из книжек и вообще. Виной всему явно были воспоминания о совсем детских книжках Длуголенского с Никольским про всякую там солдатскую азбуку, правильно-опытных офицеров и братски-воспитанных сержантах. Особенно такие мысли одолевали на первой четверти морозно-стыло-школьного километра с небольшим, в сизом зимнем выхлопе «буханок» нашей городской скорой помощи, помня о недавно тёплом одеяле. После армейки с небольшой войнушкой желалось лишь вставать не по аналогу «рота-а-а—па-а-адъём!», все дела. На второй половине пятого десятка не хочется и думать о вахтах атомных ледоколов, единственно настоящих оставшихся из какой-никакой доступной романтики давних детских мечтаний. Особенно поутру.

С кофе сейчас сущая беда. В продаже обычных магазинов чаще всего сущая кислятина робусты с обманными надписями про арабику и обязательным упоминанием ягодного привкуса, аромата распустившихся пачулей и ещё сколько-то строчек маркетинговой лабуды. Всё же просто – арабики всё меньше, и она всё дороже, а бабла через тягу малого процента нас с вами, живущих в цивилизации, хочется постоянно да сильно. Потому маркетологи сочиняют типа красивое, а не желающие забывать простую горечь натурального кофе всё пробуют и пробуют кофейню за кофейней, порой оставаясь на пару недель с какой-то относительно устроившей. Относительно не значит хорошо, но многих устраивает.

На части кухонной стены висит много меди. Там есть испанские сотейники, турецкая маленькая джезва в подарок, какая-то толстостенно-французская сковорода-лимузин среди посуды, убитая внутри и служащая исключительно блюдом для подачи, португальская девчонка под два утренних яйца с сливочным маслом, большущий латунный таз для летнего варенья из свежей ягоды раз в год и швейцарская красавица Мадлен из нержавейки под окантовкой из рыже-сияющей после лимона с солью медяшки. Скоро туда же грозится повеситься ручной выделки грузинская турка в литр объёма, последнюю пятилетку исправно варящая кофе. Катя переживает за мой холестерин и недавно специально изучала блоги трёх кардиологов о вреде горячей утренней бодрости прямиком с огня, выведя формулу – хочешь меньше бляшек – приобретай хороший кофейный аппарат. Да-да, так и есть.

Но пока чёрное варево, не такое густое, само собой, как у матушки-императрицы Екатерины Алексеевны, всё булькает да булькает, подходя пенкой, за окном стучат остатки ночного дождя, впереди опять ожидается минимум два тропических минут на десять и морось весь день, лето перевалило на вторую половину, двор, не изменяя себе, ссорится голосами помоешной братвы, делящей выброшенные сокровища просрочки «Магнита», газелисты чихают движками своих шаланд, ненормировано-привычно собираясь зарабатывать на маркет-плейсах с доставкой, отряды бабулек-дачниц и редеющие деды поскрипывают колёсиками тележек в сторону недалёкой платформы пригородных, тявкают лупоглазые собако-демоны породы метис и утренне-кашляюще дымят их хозяйки, свиристят стрижи, чёрными молниями рассекающие предгрозовое небо, в новостях бодро-официально, в ленте к счастью пока нет новых прощаний в ритуальных домах области и фотографий в камуфляже, в наушниках ритмично играет «Юг рая» вокально-инструментального ансамбля металлических балалаешников «Убивец», стучат себе клавиши ноута, читаются недописанные книжки из раздела «Черновики», думаются мысли о сюжетных поворотах, негодяях с героями, красивых сильных героинях и ещё более красивых и сильных злодейках, мечтается о неожиданно возникшей идее вернуться в самое первое написанное и давным-давно забытое, параллельно оттеняемое просчётом бабла на все возникающие медицинские расходы с тратами, очень хочется какой-никакой уверенности в тех участках жизни вокруг, где ты сам никак ни на что не влияешь и, глядя на календарь, снова-здорово думается о дне сурка, где проживаешь ещё одно утро и совершенно не задумываешься о том, насколько хорошо оно именно таким, где нет чего-то по-настоящему и безвозвратно плохого и от того почему-то ценимого куда меньше всего прочего.

Хотя, конечно, тут как сказать. Иногда утро сурка оказывается с сюрпризом.

И не сказать, мол, приятным.

Всякое случается.

В сад, все в сад

Фарамант цеплял очки гостям Изумрудного города, так велел Гудвин, Великий и Ужасный, аферист, лгун и так себе иллюзионист. Столица Волшебной стороны переливалась всеми оттенками зелени, и все радовались обману. Ботсадам это не нужно, они сами живая магия.

Первый Ботанический сад заложил Его Императорское и прочая и прочая Пётр Алексеевич. Красный граф Толстой знатно обыграл сей момент в толстенно-талантливой книженции «Пётр Первый», где самодержец писал сестрице на Москву о заведении пионов, а также просил отправить ему всякой полезной зеленухи, от ревеня в пироги до ещё пары десятков пионовых кустов, бо те знатно пахнут и чудо как хороши, особливо белые. Про белые приврал, но всякую флору, услаждающую взгляд, царь московский уважал.

Счастлив град, имеющий на своей территории ботсад, несомненно, счастливы все прочие веси с населёнными пунктами, содержащими на балансе муниципального образования скверы, парки, лесопарки и так далее, верно. К примеру, чудесная Пермь обладает самым настоящим лесом прямо в черте города, пусть и без метро, но добраться легко. И там очень, очень-преочень душевно, птичье-звонко, душисто-пахнуще и зелено на всю катушку. Мало где попадалась такая лесная красота, как в Черняевском лесу. Там клёво, зуб даю.

Но, тем не менее, именно ботанические сады самая мякотка в этом непростом деле, и даже, надо думать, Бианки радовался, оказываясь в некоторых из них. Хотя, конечно, кто знает, что любил классик детско-юношеской научно-познавательной литературы, имевшийся в детстве каждого ребёнка СССР, верно?

У нас в Самаре ботсад неплохой. Не, честно, в нём немало симпатичного, неплохо с хвойными, имеются красиво цветущие кусты, и, если углубиться внутрь, можно даже попасть на недлинную тропку, где слегка пропадают городские звуки. Пусть и очень ненадолго. Оранжерея чаще всего закрыта, да, но ничего страшного, переживается легко. А ещё именно здесь в полной мере стало ясно настоящее название безумно красивых ив, густо растущих по всему Северо-Западу, выглядящих ровно упругие кочаны брокколи, зелёные, кудрявые и шариками. Её, эту милоту, так и кличут – ива шаровидная, такие дела.

Питерский же сад, посещённый на майские, оказался чудесен. Он прятал в себе сакуру, в тени чьей славы с пиаром незаслуженно мало внимания получал густо цветущий миндаль, имел в наличии целую коллекцию тюльпанов, может, и не такую густую, текущую рекой, как на Елагином острове, но точно не менее красивую, и вообще. В вообще, если разбираться, включалось многое, от тихих тропинок, поутру не особо полных людьми и даже до кофе, сделанном в кафешке напротив удивительно разговорчивыми зумерами, на полном серьёзе забацавших нам крепкий, ароматный, горьковатый, а не кислый, и по-настоящему горячий флэт-уйат. Несомненно, флора была важнее, но кофе оказался важным штрихом, тем самым колокольчиков в самом конце какой-то симфонии Рахманинова.

Здесь есть даже память о рухнувшем старом-престаром дубе, память в виде плетёнки-жёлудя. Тут куда лиственниц, а лиственницы в мае чудо как хороши. Тут взгляд натыкается на совершенно вылетающие из жизни грабы, ясени, тисы, вроде и растущие где- то рядом, но теряющиеся за карагачами, каштанами, клёнами и липами. Тут липы так здорово кудрявятся, а дубы потряхивают резной листвой, что впору ждать хоббитов, выходящих навстречу из-за поворота тропинки. Тут немало сосен, сосенок, елей, ёлок, не совсем настоящих кедров, и, вот ведь, самый настоящий лапник. Ну, ветки, так любимые к нарубке для ночлега всякими сибирскими Дерсу Узалами и прочими таёжными профессионалами-охотниками. И, впервые потрогав его пушистость, понял причину. Он, натурально, мягкий, упругий и прямо-таки плюшевый.

Ещё тут работает оранжерея, только нас ждал Пулково, перелёт и невозможность регистрации через сайт из-за, ну, в общем вы все знаете, как сейчас с мобильной связью. Но то и не страшно, есть куда сходить в следующий раз.

И, да, надо попасть-таки в Аптекарский переулок. Там, говорят, очень здорово.

Пластика, фантастика

Водонаева вдруг показалась родной внучкой недавно ушедшей прекрасной Чурсиной. И, вот ведь, совершенно не помню лика дивы с Дом-2 тех времён.

- Станьте дети, станьте в круг

Знакомьтесь - пластический хирург

Во времена оные и какого-то альбома СЛОТ, уже со Ставрович, Кэш читнул вон те строчки. То были дивные последние годы дисков, наступа МП-3, уходящей мазафаки, умирающего и не сдающегося гламура, последних проколотых пупков, труселей выше джинсов на бёдрах и пока ещё разной женской красоты. Там осталось многое с многими, включая здравый смысл, настоящую Меган Фокс, относительно дорогой апгрейд себя любимых и разнообразие.

Да-да, рефлексия, душнилово, раньше зеленее и стоял, возраст даёт знать, все дела, вы совершенно правы, идите лесом, с Новым годом.

Недавно в газетном киоске, они ещё попадаются, увидел какой-то там Караван историй со стандартно-милой мордашкой - губки, бровки, носик, подбородок, фильтры да нейронно убранные мимические. Из отличительных примет - родинка, физиономия вроде знакомая, а вроде и нет, даже потерялся. Дедукция не потребовалась, имя красовалось рядом большими буквами. Чуть не хмыкнул с удивления, но побоялся испугать покупательниц дачных сканвордов.

Вялясь на больничном и не нарушая постельного, волей-неволей, листаешь ленту. Лента подкинула полторы минуты отечественного явно как-бы смешного телепродукта с кэвээнщиком запаса Жыгулём и мамой Коляна. У мамы Коляна так подозрительно заострился подбородок, что в голове сам собой заиграл СЛОТ образца нулевых, доллара по 27,5 и докризисного гедонизма, единожды-волшебно выпавшего предпоследним детям СССР, нашему поколению Х, где Х не буржуйско-супергеройское Икс, а любимая буква старорежимно-церковнославянского, "херы".

Ой-вей, я ж тут душню, а не просто ностальгирую.

В общем, глядя на все эти разнузданно-одноликие пластиковые образы, мелькающие от почти закрывшихся Патриков до Чемпионата мира по футболу, стало очевидно-ясно - кесарю кесарево, всем сёстрам по клипсам, каждой с каждым своё, а Моника была и остаётся примером истинно-дивно-итальянской дивы, ясно доказывающей простую вещь - красота имеет место быть, а уж как ей распоряжаться - дело хозяйское.

А, да, на обложке имелась Ани Лорак, и зачем оно мне знать - Бог весть да когда-то имевшиеся кабельное с интересом к нему.

Коты, дворы, бабульки

Как-то неожиданно начали заканчиваться усатые, живущие полудикой жизнью, шастающие по улице и приходящие поспать-пожрать-погладиться домой. Наверное, к сожалению, заканчиваться стали и бабульки, привыкшие жить с такими кошастыми.

Самара, мол, городок блохастых, пройди по дворикам, так обалдеешь от разномастных хвостатых, валяющихся, сидящих, шлангующихся, дерущихся, спящих, играющих и просто живущих какую-то из своих типа девяти жизни. Мол, древний Египет, богиня Бастет, поклонения, все дела, и кошки с котами какие хочешь – белые, чёрные, рыжие, серые, пятнистые и полосатые, черепаховые, пушистые, почти лысые, драные, временами лишаистые, временами без ушей, в общем, какие хочешь, на любой вкус да цвет.

Это не мне придумалось, это каждый третий типа трэвел-блог про город на Самарской Луке у Жигулёвских ворот, с его старым центром, остатками купеческо-мукомольной столицы Империи, запасной столицы времён Сталина, СССР и Великой Отечественной, с последними двориками небольших домиков, помнящих многое и многих. Есть в таких словах правда, слово чести, был недавно на Ленинской, Чкаловской и ваще в той стороне, лицезрел тех самых уверенных, как не в себя, мурлык, греющихся на солнышке, плевать желающих на воробьёв с галками, и обдающих проходящих бродячих собак с серьгами в ушах ледяным презрением безразличия. Ну, кабысдохи не глупы, кабысдохи прекрасно понимают всю беспощадность раз-на-раз с пушистым комком ярости со злобой. А когда кошаков греется больше пяти, то наезжать имеют право лишь они. В смысле – друг на друга.

У нас, на бывшей рабочей Безымянке кошачин, шастающих по дворам заводских сталинок, не видать. Работяг авиационных закрытых производств почти не осталось, да и вкусы поменялись, эти редкие пенсионеры переняли моды на кастрированных котеек, смотрящих кино о дикой природе по ту сторону пластикового окошка, лениво разложив отъетые бока по подоконнику, чуя запах постоянно полной миски и собственного дортуара, в лучшем раскладе стоящем рядом с обычным человеческим.

Да-да, флегматичных, но всегда готовых к бою, хвостато-усато-полосатых, бродивших промеж майско-летнего пуха, порослей травы-муравы, подлеска юных клёнов с вязами, ржаво-крашеных детских советских площадок с сушилками белья, почти не видать не только тут, но и на Металле, не говоря о Пятнашке с Приволжским, Поляной и прочими микрашами вдоль Московского шоссе. Да что там, в былой вотчине непуганых Мурок с Васьками, раскинувшейся в жёлтых двухэтажных домиках по Булкина, не встретить Барсика, бегущего по кошачьим делам или улепётывающего от стаи уличного шакалья, двуногого или на четырёх мослах. Испаряется традиция, там, глядишь, закончатся ночные посиделки на качелях с карусельками, по пенное, семки и «Дабро», голосящих из мобильников где-то около полуночи тёплых месяцев.

Хотя, чего уж, глупость какая-то пришла, померещилось, фата-моргана, не иначе. Посиделки, да всё?! Не…

Но, если уж правду-матку, то на недавних выходных, на малой родине, за сто кэмэ от бывшего Куйбышева, всё вернулось. Палисадники наполнились отцветающими ирисами, распускающимся пионами, колышущимися остатками спиреи, пламенеющими маками, жёлто-сухой сиренью, и даже неожиданно ранними лилиями. Тут-то, в настоящей русской провинции, молодые пенсионерки не стесняются примерять роли бабушек, их мужья, недовольно, но согласованно, рыхлят грядки прямо под окнами многоэтажек под следующие всходы красивых соцветий, да проводят из подвала поливальные системы, лишь бы супруги с внуками радовались.

И там, меж пролетающих деловитых жужжащих шмелей с пчёлами, чихать желая на совершенно не голодных бродяг с пластиком серёг в драных и отмороженных ушах, гордо задирая пушистые, лохматые, тонкие и всякие разные хвосты, вовсю шастали они – наследники с наследницами египетских богинь, разных мастей, шерстей, усов, ушей, упомянутых хвостов и характеров. Самара – город котиков? Ха-ха два раза, не смешите мой пупок, подержите сами-знаете-что, приезжайте в город нефтяников с газовиками, да пройдитесь по дворам. Да не забудьте не выключать камеру телефона, чтобы не упустить разную кошачью красоту.

Ну, или просто поверьте на слово, раз уж добрались досюда.

Аривидерчи, до новых встреч, оставайтесь на нашей волне, хорошего дня.

Последний с конца

Не так уж и давней весной читал о повальной моде на практически «императорский» цвет, ну, то есть морской волны, в этом сезоне. Этим утром в глаза так и бросился пиджачок свободного кроя на плечах самой натуральной Эммы Пернелл, едущей в одну сторону со мной в утреннем метро. Разве что дева, смахивая на актрису сериала по Фоллычу, совершенно не смахивала на подросшую Поночку «Утиных историй», как сама милаха Пернелл. Такой вот казус.

Вагон подземки у меня чаще всего последний. В случае с Русью-матушкой подземка звучит наивно-глуповато, но как-то же стоит избегать повторов, тренируя интеллект и демонстрируя какой-никакой словарный запас. Последний по простой причине – выйти за станцию до нужной, быстрее выйти и отправиться пешком на работу.

Кажется дуростью, но оно просто необходимость, движение жизнь, пока идётся – иди, шагай, наслаждайся шагами. Конечно, можно и пешком до самой работы, тут всего километров пяток с половиной, но половину лета там делают водовод, коммуникации и, как следствие, не закончили асфальт на дорожках. Ну, такое случается, норм, есть параллельные улицы, было бы желание, а утреннее метро, даже если опаздываешь, поможет, к гадалке не ходи.

Здесь очень хорошо заметна осень, сентябрьско-привычная за последние две-четыре пятилетки, когда вроде бы и зябко с утра, ветровки-джинсовки-кофточки-толстовки и пока ещё, пусть и не через одну, а через две-три, в босоножках. Такие вот интересные отношения к утреннему холодку со стороны девочек, девиц, дев и вообще прекрасного пола. И не только.

Шкипер катается в метро дольше меня, а впервые увидел этого дядьку лет двадцать назад. Вместо седины редкая тогда голландско-матросская острая бородка без усов была рыжей, а причёска и мясистый нос делали мужика совершенно неотличимым от приличного прибалтийско-советского киноактёра Альгимантаса Масюлиса. Ну, такого, постоянно играющего злых штандартенфюреров, принцевджонов и прочих негодяйских негодяев, при этом вроде как умудрившись сыграть Холмса и сквайра Трелони, да ещё с огоньком, харизмой, все дела. Шкипер частенько стоит, хотя это неправильно, такой возраст стоит уважать, уступая место. Ну, если пытаешься быть вежливым человеком.

Метро вообще место встречи с одними и теми же людьми, попутчиками, сочасниками, молчаливыми наблюдателями нашей с ними общей обычной жизни. Сочасники – потому как катаемся в одно и то же время, а когда кто-то вдруг пропадает, невольно переживаешь. Хотя никто не отменял отпуска, детей, смену работы с маршрутом, покупку авто и кучу прочих причин, включая смену самого времени поездки, возможно даже из-за твоей собственной, до оскомины надоевшей, физиономордии. Но всё равно едешь в компании постоянных попутчиков, где кто-то меняется, а кто-то подтверждает стабильность, как признак мастерства. Во всяком случае мастерства не опаздывать.

Керри Кун садится в поезд где-то раньше. О ней ясно три, нет, четыре факта: она едет до моей самой ленивой, откуда идти всего полтора километра, станции, работает где-то дальше по Дзержинского, быстро ходит и совсем невеликого, как Керри Кун, роста. И, да, именно на сестрицу Аффлека из «Исчезнувшей» и помощника шерифа третьего «Фарго» она чем-то похожа. Возможно, она слушает музыку, возможно, нет, в тёплое время длинные волосы распущены, в холодное капюшон или шапка особо не снимаются.

Петра Первого, Пэлл Мэлла и прочей красоты, включая трубку, нет в моей жизни три года с небольшим, вернее, три года, два месяца и восемнадцать дней с, где-то на текущий момент, девятнадцатью с половиною часами. Да, точно, где-то так. Никотин отпал как усы у старого кота, неожиданно одарив своим отсутствием обоняние, давным-давно исковерканное тремя месяцами советского лечения гайморита, двумя проколами, лампой Солюкс и перегородкой, смещённой после неплохого хука за пару лет до армейки. Обоняние вернулось, подарив чумовую гамму ощущений от самой обычной жизни вокруг, включая, само собой, замкнутое пространство метро, где, временами, хочется отмотать оно всё обратно.

Поезда пахнут людьми, нашей жизнью и не сказать, что она всегда радует, на самом деле.

Сайгака помню со школы, с середины девяностых, впервые поразившись тогда странной схожести человека с краснокнижной, вроде бы, антилопой. Несомненно, думать так гадостно, пакостно, грязно и ещё сколько-то там правильных названий. Но что написано пером, то не вырубить топором. Сайгак за прошедшие почти тридцать лет, несомненно, немного поменялся, запоздало копируя одного нашего губернатора, обожавшего зачёсывать длинные волосинки на вполне оформившуюся лысину. Возможно, это прямо о говорит об избытке тестостерона и, как следствие, изрядной мужественной мужественности одношкольника.

Но о чём-то противоположном, оставшись неизменными за пролетевшие десятилетия, говорят всё также длинные и не особо чистые ногти, белая труха на плечах и не изменившийся взгляд. Наверное, стоило не говорить о таком, но слова из песни не выкинуть.

В метро сейчас эпидемия пофигизма на людей вокруг. Тренируясь перед грязью скорых обложных дождей, сидящие закидывают ноги на ноги и даже не извиняются, если заденут кого-то. Ну, а чо, такое случается. В метро практически вымерли, как птица додо, сторонники слушать призыв метрополитена и, особенно в час пик, держать сумки с рюкзаками в руках, а не оставлять на плечах со спиной.

Королева воинов не любит снимать какой-то девичьи-небольшой кожаный, встаёт к аварийной двери и стоит там. Королева воинов явно обожает спортзал, до последнего обтягивая скаковые стати кожей, экокожей и прочим эластаном всяко-разно коротких шорто-юбок, нося расстёгнутую косуху даже в стылый мороз декабря и не надевая до самой станции шапку. Королева воинов ещё смахивает своим степно-яростным профилем и чернущими волосами на Арахну из «Жёлтого тумана» и единственное, что не любит выставлять напоказ, что в этом году даже странно, так это живот. Странно не и-за следования трендам, а из-за спортивности, обтягивания и, в самую жару, демонстрации трапеции, трицепсов, бицепсов и какой-то верхней части титепсов.

Метро у нас небольшое, но от того в нём не становится мало интересных личностей, заметных издалека и становящихся какими-то приметами времени, убегающего со скоростью электропоезда, несущегося под землёй.

А что касается самого наблюдения за людьми вокруг, то всё просто – настоящие книги интересны глубиной и деталями, а уж персонажи, включая второго с третьим планом, ещё те важнейшие детали. И без наблюдения за жизнью вокруг такого не выйдет.

А вы считаете иначе?

Тополиный пух, жара…

Он вовсе не летит в июле, совсем недавно, как пионы с лилиями, приходился на июнь, а сейчас забивает носы, лезет в глаза, облепляет москитные сетки, цепляется к одежде и кошкам, ложится снегом и мучает аллергиков уже в мае, глобальное потепление, чо.

Писатель Иванов, создавая как-бы хоррор «Псоглавцы», превратил выдуманную Усть-Пердь в аналог Сайлент-Хилла, только вместо пепла подземно-сгоравшего потустороннего угля повсюду оседал результат тления залежей торфа. Тополиный пух, так-то, вполне годен для ещё одного аналога инфернальных осадков города-призрака, захоти кто очередной раз перенести тот к нам. Ну, а что, вполне себе визуально неплохо. Тем более, так-то, пух знаком всем, привычен, нелюбим, а сделай его ещё спутником чего-то опасно-ужасного, никто не удивится. Это же тополиный пух, беда, наказанье, всё такое.

Советское детство, спички и разбегающиеся горящие лужи на Сороковом квартале Отрадного навсегда вместе в памяти. Нас гоняли все умные взрослые, мы не сдавались и подпаливали тут же занимавшиеся озерца летнего снега. Самые дурные палили пух на задворках города, рядом с гаражами с сараями и тут-то случалось всякое, пожарные совершенно точно не были благодарны малолетним дурачкам и их родителям, не запрещавшим таскать из дома спички.

Тех тополей, усеивающих Сороковой краснокирпичный квартал малой родины у единственного действующего стадиона, давным-давно нет. Конец Отрадной, упирающийся в стадионный вход, гол, в зенит прокалён насквозь, а вместо белых легковесных залежей летнего снега тут верховодит обычная самарская серая пылюка. Неясно, что лучше, что хуже, да и какая разница? Новые поколения детей не опасаются хрупкий тяжелых длинных ветвей сверху на голову и явно не устроят невольный пожар рядом со старыми и всё ещё живыми жилыми домами. И это весьма даже неплохо, на самом деле.

В Самаре старые огромные тополя, по байкам с легендами высаженные коварными немцами-пленными, ещё торчат тут да там, дотягиваясь до крыш любой пятиэтажки, кучно обрастая липкими жёлтыми почками, почти орущими – щас, щас, вот прям вот-вот — вот, ловите подарок, лёгкий, белый, невесомый и это ни разу не хлопок. Безымянка, бывший заводской спальник, засажена ими особенно густо и от того здесь пуха год от года не убывает.

Строили ли Безымянку немцы – Бог весть, краеведы и материалы архивов соответствующих организаций, не иначе. Но, и это прям зуб даю, Николай Саныч, настоящий десантник в запасе и мастер установки окон, как-то подрядился на двухэтажку у Космопорта на Булкина. ТРК Космопорт скоро двадцатник, сталинским двухэтажками улицы Булкина семьдесят с гаком, но то не суть.

В общем, два первых окна демонтировались ровно пару пальцев об асфальт. На третьем случилась засада – штырь в палец толщиной, уходивший куда-то вглубь кирпича. Бригада о трёх лицах старалась как могла, подключился хозяин, хозяйский шурин, два соседа сверху, дымившие у подъезда, сбежался чуть не весь двор дееспособных, и не очень, мужиков всех призывных возрастов. Дамы, девы, бабульки в платочках и даже стайка самых красивых старшеклассниц постсоветского пространства, и это утверждение принадлежит Михалкову из «Русский проект», стояли полукругом, лузгали настоящие семки с собственных кухонь, хрустели кириешками, попивали себе разно-пенное и знай насмехались над лузерами, вовсю косплеившими претендентов на меч в камне времён короля Артура да Мерлина, ну, типа:

- Уфшитфакиншитвырезаноцензуройнекстплиз.

Штырь высверлили, достав из стены больше полуметра доброй советской стали.

Имелся ли там тогда пух? Да кто ж его знает, речь же о штыре, немедленно приписанном заслугам былинных дойчей, до конца сороковых отрабатывавших своё «мыздесьнепричёмнасзаставили». Не верьте дойчам, они реваншисты.

Пух облетает медленно, надоедливо и нехотя, мыть кондиционеры, год от года плодящиеся не иначе как делением из-за летне-убойной жары, приходится уже в июне, мастера радуются, считают тугрики из-за разом задранных цен и знай себе зарабатывают честно-сезонные. Не, можно помыть и до пуха, но не факт, мол, хватит этого самого раза.

А Иванушки и их хит про пух, жару, июль? Песня как песня, получше бармена с частью Вселенной, похуже, само собой, «Туч». Забыть не выйдет, память всегда цепляется за яркие моменты, не всегда хорошие. Момент с Иванушками вышел средним, уместившись в первое лето срочки, Краснодар, жару августа, полк, полёгший от эпидемии дизентерии и краевую инфекционку, приютившую нас, первую партию недавних чётких пацанчиков, разом превратившихся в почти забытых ребят-зверят сказки Чуковского о докторе Айболите.

А пух… Пока есть тополя, он продолжит лететь, это жизнь, куда деваться?

Футбол, Дзюба и ЧМ

Любой солдат порой желает эполеты, любая актриса второго плана мечтает про Оскар с красной дорожкой, любой спортсмен стремится выиграть кубок чемпионата мира. Даже если кубок по бадминтону, силовому домино или прыжкам в классики с утяжелением.

Ностальгировал тут в своём восьмилетне-невзлетевшем Дзен-канале и наткнулся на блог о слезах Дзюбы. А месяц назад наблюдали в Курумоче «Акрон» в целом да Артёма в частности. И, не удивляясь вылетевшим из жизни чемпионатам мира, задумался о футбике.

Дзюба плакал на нашем ЧМ от души, не скрывая собственной обиды из-за рухнувшей мечты. Мечта будущего лучшего бомбардира мужской сборной РФ по ногомячу рухнула вместе с яростью хорватов времён того былинного полуфинала и весьма ощутимо-талантливой молодости Модрича. Дзюба хлюпал носом, косился в сторону, не скрывая совершенно не скупые мужские, а усы надежды-победы, на пару с ногой Акинфеева, уходили в историю, а интервью с извинениями и такой же, как у Дзюбы, болью в глазах давал Зобнин. Романа тогда вообще в стране полюбили, наравне с болельщиками и, в особенности, болельщицами в кокошниках.

Когда спорт превращают в политику рушится уважение с интересом обычных людей. Болел-фанатов ничто не заставит отвернуться от Барсы, Олл-Блэкс или, мало ли, гольфа. Обычные же граждане с гражданками, по сути, тот самый Камиль времён вопроса о голе Ковальчука во втором фильме про мужчин, вечно болтающих за жизнь, бабло, дев и вилки:

- А когда это было?

Когда Марадонна плакал в Италии, по ЦТ СССР даже крутили рекламу Сони ХайБлэк Тринитрон и кроссовок Адидас Торшил. Когда команда Шмейхеля неожиданно взяла ЧЕ-1992, мы крутили головой по сторонам и изумлялись скачущим ценам, мечущимся и пропадающим зарплатам, окраинам павшей империи в кипящей крови с пороховым дымом и, по сути, плевать хотели на футбол, пусть и не все. В мире царили Баджо, Ромарио, Гаскойн с Хаджи, Фигу был крайне молод, а наши клубы порой пробивались во всякие Европы так лихо, что потом о той былинности рассказывали детям.

ЧМ-94 отложился пятью мечами Олега Саленко, о ЧЕ-96 не осталось ни воспоминания, а ЧМ-98 звучал, пах и отдавал тотальной невыспанностью КМБ, но даже в армейке мы попинывали мячик на стадионе в редкие моменты нахождения в Красе. Вспоминать чемпионаты Старого света со всем миром, по футболу ли, хоккею, бенди или волику, ностальгируя да на самом деле жалея не о голах, а о собственных ушедших годах, так себе занятие, на самом деле. И сами чемпионаты выступают привязкой, не больше.

Хотя, конечно, порой эти недлинные спортивно-массовые мероприятия были прекрасны.

Мы ждали появления сына, смотрели, как совсем молодой Клозе бил один за другим и, летней жарой 2006 очень любили мороженое «Золотой слиток» от Талосто и смотреть игры по вечерам, благо временные пояса Дойчланда и России-матушки вполне себе совпадают.

Гус Иванович Хиддинк со своей оголтелой оравой во главе с Семаком заставил нас всех шарахаться тёплой летней ночью после распаковки коробки свежих-горячих голландцам, ничего не сумевших противопоставить нашим охламонам, разошедшимся-не остановить.

Ну, а – ваши ожидания – ваши проблемы сейчас как-то не вспоминаются.

В 2014-2016 случились дивные чемпионаты мира с Европой, где Роналдушка жёг не по-детски, исландцы горланили и хлопали своё Ху с болелами, а Фурия Роха, ещё имея в составе гениев Иньесты, Хави, Фабрегаса и прочих Серхио Рамоса с Алонсо, явно скучали по Пуйолю, цементировавшему команду. Ван-Перси превращался в Летучего голландца, бельгийцы подавали и подавали надежды, бразильцы легко удивляли неожиданными пролётами точно фанера над Парижем, а кто там бегал в майках с орлами постоянно, аккомпанируя Игорю с Жирковым, порой и не вспомнить.

И, при всей ясной нелюбви к немцам, совершенно точно знаю имя главного тренера любимой футбольной сборной 21-го века – Иоахим Лёв и его Швайнштайгер, Мюллер, Клозе, Хедира, Буатенг, Озил, Кроос, Ламм, Нойер и прочие Подольски, Гётце, Шурле да остальные фрицетевтоны, такие дела.

Так что, конечно, грустновато из-за дурости с футболом, да не только, но так даже лучше, приоритеты яснее.

Память не открутишь назад кроме как собственной кинохроникой, прошлого не вернёшь, машины времени если существуют, то не для обычных граждан. Хотелось бы оказаться чуть раньше и увидеть что-то не самое опасное и не плохое? Ну, кроме концертов Майкла, Фредди с полной Queen, да ещё раз окзаться на первом концерте Метлы в Лужниках, когда стадион не просто пел, он жил в унисон песням, вдруг приехавшим к нам вместе с четвёркой тогда совсем молодых мужиков?

Да, конечно, хотелось бы. Попасть на тот самый Евро-88, бывший в жизни только журналом Берни, увидеть игру лучших голландцев футбольной истории, порадоваться нашим серебряным медалям и увидеть настоящую красную машину вне льда. Ещё раз глянуть даже на черно-белом Каскаде игры Камеруна со всеми подряд, сиво-крашеную швабру Вадьдеррамы и сидеть ночью с дедом, ругающим скучных фрицев с гаучо, допинавшихся дло единственного гола-пенальти. Ради деда, не ради футбола. И ещё бы в живую попасть на быков, на матчи с Ютой, на игры с Орландо, на схватку с Никс и Пистонз, на всю кодлу Джоржана, Пиппена, Родмана с остальными, сражающихся против Мейджика, Стоктона, Миллера, Шакила и всего остального настоящего баскетбола, оставшегося где-то там, в девяностых с детство-юностью. Бронза Евро-2008? Да-да, было бы здорово, живо, настояще, пусть и с горечью.

И, да – те самые шайбы Ковальчука – самые лучшие, Илья молодчина, наши красавцы, и такие эмоции больше совершенно точно не повторятся.

Районы, кварталы, жилые…

Старые районы пропадают из жизни также незаметно, как последний снег в солнечную погоду. Тот перед глазами, привычно грязно-серо-ноздреватый, лежит, квасится, распускает подснежники человечества, напоминая о зиме, и вдруг, раз… Точно, как старые районы.

В начале нулевых Алексей Октябринович Балабанов смело и размашисто снял в Нижнем «Жмурки», полные жести, чернухи, юморка, стёба, недавней и удивительно быстро подзабытой истории, типа братков, сыгранных неплохими лицедеям и удивительно душевными декорациями города, его улиц, его машин, его трамваев и, конечно, его домов.

Алексей Балабанов лучше всего показал девяностые в первом фильме «Брат», но и тут, пользуясь пропадающей натурой, смог дотянуться именно туда, во времена без стеклопакетов, невыносимо лёгких и совершенно не по-русски открытых ветрами со снежищем остановок, подержанных иномарок предпенсионного возраста, настоящих деревянных дверей и не менее настоящих стальных, ведущих в основном в квартиры. Ещё там имелось немного деревянного кружева наличников, откуда-то притащенные аппараты газ воды, колонка с артезианской и прочие приметы старых районо-кварталов, сейчас почти канувших в Лету.

Как нефоры с панковскими гребнями, бимеры-бумеры пацанов о кожанках с кожаными плащами, газировка с сиропом, мимолётно-мало носимые малиновые пиджаки, остатки авосек и школьных сумок на ремне через плечо времён Электроника с миелофоном.

И дома, делающие улицы районами. Или кварталами.

Наши старые города, имеющие хотя бы лет триста истории, во многом схожи. Тут имеется станция-вокзал при железке, немного императорского центра неподалёку от путей с водонапорками, обязательный памятник Ильичу и районы-кварталы, выросшие после революции с Войной. Хрущи, ленинградки, сталинки, обычные четыре-пять этажей, вытянутые девятиэтажки и их кузены-кузины о двенадцати.

Серые, жёлтые, где-то даже красные из-за краски по кирпичам, а где и из-за самих кирпичей, пегие точно собаки-метисы из-за меток времени, замазанной рекламы с диатрибами, разномастные из-за разных застеклённых балконов с лоджиями. С уже привычно розданными под лавки с забегаловками первыми этажами, пропавшими рощицами антенн над крышами и с белеюще-редкими останками-гроздьями спутниковых, с паутиной кабелей между собой и фонарными столбами дворов. С детскими площадками из цветастого пластика и выкрашенными прямо по старой скелетами сварных игрушек времён Перестройки. С лавочками, когда-то нежно любимыми пенсионерным людом и, не менее обожаемыми по ночам, людом отдыхающе-заливающим, как не в себя, всякую разную огненную воду. С гаражами кое-где, с тусовками промеж гаражей и с ором мужиков, уже полвека гоняющих со своих гаражей игогокающие стайки новых подрастающих Мишек Квакиных, где потом опять закатывать крышу, ведь весной потечёт. С… в общем, со всем, включая палисадники, полные цветов, высоченные старые деревья, умеющие давать тень и деревья молодые, оберегаемые не типа-дворниками управляющих компаний, а самими жильцами, желающими жить хотя бы на сколько-то уютно. И, куда без них, с голубями да крысами, воробьями, синицами, умницами-воронами и редкими сороками-воровками.

Такие районы случаются только там, где дома старые, помнящие разное: хорошее, плохое, Леонида Ильича и Мишку Горбатого, первые «копейки» и первые «бочки» с «кадетами», квас из бочек на перекрёстках, тополиный снежный пух, когда не продохнуть, снежище по пояс, когда пара настоящих «Нив» во дворе даже лучше трактора, проводы в армию, проводы в вечный сон, свадьбы и, конечно, коляски с самыми свежими чистыми душами, пахнущими жизнью пополам с молоком.

И, да, само собой помнящими «Городок» Варум. Хотя дело точно не в ней.

Дело в самих районах, пропадающих всё чаще.

Реновация сама по себе неплоха, ведь новое, относительно чистое, туда-сюда. Другое дело, когда в первопрестольной одно, а в провинции нечто другое. Там-то, даже в Мск-матушке, аспиды всякие наворотить могут всякого, а уж в губернских с уездными городами-весями так ваще пиши-пропало. Было старое, но привычное, а поставили человейник, слепленный сикось-накось, из чего подешевле, пальцем ткни развалится, все дела. А что в любимых двух этажах, с их рустованными фасадами да деревянными балкончиками саморез в стену не вкрутить без посыпавшейся дранки, перила со ступенями того гляди рухнут, так это ничего, притерпится-слюбится.

Только речь-то вовсе не о вопросах городской застройки, денежных потоках, освоении, федеральных проектах «Доступное жильё» и строительстве руками разномастных специалистов, да-да. Речь просто о старых районах, ещё кое-где живых, а кое-где, особенно у Полярного Круга, превратившихся в настоящие декорации хоррора, триллера или ещё чего схожего. Речь о типовой советской застройке, вырастившей несколько поколений сейчас живущих россиян с россиянками, о их тёмной магии, вместо доброй сказки обернувшейся, как у нас с вами частенько случается, обернувшейся «всё-как-обычно».

Всего три десятка лет послевоенного СССР дали крышу над головой миллионам. Эти крыши оказались типовыми, где советско-аристократических сталинок, где скромных работяг-хрущёвок, где прочего архитектурно-одинакового, достававшегося далеко не всем. Эти три десятка вовсю, казалось бы, торчат вокруг да около, кое-где занимая половину городского района, а кое-где побольше. Только, сдаётся, такое всё равно не навсегда и, как меняются привычные виды из окна вместе с временами года, растущими или умирающими деревьями, старыми-новыми машинами въехавших или съезжающих соседей многоквартирника, поменяются и они, старые районы.

И не увидишь, и не вспомнишь, память не жёсткий диск, пишет-то она эмоциональное.

И хорошо, если отыщется, спустя пару-другую десятков лет, чья-то фотка.

С вашим, само-собой, старым домом, двором, «жигулями» и кошкой бабы Маши у двери.

Эта старая улица

От метро Победа до площади Кирова два километра. Пятнадцать минут трусцой, двадцать быстрым шагом, двадцать пять – тридцать спокойно-прогулочным. Физкультурная бежит параллельно Победе и почему-то душевнее, теплее и ламповее. Точно вам говорю.

По меркам бывшей Панской-текущей Ленинградской, 1-ой с 2-ой Тверской-Ямской, Миллионной и Крещатика Физкультурная пешком под стол ходит. По меркам обычных людей она весьма старая, потрёпанная жизнью, сменившимся социальным строем, давно умершей Перестройкой и удивительно хорошо спрятавшимися девяностыми. В этом её прелесть, притягательность и всякие там тёмные тайны её дворов, сквера, домов и, конечно же, населения. Оно у нас тут разное, тем одновременно выигрывая и наоборот.

Здесь ещё есть второе поколение заводчан, перенявших по наследству квартиры от Авиакора с Авиагрегатом и прочими ГПЗ с Прогрессом, их, совсем стареньких, мало, но они есть. Тут немало их потомков, давным-давно не думающих о проходных, шабашках-перекурах в конце часа, дневных нормах и столовых с первым, вторым да компотом по каким-то сказочным ценам. Потомки в основном обычны, обожая работку до пятницы, когда сам Бог велел по-человечески расслабиться, где разливайки от Жигулёвского ровно доктор прописал, а между гаражам, под динамики тачилы, шашлычок под армянский вкусно очень. День гранёного стакана, удивительное дело, родом из того же заводского прошлого улицы, вписался в современность легко да непринуждённо.

Молодёжь, игнорируя славные традиции фураг семидесятых и противостояния перцам с Металла да Пятнашки, растворяется в однотипно-современных трендах, совершенно не удивляя. Удивляет лишь неожиданное проникновение в жизнь провинциально-городских старых районов адовой смеси гетто-стайла из Гарлема вкупе с влиянием аниме. Ничем иным не объяснишь встречных-поперечных маманек с колясками, завязывающих девчонкам косынки точь-в-точь темнокожая хозяйка кота Тома и параллельно обтягивая собственные обжорные мяса поддельные пацанско-чёткими спортивными костюмами канувшего в Лету стиля времён «Джентльменов» Гая Ричи. И ничем не оправдаешь встреченных сразу за ними феечек-нимф в прозрачно-кружевных боди из лавок «Для взрослых» под короткими джинсовками, в высоких кедах с клетчатыми юбочками, феечек, говорящих на армейско-кухонном и посасывающих чупики.

Уют Физкультурной не по всей её длине. Уют вообще прячется максимум от 22 Партсъезда до площади, на самом деле прерываясь за квартал до ДК Кирова и это неудивительно. Именно на полутора километрах участка много послевоенных тенистых тополей с клёнами, подросших к ним каштанов с липами нулевых, а невеликие пять этажей по обе стороны разделены узкой дорогой и не самыми широкими тротуарами. Идёшь от площади, так справа ровесники Берии, а слева Никиты Сергеевича и полёта Гагарина, всегда скроешься от солнца, если только не попадёшь в самое пекло.

Здесь даже имеется технарь, готовящий серьёзные рабочие профессии, технарь в районе, где давным-давно остались школы с детскими садами. И пусть авиационная промышленность уже не требует много специалистов, судя по проданному и когда-то новому большому второму зданию, ютящему теперь офис на офисе и Самокат, но тут всё же учат.

Тут имеется Безымянка, где всё теплое время года обитают дачницы с дачниками, выходящие на ж\д станции и торгующие настоящие плоды садов с огородами, пахнущие живыми перьями зелёного лука, крепким красным редисом, душистой душицей и обожаемой котами мятой. И, конечно, здесь куда как просто купить цветы, порой даже до темноты.

Тут лежит прямая дорога на Птичку и народная тропа туда не зарастает, особенно оживая на выходных, явно не очень любимых жителями хрущей по соседству.

Тут не так давно раскладывалась блошка, с утра до обеда галдя и мусоря от Ново-Вокзальной до Дворца спорта, теперь переехавшая на ту самую Птичку.

Тут, удивительным образом, есть места, до сих смахивающие на добрые советские детские фильмы излёта СССР, пусть их всё меньше и меньше.

Физкультурная, улица одновременно молодая и старая, какая-то настоящая, и это здорово.

Тропой цветов, дорогою овна

- Иди мой друг, всегда иди, дорогою добра…

В советском мультфильме про Изумрудный город, Элли, Тотошку и прочих хороших героев, из положительного имелись лишь песни, остальное скука скучная, вырвиглазный визуал и так себе озвучка, если уж на то пошло. Но вот песни, вот песни да, до сих пор в памяти.

В СССР вообще хватало добро-детско-правильного, и как из этого всего выросли волки девяностых – тайна великая есть. Но речь не о рефлексии, ностальгии и прочем ненужном, хотя именно в добро-детско-советской мультипликации имелось произведение о постоянном передарении букета с формулировкой «просто так». И это правильно, ведь для цветов вообще не нужна причина, если хочется – бери да дари, точка, баста и ша.

В городе трудовой доблести Самаре цветочных магазинов лишь чуть меньше разливаек пенного и ощутимо больше стремительно сокращающихся магазинов товаров для взрослых. Но все эти Лютики-цветочки, Миры цветов, Империи пионов и Королевства роз хороши холодные полгода, когда бабушки с дедушками смотрят О чём говорят, Поле чудес, Скабееву и прочие зимние теле забавы, их дачи заколочены, грядки спят под снегом, а настоящие цветы палисадников с полями ждут лета, уличного маркетинга и простофиль навроде меня, голосующих рублём за бессребреников родом из СССР, порой шалеющих куда там продавцам мимозы на 8 марта. Так и есть, как есть и тропа цветов трёх районов.

Постоянно-красивые дачные букеты продаются у Перекрёстка на улице Чернореченской, неподалёку от пожарной части времён ЕИВ, Эраста Петровича Фандорина и мукомольной славы Самары. Но, как ни странно, там всегда по ранжиру, месяцу и никаких отклонений, шаг влево – попытка к бегству, три расстрела тупыми отравленными деревянными пулями, не иначе. Хочешь луговых васильков, коричных гвоздичек или жасмина? Это не сюда. У нас здеся тюльпаны-пионы-ромашки-лилии-гладиолусы и хризантемы в конце сезона.

Подлинное Эльдорадо летних букетов порой находится у метро Гагаринская. Здесь, в пенсионерских рядах рынка, можно найти колокольчики, отыскать крохотные кустовые розы и даже какую редкую спирею, смотрящуюся веник веником. И все три самарских встречи с васильками случились именно тут, радуя глаза с душой и расстраивая лишь ротой-другой мурашей, десантирующихся с жёстких стеблей уже дома.

А, да, между Переком и Гагаркой километра полтора-два, потому очень важно знать про тенистые дорожки, бабки с цветами и лето связаны намертво, жарит у нас адово, не стоит косплеить Ранго с его высохше-облетающей кожей под солнцем.

Дальше-больше, если ничего не встретилось здесь, так стоит срезать через двор в сторону Авроры и пойти прямо по аллейке на Дом молодёжи, сквер с падающем в бесконечном пике памятнику «ночной ведьме» Санфировой и пятачку конечной 70-го маршрута, день за днём доставляющего граждан в Приволжский микраш и к давно помершим Колизею с кинотеатром «Самара». Тут всегда можно найти простенькие, но от того не становящиеся хуже ландыши, цинии, астры и прочую красоту без обязательной слюды и вставленного декоративного укропа. И, да, вот вам ещё с километр к пройденному.

Следующие пятьсот метров приведут к Авроре. Аврора давным-давно не только улица, бегущая от реки Самарка к автовокзалу, и автостанция, но и ТРК. Неподалёку областной кардиоцентр и у его забора, под натянутыми пологами, стоят вёдра с цветами. Тут первыми появляются всяие подснежники, тут всегда имеются розы, а гладиолусы в августе высоки, хороши и ваще. Но этим гражданкам отдавать баблишко не стоит, они перекупщицы и ну их к чёрту с жадностью, наглостью и лисьей хитростью, прячущей ещё живые цветы к пучкам умерших.

Главное тут сидит на самом перекрёстке, раньше всех начиная реализовывать нарциссы с сиренью, придерживаясь относительно демократичных цен и не сильно их завышая. В том и ценность Авроры. До следующих бабулек однозначно топать километра три-три с половиной. Первые сидят у метро Советская, частенько втюхивая цветики-семицветики переночевавшие у них дома минимум разок, вторые прячутся в теньке у Кристалла на Антошке, и именно тут ромашки чаще всего свежие, только срезанные. Порой встречаются отличные лилии, но не часто.

А возле нашей Победы самые-самые пионы, и это ещё плюс километр вниз. Ещё тут весьма годные осенние хризантемы, но раз на раз не приходится. Дальше есть два с половиной кэмэ к площади, в смысле, площади Кирова и минуя Безымянку. На Безымянке все свои, всё схвачено и цены процентов на 30-40 выше той же Гагаринской, не говоря о Победе или Авроре. Зато дальше, в переходе площади, на выходе к ТРК, всегда есть полевые, собранные в простенькие, но от того менее красивые букеты. Правда, в слюде, ну, да и ладно.

Причём тут, собственно дорога овна заголовка? Да всё просто – она вовсе не овна, а такого же слова, только больше ровно на одну «г» в начале, и это полу асфальтированная тропка между Дыбенко и Антошкой, за кирпичными старыми хрущами, где в палисадниках постоянно растёт что-то красивое. А дорогой …овна её делает пространство для выгула питомцев и нежелание хозяев убирать за ними. Ещё по ней неплохо срезается расстояние до Космопорта или обратно, но помнить о минах под ногами стоит всегда.

В общем, путём цветов идти, под настроение и музычку, весьма интересно. Особенно, когда хочешь найти что-то красивое у бабанек с дедками, идущих с ж/д платформ с тележками аки Анки-пулемётчицы с «максимами», найти и принести домой без повода, просто так, просто потому что так красиво и, возможно, подарит кому-то улыбку.

Unter-den-Linden

Черёмуха требует холода для цвета, и весна отвечает взаимностью. Сиреневые россыпи часто с треском ломаемых веток и криком пенсионного люда вслед охальникам-кустокрадам. Липы в цвету легко склеивают волосы из-за прогулок под ними.

Безымянка плавает в липовом цвету, он оказывается повсюду, его невозможно не узнать и лишь немалая, чем радует, степень озеленения мешает сразу отыскать это чудо со светло-жёлтыми соцветиями на длинной салатовой подложке, сплошь увешанное причиной аромата, улыбок и, всё ж таки, обязательной липкой капели под густыми кронами.

Липы растут не очень быстро, высаживать их нужно с умом, крона достигает пяти метров диаметра и сажать их ветка к ветке, наверное, не очень правильно. Другое дело, липы-подростки требуют ухода, полива, холенья с лелеяньем и борьбы с паразитами. Потому, наверное, и высажены они на Мориса-Тореза так часто, взамен о прошлом годе спилено-выкорчеванных карагачей, американских клёнов и всё мрущих да мрущих ясеней.

Unter-den-Linden есть берлинская улица-бульвар, старая, знатная, с родословной и, почти как ночи Вестероса, кое-где в своей истории темна да полна ужасов. Её создавали бранденбургские курфюрсты, они же прусские короли, многочисленно пользующие всякие вариации имени Фридрих с порядковыми номерами и добавлениями-вставками, кто Фридрих-Вильгельм, кто Фридрих-Третий, а кто старый Фриц, он же Фридрих aka Великий, гений тактики, поэт, тролль, политически-выгодный лжец, солдат в душе и грандиозная историческая личность, в том числе приложивший царственную длань к устроению красавицы-улицы, засаженной теми самыми липами и потому называющаяся Под-липами.

Ужасы случились в войну, когда наши брали Берлин и, чуть раньше, с бомбёжками города наглосаксами. Улица сгорела в огне сражений и не сказать, мол, это печалит эстета в моей душе. Немцы заслужили каждый патрон, снаряд, литр горючей смеси и килограмм тола, прилетевший на их головы. А деревья, ну, чего деревья? Новые выросли.

В году две тыщи двенадцатом от РХ, случилась счастливая оказия побывать в матери городов русских, златоглавом Киеве. Злата глав хватало, вместо лип цвели сирени, за пяток минут внутри Лавры излечившие своими маслами остатки ОРВИ, а на Крещатике величаво стояли, шелестя листьями, каштаны. Потом слышал, может и неправду, о какой-то части этих старых красивых великанов, сгоревших у Майдана, а уж правда это, или враньё, не скажу, да и ладно. Деревья вырастают, лишь бы климат позволял.

Я-то знаю, я-то видел, как молоденькие и ещё невысокие липы, вровень с моими прирастающими годами, боками, болячками, тянутся вверх и полнеют вширь, превращаясь в истинных боярынь моей маленькой родины. Липы тянулись, росли, стремилист вверх, к небу, казавшемуся навсегда мирным, добрым, огромным и чистым. Липы росли и росли, сейчас остановившись в росте, оставив лишь разброс крон, щекочущих друг друга в ветер.

Липовая аллейка моей маленькой родины, самарского города Отрадного, недлинная и не очень широкая, постоянно обновляется лавками, любителями посидеть на лавках и даже урнами. Последнее вроде бы важно, учитывая традиционность аллеи для посиделок сменяющихся юных поколений, но ведь все знают – юность приемлет многое, от любви до героизма, от жертвенности до далеко-далеко идущих планов, но вот порядок с отходами жизнедеятельности в специальную мусорку - Боже упаси, фу-фу-фу, и ваще не душните.

Липовая аллейка моей маленькой родины впервые оказалась перед глазами ещё во времена оные и детского сада. Дядьки с тётьками облепляли молодые деревья с нежно-зелёными кронами, и только умная всё знающая мама разрешила загадку, рассказав о липовом цвете в чай, да с медком, да даже с дымком по-цыгански, вполне возможно.

Липовая аллейка моей маленькой родины очень красива осенью, усыпанная шелестящим золотым крошевом листвы, чудесна летом своими раскидистыми и давным-давно недосягаемыми цветолюбам кронами, очень атмосферна чёрными стволами на белом снегу зимой, но весной, цветущая, она просто прекрасная, лучше не бывает.

Да, насчёт, собственно, невообразимо вкусного, ароматного, сразу видного и вообще с первого взгляда определяемого липового мёда – сие тайна великая есть. Пчёлы, несомненно, крайне умны, руководствуются разными факторами выбора цветов, но бывает ли чисто липовый, гречишный или с акации – Бог весть, да настоящие пасечники.

Довелось как-то жить в Томске посреди сосенок с соснами, неверно и любовно называемых у нас кедрами, а ещё с лиственницами, елями и прочей красивой хвоей. На дворе стоял апрель, птицы свиристели, обезумев от весны, белки сигали с ветки на ветку, а в открытые окна номера непередаваемо пахло лесом, жизнью и Сибирью. Навсегда запомнилось. Кондёр, конечно, круто, но ночная прохлада и запах жизни из-за леса, куда как круче.

Жаль, нет под окнами липы, прямо поспал бы с недельку, когда они сладко цветут.

Фаберже

Фаберже славились своим мастерством и остатки былой роскоши имеются в Оружейной палате с именными музеем, в МСК и Питере соответственно. Письменные приборы, портсигары, всякие красивые пылесборники, миниатюрки и, само собой, яйца.

Фаберже вошли в историю со своими пасхальными подарочными яйцами, украшенными эмалью, гравировкой, ювелиркой, крохотными деталюшками и совершенно минипусечнвми портретами государей с государынями, их присными и так далее. Фаберже и их пасхальные драгоценные яйца давным-давно имя нарицательное и, чего уж, не всегда позитивное.

Фаберже за полтос, он ценит рабочую одежду, и оно неудивительно, Фаберже из породы людей анекдотов - с одной извилиной, да и той от фуражки, погоны прорастают через гражданку, а строем разучился ходить вот-вот, едва-едва, на пол шишечки. Потому форма и Фаберже созданы друг для друга, точно проколотые пупки с гламуром нулевых, хорошие чесночные гренки и пенное, любовь к случайным контактам и скидка постоянного клиента в аптеке у дома. Другое дело, что Фаберже считает форму не своей одеждой, он за неё привычно не платит и носит также привычно без бережения. От того большие карманы рабочих комбинезонов, туго натянутые на пузе, постоянно с дырками, робы занашиваются до сального блеска, а латать-зашивать прочие новые отверстия ему явно не велят либо принципы, либо Бодхикарма, либо, что намного вероятнее, самая обычная и годами зарабатываемая лень.

Фаберже в глубоком запасе звания майора и это многое объясняет. Где старлеи, кэпы и даже его коллеги с большой звездой не бронзовели, легко показывая солдатикам правильную работу с ПК, броником, погрузкой снарядных ящиков, нормативной установкой гранатомётов на позиции и просто обычной большой штыковой лопатой, такие как Фаберже предпочитают командовать, шарить, проставлять магарыч и ходить в отпуск. К гадалке не ходи, так оно и есть, все Фаберже одинаковы, и всё равно на век с тысячелетием на дворе. Фаберже были, есть и будут, Фаберже выдавали старые гранёные гвозди к солдатским калигам легионерам, сдавали налево черенки к бердышам, торговали в наём рекрутов для вспашки полей и покоса травы на летних квартирах при матушке-Екатерине, тащили домой пулемёты системы Максима бо в крепком хозяйстве всё пригодится и, несмотря на сходство, делали это покруче прапоров, само звание обязывает.

Фаберже ленив до неприличия и дважды отданные ему кружки с логотипами мерча партнёров тому прямое доказательство. В каждой старой легко заварить кофечай без ложки с горкой порошка сушёных тараканов или пакетиков с нарубленными тараканьими усами от принцессы Нури, Гиты, Зиты или даже принца Акбара. Причина проста – все кружки Фаберже не моются по использованию, обрастая чёрной патиной настоя ровно казан для плова жиром, жемчужина перламутром, а зимние сталактиты придорожного дортуара новыми порциями жизнедеятельности. Фаберже не стрёмно, хотя на стенках каждой такой кружки можно не просто оставлять наскальные надписи, там вполне можно устроить художественную резьбу, точно нэцке по кости.

Фаберже не выключает телефон, чуть ли не всю последнюю пятилетку, ежедневно наполняясь репортажами, аналитикой, спорами и всей информационной шелухой, лезущей со всех сетевых щелей из-за самого лучше повода – очередной беды новейшей российской истории. СВО и сводки с полей гудят в его уши и уши коллег по складу даже при разгрузочно-погрузочных работах и не видно тому ни конца, ни краю. Фаберже придерживается ура-патриотичных точек зрения, у него всё предельно ясно и тем хорошо, за границей лишь шабаши с демонолатрией, там сплошь нечисть и ваще скоро кирдык вашей Америке. Фаберже даже завидуешь, ведь так намного легче и не возникает желания хотя бы как-то анализировать творящееся.

Фаберже, как любой прочий тыловик, крайне бережлив. Ему б законодательно запретить пользовать походы-поездки за провиантом в сети типа Светофор с Чижиком, но он взрослый, знает цену жизни, обладает опытом, переваривал на службе даже гвозди, идите лесом, а хорошее вино дороже трёхста рублей есть ни что иное, как буржуйские выдумки с баловством, а голова поутру болит исключительно из-за атмосферного давления с магнитными бурями. Кто знает, Фаберже может экономить исключительно ради помощи пацанам с девчонками на передке, и он на самом деле хорош, по-человечески прав, честен и настоящий мужик, помогает как может, все дела, а если кого стоит считать редиской, жёлтым земляным червяком, чудаком с другой первой буквой и точно не его. Всё возможно и дай-то Бог, если честно.

Фаберже есть Фаберже из-за самого обычного нашего мужского скотства и насмешек над соседями по полову признаку по любому доступному случаю. Фаберже не свезло, как-то раз ему делали уколы в самое причинное место, половой стручок страдал и опционально лежал на кокушках, урологи-андрологи помогли, а меткое словцо-прозвище у русского люда оно ж точно банный лист сами знаете где, верно? Где поход к такому медицинскому специалисту, там и шуточки про яйца, а где последние, там и Фаберже. Прилипло, так и не отстанет.

Фаберже, на самом-то деле, самая обычная личность текущего отрезка Кали-Юги и дай-то Всевышний прожить ему как можно дальше да без бед с потерями по возможности. Все мы не без греха.

А вообще – пора снова строить капитализм, сам-то он не построится.

Хорошего дня.

Зеленее зелёного

Зеленее зелёного зелень свежевыкрашенного ретро поезда «Валерий Грушин», рижской электрички, золотящейся внутри деревяшками сидений, за час поездки до Тольятти сделающих ваши афедроны площе плоского. Оно того стоит, это живая история.

Зеленеют не очень пыльные из-за двух дождливых недель скверы, парки, газоны, дворы и разномастные деревья вдоль городских трасс. Канули в очередное прошлое черёмуха с сиренью, улетели и растворились во времени парашюты одуванчиков, сгинул вездесущий пух пока ещё крайне зелёных тополей, готовятся свернуться липы, но пока именно они живут, благоухают и радуют. Мрут, повсеместно в области с городом мрут ясени и ясенелистные клёны, торчат вверх светлыми стволами без коры и лишь понизу густо кустится зелёные. Каштаны, такие непривычные суровым уралочками с уральцами да сибирякам, скинули белые свечки и вовсю обрастают колючими шишками. Шишки вечнозелёных хвойных пока даже не темнеют, а вместе с каштанами, удивляя и поражая, прячась за большущими зелёными листьями, всё чаще встречаются грецкие орехи, уже начавшие вызревать.

Зеленеют выцветшие временем с погодными условиями когда-то зелёные сталинки Безымянки, прорываясь рыжими лишаями штукатурки через облетающие хлопья почти умершей зелени. Их и так не очень много, раз-два да обчёлся, но сейчас их пегие бока совсем старенькие, несчастные и переставшие грезить о ремонте, кому они такие неказистые нужны, кому ещё потребуются, даже если вот-вот, десяти лет с чемпионата не прошло, сползают тяп-ляп сделанные жёлто-белые ливреи их сестёр парадной Победы?

Зеленеет сумасшедше дорогой горох, латук, кресс-салат, руккола, петрушка с укропом и обычный длиннопёрый лук дачного происхождения пенсионных бизнесменов на остановках и у метро. Изредка зелень разбавляется сиренево-фиолетовыми листьями базилика, но редко, базилик бабульки как-то не особо, да и гражданки с гражданами не спрашивают, и ты не выпендривайся, сынок, бери, что есть, бабушка сама растила, слезами поливала, спину гнула, ты что, пёс, стописят рублей за пучок пожалел?!

Зеленеет новое, изумрудно-бирюзовое платье постоянно встречаемой утренней прохожей-красотки, из утра в утро говорящей да говорящей по телефону. Она мила, высока, кудряво-крашено-блондиниста, любит красные ногти и очень напоминает кубанскую казачку-стоматологиню, после армии удалившую шестёрку без наркоза, очень-очень напоминает своей плавно-женственно-гренадерской статью. Ну, той самой, когда конь сам встанет, чтоб не огрести по мордасам бревном от избы. Платье отлично, красотка хороша, темы разговоров из-за наушников неизвестны, а изумрудные переливы ткани здоровы смотрятся без туч.

Зеленеют остатки, или даже останки, немногих хороших дел Азарова, бывшего губернатора области, и бывшего мэра Самары, в первые полгода у власти выделившего бабло на тонконогие перфорированные мусорки. Зелёные, умирающие под слоем снега зимой, обгоравшие из-за брошенных бычков, ржавые из-за дешёвой краски, давно заменившей заводскую. Эти самые урны традиционно красят зеленью, и они всё ещё виднеются в бедной грязной Самаре, вечно прикрываемой всякими важными дядями-тётями аномально выветривающимися почвами, порождающими адовы количества пыли, бедной серой Самаре, где ЖКХ давно смех да грех, и где, что даже важнее, всем на всё наплевать, а мусор летит куда угодно.

Зеленеют глаза сестры с дочкой, а ещё мамины, на фотках с последнего звонка племяшки. И, вот ведь, ладно мама стала бабушка бабушкой, уже привычно. Но когда успела стать ею сестра, и когда племяшка вдруг оборотилась сестрой лет двадцать назад, как такое вообще?

Зеленеет всходящая газонная трава, щедро высаженная РКС на месте полгода ликвидируемой аварии, засыпанной свежей землёй. Траву бодро клевали крысы с крыльями в виде мусорных сизых голубей, её никто не думал прикрыть плёнкой на время всхода, но канада-грин а-ля рюс упряма как все русские, не сдаётся точно, как мы же, и потому знай зеленеет напротив моего окна, радуя глаз и даря надежду на крохотную мягкую лужайку во дворе.

Зеленеют обрезанные о прошлом годе огромные тополя Физкультурной, нагло лезшие прямо в окна и барабанившие верхними ветками по крышам. Зеленеют, не сдавшиеся и выпустившие к середине июня новые ветки, круто распустившиеся уже в мае, а сейчас превратившие обкалеченные деревья в какие-то аналоги то ли султана гусарского кивера, то ли банника дульнозарядных орудий того же времени, то ли в какой-никакой ёршик и мне видится пользуемые трубочистами, а не стоящие у каждого ватерклозета в санузлах.

Зеленеет… Зеленеет 15 июня 2026-го от РХ и когда кто-то вдруг прочтёт эти строчки туда дальше, закройте глаза и вспомните тёплое и не совсем мирное лето, растворяющееся в неумолимо пожираемом лангольерами времени, растворяющем прекрасную зелень в своей непроглядно-чёрной холодной пустоте.

Яйца

Яйца очень просты и невозможно сложны, точно песчинка и строение её атомов в микроскопе. Яйца вкусны, полезны, питательны и информативны, без слов ведая правду о любой харчевне. Яйца удобно нести в ведре, да-да.

Модный американский завтрак скрэмбл в детстве называли болтуньей. Принцип тот же самый, только болтунья звучит вовсе не так модно, современно, молодёжно. Омлет отлично делал не пьющий одеколон Ален Делон в кинце «Чёрный тюльпан», а пол-ящика честно уворованных с продсклада яиц как-то раз накормили роту габаритов взвода, и совершенно не стыдно от уворованности - на дворе стоял декабрь 1999-го, нас, неожиданно и опять, перекинули к новым взгоркам вдали и прямо посреди невспаханных полей, выдав по сух паю на троих с утра. В обед жратвы не подвезли, яйца поделились по-братски, а вечером, как зайцы кору, догладывали последки сухарей с розовыми червяками, всплывавшими от кипятка в кружках, похрустывая скорлупой в чаче под ногами.

Если желаете узнать всю правду о трактире, рестике, столовке с понтами на кафе или любой другой жральне, так закажите цезарь. Обычный салат с мазиком под видом соуса, сухариками, томатами и прочим, хоть с курицей, хоть с креветками, то не суть. Гляньте на яйца, обычные перепелиные, если повезёт, или просто обычные, если выйдет, как всегда.

Так вот – правильно-ресторанно сваренные яйца никогда не бывают в крутую до синевы. Правильно-ресторанно сваренные яйца червонно золотятся мягким желтком, в самой серёдке пряча пару-другую капель густо-жидкого янтаря в мешочек. И если вам такого не попалось, то грош цена этим вашим «Трём пескарям», где решилось посидеть с красоткой-подружками-братанами по залу. Бегите оттуда и не оставляйте на чай.

Яйца стоит мыть сразу по распаковке, грязи на них весьма много, а горячая вода и тщательное мытьё поможет избежать всяких весёлых нарушителей в вашем ЖКТ, грустно-понимающих взглядов провизора и испуганно-агрессивных граждан в очереди за спиной после просьбы продать глистогонное. Да и хранить их лучше в контейнерах, а не в той самой подставке с дырками, куда так здорово укладывается десяток, если совместить да перевернуть.

Свежие яйца так себя чистятся, частенько расстраивая взор не эстетично разрушенным белком, слоящимся кусками и предательски белеющим на скорлупе. Выход гениально просто – дырка в тупом конце обычным ножом, аккуратно и не порезавшись, подсолённый кипяток, накрыть до второго закипания и варить семь минут. Лучше с таймером, чтоб не забыть. И, да, это не так себе блажь, а Иван Шишкин, а Иван Шишкин, при всей своей нелюбви к текущей нашей с вами Родине, талант, мастер-кулинар, шеф с большой буквы и ваще.

И, да, про вкусны, полезны и питательны, как 99,9% моего поколения, узнал из ретро-клёвого клипа Дискотеки Авария, чего тут смущаться, парни жгли, народ улыбался, слушал да подпевал. Спасибо, спасибо, большое спасибо, какое тут коммерческое использование, Ктулху помилуй.

Яйца помогают нашему организму правильно существовать, а имеющийся холестерин не зашкалит, коли не потреблять каждодневно десятками, остановившись на трёх, три число отличное, Бог Троицу любит, на троих соображать ништяк, а работать тройками, если уверен в пацанах, получше, чем двойками. Да и тащить, если что, чуть удобнее.

Яйца частенько учат готовить пацанов хотя бы что-то своими руками в первый раз, а рецепт яичницы печатали даже в советском журнале «Мурзилка» для младшего среднего возраста, как щас помню про соль – на самом кончике ложке, чуть-чуть, все дела. Отец смастрячил первую яишню на подсолнечном да на советском алюминии, мне выпало сливошное деревенское с не менее советским чугунием, а сын пользует тефлон, жонглируя маслицем исключительно за-ради вкуса, помидоры пока не добавляет, а бекон у нас не прижился.

Что касается ведра, то тут всё просто – у нас, у деда с бабушкой, были куры.

Куры разные, но у нас водились бройлеры и обычные несушки-пеструшки. Бройлеры глупы как пробки, тупы точно валенки, агрессивны и склонны к немотивированной агрессии. Одного такого потомка тираннозавров, после моих ног, атакованных в ходе уборки птичника, метким, аки стрела Робин Гуда, пинком – отправил точно в дырку стандартной сельской уборной. Но речь не про куриные грудки на мощных ляжках, а о квочках с их переливами рыжего, гнёздами курятника и тёплых гладких скорлупках в руках. Бабушка ходила за ними вечерком, пару раз принеся яйцо-двойчатку, с парой желтков, размерами почти с гусиные.

А жестяное ведёрко отлично подходило для двух-трёх десятков домашних, с уложенными сверху только-только с грядки редисом, луком, укропом, всем прочим, навсегда оставшимся своими запахами в памяти о добром детстве и бабушке.

И, вот ведь, экватор ста двадцати страниц зарисовок, болтовни, трёпа, краснобайства и потока сознания ни о чём пройден именно яйцами, в углу виднеется циферка 61, с чем и поздравляю. Кого? Себя и вас, постоянно читающих, лайкающих, временами что-то комментирующих да даже порой репостящих.

Спасибо и до встречи, оставайтесь на нашей акынской волне, будет прочее, разное, может и интересное, даже про войну, пусть и уже покрывшуюся плесенью, прахом, пылью и проросшую корнями бурьяна, ковром покрывшего наши ходы сообщения, траншеи, ячейки для стрельбы стоя с лошади и дарившие немного живого тепла с уютом землянки да блиндажи.

Увидимся, короче.

Школа, Бузова и Томск

Шанс встретить Ольгу Бузову на Маросейке в компании депутата Госдумы низок, но никогда не равен нулю. Настоящую, неподдельную, не апгрейженную Бузову, весело смеющуюся вкупе с Алексеем Митрофановым, встретил именно там. Давным-давно, правда, но то не суть.

Увидеться с одноклассницей, укатившей куда-то далеко, встретиться в аэропорту всегда возможно и всегда неожиданно, особенно при пересадке с самарского рейса в Мск на прямой из первопрестольной в сибирский Томск. Да ладно, вот ведь, привет-привет, потом спишемся, да-да, есть везде, пишите письмы. Само собой, никто никому не писал и ничего не спрашивал. Причины не имеется, а как идут дела - легко понять по профилю соцсетей.

Заметить на улице младших сестёр с братцами своих лихих друзей далёкой юности, одношкольников с одношкольницами, параллелокласников, парней с девами соседних потоков, бывших коллег и, такое тоже случается, даже сослуживцев, крайне легко. Кивнуть, спросить что-то обязательное и пойти дальше, понимая – молодым всё чувствуешь иначе, мир открыт, душа нараспашку, все друзья, обнимашки, всё такое. С возрастом, сами понимаете, приходит киношно-логичное «зачем?».

- Не взял телефон?

- Зачем?

Вову видел где-то в апреле-мае девяносто восьмого, аккурат перед его и моим уходами на срочную службу. Контактик регулярно подкидывает какие-то события его жизни, временами облайканые кем-то из общих типа друзей. Мы-то с ним, если разбираться, не были даже товарищами, знакомыми, учились в одной параллели средней школы номер восемь Отрадного. Встретил недавно, пыля на работу, слушая музычку и старательно обходя выбоины асфальта у Авроры. И тут, привет-сколько-лет, встретил человека из давным-давно закончившейся жизни эпохи конца детства, и, вот ведь, постояли-поговорили.

Вова был самым-самым своего класса, лихо рубился и раздавал, когда требовалось, клал с прибором на всех со всеми, плевать желал на учителей и ждал конца девятого, чтобы свалить. Готовился служить куда-нито в суровые спецназы, а попал ещё круче, вроде как в РВСН, а уж служить в РВСН, охраняя шахты, в чём-то весьма даже серьёзнее рожа в мыле, кой-где ветка – берегись, ползёт разведка. Без претензий к пацанам с мышью на шевронах, от преднамеренно захваченной ядерной шахты вреда весьма много, всего-навсего.

В общем, Вова оказался с возрастом таким же уверенным в себе, намного спокойнее, чуточку добрее к жизни и ещё более тёртым ею же. Норм, в общем, это здорово.

Олеся напряжённая точно электролиния. Мы не разговаривали больше пяти минут где-то с выпускного нашего спорт-класса, раз в пару лет встречались в родном городишке, кивали, расходились, а встретились, вот ведь, тогда же и в одной из самарских клиник. Возраст, наверное, не иначе, где ещё встречаться? Она молодчина, выглядит как тридцать лет назад, такая же худенькая, такая же остролицая, такая же, не поддавшаяся всяким вредным привычкам, отягчающих нас с вами болячками, комплексами и, само собой, килограммами. Она молодчина, и её размеры одежды, наверное, те же самые, как во времена юности с баскетбольным мячом.

Вот только она напряжена, как ЛЭП, напряжение искрит в голосе, в так старательно подбираемых словах, что за ними угадывается бурляще-кипящее. В молодости, в рядах имперских штурмовиков, в такие случаи, бывало, шёл к пулемётчику, обычно стоящему на самом фланге очередного ВОП, взводно-опорного пункта нашего, раскиданного по осенне-зимне-весеннему Кавказу девяностых, полка оперативного назначения, шёл и, спасибо этим парням, пулял в белый свет, как в копеечку, с самого обычного ПК. С меня Г4зима, нервы лучше, доброго вечера. А вот как быть Олесе – не знаю.

Данила отлично стучал мячом по паркету. Паркета не имелось в помине, наша баскетбольная ДЮСШ обладала лишь крашеными досками, но стучать по паркету звучит и читается круче. Данила стучал отменно, кидал неплохо, лидировал вообще прекрасно, но на его пути в команде встали девяностые, жажда свободы и пацанский красно-синий LM. Табак со спортом совмещаются так себе, и не кивайте на чемпионско-кубинские коибы, это другое. Данила исчез с нашего юношески-баскетного горизонта, растворившись в лихой дворово-уличной тьмы девяностых и его знали на всех двух с половиной дискотеках нашего крохотного городка, а люлей, когда стоило, он выписывал так же точно-беспощадно, как пятилетку назад бросал трёшки.

В утро того дивного дня, где Господь-Бог полюбил троицу знакомых моего прошлого, Данила, когда-то блондинисто-начёсанный, а теперь лысо-бородатый, сажал кого-то своего маленького в автобусы, развозящие школоту по летним лагерям, сажал и казался совершенно счастливым.

Прошлое иногда встречается рядом и здорово, когда оно становится неплохим настоящим.

Зонты, дожди и лето

Рагнар Лодброк кладёт на хмарь с прибором, дождевики с зонтами явно не для настоящего мужика, пенное пьётся, когда хочется, а болеет за Арсенал, английский, не шибко фальшивый. В общем – настоящий городской викинг, хмурый и недовольный.

- С добрым утром, - сказала с утра очередная новая сотрудница соседей в коридоре.

- А доброе ли оно? – не удержался, ляпнув давнее и с интересом ждал ответа, люди разные.

- Уж точно не летнее! – с явной обидой бросила дева и скрылась в кабинетике.

Ну, да, тут кому как. Кому бы вялиться все три месяца в тридцать пять тени, покрываясь последствиями ультрафиолета, кому бы попрохладнее и вечерком джинсовочку. Мы разные, чего уж.

Обыкновенное чудо

Мы живём в сказочно-прекрасное время, самое лучшее за всё существование человечества. Да, войны, пандемии, голод и глобальное потепление делают его чутка хуже, но время-то прекрасно. Чего не коснись, слово чести, особенно медицины. Точно вам говорю.

- Уколю, будет неприятно, потерпите, пожалуйста.

Вам же доводилось сидеть у стоматолога? Кому привычно, кому сонно, кому, как всегда, в адовом напряжении, катящемся поте и довольно гогочущем внутри страхе, въевшемся в натуру точно, пиявка или там вошь. Все мы одинаковые, пусть и одинаковы чуток по-разному.

ДмитрийЮрич, наш мастер-ломастер Самоделкин, тут ходил к зубному. Впечатлений – вагон с парой тележек, особенно от геля на десну, чтоб ему иголку не ощущать. Как в детстве оказался, где тётя-доктор оказалась вдруг доброй и даже дала конфету-сосалку напоследок, чтоб не куксился. Тут, ясно дело, сладкого не перепало, зато положительного выше крыши. И это, на самом деле, здорово, отпечаток времени вокруг.

Мы живём в сказочно великолепное время и ещё лучше из-за возможности оценить всю его благодать. Нам, детям СССР и девяностых оно попроще, следующие поколения порой нас не понимают. А это же как узнавание ветеранов друг друга по едва уловимым мелочам, фразам, поведению, отношению к окружающему и всё такое. Служившие в армейке 90-ых прекрасно понимают смысл слова «шакал» и дело не в отряде млекопитающих. Жившие на излёте Союза и в благости первой демократической декады легко продолжат не только «галина бланка буль-буль, буль» или «кнорр – вкусен и скор», но и сморщившись вздрогнут после:

- Мышьяком нервы, да?

Мы живём в наступившем будущем и оно, это будущее, грозится стать ещё лучше. Японцы, говорят в специальных медицинских соцсетях, безумцы-гении японцы научились выращивать зубы, вводя какой-то хитрый генный бульон внутривенно. Говорят, мол, не менее сумасшедшие гении-китайцы вроде как излечивают диабет первого типа инъекциями какой-то генноменяющей сыворотки в пузо. Кольнули, трах-тибидох и ты не Тиран из Обители Зла из-за люто-дико ведущего себя организма, а нормальная личность, без всяких инсулинов борющаяся с лишней глюкозой. Клёво, да?

«Испугался Иван Артемьевич, испугался не умом – поротым задом». Алексей Толстой писал, как дышал, мысли героев его романа «Пётр Первый» ясны до сих пор, пусть и прошло почти сто лет с издания. Дети СССР и постсоветской разрухи подтверждают правоту мыслей купчины Бровкина поступками. Ну, частенько теми самыми, что заставляют стоматологов вздыхать, а администраторов довольно щёлкать калькуляторами. За неимением счётов, само собой, те-то щёлкали только в путь.

Дети СССР и постсоветской разрухи знают счастье современности, помня о тёмных годах позади, где слово «ледокаин» казалось чем-то, связанным с космическими технологиями, не иначе, а понятие когезивный бинт некоторым и сейчас кажется чем-то сродни алхимии. По сути, так и есть, бинт, не требующий вручную сделанных завязок прекрасен в своей фиксации и незаменим в аптечке путешествий, по старой русской доброй «мало ли что?!». Другое дело – клеящий состав сего фармацевтического чуда так себе пропускает воздух, но за всё надо платить. Но, эти вот самые бинты, очень хороши в отпуске, карман не тянут, а если много ходишь-педалишь-экстремалишь, полезно иметь под рукой.

На маркетплейсах вовсю продаётся пластиковый гаджет для инъекций. Понятно дело, укол и есть укол, гаджет не пистолет подкожного введения, но работать вроде как работает, помогая даже обычным людям не делить нижние полушария на несколько зон, годных к употреблению, а тупо делать внутримышечные быстро, относительно правильно и по удобоваримой инструкции.

Нас, сколько-то там процентов счастливого населения Земли, пользующихся всеми благами цивилизации, сломит только собственная глупость, не иначе. Мы растём арифметической прогрессией сахарного диабета второго типа на тыщу человек населения и не смущаемся. Ну, а чего, можем позволить, ЗОЖ не пройдёт, дайте вкусных чипсиков, пенного и дошика на сдачу. Если вдруг поутру икры сводит судорогами, щиколотки ноют при первых шагах, подушка за ночь пару раз промокает, по коже красные точки, локти аки наждак, давление скачет, расчёсанное не заживает, так-то цветочки, ягодки впереди. Но даже здесь текущее время, фарма и врачи могут нам с вами помочь и даже без инсулина, да-да, точно знаю, сам такой. Вот вам пилюльки, следите за режимом, питайтесь правильно и, пожалуйста, начинайте уже двигаться. Перорально и многое зависит только лично от каждого с каждой.

Мы живём в счастливое время и только случай может вернуть во времена оные, где:

- Сколько энто дёшево зубы-т то дерёте, а? Изволю антиресоваться, чтоб дешевше…

- Два гроша в час, любезный, всего два гроша в час и даже ремни для головы и без боли.

- А энто как?

- А вот, вишь, Микола стоит, щас даст те промеж ушей и без боли, а потом снова.

Представили? Не? Ну, вспомните школу конца СССР, по одному к зубному или святые-лихие-свободные девяностые, где большинство так и вкушало горечь мышьяка перед чисткой с цементированием каналов.

Мурашки по коже, право слово.

Спустя тридцатник.

Молоко

Мне сорок шесть, я бородат и любовь колонеля Ханса Ланды к молоку понятно-ясна, а ещё она рядом очень-преочень долго. Мама называла нас с папой телятами и было с чего – бидон в три литра расходился к вечеру. И никакой непереносимости лактозы. Это ж молоко.

Молоко всегда разное по вкусу и вовсе необязательно любить парное. Его вообще не особо переносят даже такие счастливцы, как я и мой папка. Хотя, несомненно, тренированному ЖКТ парное молоко с чуть остывшим свежим хлебом, особенно если хлеб по ГОСТ, такому ЖКТ парное молоко вреда точно не нанесёт, если не сказать наоборот. Ведь по-настоящему сильное удовольствие, из-за детски неубитых органов осязания с обонянием, законсервирует на веки-вечные травяную сытость тёплого жирного из эмалированной кружки, хруст коричневой и чуть горчащей корочки, сладкая липкая влажная ноздреватая пена мякиша на зубах с языком. Тут ничего больше и не надо, ни масла, ни сыра, ни даже, какая к Ктулху Нутелла, сахар поверх пролитой на кусок воды. Этот вкус прекрасен простотой.

Молоко из-под коровы в детстве было рядом всего пару лет. Бабушка завела Ночку, Ночка уходила утром со стадом, возвращалась вечером, не любила бабушкиной манеры доить и знай стегала её хвостом аки плетью. В кладовке для полезных вещей прибавился сепаратор, а кроме кур, яиц и свинины советское детство недолго отдавало настоящей жирностью Ночкиного вымени. Ещё у Ночки имелись невыносимо красиво-спокойные воловьи очи и сынок, чёрный аки смоль бычок, отданный на лето знакомой казашке и пущенный на убоину по осени. До сих пор в памяти это чудное существо, так доверчиво прибежавшее к нам из стада, вот ведь.

Молочные магазины советского детства имелись почти в каждом квартале, они густо пахли задумавшимися и совершенно скисшими продуктами жизнедеятельности КРС, в них не имелось и трёх процентов выбора БЗМЖ больших сетевых маркетов 2026-го года от РХ. Но они не были хуже, если не сказать наоборот. Вкус того молока не вспомнить, молоко вещь настолько в себе, что у него не имелось, да и откуда, стандарта?

Молочные магазины советского детства звучали собственными звуками и в них имелся даже какой-то уют. Скрежет огромных бидонов из советского алюминия по кафельному полу, звон стекла кефира, ряженки и сливок в металлических ящиках. Влажный шелест от длиннющего ножа, разваливающего сыр с синими пластиковыми цифрами дат производства и показателей жирности. Мокро-жирное плюханье сметаны в подставляемые бидончики очереди. Лязг мерников для розлива, опускающихся и поднимающихся с прилавков. И, конечно, куда ж без них – полушёпотом обсуждения всего, всех и вся махровых беретов и вышитых павло-посадских платочко-косынок бабулек, что «кто крайний, я вот за женщиной занимала» и дотянувших до осуждения не только Горбача, но и Ельцина, и разбирающих на запчасти не одну Марианну с Луисом-Альберто, но и Джину, СиСи и Мейсона. И Идан с Крузом, конечно.

Молочные магазины тех странных времён дотянули до нулевых, отдавшись на разграбление и уничтожение всяким там бакалеям, проигравшим Магниту с Пятеркой чуть позже, шайбочным, Грошам, разливайкам, редким стоматологическим кабинетам и, конечно же, вездесущим сетевым аптекам. Даже жаль, в молочные легко пристраивались котята окрестных хрущёвок от тогдашних полудиких Мурок, гулявших сами по себе и регулярно котившихся в уюте квартир.

Молоко из-под коровки вернулось где-то тогда же с самыми натуральными молочниками. Один такой работал по нашему хрущёвскому двору и трёхлтровые стеклянные банки требовали обязательного колдовства ложкой, разгонявшей два-два с половиной сантиметра отстоявшихся сливок с утренней дойки. Никотин тогда только начинал разрушать рецепторы и вкус лета девяносто седьмого года впитал в себя не только молодую картошку на топлёном масле, красную «магну» и турецкую девичью тёмную помаду, но и то молоко, одно из лучших в жизни, наверное.

Молоко прямо с фермы, давным-давно в благом, раздольном и много обильном кубанском краю нам выкатили колхозники. Нам – роте призыва 1-98, отданной в необозримые яблочные сады за-ради профита кого-то из командиров. Мы закончили чуть раньше намеченного, машины ждали через час-полтора, и бригадир, глядя на упахавшихся пацанов в пока новеньких камуфляжах, пригнал два фляги парного и три ящика пряников со станичной пекарни. Было уютно, домашне, вкусно, как-то невероятно по меркам КМБ диких девяностых российской армейки, расплата пришла раньше ожидаемого и два ПАЗика, пригнанные вместо камазов, тормозили раз пять у посадок. Солдатский ливер, былинно переваривающий даже гвозди, сдался жирному, только из-под бурёнки, молочку.

Молоко из-под собственной козы привозил в смену рынка какой-то из коллег. На дворе лихо жирели жирные нулевые, работа в охране казалась нормой для студента, рынки тогда никто не щемил и найти заработок тыщ на пять в месц было легко. Молоко, привозимое давно забыбым бывшим коллегой по серо-голубой городской форме, было прекрасно. Советская трехлитровка с пластиковой крышкой возвращала в юность одним своим видом и движениями ложки, разгоняющей сливки.

Молоко торгуется вокруг круглосуточно, знай приставляй карточку к терминалу и бери какое хочешь. Жаль, только, от молока там нет практически ничего. Как сказал Женя, а Женя знает толк в аграрном, ситуация-то нынче аховая и выглядит так:

- На молокозавод заехала цистерна сливок и выехало десять с молоком.

Но, тем не менее, телёнком от этого быть не перестаёшь, да и сын подхватывает эстафету, разве что любит жирность поменьше. Молоко прекрасно, молоко, как хлеб, кусок мяса с огня или срезанный с грядки лучок, есть сама жизнь. Да-да.

А, точно!

Простой советский эмалированный бидон теперь живёт у нас как ваза, такие дела.

Иду, ку...

Больше месяца как ровно четыре года отсутствию никотина в жизни и, скажу по чести, огромное достижение, ей-ей. Если бы найти желание выкинуть дерматиновый футляр с двумя трубками, тройником и новыми ёршиками, так ваще молодчина. Но как есть.

- Как ты вкусно травишься, Григорий Игнатыч, завидно до слёз, кап-кап скупой мужской.

- Угостить?

Гриша пользует псевдо германские Чапман и они были последними хорошими из купленных сижек. Простые, без всяких ароматизаторов, типа даже настоящая трава никотиана внутри, мелко рубленая, правильно сушеная, ароматно пахнущая и не отдающая портянками, жжёной бумагой да прочими сопутствующими амбре, знакомыми всем зависимым от одного из важнейших продуктов Нового Света, пол-тыщи лет уничтожающего нас изнутри, да с любовью, огоньком, желанием новой порции и потраченными любыми деньгами.

- Колумб Америку открыл, великий был моряк…

Ну да, но заодно он научил весь мир сами знаете, чему. А дальше, как водится, путь-дорожка довела огромное количество людишек до цугундера, являясь одним из первых пунктов вредных привычек, выспрашиваемых участковым терапевтом при назначении направления к верному Айболиту, теоретически знающему способ спасения бренной тушки, неожиданно вспомнивший о Боржоми с почками и срочно-пресрочно поверившей в чудо, Деда-Мороза, волшебника с геликоптером цвета бездонного чистого неба или даже явления Питера Стормаре в том самом облике Сатаны-Диавола и спасшего навроде Константина.

- Ты умираешь из-за двух пачек каждый день с самой юности, мой друг…

Говорят, мол, в Рязани пироги с глазами, их ядять, а оне глядеть. Говорят, типа, тот самый ковбой Мальборо врезал дуба аккурат из-за рака дыхательных путей. Говорят, так-то, вообще много чего и даже Гугл с Яндексом не всегда дадут верный ответ, а правда той же самой Вики настолько странна и непроверяема, что проще отправиться в архив серьёзной библиотеки и поискать ответ именно там. Если, конечно, желается потрать в пустоту один из двух выходных, ведь в рабочую неделю нам с вами явно есть чем заняться, подобные вопросы никогда не трогают настоящих, не шибко фальшивых, бизнесменов, а потому никто не отпустит со стройки капитализма за-ради поиска дурацкого факта о выдуманном герое вредной рекламы, верно?

- Иду, кур…

В том самом клипе вокально-инструментального ансамбля «Ноль» имелось немаловажное – там был какой-никакой, гротескный, неуверенный, явно митьковско-квартирно-посиделочный и киношно-советски-постановочный, но таки стиль. Декаданс, угар НЭПа, марафет, упоминание всяко-запрещённого, пришедшего в Европу с Востока вместе со слухами об ассасинах и всё такое. И очень простой припев, не менее цепляющий, чем в куплетах про настоящего индейца или человека с кошкой, сидя у окошка, всё такое. И человек в смокинге с папиросиной, дымком, идущий через дворы, коммуналки, проезды, полупроспекты и прочие прямые линии выдумано-послереволюционного Петрограда очень стильно пускал дымок.

- Есть есть в кармане пачка…

Цой не стал кем-то важным в юности и остался нелюбим дальше, тем не менее всегда находясь рядом. Это, собственно, и есть настоящая культовость, когда твои песни легко всплывают в голове спустя почти сорок лет с гибели и про себя поются совершенно не поклонником. Этот парень знал толк в жизни, умел в смыслы и, наверное, был настоящим русским роком периода СССР. Песни «Кино», исполненные как-то даже ВИА Металлика, живы, цепляюще, перепеваемы в переходах зуммерами вместо каких-то собственных героев-балалаешников, а знание почему не всё так плохо на сегодняшний день, если есть в кармане пачка – лишь подтверждает настоящесть коллектива в целом лично Цоя в частности.

- О, Камель?

Подростком было непонятно, юношей стало совершенно ясно, мундштуки делались из рогоза, с фильтром встречались не так и часто даже при деньгах и лишь в последние три месяца, когда нам, типа контрактникам, платили настоящую зарплату, рынки Автуров, Сержен юрта и Ведено стали куда доступнее. Смешно, но тогда хотелось обычных пацанских LM, Bond или красную мягкую Magna, а память времён очередной кавказской войны подкидывает Нашу марку, Ростов или вполне неплохие 21 век.

Четыре года легко посчитать на калькуляторе в дни, но даже могу точно сказать, что там, где-то тысяча четыреста шестьдесят дней с просьбы человека из службы спасения перестать дымить, коли вызываешь себе «скорую». Взял, да перестал. Пока держусь, даже сниться перестал самый простой ритуал в жизни любой подсевшей личности. Ну, кроме променявших православную никоциану на отчекрыженный кусок Электроника, пахнущий чем угодно, даже сладким попкорном.

Берегите себя, больше гуляйте и ваще.

Экватор

Границу Северного с Южным полушарий моряки празднуют, временами призывая языческого Нептуна, всё такое. Граница середины лета между опавшим липовым цветом и буйством лилейников на дачах. А ещё сегодня середина «120 страниц» и это здорово.

Под ногами впервые за три последних месяца шуршит опавшее. Это не листья, это тот самый липовый цвет, светлые желтоватые соцветия-листочки, из-за которых липы узнаются издали даже до сладкого запаха в носу. Сегодня их опало очень много, явно виновата вчерашняя адова жара и очень чувствуется накативший экватор лета 2026 от Рождества Христова. Вот она, середина лета, где на земле с асфальтом уже желтеет и сухо шуршит, в десять ещё немножко светло, но в половину одиннадцатого вовсю желтеют-белеют фонари, школота наслаждается до утра про любовь во дворах, не давая спать взрослым, ошалевшим от аномального зноя, дотянувшегося с Европы. До календарной второй половины июля ещё неделя с лишним, но она, как, впрочем, всегда, пролетит – моргнуть не успеете.

Нудное настроение понедельника вовсе не из-за самого начала новой недели, где среда просто день, а не маленькая пятница, а сама пятница просто повод завтра чуть дольше поспать. Нудное бу-бу-бу из-за всего вместе, из-за сирен ночью, беспилотной поутру, своих пацанов где-то там на передовой, непонятного ожидающего подросших детей нашего поколения, тяжёлой неотвратимости остатка времени наших родителей впереди, лютующей всё больше природы, неожиданно ставших привычных результатов анализов и какой-то ощутимо навалившейся жизни за собственной спиной, тоже дошедшей к экватору.

Экватор наших жизней не имеет настоящей физической привязки. Ведь жизнь коротка, и…

Жизнь коротка и сколько бы не съел

Наесться впрок, не стоит зря стараться

Сушите вёсла, сэр, сушите вёсла, сэр

Кому-то выпадает шанс научиться на чужих ошибках и сделать свой путь правильнее да лучше. Кого-то устраивает выбранный курс и с него не свернуть, даже если он ведёт в пасти-щупальца Сциллы с Харибдой из-за неправильного образа жизни. Да-да, дядьку, помнится, готовили к шунтированию, а он, знай себе, дымил прямо в кардиодиспансерной душевой и жрал привезённую свининку как не в себя. Кто-то умирает прямо или переносно, спасённый врачами или реабилитацией и точно знает – вот здесь жизнь поделилась на «до» и «после», и этот экватор навсегда будет рядом, сделав совершенно другой личностью.

Лето всегда заканчивается куда раньше цифр календарей. Оно улетает вместе с перелётными птицами, прозрачной паутиной, парашютами одуванчиков весной и страницами книги жизни, незаметно перелистывающимися всё ближе к концу. Наши рассказы-повести-романы-циклы всегда схожи и постоянно различны. В них редко всё следует какому-никакому плану, а главы с частями, чередуясь очень одинаково, равняются друг с другом лишь официальным объёмом. Все знают, ведь год дома и с семьёй никак не равен году фронта, году отсидки, году заработков на Крайнем Севере или году больнички. Потому наши рассказы-повести-романы, такие одинаковые своей толщиной, прописанной в паспортах, совершенно разны наполненностью.

Моя мама родилась раньше полёта Гагарина, училась в столице, любила Третьяковку и не знала о Льве Феликсовиче Лагорио. Лев Феликсович, знатно писавший пейзажи, был и остаётся чудесен, хорош и интересен со всех сторон, и мало какая художественная фотография сможет встать рядом с мазками его кистей маслом по холсту. Мой сын, родившийся раньше бронзовых медалей по ногомячу Семака, Аршавина и Жиркова, видел работы Льва Феликсовича в зрелом уме да здравой памяти, но ему, вот ведь, ещё предстоит понять, принять и полюбить гроты, море, горы и рощи с дубравами, написанные полтора столетия назад. Сейчас они равны, несмотря на полвека, разделяющие их, и картины Лагорио почти одинаковы незнакомы обоим, хотя сын, за пару-тройку лет, видел их неоднократно.

Лилия из соседнего подъезда совсем недавно работала в сетевом маркете на первом этаже нашего же дома. Она никогда не хамила покупателям, была очень отзывчивой даже с самыми жёсткими злыми бабками, явно не делила коллег на своих и понаехавших, одинаково спокойно разговаривая со всеми, не меняла цвет волос, оставаясь блондинкой с короткой стрижкой и старательно посещала ноготочки, несмотря на несовместимость всяких гель-лаков и профессией продавца оголтело-забронзовевшего российского ритейла. Ещё в ней имелось явственно ощутимая усталость. Где-то, никак не меньше полугода назад её там не стало, и, увиденная недавно поутру, отправляясь на какую-то явно другую работку, всем видом показала водораздел-экватор текущей жизни. Явная замена парикмахера, дохода и самой обыденности. Лилия, совершенно как лилии в июле, распустилась, раскрывшись изменениями точно бутон лепестками, удивив и порадовав. Молодчина, всего наилучшего.

Экватор этого лета удивительно совпал с утренними пешими походами на работу. Полтора месяца лета, так уж вышло, да и май, ставили препоны, засады, преграды, все дела, где главной причиной выступала собственная лень. Но именно сегодня, в навалившуюся жару, по утренней почти неуловимой прохладце, вступившая блажь выгнала пораньше, заставив вчера закачать в плейер что-то ранее хорошо не прослушанное и дорога, знакомая до выбоины, дорога от Победы до Партизанской, снова ложилась под ноги. Они, ноги, сейчас ощутимо ноют от давно не проходимых вверх процентов на семьдесят шести километров, но всё это того стоит, лишний раз убеждаясь в этом и даже пытаясь убедить вас, уважаемые и обожаемые. Дело не в четвёртой стене, не в мотивации, не в чём-то духоподъёмном. Дело просто в возможности идти, слушать музыку, думать над книгами и возврату к их написанию, а ещё про тягу к акынству, заставившую снова ежеутренне писать полторы страницы всего обо всём и ни о чём одновременно, порой заставляющих читать и даже временами хвалить вот это вот всё именно вас, дорогие читатели.

И, да, этот самый блог настоящий экватор «120 страниц», потому как шестидесятый по счёту из написанных, именно написанных, а не выложенных-опубликованных. Пусть даже, и это точно, кто-то узнает о нём вообще в августе, точно вам говорю, когда появится в выкладке сборника.

Модные калоши, скуфы, зумеры

В детстве галоши-калоши, чёрно-зеркально-резиновые с красным внутри, всегда были рядом из-за дедовского дома пригорода и считались колхозом. Колхоз, сами понимаете, фу-фу-фу, стрём. Кроксы самые натуральные галоши, они модные и вокруг их выше крыши. Вот ведь…

Джибитсы есть специальные разномастные фиговины для кроксов, они моднее спинеров, ярче наклеек буббль-гума и явно размножаются делением как ложноножные амёбы. Про джибитсы рассказала Катя, она как-то покупала на НГ тайной Сантой девочке-лепщице-зумерше. Эти ж вообще шарят за ежеминутно-модное, не участь на ошибках скуфов и повторяя наши же глупости с дуростями. Что с айфонами, что с лабубой, что ещё с чем.

Лет двадцать назад по европейской части страны, по Средней Волге уж точно, прошла лютая волна скупки соли. Соль тащили с магазов едва ли не мешками, Магниты с Пятёрками тогда не торчали на каждом шагу и явно вспоминают то время с горечью, жадностью и незаработанными хулиярдами. Некоторые пользовали ту сольцу ещё пяток лет назад, да-да.

Году в 2005-ом на Балаковскоой АЭС запарило, выкидывая в слегка морозный воздух белые пугающие клубы. Фукусима нам мало страшна, Чернобыль далеко, а вот память детей Перестройки, где мигающие цифры дозиметра отрадненской Санэпидемстанции напрягали даже нас октябрят, на всю жизнь приучились опасаться мирного атома. Нам, на самарском унитазном заводе, свезло, наш же покупатель отправил своих слесарюг латать трубу отопления обычного корпуса вне реактора и поделился этим сразу по звонку. Самара таких благих вестей не имела, грамотностью в борьбе с радиационным заражением явно не отличалась и, честь с хвалой тогдашним фармацевтам с предупреждениями, знай скупала йод в жидком состоянии. Почти никто не траванулся, либо Интернет тогда ещё не был так популярен, и никто не хайпился.

В страшный год ковида всякие прошаренные товарищи, не говоря о цыганах, почему-то называемыми цыганями, знай пользовали старо-доброе «лох не мамонт, лох не вымрет». КБ преобразились в магазины товаров первой необходимости, там имелась вкусно-дешёвая и совсем не полезная Барилла и туда же впёрлись юноша с отроковицей, честными гласами заблажившие о санитайзерах да масках медицинских на потребу нашим заблудшим душам да всего ничего по цене, так, мелочишка, соточка за маску из бумаги, пятихаточка за бутылёк прозрачно-липкой вонючей ерунды, Господьвседержитель, копейки, да и только. И брали же.

О ту же дивную пору всех-превсех расколбасила греча-гречка, крупа первой необходимости, востребованная всеми, вся, везде да всегда, если вдруг чего, аяяй, кары небесные и апокалипсис. Сколько той крупы употребили у вязаных беретов мышки-норушки – Бог весть, их дурная совесть, да домовой, не иначе.

Чуть позже, следом за войной, что не война, следуя словам «Ивана Чонкина», где деревенские брали приступом сельпо, народ в целом и вязаные береты в частности, ринулись в бой за сахаром. Они добывали разведданные, занимали тактически выгодные места гиперов, устраивали организованную фуражирку по мелким околодомным, добивая и добиваясь.

- Ща, - сказала дева-админ семейного Магнита у моей работы, - ща, уже катят паллету, о!

Такое в страшном сне видеть не хотелось, такое объяснимо всей их так себе жизнью после молодости при Леониде Ильиче, где ноль веры, никакого доверия, а многое «потому что надо». Паллета килограммовых упаковок разлетелась ровно свежее загнанное мясцо в «28 дней ещё», честное слово.

Моё поколение легко скуфиться по разным причинам, считает себя куда умнее зумеров, но точно также идёт на поводу креатива маркетологов, цепко хватающего коллективного бессознательного или собственной недальновидности. Не читали Бегбедера, так гляньте кинцо, ой старое уже, но правдивое, да и Дюжарден хорош.

А, да, калоши-галоши-кроксы. Они ж удобные, на самом деле, такие себе, эрзац-лапоточки, сунул да пошёл, да ещё с мордашками-зверюшками в дырочки, красота же. А против грибка, лето, влага, не дышащий материал и температура истинно рай той гадости, против грибка проще всего холодная вода да хозяйственное мыло хотя бы вечерком. Не говоря о фарме.

Пройдусь по Абрикосовой

Абрикосовой в Самаре вроде не водилось, о Прохладной не слышал, да и и в целом с имперскими названиями слабовато. Вот Абрикосовы, кондитеро-фабриканты да маркетинговые гении 19-го века чуток знакомы. Но речь не о них, речь о старых улицах.

Пятнадцать лет назад Катя записала меня в библиотеку. На полном серьёзе, стараясь сэкономить семейный бюджет, легко уходивший на всё подряд после закрытия Книжника и до эпидемии электронок, правильно оценив суммы, Катя решительно направила читателя со стажем в областную юношескую. Идея прижилась, подарив немало интересного и подкинув до кучи дополнительного удовольствия пеших прогулок.

Знатное книгохранилище у нас на последней метростанции, рядом с Ракетой, чуть выше набережной и в шаговой от Города. Того, что Старый, исторический центр, место силы волжского гедонизма в целом и самарского вайба в частности. Это здесь те самые красивости и шикарный модерн, кои привлекают туристов, студентов-архитекторов, любителей фоточек и просто ценителей городских видов необычной прелести. А где такие искать, как не в губернских городах, выстроенных при царе Горохе, да вдоль рек или чугунки, с традициями купеческих фамилий, дворянских собраний, офицерского шика и редких зданий выше пяти этажей? То-то же, что лишь тут.

Раньше у нас, да и не только, любили и умели строить. Вкладывались в материалы, проекты, грамотных рабочих и ещё более умелых инженеров. Последствия тех времён заставляют нас охать-ахать, когда ногами по Невскому до Дворцовой, да на Кронверкскую, да обратно по Литейному, да не только там и да по Тверской-Ямской с Маросейкой Мск, Большой Покровской Нижнего, Московской Пензы, Красной Краса, Советской Орена и прочих Сибирских, пересекающих Компрос матушки-Перьми.

У нас тут, в Самаре, а не в Саратове, если что, хотя там тоже красивости имеются, у нас тут в Самаре с этим тоже весьма и весьма.

Смешно, вроде бы, но первым красивым старым домом у библиотеки кажется дом-музей Ильича. Зелёно-бежевый, с вывеской лавки всяких вин, с забором, все дела. И к нему-то идёт Ленинская и там, в ещё не начавшейся прозрачности сентября и чуть отступившем летне-знойном мареве, сейчас просто красиво. Главное идти пораньше обеда, чтобы солнце не в зените, чтобы тень от домов, чтобы не щуриться, глядя на дома, помнящие многое, многих и вообще. Лидка-чапаёнок, героиня какой-то детской любимой книжки, жила неподалёку, в одном из таких же дворов, убегающих с улицы подальше, где сараи, дровяники, флигельки и вторые деревянные этажи с резной жестью кровли и самыми настоящими коньками крыши.

Самара купеческая, Самара старая, здесь хватает красивого, а наличники, узорно-кружевные, ничем не хуже имеющихся в бажовской Сысерти. Да и красно-кирпичных, бело- и не только каменных домов тут куда больше, не уступая Ёбургу, Челябе, Томску, Орлу с Тулой и прочим губернским городам времён оных, очаковских, покоренья Крыма да всех прошедших турецких с шведскими войн.

Если вы гуляли в будний день по Васильевскому острову, неподалёку от Биржевого моста, там, где старые дома идут узкими улочками, да второй половиной осени, с её промозглостью, ветром с залива и прочими красотами северо-запада, то именно там, меж высоких вытянутых домов, легко причудятся тени революционных матросов в бушлатах, пулемётных лентах, чубах из-под бескозырок, с папиросами «Сафо», «Ада» и «Пушка» меж крепких зубов, тени призрачных военморов, выбивающих двери парадных прикладами и ногами, подкалывающих штыками контру, настоящую и мнимую, гоня ту на улицу, к стенке да граниту набережных, где звони, звонарь, звони, звонарь, тащи буржуя на фонарь, ша, коц, брык и в дамках.

Если пройтись по не таким известным на всю страну улочкам старой Самары, не таким высоким, не таким каменным, не таким архитектурно-аристократичным, не таким симпатично, пусть не везде, восттановленным, то тоже возможно углядеть тени былого, минувшего, настоящего, ставшего прошлым. Только здесь всё так и так окажется немножко иным. Ведь здесь обильно проливали кровь белочехи, недолго, но чувствующие себя хозяевами, здесь пыхтели углём и мазутом бронированные пароходы-трудяги, из буксиров с баржами ставшие канонерками с миноносками, здесь Каппель гонял Гая, а Гай гонял Каппеля, парни в папахах и фуражках с красными лентами резались с парнями и мужиками в папахах и фуражках, украшенных кокардами разных цветов с оттенками, и за всем этим наблюдали недавние почтенные приказчики мукомолов-миллионеров, купчишки третьей гильдии и вот-вот уверенные в себе мещане. Это всё здесь, в оставшихся старых улочках.

А ещё здесь, стоит свернуть к Волге, светлеюще-темнеющей не самой широкой полосой своего большого течения под горбами Жигулей, стоит свернуть и увидишь немало красивого.

Буратино и блестящими носом у дома-музея Алексея Толстого.

Старый польский острорёберный высокий костёл с прозрачно-светлыми окнами.

Розово-белую строгую прямоугольную лютеранскую кирху.

Дом Курлиной в изгибах и причудливых вырезах настоящего русского модерна.

Жёлто-коричневый немецкий дом-фахверк за обычными фасадами по улице Фрунзе.

Старую-старую ещё императорскую гостиницу «Бристоль» в чугунине с лепниной балконов.

Настоящих лепных мускулистых и ничем не уступающих питерским бородачей-атлантов.

Великана-постового милиционера дядю Стёпу с окружившей его детворой.

Спуски к набережной и настоящий памятник тысячам тысяч почтовых ящиков у Почтамта.

И много прочих архитектурных с недавне истоическими изысков для эстетов.

В Самаре нет Абрикосовой с Тенистой, верно. Но есть Город и Город красив.

Каша, пища наша

Каша – не самое правильное начало дня, она полна углеводов и ведёт к инсулинорезистенции, если борщить. Хотя овсянка с перловкой, а ещё ячка с гречкой, даже полезны и входят в столы номер сколько-то. А ещё каши вкусны, особенно с маслом.

Манная с комочками не заходила никому в детсадах, не говоря о школе. Нормально манку всегда варили мамы, бабушки делали ставку на другие крупы. Говорят, манную жидковатую с сахаром придумали не от хорошей жизни, она просто комплот урезанного пайка войны, то ли Гражданской, то ли Великой отечественной. Манка полна сахарами по уши, манку вряд ли одобрит сейчас терапевт с диетологом, но белый крупитчатый клейстер с жёлтым растёкшимся маслом ровно маркер – помнишь, значит Х или миллениал, зумеры манку редко получали даже в детсаду. А ещё порой она ностальгически прекрасна.

Бабушка уважала пшённую, жёлтую, точно яйца в крутую, крутую, ложка стояла, а ложка мешала пшено постоянно, ведь так положено и так делали в её детстве в селе. Пшённая у нас не умирала, бабушка знала норму, а ещё мы все втроём, когда оставался у них, хлебали холодную кашу с молоком, когда нашим, в пору волоокой красотки Ночки, когда с соседски-покупным, но своим, жирным, цельным и стоявшем суток трое, не больше.

Дед любил кулеш, он любил его незабвенной любовью военной юности и крестьянского детства, каждый раз радуясь подходящему вареву сечки, ячки, сала кусками, соли, мясных обрезков со щей и луковицы, сюрприза, ожидающего кого-то в тарелке.

Мама варила в детстве пшеничную, покупая брикет и превращая его во что-то волшебное. Любимая чашка с жёлтыми колосьями глазури, деревянная ложка в хохломе, молоко в стакане, тающее масло, магазинное и из сливок да соли с сахаром. Целый ритуал, где сперва каша снималась с краю, остывая быстрее, потом черпалась с маслом, а потом штурмовалась в серёдке. Как-то мы поцапались из-за кислого вкуса, мама даже обиделась, пока не выяснилось – огрызок сыра в маслёнке весьма напоминает кусок масла, а вкус, само собой, итальянский.

Сечка в армии оказалась так себе эрзацем обожаемой пшенички. Но заходила на ура, хотя мы куда больше любили разваренный горох, его единственный в полку почему-то делали съедобным. Рисовая сладкая оказывалась водянистой и солёной из-за волшебным образом испарившихся коробок сгущёнки и сливочного, гречку разбавляли водой в суп, перловку делали твёрдой точно дробь, пшёнка всегда подгорала, только горох, особенно если хотя бы немного мяса, выходил вкусным и нажористым.

Спустя почти полтинника прожитых, один инфаркт и четыре года с диабетом, перловка дома давным-давно желанная гостья, «Дружбу» делать только под пять-семь километров пешком, а овсянка отлична густая, без сахарозаменителя и, опционально, отлично сочетается с яйцами в мешочек или смятку, такие дела.

И, конечно, маслом никакую не испортить.

Если, конечно, оно у вас есть.

Сливочное, не Рама.

Варенье

Варенье и правильное питание – антонимы. По мнению диетологов мало что также вредно нашим тушкам, как ягоды, уваренные с сахаром. Это сущая правда, сахар, необходимый организму при любых раскладах, легко становится опасным. Всё верно, но есть «но».

Смородина, вишня, абрикосы, крыжовник, айва, клубника и, конечно же, малина, не просто дары садов с огородами, с часок кипевшие в имеющейся посудине. Ягоды, засыпанные сахаром и отлежавшие своё в тазах-мисках-плошках-кастрюлях, одновременно сложны и просты во всех своих составляющих. Ляд с вредом от белой смерти, растворённой посреди всех оттенков красного и редких в наших широтах переливах жёлтого, польза варенья ваще в другом, оцениваемом философски и нематериально, точно вам говорю.

Варенье, если вдуматься, есть настоящая духовная скрепа. А это серьёзно.

Духовные скрепы чаще всего организовано-патетичны, включая в себя много интересного. Интересное, как правило, повторяет текущую версию прошлого новой редакции учебников истории, подгоняясь под нужды конкретно-текущего момента. Иногда, как с фильмом «28 панфиловцев», звёзды сходятся, но часто случается наоборот. Потому как история требует знаний, умений, опыта, багажа знаний и логики с аналитикой, а не креативного подхода маркетологов современного градуса выучки, серьёзного госконтроля и честных людей у руля правильных ведомств.

А то получится как с песней «Триста тридцать три» или кино «Турист», когда вроде всё как нужно, только выхлоп нулевой и никогда им не догнать столетнюю «Катюшу» или полувековых «В бой идут одни старики». И не сможет Мэлс из «Стиляг» сыграть настоящего бойца также, как Иван Лапиков сыграл старшину «Они сражались за родину», ведь Лапиков воевал именно там, где рубились с немцами герои незаконченной книги Шолохова. Но речь о варенье, а варенье, вот ведь, и есть настоящая духовная скрепа.

Даже если ягоду собирали не всей семьёй или только деды с бабушками, и куплена ягода у дачных городских пожилых вязаных беретов, порой являющихся тупо перекупами, даже если ягоду приобрели, а не собрали, варенье пахнет не только терпкой сладостью уварившихся ложноножек с обязательно попавшимися листочко-веточками, о, нет-нет. Варенье пахнет настоящей тёплой любовью.

Ведь только любовь позволит маме или бабушке торчать у плиты пару-тройку битых часов, где - предварительно пользуя пароварку, где - незамысловато кипятя банки на огне и параллельно помешивая ложкой жарко булькающее варево.

Ведь только любовь заставит не только тратить своё время на что-то не очень полезное, но и рисковать самыми натуральными ожогами, ведь кипящая густая сладость похуже кипятка, если решит прижарить руку-ногу-другую часть тушки, орудующей ложкой.

Ведь только любовь заставит считать вслух, ну или про себя, количество заготовленного и прикидывать сроки его употребления домочадцами, сперва как обычно желающих заводских джемов с пряниками и лишь потом соблаговоляющих открыть банку, другую, ба-а-а, понеслась, хватило б до майских. Да и, пусть подзабыто, но варенье, сделанное своими руками, настоящее крафтовое чудо, хэнд-мейд на Хэппи ньюйир куда лучше всякого распродажного непотребства гипермаркетов.

Варенье есть осуществлённая любовь, осязаемая и склонная оказаться в руках вместо тысячи слов. Её, эту любовь, можно попробовать на вкус и втянуть носом, зажмурившись от удовольствия, она, эта любовь вперемежку со свекольным сахаром, ещё и немного настоящее волшебство. Варенье легко подарит всем и вся возможность вернуться в детство, когда полным-полно седых волос, а возраст паспортных данных легко догоняет давно ушедших любимых людей, казалось бы, вот-вот только впервые на ваших глазах - открывших вишню с косточками, перетёртую с сахаром малину или даже повидло из резаных соломкой садовых груш. Не говоря о той самой магии любви, когда из муки, масла, яиц, духовки и самых настоящих поскрёбков-остатков банок варенья получается настоящий, совсем не фальшивый, немецкий штрейзель, пирог-кухен с крошкой поверх перемешанной сладости красной с чёрной смородин, хрустящих малиновых косточек и тягучей приторности садовой земляники сорта «Виктория», из красной ставшей коричневой.

А если это случилось не в квартире, а в доме или на даче, так это чудо, связывающее с прошлым накрепко, точно мать-сыра Земля Микулу Селяниновича с родиной. И это, чего уж, самая настоящая духовная скрепа. Бо в ней есть настоящая любовь, а без неё, любви, никакой духовности никогда не случится.

Такие дела.

Кожа цвета виски

Его сделали чьи-то очень умелые руки в Испании, а добраться до меня помогла Катя. Полтора года как этот рюкзак уделывает плотный, чёрный, наш с Питера и это объяснимо. Испанец мягкий, гладкий, удобный, лёгкий, ноский, и, вот ведь, красивый, как не посмотри.

За полтора года ему прошлось, проехалось и пролетелось удивительно немало, вряд ли какой его товарищ из имевшихся за жизнь смог столько же. По километражу где-то рядом принесённый как-то раз Макс мерч, серо-рыжего корпоративного цвета, нейлоновый, невесомый, не дышащий на спине и удивительно ноский. По эмоциям и увиденному конкурент один, старый камуфлированный времён срочки, прокатившийся по небольшой полугорной республике от сих до сих, мокший, пылящийся, заснеженный и грязный точно я сам тех давних времён.

Летом мой друже-ветеран живёт на тестевской даче, набитый всякими полезными штуками, запасным инструментом и тёплым жилетом. Осенью, пропитавшись зноем, горячей листвой, пчелиным гулом, цветущим палисадником с лавандой и флоксами, нагретой землёй, огуречно-томатной теплицей и всем остальным, появляющимся вместе со спокойствием пенсии, пятнистый едет в город. Где-то тут начинается самая лучшая часть его отставной жизни.

Он приходит к нам в гости вместе с тестем, мерно качаясь под грузом бережно снятой в августе антоновкой, обёрнутой каждым налитым боком в каноничную газету и пахнущую настоящей жизнью через аромат настоящих не привозных яблок.

У него давным-давно новые шнуры-утяжки, боковые сняты из-за ненадобности, место для бирки без растрескавшегося пластика, осыпавшегося крошкой, донце обшито чёрным брезентом, а пряжки сменены на чёрные вместо крашеной латуни. К нему сто лет не цепляли плащ-накидку, ватники, бушлат, спальник и не пихали котелок с лопаткой, патроны в пачках, пару запасных жгутов, драгоценные пачки примин с Ельца, вторую фляжку, когда с водой, когда с чем крепче, вязаную маску-шапку и пару-другую перчаток, спёртых у зазевавшегося старшины РМО.

Он видел многое, многих и юность, оставшуюся в петлях старых дорог, тенистой зелёнке предгорий, пыли калмыцких степей, ледяной воде мелких быстрых речек, жирной чёрной земли у Ведено, подгоревшей перловке с тушёнкой в котелке у Серноводской, каменистого суглинка у Горагорска, цементного крошева давно не работающего завода Гудермеса, гари выхлопа между Аргуном и Джалкой, долго, дней пять, пролежавшего снега на полях Автуров с Курчалоем, пороховой гари Беноя и вырытого коньяка урожая восемьдесят года где-то у поворота на Шали. Он был, есть и едва не пережил меня самого, бывает же такое.

Мерч от белорусского завода с хозяевами из страны Киталия мотался по Самаре, частенько мок, частенько пропитывался выхлопами вдоль городских дорог и временами покрывался снегом точно полярные яхты Нансена с остальными экстремалами перед оледенением на зиму. Зато ему выпало мотануться в царство Бацьки и ощутить восторг от замков времён чуть позже Ягайлы, Свидригайлы и прочих Витовтов.

А потом пришло время моего друга цвета то ли бурбона, то ли скотча, то ли вообще бренди. И, крепко-накрепко закинув на плечи прошитые ремни-лямки, мы отправились радоваться жизни, родине, её красотам, а ещё слушать море в заливе, ветер в макушках карельских берёз, время в стенах крепостей с замками, ящериц между глыб гранита, едва уловимых бажовских сказок у Сысерти с Полевской, ворон на северо-уральских елях с лиственницами, шелест папортников парков с заповедниками, стук каблуков по мостовым, звон севрского фарфора, шёпоты смотрительниц и уверенные речи платных экскурсоводов-искусствоведов.

Кожа цвета виски пахнет не только спиртом для чистки и маслом для мягкости. Кожа цвета выдержанного карамельного барбадосского рома знает много разных запахов. Керосина самолётов, присыпанных пудрой пышек-пончиков на канале Грибоедова, недавнего ремонта залов Тверского путевого дворца, забитых людьми «Ласточек» на Выборг, рёбрышек из смокера во всех-превсех Фрэнках по пути, тёмным Гиннессом возле Пяти углов, сладкой прелью Голосового оврага, сумасшедше прекрасным горячим и крепким глинтвейном у псковского Крома в люто-морозный ветрище, неожиданно вкусного кофе у Ботсада, человеческим добром пенсионерских рядов у Волхова, совершенно настоящих и вовсе не фальшивых посекунчиков на Компросе, востановленным маслом по холсту везде, где можно, нереальной, но самой настоящей хвоей и рожью полотен Ивана Ивановича в Бенуа, снегом у колоннады Казанского, нагретого металла Кубинки, влажных чёрных брёвен Витославлиц и тамошнего же медово-травяного сбитня из парящей кастрюли, пряностями заводских пряников на каждом из встреченных хлебозаводов и много чего ещё, простого, живого и настоящего.

Немного жаль трубочного, канувшего в лету и не впитавшегося в шоколадную гладкую кожу. Да и ладно, всему своё время, место да остальное. А, да, точно, насчёт мимими выше, эмоций через край и прочего. Шамиль бы сказал, мол, это у тебя гормоны шалят, все дела. Шамиль знает, он голос моей совести и ещё у него имеются в семье диабетики.

Но всё проще простого, и рюкзак-испанец, совсем как Гэндальф, появился когда нужно и вовремя. И оценить все прелести жизни, встретившиеся мне и, само собой, ему, вышло по простой причине. Четыре года назад очень умелые, талантливые, гениальные и опытные кардиохирурги нашего областного диспансера остановили мой инфаркт. Скинули в наркотический сон, раскрыли артерии, вытянули обратно и подарили жизнь с новым днём рождения. Спасибо им, чего тут скажешь.

Счастья, здоровья, все дела. А я сам, жутко полюбив новые грани новой жизни, жду новых троп, дорог и путей под ногами в компании Кати и рюкзака цвета виски.

Ива и двор

Ива шумит сильнее сильного, возмущается, порой ревёт. Дал ей Господьвседержитель голоса, захочешь, так даже через закрытые окна услышишь. Ива – натуральная блондинка, вся в маму, когда появилась в доме даже не помню, но весной уже точно имелась.

Детей во дворе вроде немало, но в основном они собирались дальше к середине, за гаражами и собачьим фитнесом. В этом году, оправдывая установленную карусельку, навезённый песок и само определение детской площадки, детей вдруг оказалось хоть отбавляй. Иногда вдруг оказывается с десяток, не меньше, и это без поросли пацанов-киргизов, тех вообще шестеро, они мигрируют по двору и порой делают вылазки в соседние.

Наш двор солидный, занимая целый квартал, окружённых четырьмя сталинками и в промежутках между ними желтеющий парой хрущей. В сталинках, не считая магазов первого этажа, имеется по сто квартир на дом, в хрущёвских пяти подъездах ещё по столько же, так на так и выходят квартир под шестьсот. Если дети имеются в четверти, а где-то их не меньше двух-трёх, то и детей у солидного двора весьма солидно.

Дети перемещаются по периметру бурлящим броуновским, но по расписанию. Контролируемые мамками-папками-бабками и одним дедкой раза два в день, укрываясь дома в обеденный жар со зноем. В зенитное солнце, выжигающее всё вокруг точно напалм джунгли, на детской мирно беседуют две тётушки-пенсионерки, лет деять назад обе явно были чуть за если-бабе-сорок-пять-сами-знаете-что, а сейчас резко переоделись в скромниц, а выдают былую стать со славой никуда не девшиеся декольте даже домашних платьишек.

Ива не любит верховодить, но любит внимание и её слышно сразу, как выйдет. Если только не в наушниках, но как песня закончится, то – трах, бах, привет, юное создание, хорошей прогулки. Вместе с детьми довольно гуляют мамы, обсуждают всё и вся, щурятся на солнце, держа очки на лбу, спустя половину лета привыкнув к себе, перестав наводить красоту и прогуливаясь удобно, полудомашне, почти в трениках и с хвостами-шишками на головах.

Девчонки-замоташки приходят с дома у метро, их много, они робкие, тихие, не каркают как их старшие компаньонки во всё горло, не трещат по громкой связи, играют в песочнице и катаются по очереди на качелях, когда особо никого и тихонько возвращаются восвояси, когда появляется банда юных дружелюбных и лихих джунгар. Ива сотоварищи, пестуемые родаками, никого и ничего не опасаются, в самую жару, даже вечером, уходя через двор в тень наросшего почти леска, где имеется даже дубок, пару сосенок и несколько каштанов. Наша часть двора только зарастает, тени после вырубки старых тополей нет и в помине и родители Ивы с остальными совершенно правы.

Зимой бывший старший дома с присоединяющимися молодыми папашками творят горку на половину нашего участки и тогда веселье с радостью внутри каждой квартиры до самой поздней темноты и это здорово. Не, правда, детской радостью во всё горло с чёрствыми взрослыми сердцами общается сама жизнь и это ли не прекрасно?

Мята, травы, листы, вершки и корешки

Мяту надо замочить, промыть, высушить и пользоваться. Ничего, кроме запаха, мята не даёт, но хватает и такой малости. Мята, душица, пара-тройка листьев смородины к чаю и даже так себе лентовская заварка катается по языку чем-то вполне вкусным.

Если в детстве попалось что-то настоящее вкусное, оно останется навсегда и ничего тут не поделаешь. Хорошо ли так, плохо, или вообще всё равно, неясно. Скорее всего, всё как водится крайне просто – каждому и каждой своё, не больше, не меньше. Мята с душицей попали в память как раз оттуда, из бело-синего фаянсового заварочного с узорчатым рисунком, где в лучшем случае заваривался краснодарский номерной, в худшем и чаще плескался крепкий навар из пыли грузинских дорог, а для гостей извлекался индийский. Не со слоном, а просто индийский. Время диктовало мелочи, Горбач вещал за перестройку, мята с душицей превращали прах плантаций вотчины Шеварнадзе в чай, растворившийся глубинами памяти в какой-то другой, чем на самом деле.

На грядках советского детства рос-вырастал хрен, бабушка крутила с него демоническую хреновину, все ей радовались, лишь мне доводилось ужасаться, отказываясь. На грядках небольшого придомового участка имелся даже топинамбур и, притворяясь кузинами, рядом с редькой временами торчали хвосты желтобоких крепышек-репок. На грядках у небольшого типового домика в три окна на улицу моих деда с бабушкой вовсю имелся настоящий мак, чьи головки срезали как-то ночью поклонники свободы, гласности и демократии. На грядках строгого деда-ветерана не имелось место ненужному винограду, зато красиво кудрявился табак махорочного сорта, высаженный им в славную агонию страны, чью жизнь защищала его юность и в чью честь не вернулся домой бабушкин брат, начавший в июне 41-го и погибший апрелем 45-го. На грядках, цветущих и зеленеющих с самой весны, имелось обычно-привычное, закручиваемое и засушиваемое умелыми бабушкиными руками, а также красиво стоящее в обязательно-обиходных вазах Гусь-Хрустального и атласно-бархатно красующееся лепестками тюльпанов, лилий, пионов, астр, редких колокольчиков и всех остальных сезонных цветов.

Рядом с предпоследней землянкой, вырытой Адиком, Хлоповым и даже мной по-над дорогой с поворотами к Шали и Ведено, росла черемша. Самый обычный настоящий дикий ядрёный чеснок. Чеснок, кстати, есть на самом деле лук, но такой вот особенный, вы знали? Черемша яростно вылезла сразу с первым настоящим солнцем, а настоящее солнце там выходит вместе с зелёнкой, а зелёнка густо покрывает горбы предгорий своим ковром уже к середине апреля, а когда и раньше. Черемша, корейский жгучий кетчуп, мягко отдающий соляркой упруго-сминаемый хлеб и пачка соевых сосисок под желудёво-непонятный порошок Кафе-Пеле остались в памяти такими же вкусными, как кирпичной твёрдости азербайджанское печенье, размякшее в горячем индийском чае с мятой в приезд дальне живущих уральских родственников времён «Будильника» и «В гостях у сказки».

Бог весть, как так сложилось, наверное, дело всего лишь в осточертевших разогретых перловке с мясом под тушёнку, где в основном имелся жир, рубленые секили и немножко рубца с единичными волокнами мякоти. Тогда наша юность, минуя понимание нами, перетекла в молодость, где в порядке были нервы, ЖКТ и поджелудочная, желалось нормальной жизни да домой, а единственное, мирившее с приевшимися красотами вокруг и тяжестью 74М на плечах была новомодная золотая Ява. Под неё всё тогда шло лучше, чем думалось правильным и образованным докторам, явственно знающим про убийство рецепторов табачищем одна за другой.

Чай с бергамотом и чабрецом прямо показатель спокойствия, респектабельности и устоявшегося уклада. К хорошему привыкаешь быстро, собирать-покупать-сушить чабрец лениво половине любящих эти веники с плодово-ягодными цукатами, потому трансконтинентальные корпорации всегда на коне, а траты на непонятное сено, расфасованное в мишуру маркетинговых ходов пачек изрядно завышены, отягощая и без того так себе наполненные карманы обычных горожан. Спасибо бабушкам-дедкам рыночков-рынков и развалов у не самых центральных станций метро, да и просто остановок спальных районов. У них до сих пор вполне можно купить мяту, душицу, чабрец и прочие травы, листья, вершки да корешки, делающие жизнь немножко вкуснее.

Ну, а как ещё?

Тутанхамон

Жил-был фараон, он был очень умён и за это его…

Вряд ли юноша-калека мог удивить интеллектом, но кто знает, кроме Амона, Гора и остальных богов, почему-то не очень вписанных даже в книжку Нила Геймана.

Плейлист ВК настраивается не особо удобно, но всё же и в нём можно наколупать песенок с песнишками, играющих фоном под так себе ритм тапком по полу и обязательные подпевки под нос. Иногда пугает погружение в музыку и наушники, ладно, если дома, тут все привыкли и наплевать на медведеоттоптанное ухо, а вот в метро там, или на улице, м-да. Особенно, если подпевать ВИА «Убивецъ» там, «Потрошители» или Мегасмерть, например.

Но, то и да ладно. Плейлист штука интересная, привычная, кому прямо с яслей, честное слово. До сих пор, слово чести, изумляюсь лёгкости нахождения музыки, порой только-только появившейся, не говоря о рекомендациях и прочей нужной информации. Где-то в глубине давно молчащего скептика-ретрограда, не дружащего с современностью и гаджетами, где-то глубоко там никуда не делся скепсис. Скепсис ощутимо материальный, ведь в глубинах шкафа есть не только дисковый «Филипс», но и целая коробка дисков, где заикающихся от пятилетки проигрывания при ходьбе, а где всё также качественно-звучащих и изданных наверняка помершим Союзом.

Это всё зависть к юным гибким мозгам, умеющим пользовать все-превсе форматы, не иначе.

- Погасить в себе Свет или убить эту Тьму

Великий Светлый и Тёмный Иной ведут дозоры свои, Ночной и Дневной

Это привет из возраста, когда сын сейчас казался бы почти ровесником. Мазафака, Нуки, СЛОТ, Трактора и вовсю раскачивающийся и запрещённый нынче Ваня Алексеев, своим первым альбомом показавший – как можно лихо скрещивать рэп с роком. Ох и ух, просто, какой плейлист.

Не снятый фильм Федерико Феллини сейчас почти ретро, вот ведь, как так, ведь обложка Гранатового до сих пор ярка, четка и симпатична, это коллекционер оружия староват, наверное, почти каменный век, писали под рокот вулканов и рёв динозавров-зауроподов, не иначе.

Винегрет имён, стилей и временных отрезков регулируется только желанием услышать Высоцкого здесь и сейчас, «Рогатых трупоедов» песенок через десять, а Агату можно так и подряд, само то. Винегрет лого, риффов, строчек, воспоминаний и былых привязанностей, играет как нужно, перемешиваясь выборочно или специально. Винегрет, где найдётся что сказать пилоту черного тюльпана, поделиться об ожогах встреч, поорать о козыре-мандате, рыкнуть о мандатах с ушами и депутатах и даже превратить стишок про дом, построенный Джеком в речитатив грува, помнящий, как Лагутенко-вампир-парикмахер разносил молодым Хабенским зеркала, столы и инвентарь цирюльни.

Глупо, казалось бы, делиться с кем-то мыслями о музыке, глупо хотя бы из-за личных предпочтений. Глупо, но музыка не трогает, наверное, только совсем уж чёрствых несчастных людей. Несчастных, потому как мелодии, риффы, строчки и слова зачастую чуть больше, чем звук из колонки или наушника. Главное, конечно, не поддаваться ностальгии, особенно осенью да весной. Хорошо, за окном жарит пока ещё вторая половина лета, рыжее, красное, жёлтое, рассыпающееся золотым песком, превращающимся в серо-чёрное скоро, конечно, но не завтра. А, да, если вдруг кому прочитается это как раз в оттенки болдинской, уж простите, так вышло, я совершенно специально, да-да.

И, да, акынство оно такое – чего вижу, то пою.

Читать ли, нет, выбор уже ваш.

Сидни и её Суини

Если вы не в курсе о Сидни, вам можно завидовать. Процентов на пятьдесят. Ведь либо исповедуете раскольничество во глубине плато Путорана, либо робинзоните где-то в Тихом океане, либо пострижены в крайне суровый монастырь. На зонах о Сидни точно в курсе.

Если ж всё вовсе не так, то варианта остаётся ровно два – глубокое пенсионное погружение с синдромом Первого канала, либо стандартно-обычное лицемерие. Бо невозможно жить в современности и не пересечья с новостями и околокиношными сплетнями про новых обожаемых дивах Голливуда, куда Сидни относится на все сто процентов.

Если вы из ранних миллениалов или православного Х, то вполне помните настоящую, совершенно не фальшивую известность без интернета, накруток, ботов и реклам из каждого утюга. Лучшим примером был Джордан, его знала планета, даже те её части, где кабельное телевидение означало павловскую слюну у резчиков цветмета, кроссовки везлись из резины да страны Киталия, а эмблему Быков могли скрестить с лого Филы, например.

Если вышесказанное относится к вам ровно сметана к оладушкам, то вполне ясна этимология Сидни и её Суини, ведь то же самое сейчас пишут в интернетике об Адрии с её Архоной. Что поделать, талант не виден за объёмами с сантиметрами, хайп всегда круче настояще-заслуженной популярности, а бабло побеждает зло, деньги не пахнут, мёртвые не кусаются, хотя последнее никакого отношения к, не такой уж и юной звёздочке второго плана, давно прогремевшего «Однажды в Голливуде» точно не относится. Она ж не капитан Сильвер с его матерящимся попугаем, ногой-деревяшкой и Джимом на поводке.

Если вы добрались до этих самых строчек, то, в рот-компот, баркас в глаз и прочие формы глуповатого насилия, явно получается писать, раз ваш, уважаемые да обожаемые, интерес не потерян. Зачем, казалось бы, стоит катать строчку за строчкой, наполняя электронную с траницу А4 водой по самое не балуй, вместо штурма читательских ожиданий каким-нито продуманным явным бестселлером? Да всё, как водится, просто – так хочется, так вернее тренируется перед попыткой подхода к бестселлеру, даже если сами бестселлеры ни разу не выходили, не считая случая с попаданцем в 1988-ой, и то, там главную роль сыграла рекомендация добряка Павла Корнева, а всё остальное из изданного – выложенного совершенно несчетово. Но то не суть, суть в вашем внимании и продолжении орошения сборника зарисовок винегретом да чехардой слов, предложений и прочей окололитературной галиматьи с попыткой во что-то большее.

Если попробовать посмотреть фильмографию дивы-блондинки дивных форм с обводами, штурмующую новостные ленты почти всю последнюю пятилетку, то ясно увидится исполнение всех заветов Аффлека Деймону времён оных из кинца «Джей и Молчаливый Боб наносят ответный удар». Ну, посудите сами, там же всё было типа как проще простого:

- Что я тебе говорил, что говорил? Коммерческий фильм, авторский фильм, коомерческие фильм, авторское кино. Иногда надо оказать услугу друзьям и сняться в любом проходняке.

Если разложить кинобиографию прелестницы с правильными генами по полочками, так выйлет практически так. «Эйфория», фильм про боксёршу, типа триллер о горничной, немножко смешинок и пальцев промеж ягодиц в тупой комедии с незапоминающимся голливудским типа-альфачом, крохотулька роль у Тарантины и много, очень много, ещё больше диссонанса от борьбы против объективации и выставления напоказ всех имеющихся природных козырей. И, вот ведь, в этом во всём совершенно упускается главная роль на текущий момент, роль, где милашка Сидни не смущается отсутствию мейк-апа, причёски, когда мама хвост затянула аж глаза раскосые и торчащих ушей точь-в-точь как у мышей, ненавидящих кота Леопольда. Ну, то кинцо, где Джуд Лоу играет какоегшо-то непонятного врача, Ана де Армас авантюристку, и всё дело на острове посреди океана, где нет еды, условий и так далее.

Если учесть этот факт, то невольно зауважаешь девчулю, умеющую в хайп, в раздевание, в починку со сборкой масл-каров, в заведение домашних питомцев, в гнуть свою линию классического американского патерналистского общества васпов и, до кучи, умуояясь во всей этой вакханалии явно хорошо зарабатывать на безбедное, как спадёт внимание к Сидни и её Суини. Маладца, в общем, девчуля, все дела.

Вот и лето про...

— Вот и лето прошло, тададада, словно и не бывало…

Прямо сейчас это искренняя ложь, лето даже не начало закатываться, ворчать не стоит, интернет врёт о всего + 37-40 Цельсия, личный градусник изумления вещает едва ли не о тех самых градусах фаренгейта, где воспламеняется бумага, память орёт о Египте. Ужаспросто.

София Ротару заголосила, перемкнув, где-то дня два назад. Знаете же, у всех случается, когда – раз. В голове запела-заиграла самая нежданно-негаданная из всех возможных. Как там мозг подкидывает такие свистопляски, слово чести, не знаю и даже не пытаюсь разобраться. Игнорировать не получится, так не заостряй внимания, само пройдёт.

Вот и лето прошло… Вроде глупо, но с учётом больничного до шестого августа года 2026-го от Р.Х., лето на самом деле вполне начало заканчиваться во второй половине июля. Несомненно, можно поискать причину эдакой грустноватой дурости в факторах раздражительности, отыскать триггеры и всё такое, но это всё шлак. Лето проходит год за годом, осень накатывает всегда неожиданно, моя коллега определённо пенсионного возраста страсть любит, или любила, так вернее, по четвергам пожимать плечикам и, вздохнув, так:

- Опять четверг, снова неделя прошла, скоро Новый год, потом на работу, цветы восьмого и первый отпуск после майских, потом полтора жарищи, неделя соплей из-за твоего чёртового кондиционера, потом всё жёлтое, потом грязь, потом грязь со снегом и сале в ТРК на НГ. Тьфу ты, пропасть, что ж такое творится, люди добрые, почему всё снова и снова вот так?

Ответ, несомненно, крайне прост и сложен одновременно, ну, как водится у нормальных русских людей, даже когда русского человека звать Ильсояр Шарифьяновна, и она легко на родном татарча многих поколений, а фамилию ведёт от шейх-уль-ислама, чья астана с прахом где-то в восточной, или западной, то не суть, Сибири, все знают, кому стоит знать.

Ответ скрыт в выходных днях, решающих проблему-следствие бесконечного дня сурка жителей городов, а порой и деревень, хотя сельчане со станишниками уматываются порою так, что даже признаков самокопаний, сплина и прочей дуристики не возникает до сих пор. На дворе эра даже не стального коня, а композитного мула на солнечной энергии, а крестьянство, как не крути, упахивается в усмерть, день же год кормит, культуры сами себя не обкультурят, сенокос не за горами, а руку протяни, соседу ещё помочь надо, эхма…

Ответ на самом деле одинаков для всех, ведь следствие-проблема одинакова всем и всегда – обычный выходной день оборачивается калейдоскопом зеркально-детской игрушки со стёклышками внутри. Крути – не крути, меняй – не меняй узорчики, смотря в линзу, а на самом деле ничего магически-невозможного, последовательностей куча, ни фига калейдоскоп не выход, чтобы порадоваться красоте, вся его красота конечна и повторяема.

Ответ проблемы-следствия в шорах, не позволяющих просто добраться куда-то помимо обычных шашлыков, дач, грибов, повторяющихся походов с сапами или лошадками в знакомых местах или сплавах, очередных типа новых сплавах по Колве, Усьве или там Чусовой с Аргунью. Не сменишь на что-то новое хотя бы одни выходные в месяце и ещё на пару миллиметров – нырк в уютное тёплое собственное болотце.

Надо пытаться, надо уезжать-уплывать-улетать куда-то в неизвестное или совсем плохо знакомое. Тогда и лето закончится не так быстро, честное слово. Да и осень окажется длиннее линеек на первое, выходных на непонятный эрзац седьмого, проклятущие сале с европейскими традициями сантаклаусности взамен Снегурочки с дедом с конца октября и частенько обязательной слякоти снегозаменителя из-за реагентов в канун салатов, иронии судеб и пародий с канала камеди.

В общем, други да mon cher ami, купите билет на следующую субботу с воскресеньем. Вон, через Мск, на Як-40 красно-золотой ливреи – махните в Вологду-вологду-гду, а? Как вариант?

Дожди, косые дожди…

Марина Хлебникова спела о непогоде с далёкого Севера страшно давно. Где деревья выше, мамы моложе, мы зелены, а жизнь прекрасна, интересна, сказочно-загадочна и впереди. Деревья местами ещё выше, мамы живы, зрелость часто не хуже юности, а жизнь хороша.

Дождь хлестал сегодня в окно, прорываясь через сетку и почти залив подоконник. Подоконники делал Валера, бывший капитан нашей бывшей команды бывшего спортивного класса. У него золотые руки, любовь к столярным делам с самой школы и мастерство в промежутках между вахтами. Рабочий стол нашего сына вмещает не только системник с монитором и прочими нужными компу штуками. На его четырёх метрах длины отыскалось встать и лечь разному картону, клею, краскам, кистям, разным хитрым ножам, скульптурному пластилину и даже отыскалось место не собранным паззлам с демоном Врубеля. Стол собрал, ошкурил, выгладил и отполировал Валера, честь ему и хвала.

В пору дождей, косых дождей Хлебниковой он стригся почти под расчёску или под неё, носил правильные пацанские джинсы с олимпийкой, едва-едва свёл сижу один в четырёх стенах точками, тушью и иглой с ниткой на костяшке кисти. Капитан сходил в армию, встретил любовь всей жизни, два раза стал папой и едва не врубил дуба из-за приступа несколько лет назад. Всё обошлось, кардиодиспансер нашей области прекрасен, дождей с той поры пролилось уже немало и дай-то Бог ему увидеть их ещё очень много.

Дожди по прогнозу должны продержаться до выходных, помочь нам перевалить их с нормальным настроем из-за передышки, а уж дальше выйдет, как выйдет.

- Египет на улице, пап, не ходи туда, не ветер, а самум какой-то, как наждак.

Не больно-то и хотелось, честное слово. Это пустыня Мохаве, здесь звери прошли миллионы лет эволюции, чтобы выживать каждый день. А аквариумная ящерка? Не, не жилец… Скоро ли он помрёт, компадре? Скоро, амиго, скоро, хлестать кактусовую мне без лайма с солью.

Мультфильм о хамелеоне Ранго, гремучке Джейке с пулемётом на хвосте, курице со стрелой в глазу, вороне-навахо в шляпе и прочей кодле ужасающих фурри-монстров хорош спустя пятнадцать лет с выхода. Первая настоящая жара припёрлась на моей памяти в самую юность, в семнадцать лет, до того лишь редко напоминая о Заволжье, плюс сорок на солнце и даже в тени, и всё детство летними вечерами ласково прося накинуть спецовку из северных запасов деда с бабушкой. Степная сушь со зноем исправились в конце девяностых и страстно практикуют язык на плечо, ожоги лба при выходе в магаз до сих пор, четверть века подводя к мысли свинтить к чертям на Северо-запад, в православное безлюдье, прохладу, шаровые ивы-брокколи, карельскую берёзу и хвойные вокруг деревянных памятников зодчеству.

Дожди косые, хлёсткие и оставляющие капли на листьях в окна даже спустя утро. Этой ночью самарское лето посмеялось над всеми поливалами прошлого вечера, таскавших и таскавших пластиковые вёдра для каштанов, рябин, клёнов и ёлочек двора. Даня собственноручно, вернувшись едва не в полночь, собственноручно опростал пять профессионально-кухонных из-под креметте в сосну под окном, высаженную им с Катей да дедом по переезду сюда. Лето, хитро подмигивающее раскалённым боком солнца на чистом небосводе, натащило серо-чёрные клубы к собачьей ночной вахте и накидало водицы по самое не балуй, извиняясь перед зелёными страдальцами, вместо нормальных насаждений средней полосы самим себе явно напоминая те самые египетские фиговые пальмы.

Дожди, косые дожди, какие откуда, вы оказались ночь вовремя.

Окно пахнет свежестью, первый раз за полторы-две недели.

Там всё же просыхает земля и светлеет асфальт, верно.

Но этой ночью там было просто здорово и свежо.

Sale

«Девчонки – сале!» вошло в нашу жизнь давным-давно, три ловеласа не забыты, но пути-дорожки у них, сами знаете, совсем разные, а уж кто играл их дев, даже и не вспомнить. А «сале», басурманские распродажи и наклейки с процентами, явно были, есть и будут.

Первый раз в первый класс меньше, чем через месяц, гиперы типа скидывают на письменные принадлежности со всем остальным уже с июля. Июль привычно закатился в пустоту, где обитает мрак, небытие и лангольеры, парни в беретах скромно поштурмовали бассейны, отделы ТРК с крытыми рынками получили заказы на костюмы девочкам-мальчикам, коммерческие директора сетевых гигантов радостно щёлкают счётами, проволока с серебра, костяшки из алюмосиликата бериллия, то бишь – изумрудов, наши с вами карточки привычно пустеют всем необходимым, Ленк, а Ленк, я тут нашла мешки под обувь, стоят всего ничего, смотри вот тут, зачем сыну купил кроссовки так дёшево, они ж пластик пластиком, и что распродажа, нахер на хер себе нацепи и ходи как в акваланге, о, кофточка!

Пока нас не касаются их чёрные пятницы, нет привычки у бывшей 1/8 суши топтать другу друга насмерть за-ради приблуды с так себе гарантией и из страны Киталия. Пока не касаются, но сколько продержится последний бастион здравомыслия – не скажут ни Роспотребнадзор, ни зрящая в корень с будущим Тамара Глоба, ни собственная логика с аналитикой, подавленные обычной ленью.

Жёлтые ценники Магнита точно пуля контрольного звонка в голову, сам не заметишь, как заведёшься из-за куска ненастояще-соевой колбасы в пластике, три раза впихнутой в мозг на пяти поворотах маркета у дома. Майкл Дуглас с его поехавшей крышей середины девяностых и сумки со стволами давным-давно ясен, понятен, приятен и принят. Капитализм разрушает мир вокруг точно тля, поедающая зелень. Капитализм кайф, заебись, Юра Дудь не даст соврать, только проценты на ценниках, в Яндексе, в почте, в ТРК, на боках общественного, порой явно радуют отсутствием той самой сумки молча закипающего и незаметно потеющего мужика с тележкой в очереди к кассам.

Сезонные выброшенные и давно три раза окупившиеся шмотки вовсе не подарок обычным гражданкам с гражданами. Сливать залежавшееся просто давняя барыжная традиция и фиолетово на торговую марку, объёмы закупки, форму со сроками расчёта за поставленное, а также срок присутствия конторы на рынке. Лей, рекламируй, считай, почти ешь, молись, люби, даже основательнее и реалистичнее, позволяя хозяевам слитого иметь хоть Вики, хоть Кристину, хоть Барселону, да хотя бы всех скопом, оплатив два счётчика. Хорошая цена на шлёпки из молодого дермантина и погребального-ритуального картона под текстиль? Отлично, спасибо за пару хороших Кабо-Вабо и три Маргариты с зонтиками, трубочками на подносе к шезлонгу.

Главное красно-белое, не магазы с крепким да пенным или игристым, а замануха больших амбаров из металлоконструкций, торгующих ширпотребом, случается одно за другим, почти не давая передохнуть радостно распаковывающей НЗ покупательской массе. Середина июля-пол августа пихаем школьное, тут же, переходя на жадность и до третьей декады сентября – толкаем остатки летних коллекций, вздыхаем, чтобы накопили после отпусков и врубаем форсаж, с октября по наконец-то снег, запуская Хэппиньюйир и меррикристмас, не паримся насчёт Деда-Мороза со Снегуркой, сожрут Санту, главное снега, снеговиков и олешек побольше. Все любят Лапландию, типа лапландские тёплые носки со свитерами в олешках да снеговиках, попробуй муа-муа, попробуй джага-джага, заверните вон те три и не забудьте фейерверк на выходе, целуем крепко, рады видеть, пошёл нахер с Новым Годом, увидимся к дню всех влюблённых.

- Киталия прислала новую байду на лето. Не спинер, не лопалка пальцами, не лабубы, смахивает на хуйвпизде и со стразиками, говорят, у них в азиях уже очень стильно, модно, молодёжно. Что будем делать, это ж хуйвпизде?!

- Но ведь со стразиками, да? Ну, пусть нашу партию покрасят в сиреневое, сзади приклеют жопу и воткнут туда перо. И не забудьте задвинуть KPI с премией от пятиста процентов.

- Перо жар-птицы, колибри, павлина, беркута, белоголового орлана, страуса эму, казуара?!!

- Сразу видно – интеллектуальная натура, просто прячетесь, небось и Пяткину читали? Эму.

Бедная, бедная, бедная Пеппилотта-а-а

Уравновешенные личности просыпаются за пять минут до будильника, встают с какой надо ноги, положенное ВОЗ и стоматологом время чистят зубы, завтракают как хотят и, куда важнее, употребляют утром только нужную инфу соцсетей с интернетом. Без песен в голове.

Везёт им, честное слово, вот бы также. А то откроешь глаза, глянешь во двор, а там…

- Ой, Пеппи-Пеппи-Пеппи-Пеппи,

Пеппи-Пеппи-Пеппи-Пеппи,

Бедная, бедная Пеппилотта!

Длинныйчулок!

Шла я через горы-косогоры, мухоморы,

Тротуары-тары-бары и болота,

Падая с ног!..

Хуже, если молодой Валерка Леонтьев голосит о дельтаплане, точно вам говорю. В детстве беда была с музыкой, после окончания стереофона «Россия» с пластинками Бременских музыкантов, Тото Кутуньо и страны Мульти-Пульти. Юность требовала рока, Курта, риффов, да погромче, доктор, побольше, всего со всеми и разных стилей. Девяностые и мама-учитель диктовали свои правила и заработав первые кровные – приобрел плейер с наушниками, так и застряв на четверть века с постоянной музыкой на ходу, в метро, при перелёте, под стук колёс, на сидушке электричке к маме и вообще.

Если строчишь вечером страницу за страницей, забив на продвижение, продажи, желания с чаяниями целевой аудитории, так временами случится не только:

- Без карты и без компаса

Тащуся на лошадке,

Которая забыла, где

Север, запад, юг, восток!

Эх, раз-два-три-четыре-пять,

Вышла погулять

Бедная, бедная Пеппилотта!

Но даже и Рогатые трупоеды, Анна Герман, ВИА Убивец с Анофриевым, Москва Монгол Шуудана и чёрт ногу сломит чего ещё. Какая песня въестся и включится сама собой утром – как выйдет, так пойдёт. Даже если там:

- Очень мило!

Эх, значит, надо прямо-прямо,

А потом опять направо,

А потом вперед до поворота…

Все забыла!

Чуть не забыл отправиться в поликлинику. Ой, да, девы на работе недавно совсем:

- Точно, куда Дима-то пойдёт, если не домой – библиотека да поликлиника.

Что поделать, возраст-возраст, накопившееся, да сэкономить полтора-две тыщи не два пальца об асфальт, положено, так бери и не стесняйся. Потому, если кроме закрыть больничный по перелому попадёшь к медсестре, вернее, медбрату, за рецептами, так не забывай.

А что в поликлиниках утром? Верно, бабки-бабулечки-бабульки, сами себя девчонками, Путин плохой, Путин хороший, соседка тварь да гнида, кого мужчина вы женщиной назвали, а, девчонки, кто крайняя на кровь? Колл-центр не пускает никого без записи, коридоры диктуют своё, бабки прожигают дырку насквозь, коли рискнёшь прорваться и не колышет.

- Чего ты без очереди? Под какую запись? Вот молодёжь пошла!

Могу без очереди, если что? Да. Пользуюсь ветеранским? Да ни разу, жалко этих старых дур, с варикозом, с вальгусом, с дырками пальцами в заношенных тапках, с клюшками, с палками, с дачными тележками тут же и сразу на Ягодную-Дачную, со спиной дугой, с мужем-дураком, с одиночеством, с фублей-крысариком-глазанавыкате дома, со всем на свете.

- Вы в следующий раз не теряйтесь на год, пожалуйста, - говорит всё же медсестра, медбрата Рахима Касимовича уже нет, как нет Мабубы Акмолжоновны, Наталии Валериевны и ещё с пяток-другой медработников месяца пятилетки этой и уже не новой поликлиники.

Спасибо, спасибо, большое спасибо, теперь лишь бы получить, ведь тут аптека с обеда и до полдника, а утром, изволь, через полрайона, не хочешь – хозрасчёт, неподалёку хрущ, где сразу после пенного на разлив первого этажа, рядком да подряд – четыре разноцветных аптечных пункта. Не жизнь, малина, хлоргексидина биглюконат, если пройтись, пятьдесят-шестьдесят-шестьдесят-сто тридцать. А чо так дорого? А у нас с ионами серебра и водой из Синеозера, халяль.

- Ты поверь, что здесь, издалека

Многое теряется из виду.

Тают грозовые облака,

Кажутся нелепыми обиды.

Наверное, здравоохранение аки вампир или там зомби – куснул, так всё, попал, если вовремя не сбежишь. О, сирены, атака, опасность, вот беда. Рядом с поликлиникой метро, рядом с выходом, где ещё тенёк, утренние дачники, дедульки-бабульки, уже притёршиеся к ракетам с дронами, точно пронесёт, НПЗ за городом, чего им переживать, помидорки-яблоки-грушкивотсынок-огурцы сами себя не продадут, ягода почти кончилась, за томатную пасту не слупишь, как за вареньице. Вон сидит дед-цветовод, флорист состояния души, у него розы с самой весны, меняются размеры и текстура лепестков, бархатные кончились, пошли гладкие-гладкие и только красные, красивые, зараза.

- Надо только выучиться ждать,

Надо быть спокойным и упрямым,

Чтоб порой от жизни получать

Радости скупые телеграммы

- За пятьсот или за шестьсот надо? А, оба? Спасибо, и вам хорошего дня.

Чтобы тебе все яблоки продать, дед, хорошего дня. Шелестит-шуршит ненужная слюда, качаются хвощи-плауны, сирены почти заткнулись, нога совсем не болит, а Герман, дотянувшись через полвека, как была прекрасной, так и осталась. Как и Пеппилотта.

- Посидим-помолчим

Не нужны слова

Виноваты мы

А любовь - права.

Самара на минималках

Самару Уивинг можно не знать в лицо, Интернет легко подкинет её верхние полушария, а «сейчас бы на денёк в Самару» Рунета давненько не смешно, а тупо, но кого это остановит в очередной раз насчёт «щас бы в Самару…» и речь не о городе. Доктор Санчес же – в кино.

Можно не видеть к началу второй четверти года XXI от Рождества Христова ни одной киноподелки с племяшкой агента Элронда Смита, ничего не потеряете, на самом-то деле. Если же вы не смотрели хотя бы три серии «Больницы Питт», не познакомившись с злоязычной, душевной, сердобольной, мастеровитой, заносчивой и не особо милой внешне ординаторшей Тринити Санчес из неотложки муниципальной больницы Питтсбурга, стоит восполнить пробел. Оно того стоит, точно вам говорю, особенно наплевав на до сих обязательных квот Северо-Американских Штатов по мужеложцам, деволюбицам, трансформерам, сильным-независимым, жителям пост-СССР со светлыми лицами не русскоязычной идентичности, любящим муслимов еврейцам, подкаблучникам всех рас кроме негроидной и плохим-слабым-чересчур сильным-патерналистским белым мужланам с ПТСР, склонностью к насилию и ваще. Да даже как-то подробнее расскажу, того стоит.

Самара Уивинг на минималках сидит на сиденьице электрички напротив и через два диванчика. С ней сидит доктор Тринити Санчес, такие дела. Девчонки смахивают на кино-сериальных див как младшие сестрицы черед третье-пятое колено. Говорит, мол, а некоторые фотографы даже ищут и снимают, так вот говорят, типа, у всех есть двойники, и дело то ли в инопланетянах, то ли в райском саду с его Адамом-Евой да змеем, то ли ещё в чём, но уж есть как есть, за что купил, за то продал, слово чести, уважаемые и обожаемые.

Слово чести подарил Серёжа, спасибо, спасибо, большое спасибо, уважаемо-обожаемых украл у Калуги, простите, товарищ старлей запаса, пошли тебе Господьвседержитель покоя, слова попадаются нам всю жизнь, цепляются, применяются, не отпускаются и где да как только не всплывают. Но речь о девчонках, едущих в старо-стучащей электричке Демихинского завода, жаряще-палящем солнце за окнами и закатывающемся лете.

Лето опять почти кончилось, новые электрички попадаются только Кате с Даней, им новые сидушки, юэсби-порты с обычными розетками, кондиционер да новые форточки, работающий вакуумный ватерклозет и даже места под багаж с великами, моему афедрону – затёртый дерматин с просиженным поролоном, сами собой включающиеся печки, шпингалеты для удержания еле открывающихся густо закрашенных в несколько слоёв окон, МиЖ типа сортир, все дела.

Только это вот всё привычно, знакомо, даже любимо с уловимым оттенком Стокгольма, синдрома, укусов ностальгии и очередной попытки увидеть в давно оставленном за бортом старом маленьком городке что-то потерянное. Мама с сестрой и отголоски доброго советского детства с дурной юностью девяностых – вот и всё, из-за чего можно два раза по полтора часа музло в наушниках, знакомые меняющиеся виды, бабки-дедки на дачи и обратно, перегар на полвагона, слепые песни под гармошку, пропавшие тётки-мороженщицы, стареющие чуть ли не каждый рейс контролёрши да интересные лица-слова-поступки и даже вот, извольте, Самара Уивинг с Тринити Санчес на минималках напротив.

Самара Уивинг с компаньонкой зумерши, только зумерши какие-то необыкновенные. Матюгнулись где-то через час и почти на выходе из вагона, смеялись задорно и как-то почти детски, ногти не саблями, волосищи чистые и не сосульками, одеты скромно и не одинаково, а ещё, диво-дивное, нимфы натурально разыгрывали представления, проживая какие-то роли и не для роликов в Интернет, а то ли для себя любимых, то ли, натурально да мало ли, репетируя.

В общем, жара – не жара, пора – не пора, лето почти всё, электропоезда РЖД милы разнообразием, но с кондёром бы точно лучше, а вот просто ходить ногами, видеть любимых родных и слушать что нравится, а не деловые переговоры, само по себе здорово и хорошо.

Гипс, А. Кристи и монашек

Тётя, годящаяся в тёти, обошла на повороте. Не на форсаже, не лихо, обычным шагом. Смахнул скупую-мужскую, поймав у полуседой брады, стиснул зубы, всё в кулак, марш-марш, тренируясь и удивляясь мозоли от ношеных кед. Сам виноват, смотри под ноги.

Полтора месяца назад торопился на аудиенцию-свидание с Саритой. Сарита кареока, невысока, черновласа, горячо-эмоциональна и любима многими мужчинами. Женщинами, в принципе, тоже, сложно не любить парикмахера-универсала без запросов времён модных цирюлен типа Персона Лаб или недавних барбершопов с шотом уиски, чашечкой кафе-лювак да прочей шелухи. Но суть не в Сарите, это так, за-ради количество знаков в блог, наливания воды и скрытых комплиментов, само собой.

Не стоит фыркать, негодовать и поплевывать в сетевую спину, обозвав жёлтым земляным червяком. Даже папаша двухсотлетней франшизы «Три мушкетёра» месье Дюма-старший баловался там же самым, разливая aqua где только можно, латая сюжетные дыры лихостью пера со строками, создав прецедент и, пользуясь книжным дефицитом СССР, на веки-вечные вбив такой способ литераторства в голову. Да-да, только что спихнул на кудрявого романиста-кулинара собственное графоманство, именно так.

В общем, смотрите под ноги, уважаемые-обожаемые, берегите себя, бо кости наши ломаются легко, быстро, глупо, а вот срастаться – изволь четыре недельки вычеркни, да не греши. Не говоря о всяком прочем, типа ортеза, если не в лангете с гипсом, уж с этой байдой куда как неудобно. Пользовали, так точно согласитесь, нет, вот и не начинайте, учитесь на чужих.

Споткнуться об асфальт легко, особенно, коли тот гармошкой, положен недавно и тебе о том никто не соизволил донести, а смотреть под ноги на маршруте, что как пять пальцев, зачем? Верно, незачем, потому – у-у-у, про себя само собой, норм, идёт дальше, чего вдруг палец заболел на ножке, интересно… может, стоит в травму, она ж знакома, раз в год туда кто с чем, где нож по мёрзлому, кто с пальцем после волейбола, кому любо-дорого растянуть давным-давно растянутые неоднократно связки и бояться перелома, а ещё не заметить стекло, способов получить противостолбнячный под лопатку ой-ё-ё-ёй как хватает.

— Вот, смотрите, тут у вас перелом фаланги, а вот здесь отколовшаяся часть, она кальцинируется, всё хорошо, покой, ногу на подушку, больничный на 28 дней, аривидерчи!

Где-то здесь стоило дрогнуть лицом, но всё вышло смешно – гипсовый сапожок, сборник разномастных травмированных разного градуса трэшовости, такси, домой, рабочий ноут.

- И сколько раз мы с тобой ваще лежали в больницах? – строго-красиво глянув своими большими глазами сказала Катя. – Ну-ка, колись, а я вообще только в детстве, давай, колись.

Если считать, мол, нет в гошпиталях благости, интересных интересов и поводов похрюкать, скиснув от смеха, если считать именно так, то ошибаетесь, пускай в сих местах случается всякое, но и там хватает добрых-смешных-живых воспоминаний.

Если вам повезло, и вы не оказались в лазаретах позднего СССР – представить настоящий «Сталкер» не выйдет. Иди своею дорогой, сталкер, иди по метлахской битой плитке, иди мимо кривых сварных поручней лестниц в наростах краски за краской, иди вдоль всегда тихо капающих кранов, через полутёмные коридоры с пятнами разномастных ремонтов разных лет, по растрескавшемуся липко-грязному линолеуму, под дрожаще-трещащими лампами в матово-замызганных колпаках в мумиях мух с комарами, сквозь сыро-теплый пар из там-тут на скорую руку залатанного отопления, рядом со столовой с ей странно-пугающе-неаппетитными пригорело-убежавшими запахами и…

В началке и средних бушевала желтуха и с воспалением лёгкого ты гремишь в инфекционку. Первичный бокс, тут чисто и неплохо, туалет не пугает, но у соседа определён гепатит, тебя сливают в общую, там холодно из-за выбитого окна сортира, но без дырявого стекла дела не просто плохи, тут форменно поселилось существо, показанное десяток лет спустя в «Догме» - Голгофинян, дерьмодемон, фекалоид. Мужики-работяги и один из первых нарков смотрят на пионера как на обезьянку в зоопарке, но есть плюс – выписывающийся любитель детективов оставляет тебе газету с рассказом Агаты Кристи и после перевода в нормальную детскую лекарню газета идёт по рукам сотрудниц с сотрудниками, медсестра процедурки обожает мисс Марпл и уколы ставятся просто нежно. Это ли не счастье?

Ещё там плели чёртиков с рыбками из систем, учили делать кипятильник из лезвий со спичками, показывали - как заварить чефирок с дымком да по-цыгански, рассказали, как не стоит жадничать при еде на всю тумбочку да всучили довеском познания в нецензурное.

Травма девяностых нашего крохотного Отрадного вообще не пустовала. Сюда свозили, приводили, заносили граждан с гражданками разной степени подпорченности, постоянно являлись замотавшиеся товарищи в сером, коридоры никогда не оказывались свободными, а морфин обезбола отправлял в полёт такой чистоты, что становилось страшно. Страшно, ведь «Игла» с Цоем не врала, Крупнов с его чистой водой-лёгким воздухом – тоже, а дом жёлтого сна в святые-лихие открывал свои двери всем желающим.

Смещённая перегородка гоняла туда и после выписки, больничный городок один на Отрадный, и там-то мы задружились с Диманом на оставшуюся школу и годок до армейки. А без той дружбы не случилось бы, вот ведь, и нашего с Катей сына. Перелом не всегда плох, ага.

Армейка с её санчастью сущее скопище диких, адовых, лютых случаев на один квадратный метр палат. Здесь косили, тут порою лечили, а дружить с санинструктором казалось обязательным. Полку не повезло, не повезло и нам в полку, дизентерия это вам не жиденько с залежавшихся продуктов, дизель скручивает пополам в спазмах, летит кровавыми соплями и выжаривает липкой горячей слабостью. Но порой оно помогало куда круче выдуманного и месяц доброй гражданской жизни, когда неожиданно человечность с участием проявляются в полную силу навсегда в памяти. Как уважение к водичке Архыз, сухарикам и круто заваренному чаю.

Как-то разок неудачно побегал в туфельках по снегу, почки с окрестностями совершенно не сказали спасибо, Пироговка радостно раскрыла объятия не только приёмного, но и урологии. Ой-вей, сказалось, помнится, вотты залетел дядька. Оказалось, залетели многие вокруг, а не я и ещё один срочник девяностых, смотревший на чад кутежа ровно на санаторий. Где другим расстраивалось, нам натягивалось одеяльце, чтобы кантики, ложилось сверху и спалось-спалось-спалось, после всех этих офисов, планёрок, планов, сроков, отгрузок, маркетинговых ходов, анализа и анализа по АВС разбивке, накладыванию репера, проверки средней температуры, в общем, кто в продажах нулевых работал, тот не удивляется ничему, радуясь свободе от отчётов, дресс-кода, весело угукающей аськи, скрипу едва держащихся факсов и файлам Джепег формата, временами идущими на почту очень уж долго.

А, да, хотя и не про больницы – как-то раз один суровый снабженец-таможенник умудрился разом съесть весь отведённый заводу интернет, накача кинца для взрослых. ХулиганьёЮ, блин, честное слово, бывает же такое, верно?

- Мне сестра блинов с начинками принесла выше крыши, все не съешь, - сказалось мне натуральному монаху, приехавшему проведать отца и торчавшему с ним в нашей Пироговке образца начала нулевых, нищей, обшарпанной, холодной и неуютной городской имени Пирогова. – Только с творогом всего один, остальные с мясом, пост же, нет?

- Спаси Господь, я ж в дороге, мне можно, - ответил отче и попозже скромно спросил Кент.

Даня как-то закатился в компании мамы в инфекционку, съев зефирюшку и ночью отвергши ту в виде липкого комка с кулак величиной. Сын плакал-орал-звал маму, маму не пускали тётки-медсёстры, Данец вышел в слезах и катетерах на каждую ручку. Через день, глядя, как ему болтается ногой, покусывая печеньице, вера в детскую пластичную психику укрепилась напрочь.

- А больше нигде не лежал, - честно глядя в глаза сказал я, - ну, всё на ногах, да на ногах.

- А инфаркт не считается? – хмыкнула умница-жена. – Обалдеть, ну, ты даёшь…

А, да, точно, как я мог забыть, это же, всего несколько лет назад, самое начало новой жизни, никогда не выветрится, настоящий второй день рождения, всегда в подкорке… а когда оно всё случилось? Ноль сигарет тысяча четыреста девяносто два дня подряд, почти восемнадцать тысяч километров ножками, скинутые-вернувшиеся-опять боремся за них с ними и собой, килограммы. И любовь к шведской экстремальной сцене. И много-много морковки с капусткой, птицы, прочего ПП и, куда без них, срывы на не кошерные вкусняшки.

В общем – больнички с больничными должны учить, и это правильно. Не болейте.

Осенние яблоки

Осенние яблоки крепкие, жёлтые, и хорошо, если лампово завёрнуты в газету. Их здорово хранить в деревянном ящике, могут дожить и до Нового года.

Осенние яблоки сочные, кисло-сладкие и хрусткие. Их хранят целыми, бережно снимая с веток, это не летне-нападавшие, с помятыми бокам, сулящими быстренько пропасть.

Осенние яблоки так и просятся иллюстрацией к бесподобному мистеру Фоксу от писателя Роальда Даля, так и просятся картинкой туда, где злобный жёсткий ненавистник лисиц по призванию и талантливый фермер по профессии превращает эти яблоки в самый лучший, переливающийся жидким золотом, сидр.

Осенние яблоки поспевают поздно, их любят опытные садоводы и их дети с внуками, им хватает желания не торопиться и дождаться раскрывшегося вкуса, расплывающегося по нёбу так ярко, как не сможет ни одна, самая лучшая, конфета с начинкой.

Осенние яблоки прячут под жестковатой кожей настоящее сокровище вкуса, упругое ровно кочерыжка и сладкое, точно свежая и сделанная по вековому рецепту настоящая клеёная пастила из доброго старого города Белёв, упругая, светло-коричневая, пахнущая не ароматизаторами, а только самой сочной яблочной мякотью, даримой сладкоежкам.

Осенние яблоки порой имеются на фотографиях в альбомах, фотографиях настоящих, напечатанных, порой черно-белых, когда желтовато-серых, частенько поздних необыкновенно ярких из-за, само-собой, плёнки Kodak, сумевшей превратить недавнее сложноватое хобби с красными лампами, проявителями, закрепителями и прочей хитрой химией в нечто простое, но от того не менее волшебное, магическое, где осенние яблоки всегда в руках таких обычных тогда и таких невообразимо недостижимых и от того ещё более любимых лиц из прошлого, где семьи полны, старшие живы и здоровы, никого не разделили навсегда война, авария или просто страшная глупая случайность.

Осенние яблоки похожи на плоды деревьев прекрасных дев Гесперид, сдавшихся брутальной харизме, очаровательным кудряшкам бороды и мускулам, точно холодным стальным слиткам, сына Зевса, великого героя Геракла и, кроме собственно плодово-ягодных культур, подаривших сему проказнику всю страсть с вожделением, накопившиеся у здоровых половозрелых красавиц во время затянувшейся службы в аграрно-мифологических войсках.

Осенние яблоки пахнут неуловимого мимолётно и в этих едва пойманных воздушных следах прячется сама жизнь с её извечной тайной с загадками всего сущего, круговорота вечного осеннего сна с воскрешением вместе с тёплым весенний ветром, густо наполненным зелёными обещаниями скорых листьев с травой.

Осенние яблоки как магически-прикольное оружие из магазина братцев Уиззли, парой укусов любого с любой отправляющих по сочной волне вкусопамяти к утренним бабушкиным ватрушкам, невесомым детско-школьным заботам, совершенно целым семьям без потерь и это простенькое волшебство не купить ни на какие галеоны мира Хогвартса.

Осенние яблоки не так памятны закончившимся летом как мясо на решётке, шашлык на шампурах, раки в ведре с укропом и застывшим бульоном, деревенский хлеб по ГОСТ из сельпо рядом с дачным массивом, настоящее пенно-хмельное хенд-мейдно-выстоянное без всякой лакрицы на разлив, парящее прогретой водой озерцо, земляника с сахаром и молоком в советской фаянсо-бело-синей тарелке с отколотым краешком, костёр из срезанных веток вперемежку с бурьяном из-под забора, банным дымком от сухих полешек с напиленной и недавно сваленной старой вишни, парное молоко с рыночка рядом с городским рейсовым автобусом, пенки от любого варенья любовно вываренного в правильно-латунном винтажном тазу на настоящей дровяной садовой печке, верно, ведь осенние яблоки приходят почти последним летним поцелуем в щёку и остаются прощальным приветом тепла, солнца и ослепительно-раскалённого неба.

Осенние яблоки из корзин с рюкзаками стариков-дачников, распахшись в последних забитых электричках уходящего года, сглаживают углы, смягчают сердца, трогают души и позволяют даже самым отмороженным девиантам, едущим опять пахать на дядю, позволяют им вспомнить приличия, уступив место бабулька, артритными пальцами ловящей укатившийся упругий шарик с хулигански торчащим листочком.

Осенние яблоки частенько не укладываются начинкой для шарлотки, они точно не сушатся под чистыми кусищами марли как их ранние родственники, их не запекают на палочках над костром пацаны в тайно-секретных пацанских местах, имеющихся всегда и везде, местах, где есть место молодой картошке, кастрюле без ручек, спёртой у дедки с бабкой советской чугунной сковороде, полбутылке масла, спичек, соли, ножа-бабочки и ещё каких-то почти детских мелочей, до поры-до времени имеющих вес и имеющихся в жизни даже самых циничных мелких зумерков.

Осенние яблоки, продаваемые в пенсионных рядах у метро, сложно перепутать с магазинно-складскими Голден или Гренни Смит, ведь даже вырастая на одной ветке корявой старенькое дачной яблони, они жили на воле, дышали ветром и, набравшись лихого характера, отличаются друг от друга точно мы, люди, от того отличаясь от своих дальних родственниках, пропитанных не только плодами аграрной алхимии, но даже и специально-восковыми напылениями, позволяющими ждать своего часа месяцами.

Осенние яблоки, совершенно не смахивающие на своих предков ни размерами, ни вкусом, всё равно отдают чем-то иным, неуловимым, держащимся в памяти то ли рассказам на уроках истории, то ли прочитанных в книгах где в детстве, где ноги растут и в шкафчике тёти Полли, прячущем варенье, сахар и, конечно, те самые яблоки, то ли в бочке у бизани или гроте «Эспаньолы», бочке, как-то совсем фантастично приютившей Джима Хокинса, слушавшего мерный медовый и чуть хриплый басок самого великого кока, да и капитана, конечно же, настоящего квартердек-мастера, командира абордажной команды, Джона «Барбекю», а вовсе не Окорока, Сильвера, не говоря о втором завтраке хоббитов, метко брошенном следопытом-дунедайн Арагорном в фильме Джексона в самом начале пути к Роковой горе.

Осенние яблоки хрусткие, сочные, лопающиеся жизнью только укуси, они привет из прошлого, надежда на будущее, отдельная радость импрессионистов хоть в пейзаже, хоть в натюрморте, любимцы жёлтых тонов с оттенками, засыпающая красота природы и возможность очень уютно укрыться от зимы, тем осенние яблоки и хороши, тем и любимы.

Осенние яблоки, поздние, последние, уходящие в зимнюю спячку вместе с закрываемыми теплицами и оставленным инвентарем советских времён, осенние яблоки, перед завертыванием разложенные на последнем летнем солнышке, точно фейерверк, только не разрывающийся в ночном небе из-за человеческого гения, а разложенный на старом брезенте подарок природы.

Ну и, конечно, селекции, Мичурина и его последователей.

Цветы, красота и бидон

Советский молочный бидон вошёл в жизнь о прошлом годе. Случайно встреченный на самарском Птичьем рынке и купленный за смешные сто рублей - давно стал чем-то куда больше обычной старой посуды. Бидон и красота синонимы. Всё просто – в нём стоят цветы.

За два весенне-летних сезона, запущенные привезённым с дачи букетом, они вдруг стали постоянными спутниками, оставшись зиму сухоцветами у зеркала при входе. Бабульки, живущие от Авроры и до дома временами уже признают и делают дисконт, превращая букетик астр в настоящий букетище. Это здорово, красиво и радует глаз.

Тюльпаны чемпионы скорости, открывая сезон, алея, желтея и белея у станций метро. Тюльпаны стартуют сезон цветочниц, перекупщиц и домашних флористов с флористками, гордо упаковывающих цветы, требующих просто газетки, в слюду с типографским узором и мешая к ним какой-то специально выращиваемый декоративный укроп.

Сирень почти самая первая, пусть она и не цветок, а кустарник. Сирень кудрявая, пахучая, её масла в далёком двенадцатом прогнали все последыши ОРВИ, подхваченного перед уворованной идеей поездки в мать городов русских. Сирень росла в лавре повсюду, щекотала носы и заставляла вычихивать все крохи оставшейся заразы. В бидоне сирень смотрится величаво, почти кустодиевской купчихой, прихлёбывающей китайский чаёк с блюдца вприкуску с сахарными маковыми сухариками, булочкой с изюмом от Филиппова, кремовыми пирожными, ватрушками с вареньем да творогом и, конечно же, сушками, баранками, бубликами, кренделями и калачами.

Васильки второй год подряд самые красивые. Васильки пытаются торговать профессиональные перекупщицы у кардиоцентра, но выходит так себе. Васильки куда лучше уходят у обычных бабушек, тех самых, что на генном уровне в какое-то время отпускают на себе кофту с пуговицами, платочек-косынку и тёплые чулки в полоску. Васильковые, голубые, синие, белые, розовые звёздочки нужно скупать у них без жалости к кошельку, васильки смотрятся сущим веником, успевай менять воду, все дела. Васильки приводят в дом незваных мурашей и как-то раз, ей-ей, на столе выстроилась прямо взводная колонна.

Колокольчики, как выяснилось, очень и очень хороши, чуть смахивая на поделки из цветной бархатной бумаги, выделяясь очень уж тонким ароматом и радуя всех и вся такой незнакомой известной красотой. Колокольчики, такое дело, многим почти не встречаются в жизни, нам повезло, один раз этим летом они оказались в гостях.

Ромашки, за ногу их, пахнут так себе. Симпатичны, приятны глазу, живописны, хоть щас на эскиз натюрмортов и так себе пахнут. Да-да, точно вам говорю. Да и ладно, на самом деле.

Пионы благородны, шелковисты на ощупь своих тяжёлых широких лепестков, пахнут вычурно и благородно, поставленные стебель к стебельку красиво покачиваются распустившимися и недавно скрученными в тугие шарики цветками. Почему покачивают? Пионы раньше приходили к 22 июня, сейчас появляются недели на две-три раньше, на улице уже тепло, но пока не жарко и здорово ставить бидон с пионами на подоконник, под лёгкий ветерок.

Розы, как правильно заметила Катя, точно чистая кровь посредь метисов. Ну, типа как собрались в собачьем фитнессе хорошие люди с псынками да собачами с передержек, смесь бульдога с носорогом, милые, лапушки, даже местами красивые, все порадовались, селфи, обнимашки и тут на площадке вдруг заявился настоящий, не шибко фальшивый, бернский зенненхунд. Коц, брык, всем всё ясно, породу не спрячешь. Так и розы, даже кустовые, даже из обычного палисадника, а не голландские. Розы, знаете ли, они такие – бархатные, колкие, тонко пахнущие и очень, очень-преочень, красивые.

Цинии разномастные, чуть не всех переливов радуги теплых тонов, с толстыми стеблями, радостные, живые и, вот ведь, быстро выходящие из гарантии, подлежащие только грустному вздоху и упокоению в мусорке. Но яркие, заразы, не отнять.

Жасмин, если повезёт и встретится именно садовый жасмин, окутывает собой все комнаты, ванную и добирается даже в ватерклозет. Как-то повезло и вместе с жасмином у доброй дачницы оказался букетик гвоздики и, вот ведь, вместе они натурально дополняли друг друга, не перебивая аромат и не создавая одоро-какофонию.

Гортензии белые, зелёные, красноватые, торчащие неровными шариками, зеленеющие листьями, свежие и налитые соками середины лета. Говорят, мол, гортензии того цвета, какого будет вода для поливки. Говорят, типа, грамотные садоводы знают все-превсе хитрости и знай себе творят вроде как новые подсорта. Да-да, чего только не говорят.

Лилии, заразы, ядовитые для всех остальных в вазе, бидоне или даже банке, а также для попугайчиков, котов, хорьков и прочих домашних капибар. И ещё они бесстыже-вызывающе красивы внутренней частью лепестков. И без разницы – тёмно-красные они, тигровые, рыжие, жёлтые или ещё какие. В этом году встретились какие-то почти чёрные с алым и купил все, имевшиеся в ведре садовода. Ещё и долго простояли.

Полевые букеты разные. Как и садовые из всего, что растёт у наших мам.

Вот прямо сейчас пока не сдаются георгины и астры. Эти растут сейчас, они как прощальные письма лета, перешедшие в осень и память о детстве с первым сентября и букете астр от бабушки.

А, да – впереди ещё обязательно случатся то ли сентябрины, то ли октябрины, этих всегда забываю, точь-в-точь как гладиолусы.

Красиво, в общем.

Импрессионизм

- Художник был Эдгар Дега, любил ходить он на бега… Это мне как-то сказал Шамиль, а ему, горцу-технарю из казахских степей, оно откуда-то известно, да и звучит лихо, с огоньком. Дега открещивался от импрессионистов под конец жизни, но дело не в том.

Импрессионисты гордились названием стиля, родившимся из желания задеть могучую кучу лягушатников-маляров со стороны какой-то знатной парижской газетёнки. Импрессионисты выставились где-то у цветущих каштанов, понабежало всяких высокодуховных мсье, разбирающихся в живописи и давай хаять этих не любителей классицизма, типа там:

- О-ля-ля, мон шер ами, что это за кисть, что за мазки, как на заборах Монмартра, какой позор на всю Францию, его не запить всем бургундским и не закусить всеми жабами Прованса под лавандовым крем-брюле, мерде, же ву при, же не ма сис жур, етит их налево!

Импрессионисты, несомненно, могли и расстроиться, но, прикинув половой член к носу, отпив абсенту и закусив каштанами, парни натурально плюнули на все эти мнения. И были несказанно правы, бо достаточно назвать трёх и всё встанет на свои места – Ренуар, Мане и Моне. Последних путайте на здоровье, им от такого фиолетово, они покинули сию юдоль скорби давным-давно и тогда же навечно вписали свои имена в анналы мировой культуры, учебники искусства и каталоги живописи ведущих галерей земного шара, равно как в списки богатейших частных коллекций. Не будь той выставки и нападок борзописцев, не сложилось бы с Пикассо, Дали, Ван-Гогом, Гогеном и прочими товарищами, давших знатного пинка развитию высокохудожественной мазни, передающей не только форму, но и как бы суть, дух, ощущения и впечатления. Две последних составляющих и являются главным у импрессионизма, где важна не тщательно-точная передача виденного, а её раскрытие через эмоции авторского взгляда. Ну, а если кому не по душе, чего поделать.

Эдгар Дега лучше всего работал пастелью. Его танцовщицы сине-голубых тонов, девчонки с открытыми прекрасными плечами живут в её мягких штрихах полтора века. Живые, дышащие, тёплые, женственные и готовые хоть сейчас зажечь канканом.

Импрессионизм всегда рядом, хотя никто о нём и не думает. К жизни, как к рисунку, подходы разные. Мы видим одно и то же сегодня-завтра-послезавтра, встречаем знакомых незнакомцев с незнакомками, глядим на ежедневно меняющуюся жизнь, позже вспоминая эт всё как фотографии в альбоме, думая про картинку. Только память куда интереснее.

Люди узнаются не вглядываясь по походке, по голосам сбоку, по запахам из-за спины. Вовсе необязательно видеть чьё-то лицо, чтобы узнать знакомых. Достаточно зацепиться за отмашку рукой, за деталь одежды, за услышанное неверное ударение. Глядишь на фотографию старого автобуса и слышишь звон под полом, смотришь на деревья под ветром и знаешь их шум, замечаешь кучу листвы под дождём и ощущаешь её запах. Импрессионизм, как он есть. Круглосуточно, да-да.

Утро начинается с чириканья будильника. Стоило бы подумать о советском механическом, но в телефоне удобнее. Звуки фентезийно-прекрасного леса будят лучше риффов Металлики. Телефон рядом и если его выключить сразу, то несложно заснуть. Важнее достать беруши, они вдруг стали важной частью сна после операции на сердце. Затычек нет и мир вдруг резко становится громче и узнаётся по куче постоянных знакомых повторов.

Во дворе есть собачий фитнесс за высоким забором, нормальные собачи бегают по бревну, скачут через покрышки, носятся друг за другом и почему-то их шум фоновый, не раздражающий и не нарушающий сон даже в выходные. Мелкие уродцы частенько злые и они никогда не занимаются фитнесом, сайгача по детским площадкам и их тявканье достаёт кого и где угодно. Вместе с ними шелестят опадающие листья, а зимой поскрипывает снег под ногами почти бабульки, бегущей от инфаркта по двору, наворачивая круг за кругом, только волосы назад. Движки отъезжающих машин все разные, вплоть до выхлопа с скрипа-стука подъездных дверей их хозяев. Почему красотке с ногами наружу круглый год не смазывается нижнюю петлю гаражной двери – Бог весть, кто сильно устал такой ерундой не разбудишь.

Во дворе практически нет ворон, место умных ушлых серых бестий занимают тупые и все чернеюще-чернеющие голуби, крысы с крыльями, пять раз в день оккупирующие мусорку и по утрам делящие её с бабками-помоешницами, ждущими просроченной манны небесной от Магнита. УК ищет дворника, почему-то рассорившись с таджикскими мужем-женой, поутру бурно обсуждающих перипетии жизни вперемежку с уборкой мусора, и сейчас вместо них в основном хрустит жесть лимонадно-пивных банок под ногами узкоспециализированного утилизатора-старьёвщика, крейсерскими курсами-диагоналями рассекающего по нашему большущему двору.

Двор просыпается вместе с чьими-то то ли любимыми, то ли обязательными оладье-блинами на растительном, наверное, пользуемом раз третий и горчащем поверх свежевыпеченного теста под сметану с вареньем. Клёны напротив стремительно желтеют в такт надвигающемуся холоду и утепляющимся ежедневно-маршрутным бегункам, торопящимся мимо них на трамваи, электричку, метро или прост в сторону Заводского шоссе. Клёны на пару недель станут самым ярким утренним пятном, оформляющим эмоции с чувствами пятидневной обыденности в натуральный импрессионизм жизни вокруг, где финальным штрихом, особенно выделяющемся осенью, становится откуда-то возникшее на гараже упоминание Армении и 1915-го.

Вот ведь.

Такие дела.

Новые ботинки

Новые ботинки, топтать их задники, поди просто так разноси. А не разносишь, быть беде, кровавым мозолям, пластырям в аптечке на старых дрожжах, хмурому лицу и оценивающим двум минутам ожидания в прихожке перед выходом в люди. Точно вам говорю, да-да.

Ботинки в наше время прямо кот Шредингера, теорема Ферма или ещё какой символ загадочности. Ботинки за много-много денег вовсе не гарантируют удобства, долгую, лет пять, носку или, чего хочется по-детски глупо, лёгкости, надёжности, красоты и никаких морщин на загибах, царапин и всё такое. Ботинки за среднюю стоимость таинственны по своей природе и с ними, точь в-точь как с китайскими газовыми колонками, никогда не угадаешь, что попадётся – чёт или нечет, козырные тузы, флэш-рояль или грусть с тоской по зря потраченному баблу, стёртым пяткам, натянутым нервам или времени на примерку.

Советское детство баловало школьными туфлями натуральной кожи единой модели меняющихся размеров. Они были прекрасны и остались в прошлом, совсем как модельные туфли моего дядьки, купленные ещё в Ленинграде перед московской Олимпиадой и верно прослужившие четверть века, заменившие немало стелек, набоек и подмёток. Фирмовые Адидас и саламандре искались с трудом, ценились и носились. А потом пришла демократия, челноки, подделки под бренды, все дела. И, вишенкой на торте, в самом конце обожаемых девяностых, грюндера с их металлическими носками, тракторной подошвой и крутостью.

Камелот кому-то до сих пор замок былинного короля Артура, а кому наша линейка отличной обуви, что, ей-ей, лучше не попадалась. На тоске по её дивной стойкости башмакам погорел этой осенью. Хотя, конечно, осенью ценность крепких ботинок на подошвах с протекторами куда выше, чем, к примеру, летом. Особенно когда по улицам вовсю гуляет холодный ветерок, особенно когда впереди грядущая слякотень, особенно когда вот-вот октябрь вступит во вторую половину, прощай златая прощальная краса, здрасьте тётя непогода.

Царю-батюшке Петру Алексеичу, если верить книжке Толстого «Пётр Первый», весьма повезло. Присланные немецкие узкие модные туфли, наверняка с пряжками, нацепили на копыта какого-то придворного стукача, навроде таскавшего ведьмака Геральта по подземельям, да отправили того носиться по лестницам, переходам и галереям Преображенского, пугая домовых, кошек, котов, пауков, бабок-приживалок и полногрудых дворовых девок, тискаемых по темноте прочими дворовыми холопами, доезжачими, конюхами, сокольничими и тэ дэ и тэ пэ. К моменту явления государя на гульбу в Кукуе новые стильные чешки явно превратились в аналог разношенных чуней, но главным было мягкость с удобством Его мирропомазанейшего Величества. Эх, остаётся завидовать.

Несомненно, окажись я самодуром и цисгендерной патриархальной заразой, вышло бы проще – бери сына с его почти 45-ым, и вперёд, мой милый мальчик, помогай папе, пользуйся опытом литературных персонажей. Но это явно дурость и антисанитария, фу-фу-фу. Потому стоит пользоваться прочими доступными методами, превращая в орудия пыток и деревянные колодки во что-то годное к носке, для летящей походки и совершенно обязательного в текущий год от Рождества Христова стильного, по мере возможности, образа. Последнее, сами понимаете, самое важное, последнее есть альфа и омега, краеугольный камень, цель, оправдывающая все возможные средства и даже больше. Но…

Но если речь не о нанотехнологиях и искусственных материалах, если речь о натуральной коже, если речь о, пусть и не дешёвом, но всё же масс-маркете, то всегда и везде ботинки надо разносить, пройдя через растяжители, обязательные пластыри, мозоли порой кажущиеся даже не до крови, а едва ли не до кости, а также попытки отыскать оптимальные для этакого аттракциона носки с разным содержанием хлопка, эластана, шерсти и прочих поливинилхлоридов, продаваемых в галантерейных лавках. И потому, опять решив попробовать форменные трактора, до сих пор не выходит идти в них вприпрыжку, напевая про друга, конфетку за щекою, бла-бла-бла.

Есть ли обувь, что никак не подружишься? О, да, и на правах антирекламы – не покупайте вы Экко, не стоят они того, а если приобретать, то раза в три дешевле заявленной официальной, вот это верно, это правильно, грош им цена за лейбл. Три попытки в ноль да столько же у моей семьи только убедили в мнении. Такой гадости на ногах не было никогда, особенно за собственные кровно-заработанные.

Новые ботинки повод задуматься о смысле жизни, ведь если к полтиннику не научился верно подбирать обувь, то что-то явно не так, аяяй, все дела, стоит быть серьёзнее, стоит взрослеть, умнеть, матереть, все дела.

П.С: на самом деле никто не дурнее паровоза, а если жена умница, то специально клейкие мягкие запятники придут прямо в Магнит возле дома, что значительно упрощает проклятую процедуру разноски новых понравившихся ботинок. Хорошего дня всем, mon ami.

Тарантина

Новые ботинки, топтать их задники, поди просто так разноси. А не разносишь, быть беде, кровавым мозолям, пластырям в аптечке на старых дрожжах, хмурому лицу и оценивающим двум минутам ожидания в прихожке перед выходом в люди. Точно вам говорю, да-да.

Ботинки в наше время прямо кот Шредингера, теорема Ферма или ещё какой символ загадочности. Ботинки за много-много денег вовсе не гарантируют удобства, долгую, лет пять, носку или, чего хочется по-детски глупо, лёгкости, надёжности, красоты и никаких морщин на загибах, царапин и всё такое. Ботинки за среднюю стоимость таинственны по своей природе и с ними, точь в-точь как с китайскими газовыми колонками, никогда не угадаешь, что попадётся – чёт или нечет, козырные тузы, флэш-рояль или грусть с тоской по зря потраченному баблу, стёртым пяткам, натянутым нервам или времени на примерку.

Советское детство баловало школьными туфлями натуральной кожи единой модели меняющихся размеров. Они были прекрасны и остались в прошлом, совсем как модельные туфли моего дядьки, купленные ещё в Ленинграде перед московской Олимпиадой и верно прослужившие четверть века, заменившие немало стелек, набоек и подмёток. Фирмовые Адидас и саламандре искались с трудом, ценились и носились. А потом пришла демократия, челноки, подделки под бренды, все дела. И, вишенкой на торте, в самом конце обожаемых девяностых, грюндера с их металлическими носками, тракторной подошвой и крутостью.

Камелот кому-то до сих пор замок былинного короля Артура, а кому наша линейка отличной обуви, что, ей-ей, лучше не попадалась. На тоске по её дивной стойкости башмакам погорел этой осенью. Хотя, конечно, осенью ценность крепких ботинок на подошвах с протекторами куда выше, чем, к примеру, летом. Особенно когда по улицам вовсю гуляет холодный ветерок, особенно когда впереди грядущая слякотень, особенно когда вот-вот октябрь вступит во вторую половину, прощай златая прощальная краса, здрасьте тётя непогода.

Царю-батюшке Петру Алексеичу, если верить книжке Толстого «Пётр Первый», весьма повезло. Присланные немецкие узкие модные туфли, наверняка с пряжками, нацепили на копыта какого-то придворного стукача, навроде таскавшего ведьмака Геральта по подземельям, да отправили того носиться по лестницам, переходам и галереям Преображенского, пугая домовых, кошек, котов, пауков, бабок-приживалок и полногрудых дворовых девок, тискаемых по темноте прочими дворовыми холопами, доезжачими, конюхами, сокольничими и тэ дэ и тэ пэ. К моменту явления государя на гульбу в Кукуе новые стильные чешки явно превратились в аналог разношенных чуней, но главным было мягкость с удобством Его мирропомазанейшего Величества. Эх, остаётся завидовать.

Несомненно, окажись я самодуром и цисгендерной патриархальной заразой, вышло бы проще – бери сына с его почти 45-ым, и вперёд, мой милый мальчик, помогай папе, пользуйся опытом литературных персонажей. Но это явно дурость и антисанитария, фу-фу-фу. Потому стоит пользоваться прочими доступными методами, превращая в орудия пыток и деревянные колодки во что-то годное к носке, для летящей походки и совершенно обязательного в текущий год от Рождества Христова стильного, по мере возможности, образа. Последнее, сами понимаете, самое важное, последнее есть альфа и омега, краеугольный камень, цель, оправдывающая все возможные средства и даже больше. Но…

Но если речь не о нанотехнологиях и искусственных материалах, если речь о натуральной коже, если речь о, пусть и не дешёвом, но всё же масс-маркете, то всегда и везде ботинки надо разносить, пройдя через растяжители, обязательные пластыри, мозоли порой кажущиеся даже не до крови, а едва ли не до кости, а также попытки отыскать оптимальные для этакого аттракциона носки с разным содержанием хлопка, эластана, шерсти и прочих поливинилхлоридов, продаваемых в галантерейных лавках. И потому, опять решив попробовать форменные трактора, до сих пор не выходит идти в них вприпрыжку, напевая про друга, конфетку за щекою, бла-бла-бла.

Есть ли обувь, что никак не подружишься? О, да, и на правах антирекламы – не покупайте вы Экко, не стоят они того, а если приобретать, то раза в три дешевле заявленной официальной, вот это верно, это правильно, грош им цена за лейбл. Три попытки в ноль да столько же у моей семьи только убедили в мнении. Такой гадости на ногах не было никогда, особенно за собственные кровно-заработанные.

Новые ботинки повод задуматься о смысле жизни, ведь если к полтиннику не научился верно подбирать обувь, то что-то явно не так, аяяй, все дела, стоит быть серьёзнее, стоит взрослеть, умнеть, матереть, все дела.

П.С: на самом деле никто не дурнее паровоза, а если жена умница, то специально клейкие мягкие запятники придут прямо в Магнит возле дома, что значительно упрощает проклятую процедуру разноски новых понравившихся ботинок. Хорошего дня всем, mon ami.

Следы мягких лапок

Кошки навсегда оставляют следы мягких лапок в человеческих сердцах. Если, конечно, усатым повезло встретить именно людей, а не кожаных двуногих мешков. Тогда жизнь удалась. Шерстяные паразиты любимы и почти боготворимы, все знают, да-да.

Саше с одного районного центра недавно подкинули котят к магазину. Саша собирает кошаков по обочинам и у него живёт целая стая, благо дом с участком весьма позволяют. Детей у него не случилось, жена, бывшая рядом со школы, жила с врождённым сердечным недугом и оставила его чуть меньше пятилетки назад. Саша подбирает бродячих, битых, больных, брошенных блохозавров, выхаживает, забирает в тепло, уют и всегда полную миску. Все вокруг знают, вот и подкинули котятков, на, мол, добрая душа, заботься. Саша ворчит и радуется одновременно, этим хвостикам, надо думать, выпадет беречь магаз от происков грызунов. Да и нормально, там есть где разгуляться, поспать, поесть и у него там всегда тепло, сухо, все дела.

Месяц назад, чуть ниже самарского Космопорта, на тротуаре давно уже не новых красно-розовых домов по Дыбенко гулялось молодому коту-чернышу. Совсем почти подросток, тонкий, сосиска с хвостом, точёная статуэтка, любопытная мордочка с усами-ушами туда-сюда, нюхать, смотреть, слушать, и, вот ведь, не обращать внимания на людей вокруг. Котейке явно везло, не наблюдалось обычных стай стерилизованных собак, обожающих наши улицы. Кошак шатался себе по тротуару, исследовал покрышки машин вдоль дороги, тыкался башкой в пару детских коленок, подставлял лоб под детские же мягкие ладошки и одним фактом своего кошачьего существования здесь и сейчас вызвал полтора десяток добрых улыбок и прищурено-тёплых взглядов. Жутко хотелось забрать кота с собой, да.

Давным-давно, у Чернореченской, чего-то там пёрлось через проезд-арку у Владимирской. Солнце, тепло, пылища, полдень, разморённые воробьи цвикают по лужам полива в тени у стен, голуби ворочаются в мусорке точно слоны, кто-то жарит котлеты, дети бьют по мячу, мяч шарашит в стену у подъездной двери, бабка с соседней лавки знай себе их костерит, а прямо посерёдке асфальта под аркой адреналином бьётся форменная драма. Там два бандита с усами-хвостами-когтями не поделили то ли двор, то ли на четверть ангорскую Мурку, лежащую на колодце и не смотрящую в их сторону, то не суть. Кошачья, или тут правильнее котиная, гордость требовала выхода, спуска пара не свисток, крови вот этого бело-чёрного/полосато-рыжего наглеца, выпустить когти и завести сирену, готовясь биться. Дети даже забили на забитый куда не стоило мяч и присоединились ко мне, очарованно застыв в тени и не вмешиваясь в бой двух шерстяных самураев, на весь двор вещающих о всём ужасе, ожидающем вражину здесь да сейчас. Они сошлись, огонь и пламень, клык против клыка, коготь против когтя, ниндзя против ниндзя… Ор, зависание в воздухе, неуловимо молниеносные удары, клочья шерсти и, финалом, вопль проходившей тётки:

- Ах ты паразит, моего Персика калечить, да я тебе, зараза ты такая!!!

В общем, ничья, а мурка даже не повела ухом, игнорируя всё и вся. Настоящая женщина.

Мамина кошка Василиса как-то первый раз котилась. Счастье присутствовать выпало мне, кошка шарахалась туда-сюда с выпученными глазами, мяуканьем и явно перекатывающейся пузенью. Это потом стало ясно – по мелочи Вася не разменивается, приносить, так восьмерых, не меньше, и обязательно одну точь-в-точь как сама. В общем, дело не шло, наружу торчали котёнкины задние лапки, шёл третий час метаний, Васька мявкала и смотрела на меня ровно хоббиты на Гендальфа. Делать было нечего, резиновая перчатка, мать-героиню мордой в сооружённое мягкое гнездо, котёнка, по возможности аккуратно, наружу. Чпокнуло, мявкнуло, дело пошло. Если кто думает, что котей помер или стал калекой, то вы ошибаетесь. Это чудо потом поселилось в молочном, они тогда ещё работали.

Макс умер ещё в июне прошлого года, и, вот ведь, до сих пор временами мерещится тут-там, а последняя затяжка на домашней футболке, сзади на плече, после обнимашек с ним, никуда не делась. Глупо, наверное, но как-то сильно не хватает нашего дивного чернобурого кота, прожившего почти десять лет рядом и умевшего удивительно здорово сопеть в ухо, щекоча усами, тыкаться лбом в лоб и внимательно слушать разговор с самим собой. Да, именно так.

Разные лица и цвета встречных людей

Вчера точно в прошлое окунулся, с ревущими из колонок Sinister, с важностью шмотья, с обязательным пафосом и, самом собой, искренней металлической трушностью, ну, это когда главным вдруг становится не завтрашний день, а вся искренность твоей нефорной сути.

Парняга лет шестнадцати-семнадцати шёл навстречу ровно привет из прошлого, оставшегося минимум в середине нулевых с выпусками M, рецензиями Анастасии Самотыи, пиратскими дисками с вполне ничёшной полиграфией, майко-балахоно-торбами страны Киталия, массово выдавивших с рынка рок-атрибутики недавних монстров Румынии и Польши. Парняга шёл весь из себя в натуральных берцах, заправленном в них немецком камуфляже, косухе нараспашку, адово вырвиглазными лого чего-то мясного под ней и даже в шипованных напульсниках едва ли не по локоть, каким-то макаром натянутых почти на рукава куртки. Он так твёрдо шёл и смотрел перед собой, что сразу становилось ясно – пацану жуть как зашёл его внешний вид, он люто крут и ваще.

Через дорогу скакал и опаздывал его товарищ, самый обычный современный черновласый домовёнок в оверсайзе и ужасающего вида неформальных лаптях, смахивающих на эрзац, носимый зольдами под Сталинградом в зиму перед сдачей Паулюса. Ничем он не выделялся из сонма таких же, плодящихся не иначе как методом почкования, и ничем, кроме удивительно неумелого бега и не запомнился. В отличие от натурально трушного друга.

Вчера навстречу попалась девчонка с волосами цвета оттенком малахита и, немного, янтаря. Смешать жёлтое с зелёным на голове в наше время штука обычная, это три-четыре пятилетки назад такие дамы обычно являли миру неудачное обращение с окрашиванием в домашне-кустарных условиях, эдакий ночной кошмар куаферов с парикмахерами. Сейчас оно временами даже не откладывается на подкорке, настолько привычным стали аляповатые пятна голов молодёжи, вне гендерного деления с социальным положением. Девчонка не шла, летела, куда-то торопясь и мурлыкая по телефону. Наверное, именно мурлыкая, если судить по лицу, слышно-то не было, в ушах тыц-тыц-тыцкал последний альбом Cemetary, о тот год окончательно переметнувшихся куда-то в электронщину с ню-металом. Девчонка шла размашисто, от бедра, улыбаясь, играя ямочками на щеках и чернея татуировками на ногах под сеткой. Вылитая училка из кинца «Орудия», только волосы другого цвета, очки чуть иной формы, помоложе, одета иначе, а так – один в один та неизвестная актриса.

Саша сегодня пришёл менять краску в картриджах, сменять сами картриджи и делать ещё что-то с офисной техникой. Саше тридцать лет назад вряд ли бы дали спокойно пройти по улице, и даже не в славном Чапаевске, не в ровных прямоугольниках чётко-пацанских районах Тольятти или ещё какой Комсы, не на старых и верных традициям улицах Безымянки с её давно пропавшими фурагами и не в клубе «Юность» моей давно закончившейся юности крохотного Отрадного. О, думаю, Саше бы живо распечатали бы коробку живительных чуть ли не у самарского Белого дома перед глазами дежурного наряда, а если б ему вздумалось схорониться в церкви, то - как бы не случилось сожжение то ли еретика, то ли ещё какого антихриста. Сашины татуировки начинаются где-то с висков, пестрят на лице, убегают к ушам с натуральными пятирублевками тоннелей и спускаются куда-то под футболку, само собой выбегая на руки, шею и, наверняка, ещё куда. Саша воспитанный, вежливый, с богатым лексиконом, мастеровитый и совершенно не вяжущийся даже сейчас с обликом сущего комиксного панка из земли будущего кинофантастики восьмидесятых.

А ещё у нас на территории есть какая-то фирмёшка и там работает самая обычная со всех сторон почти ровесница исключительно уютно-домашнего вида, с кудряшками всегда уложенной причёски, в классических джинсах и строгих пальто. Отличается в ней одна единственная деталь – явная любовь к золотой коллекции мультов Ханна-Барбера и прочих Уорнер Бразерс, где кролики, марсиане, Койот с Бегуном и прочий антропоморфный батальон зверюшек, веселивших её, да и меня точно, во времена оные VHS формата с разными там Pal-Secam-ами. И, вот ведь, эти самые анимационные герои в ней точно колокольчик в конце симфонии Рахманинова или ещё какого Шостаковича. Точно вам говорю.

Город добра скрывает улицы зла

Город добра скрывает улицы зла - красовалось на пакгаузе у железки, грохотавшей товарняками, пассажирскими и, электричками в сторону Бугуруслана. Надпись, остроносо-очкастый упырь типа Ковекса из Маззи и диджейская вертушки. Граффити нулевых, да-да.

Поезда в основном зеленели, ливреи, красная и белое с синевой да зеленью имелись у Магнитки с Башкортостаном. Сидушки электронов пока почти везде оставались лакировано-деревянными, хотя и вперемежку с красной шкурой свежезагнанного молодого дерматина, половина составов добро смотрела круглыми глазами круглых морд рижских головных вагонов, а по пятницам с воскресеньями КбшЖД дотягивалась даже до башкирских студентов своими 12 вагонами, всегда забитыми под завязку.

Утренних рейсов, возивших домой и на работу в облцентр, хватало с избытком, как и зайцев, скакавших от контролёров с хвоста в голову и обратно. Плохое забывается быстро, а в те благословенно-спокойные нулевые года их первой половины постоять в дороге было легче двух пальцев об асфальт. Электричка вставала, дремала, дымила из щелей типа запретными сижками. Как-то, в премьеру второго Блейда, моя сестрица просидела свой билет между Тургеневкой с Кинелём, добравшись к нам уже позже кинотеатра. Случалось, чего уж.

Развмесячные электропоездки на малую родину здорово показывают тщетность бытия и неумолимость времени. Четверть века с осени двухтысячного смогли изменить сами составы, в Мск совсем, у нас редко, через раз радуя Тольятти ласточками, а Похвистнево редкой отправкой новой ЭД4. А в остальном… В остальном всё почти как прежде - бурно-серая засыпающая лесостепь с теми же самыми дачными крышами, стареющими домиками вдоль путей, обязательными чёрными кусками летнепрошедшего пожара, кое-где оставшимся забором из профлиста сине-белой расцветки той, закончившейся, КбшЖД, те же дачники с дачницами, где прореженные временем с болезнями, где украшенные новыми или углубившимися морщин ами, те же заводчане, удивительно долго катающиеся с области на Прогресс с последышами Авиакора. Рогоз у Самарки ближе и гуще возле насыпи, тётки-торговки с морожено-лимонадно-орехово-чипсово-шоколодными тележками совсем закончились и, вроде бы, даже прекратились талантливые псевдокалеки-балалаешники с баянами, песнями Цоя под расстроенные гитары и микрофоны с встроенными колонками. Правда, постоянно, а не порой, вот ведь, величественно возникают заматеревше-тяжёлые, аки дредноуты контролёрши, оставшиеся в памяти молодыми девками с точно имевшимися талиями.

Время легко разглаживает что угодно, хоть недавно сделанный фасад станции 1934 года постройки, хоть вот-вот казалось купленную ветровку деда-садовода, до жути смахивающего на папу Карло-Гринько из старо-доброго советского Буратино. У него, хочется верить, всё хорошо, крыжовник колосится, томаты вызревают гроздьями, а яблок хватит на пять плаваний "Эспаньолы" туда-обратно и, конечно же, на новогоднюю шарлотку правнукам.

Электропоезда и их пассажиры временами настоящие хранители времени, вплавленного ими в янтарь повседневность, вроде рюкзаков "Азимут", чая с дымком по-цыгански из красно-чёрных клетчатых термосов времён ГОСТ с СССР или, вот где диво-дивное, настояще-форменных бейсболок NYPD. Да, что там полицейская кепка, порой, как артефакт молодости, CD-плейеров и только-только вышедшего Грайндхауса Родригеса с Тарантино, чистый, целый, малино-желто-белый, перед глазами возникает большущий пакет Media-Markt, вот чего бойся.

Время бежит точно электричество по линиям для пантографов электричек и, понимая его скорость, хочется загадать увидеть несколько раз последователя Мичурина с лицом Станниса Баратеона, коротышку-контролёршу с тёмными короткими волосами, слепого аккордеониста и его романсы под заунывные подпевки коллеги и, чем чёрт не шутит, совсем молоденькую студентку железки, явно едущую к маме и, судя по стуку льняно-белокурой головы по стеклу, совершенно точно не выспавшуюся.Увидеть хотя бы через год.

А, да! Хочется найти на просторах интернета хотя бы одну фотку граффити носато-очкастого диджея Ковекса с его вертушкой и теми самыми Город добра скрывает улицы зла.

Три недели

Всего три недели назад, едучи в электричке, глядя на жёлто-серые пейзажи убранных полей и выжженных полянок промеж посадками, зевая из-за меняющейся погоды с атмосферным, ощущаемых собственным встроенным барометром, стариковски грустно, взялось и записалось в телефоне. Вот это самое, что внизу. Всего три недели назад.

В окна стучится осень. Пока ещё скромно, легонько напоминая о себе. Завтра вторая декада августа, в гиперах школьные развалы, в ТРК распродают летнее, а к обыденно-рановато облетающим липам цепляются прочие листья.

Осень мало кто вроде бы любит, но здесь, в Среднем Поволжье, лето частенько сушит людишек точно воблу, потому осенне-красно-жёлтая палитра на самом-то деле весьма любима.

Хоть вздохнёшь от жары.

Птичьи косяки у нас редки, грачи с галками давным-давно не улетают, а после дня войск дяди Васи купаться так себе занятие, водичка цветёт, мажется и пованивает.

С середины сентября по октябрь у нас прекрасно, почти как в апрелемае, только тогда вокруг свеже-непыльная зелень, а в очей очарованье много охры, золота и, само собой, багрянца.

Осенью отлично на разок-другой заходит «Дикий мёд» от Tiamat и «Forever autumn» Lake of tears. Это нормально, готика с думом аккурат как саундтрек засыпающей природы.

Осень стекает потеками пока короткого дождя по летней москитной сетке и там, за окном, сейчас начнёт парить ровно в джунглях.

Всё так, на дворе пока лето, но...

Но осень уже стучится в окна. Да да.

Запах и вкус осени сорокалетней выдержки

Завершённый процесс восприятия - орально-назальный, одновременно впитываясь носом, нёбом и языком. Это какой-то умный дядька написал в Катиной книге, а им-то, вроде «Ингредиентов» Али Бузари, «Жареным фактам» Ивана Шишкина и остальным стоит доверять. Катя-то точно знает, на то она и шеф. Но речь про осень и её вкусы с запахами.

Точно помню осень 86-го, когда в детсаду знали о скором закрытии на ремонт и раскидывании нас кого куда. Наша повариха, мама моего уличного друга Женька, делала и делала свои гречневые блины с какой-то сумасшедше-прекрасной подливкой, прогулки пахли кострами окружающего детсад пригорода, а ещё, так уж вышло, к такому благостному великолепию примешался советский шампунь «Кря-кря», грех было не попробовать.

Сентябрь-октябрь 1987-ого пахли красным новым ранцем с крейсером «Аврора», книжной пылью «Букваря» из школьной библиотеки, сукном первой синей формы с красно-белым шевроном рукава, а на языке, кроме столовских киселя с котлетами, остался привкус самой обычной промокашки. Почему так вышло? Да сложно оказалось удержаться и не куснуть.

Следующая осень густо отдавала выветривающейся, но всё же мощной, советской полиграфией. Набор открыток авторства Олега Пархаева о русской регулярной коннице Отечественной Войны 1812-го года никак не желал прятаться в ящик стола, следом прибавлялись патриотичные книжки вроде «Ветры Куликова поля» Митяева, «Бородинское пробуждение» Сергиенко и остальные, где на страницах мелькали кавалергарды, гусары, уланы и прочие шеволежеры. Самой осени особо не имелось, то ли она оказалась сыро-мокрой, то ли домоседство с книжками подвинуло всё остальное. А на вкус, смешно сказать, та осень помнится с привкусом пластилина. Много, крайне много, очень много солдатиков слепились тогда.

1989 остался в памяти первым знакомством с главными детскими запахами с привкусом. Осень 89-го густо отдавала много раз ношеными кедами с редкими кроссовками, насквозь промокшими майками, половой эмалью, так себе резиной, остающейся на руках и даже на языке. Детско-юношеская спортивная школа, баскет, свистки тренеров, стук апельсиновых болгарских игровых и рыжих тренировочных советских мячей.

90-ый, спустя тридцать шесть годков отдаёт горьким привкусом закончившегося настоящего детства. Вроде бы всё шло хорошо – первый просмотренный чемпионат мира, Камерун и Роже Милла, два ящика свежих фруктов с Ташкента, лихие друзья, футбик и всё такое. Но, в лето, где в кострах горела и горела проволочная изоляция, пускающая разноцветные сполохи, лихие друзья, все как один старшие, повзрослели окончательно. Потому и осталось оно каким-то горьковатым привкусом, как картошка, перележавшая в золе до угольков.

Год путча и полного развала СССР ничем особо не запомнился. Его осень оказалась сырой, чёрной, мокрой, где жёлтое чаще всего оказывалось обёртками жёвки с вкладышами про черепах-ниндзя. Та осень ничем не пахла, а на вкус оказалась такой же сладко-фальшивой, как турецкий буббль-гум.

В 92-ом всё как-то резко выцвело, несмотря на калейдоскоп цветов вокруг. Цветные телики имелись какие хочешь, спортивные костюмы начали резко набирать кислотность, прилавки продовольственных наполнялись всем подряд, вон тем, вот этим и немножко того, всех оттенков радуги. Где-то там, в по-настоящему первой постсоветской осени растворились молочные магазины, за день прокисающие вместе с остатками настоящих продуктов, хлебные наполнялись плодами экспериментов технологов, ведать не ведающих о оставшихся относительно спокойных десяти годах, отпущенных бывшим госпредприятиям. Повсюду густо дымился американ бленд, годы недавнего дефицита с талонами казались мороком с кошмаром, не иначе. Привкуса войны мы не ощущали, они полыхали по окраинам рухнувшей империи.

Девяносто третий с его осенью вдруг стал каким-то уверенным в себе. Та осень впервые не пахла свежевыкопанной картошкой, как-то вдруг хватило заработанного родителями и первый раз за осознанное детство не случилось с лета пропахнуть отравой для колорадского жука. А ещё она пахла сливочным маслом первой еды, сварганенной своими руками – самой обычной яичницей. Из своих яиц, на деревенском сливочном, под молоко из банки, привозимое настоящим молочником от своих коров, где сливки разгонялись ложкой. А отец, едва ли не впервые на моей памяти всё время дымил чем-то с фильтром.

Осень девяносто четвёртого насквозь пропахла старшим двоюродным братом с севера, пацанским одеколоном «Доллар», испанскими сигами «Лазер» и самогоном, слитым у наших стариков. И, немного, ментоловым «кентом», опробованным и не зашедшим лично мне. Баскетбол победил. Ещё та осень пахла устоявшимся в Поволжье «Родником», обильно употребляемым отцом. Той осенью они оба, «Родник» и отец, навсегда пропали из жизни.

1995 с его сухой желтой листвой, водораздел страны с её девяностыми, на вкус казался пеплом, только ясно это стало потом. По телевизору ещё показывали «Элен и ребята», а в новостях привычными стали репортажи с Кавказа. Ту кровь все ощущали слабо, зато несколько поколений ровесников вошли во вкус своей, воюя друг с другом после дискачей на выходных и занимаясь самым тупым гопстопом за-ради накатывающего вала ханки. И кислым та осень пропахла насквозь, и вонь ангидрита отбросила всё, даже гарь листвы, сырость земли и влагу дождей.

Сентябрь девяносто шестого, сухой, прозрачный, тёплый и пока ещё осенний месяц, а не придаток летней жары сейчас, был хорош. Он звучал шведско-гётеборгским металлом, пах сумасшедше скоростной «магной» из мягкой красно-синей пачки, перекатывался по языку как-бы клюквенной некрепкой «Карелией» и мягко отдавал турецкой губной помадой. Здесь как-то сказочно здорово дышал лес, куда уходилось гулять просто так, дышал палой листвой, землёй, взрытой кабанами, тёмной засыпающей рекой и лёгкой прелью прошлогоднего валежника. В общем, осень того года, шелестящая листвой под ногами нас-старшеклассников, казалась магией. Да такой и была, если вдуматься.

В 97-ом осень ещё была осенью с самого начала, а к её вкусу с запахом добавилась железная дорога, электрички, ещё больше губной помады и чересчур много «Петра Первого». Перед смертью не надышишься, перед армией не наживёшься.

Дагестан в девяносто восьмом показал совершенно иную осень, раскрыв запахи со вкусами, наверняка хорошо знакомые моим обоим дедам – ваксы, старой тушёной капусты, сечки, масла-отработки, грязи с земле й ходов сообщения, серо-коричневого хозяйственного мыла, томатной пасты во всём съедобном ради хотя бы какого-то вкуса, щепы дров с брёвнами, плесневелой «примы», гладкого камыша так себе мундштуков, гнилых ниток для подшивы и остального, немного пороха и весьма много, со всех сторон, немытых ног и мокрых портянок, не высыхающих за три часа отдыхающей смены в промёрзшей караульной палатке.

А следующая осень оказалась не слабее, если не сказать – круче. Пыль просёлочных дорог, стылая вода редких колодцев, обеззараживающие таблетки, та самая трава вместо табака из-за недели посреди степи в секрете, постоянно меняющийся вкус разномастных примин из гуманитарки, перлово-тушёночный котелок три раза в день на расчёт, сухпайковые сухари оттуда, обязательно вымоченные в горяченном чае за-ради поисков обычных червяков, силосная кукуруза с маслом в цинке из-под 5,45 на костре в поле под Грозным и яркая громада «Люфтганзы» над головой, очень много солярного дыма переходов и от фитилей коптилок в землянках с палатками, ещё больше пороховой гари и временами привкус бинтов на зубах, редкая горечь осетинской палёной «Парус» или фанфурика спирта Брынцалов-Ферейн, влитого в двухлитровку «Очаковского». И, чего уж, немного «юбилейного» печенья на 7-ое ноября.

Миллениум не только начал новое тысячелетие, осень 2000-го начала настоящую новую жизнь для меня. Мирная, красивая, яркая, грохочущая трамваями настоящего большого города, перекатывающаяся неожиданно киношной картинкой заканчивающихся девяностых. Пепси, пейджер, ЭмТиВи прошли мимо, и, работая в мексиканской «Кукараче», запомнился только первый бургер и тот не из Макдака, а из давно умершего «Лурса» на Куйбышева.

Жизнь менялась, подстраиваясь под меняющийся мир, кто-то прогибался, кто-то нет, а осень 2001-го стало одной из последних, где имелись бабки у остановок с семками, сигами поштучно и мало кому нужными останками «Лав из». «Стиморол» явно победил, киоски с ассортиментом уничтожили уличных маклерш, а сама осень пахла улицами старого города, откуда всё же выселили мой коммерческий универ. И…

И дальше двадцать с небольшим лет, особенно с появлением сына, вдруг слились в единую непрекращающуюся ленту, где осень догоняет новую стоит лишь пару раз сходить в отпуск, увидеть пару новых фильмов и истоптать, казалось бы, дорогие надёжные кроссовки. Но даже так, ускоряясь, все эти засыпания природы как-то да отложились в памяти, тут-там напоминая о себе, и вряд ли сильно отличаясь от таких же ваших воспоминаний.

Пыльные дачные хлопоты, упаковка летних вещей на полгода, сгорающая в бочках трава, листва и сухостой, последние, да-да, именно так, последние в этом году шашлыки на природе, а на следующие выходные просто так получилось, сахарная вата парков, когда вдруг гуляешь там в обязательном порядке, обязательный конский навоз тех же парков, лошадки-то тут круглый год, но в парки обязательно в очей очарованье, кофе из картонного стаканчика на выходных, а теперь чаще всего просто утром, канувшие в Лету Дьябло Неро и Россо, модно-меняющиеся в сезон парфюмы, вдруг ставшее тёплым и едва-едва пахнущее креозотом самарское метро, давно закончившиеся настоящие хот-доги из стальных баков у бабок на улицах, так сильно пахнущие в первые осенние заморозки, выхлопы, с холодком вдруг становящиеся непередаваемо едкими, привкус неожиданного раннего снега, налипшего на вдруг небритые усы, осенний дождь за окном, пахнущий очередным ушедшим годом и многое, многое другое, ярко чувствующееся именно осенью.

И, да – главным запахом вдруг навсегда окажется затылок вашего совсем маленького чада, уставшего на такой классной прогулке в парке с белочками и захотевшего немножко на ручки.

Осень пахнет по-разному, но помнишь что-то классное.

Осень, осень, лес остыл и листья сб…

- А во вторник первое сентября.

- И не говори, опять лето кончилось, оглянуться не успели.

- А… А я о том, что впереди осень, красиво, все дела.

Лето кончается рано - россыпью одуванчиков по весне, да-да, точно вам говорю. И это совершенно не повод расстраиваться, плохая погода, несомненно, есть, но всё всегда заканчивается, включая её. А в осени главное поймать чудные, чудесные моменты, их не так много и, совсем как летние, они мимолётны, точно цветение сакуры у Фудзиямы.

- Осень, осень, лес остыл и листья сбросил…

Совсем скоро полетят листья, станут кружиться разноцветьем, падать, крошиться под ногами янтарной трухой или сливаться с чёрной жидкой грязью, тут уж как выпадет. Осень на осень не приходится, но чего точно не отнять у любой – всегда найдётся место прозрачному воздуху, синему небу, лёгкому холодку для удобной куртки, паутинке на ветру, обязательной вкусной горечи костра и каким-то улетающим птицам. И даже Пушкину, хотя это опционально.

Говорят, само собой умные люди в Интернетах, мол нас, наследие СССР и русской литературы, подсадили на иглу очей очарованья, Болдинской тоски и няни с её кружкой. Не говоря о Шевчуке с его осенями, где жгут корабли, по парку ходят и ходят молодые Бутусов с Кинчевым, а в душе находится место грусти, радости, воспоминаниям разных цветов с оттенками и, конечно же, последствиям магнитных бурь. Как ещё, если пятый десяток не просто стучится, а прямо ломится? Именно, что никак. Да и ладно.

- И лихой, ветер гонит их за мной…

«Лицей», как юность с девяностыми, остались далеко-далеко позади, в памяти, в видео так себе качества на просторах Интернета и в строчках, въевшихся не хуже советских ученических чернил в советскую же ковровую дорожку.

Да-да, случилась как-то, уже в самом начале средней школы, такая неприятность. По телику тогда ещё гоняли «Детский час» с его «Айм Маззи, биг Маззи, ай лайк клок энд ай донт лайк пламз», на обороте тетрадок печатали не только таблицу умножения, но и гимн СССР со словами Михалкова и музыкой Эль-Регистана, а сами тетрадки, тонкие, конечно, обязательно комплектовали промокашками. Нафига? Чтобы промокать, само собой, советские ученические перьевые ручки временами мазали просто ая-я-яй как сильно.

Беда пришла вместе с новой, где чернила набирались не плавным поворотом винта, а резким сильным движением к себе. На том я, целый третьеклассник, погорел, опрокинув пластиковый пузырёк синих на светло-зелёную дорожку нашей с сестрой комнаты. Чпоньк, и мир вдруг на глазах посинел, слово чести. С последствиями не справились вода, порошок «Лотос» и мускульные усилия.

Да, «Лицей» и три его прекрасные девы случились чуть позже, уже в России и даже на цветном экране, а не на чёрно-белом «Каскаде» со сломанным переключателем. Ну, у вас же тоже заменили родной плавный на жёсткое уродство, едва проворачиваемое плоскачами? То-то же, все помнят.

- Осень, осень, ну давай у листьев спросим…

Осень – время говорить с листьями, ясенем и вообще природой. При всей безумно прекрасной зелёной палитре весны осень круче. Осень янтарная, охряная, медовая, лимонная, багровая, алая, гранатовая, аквамариновая, рыжая и ещё много-много каких оттенков жёлтого. Осень – пора гулять в парках, шуршать листвой, искать гладкие блестящие каштаны, собирая их по карманам и забывая на полгода, чтобы потом, перед зеркалом, вздыхая из-за зимне-наетых боков, нащупать их в кармане, детски улыбнувшись полугодовалому привету от себя осенью.

Осень стоит любить, ведь даже когда в ней неуютно-прохладно или сыровато-дождливо, это один чёрт не зимние стужи, бураны, метели или проклятый снег с ледяным дождём, ставший привычным за последние четверть века климатических новинок нашей жизни.

- Где он май , вечный май?!

Май несомненно вечный, май всегда приходит за апрелем, а тот в весну, а она после сестрицы-зимы, а той не случается без осенних грусти, ностальжи, зонтов, плащей, первых брюк с ботинками после шортов и юбок с кедами да босоножками.

Круг замыкается из года в год и, точно также, начинается снова, крутится, крутится, сменяя времена года, похолодания с потеплениями, оптимумы с оледенением Малого ледникового периода, нас с вами, исторические эпохи и даже континенты. Осень случаются обострения, осенью находит вдохновение, осенью одно мешается с другим и лишь бы чего плохого не случилось. Впереди три месяца разной погоды, разных событий, разных происшествий, разного, в общем. Если вдруг эта осень окажется с чем-то по-настоящему хорошим, будет здорово. Ну, а если нет, то ничего не попишешь, такое случается.

Хотелось бы попасть в осенний лес, большой парк или хотя бы неизвестный ботанический сад нехилых габаритов, закрепить засыпание природы чем-то вроде прошлогодней Сысерти, чего и вам желаю, на самом деле. Но если не выйдет – то придётся нагонять самыми обычными привычными скверами, Загородным и, кто знает, может всё же повторением прогулки над чёрно-холодным предзимним Кинелём, речкой моего детства с юностью и временем, когда осень в первый раз вдруг ощутилась интересным привкусом, звучащим настоящим doom откуда-то с Швеции, пахнущим той самой Magna и при этом шуршащим да хрустящим листвой с ветками также, как сейчас.

Осень уже на пороге, дамы и господа, торопитесь насладиться ею, ведь она, как и всё прочее время года, мимолётно быстротечна. И не смущайтесь некриминальных странных желаний, выполняйте их, если имеются. Carpe diem, carpe noctem, как говорится. Есть же желания, э?

Наша сакура

Японцы явно инопланетяне, или гении, или дети богини Аматэрасу. Больше никак не выходится понять их влияние на нашу жизнь. Не, честно, ладно бы дело только в машинах, компьютерах, медицинском оборудовании или скоростных поездах. Фига, они ваще везде.

Суши, роллы, самураи, высокотехнологичные гаджеты, капсульные отели, аниме с мангой и, само собой, всяко-разно философия с принятием мира в особенном ключе. Ну, там, Хокусай, нэцке, букак… в общем, в особенном, включая особенные особенности с осьминогами и, конечно же, цветение сакуры на фоне Фудзиямы.

У нас сакура, ну, то есть японская вишня, имеется в основном во всяких ботанических садах и частных палисадниках, так что любоваться ею по-японски просто так не получится. Да и не больно хочется, на самом деле, хватает родного, кондового, посконно-лыкового, точь-в-точь как канадский православный клён, само собой. В Канаде хорошего хватает, и уж дерево с эмблемой хоккейной сборной североамериканцев уж точно. И они, эти клёны, красивы.

К слову, думается мне, само название блога звучит жутко неправильно – «наша» сакура. Типа «наш» ответ «Игре Престолов» в виде «Хроник Этерны», где проигрыш масс-медиа очевиден в самой постановке вопроса: ведь «ответ» и констатирует моральный выигрыш шоураннеров телеверсии Вестероса, иначе было бы «просто наш прекрасный фэнтези-сериал». Но речь, как водится, о прекрасной поре древесной красоты, где для последней вовсе необязательно наличие цветения. Точно говорю, так и есть.

Осень делает самые обычные привычные лиственные куда интереснее. Она же делает такими и немного хвойных, но лиственные куда отзывчивее к сентябрьско-октябрьской магии. Она, кстати, имеет вполне понятные цвета с оттенками, переливающимися под поздним солнцем так живо и ярко, что невозможно не любить очей очарование и не хотеть увидеть её снова ничуть не меньше, чем изумрудно-весеннюю зелень или золото налитых летних колосьев под бело-голубым летним небом.

Во дворе неподалёку от работы выстроились в ряд восемь вполне больших клёнов. Они кудрявые, высокие, пока ещё юношески-тонкие и совсем скоро окрасятся багрянцем, златом и прочим живым янтарём, дивно переливающимся под спокойным, или даже зло хлещущим, ветром. Пять лет назад увидел их чудеса в первый раз и с тех пор жду каждый год повторения, радуясь стойкости деревцев, стоящих и не сохнущих в наш поволжский зной, не ломающихся в летне-лесостепные бури и до последнего не сбрасывающих палитру резной листвы.

Во внутреннем дворике самой работы, рядом с греховной курилкой, полной разухабистых историй, затейливых диатриб и вкусно-недоступного табачного дыма, пять лет тянется вверх стройная милашка-рябина и она осенью прекраснее некуда.

В нашем дворике самарской Безымянки, среди остатков послевоенных тополей, чёрно-кряжистых карагачей, юных каштанов и редких берёзок, растёт настоящий лесной король, кудрявый дубок, оберегаемый сколоченной пирамидой и закреплённый несколькими тугими растяжками. Совсем скоро его обольёт живым золотом, держащимся недолго и превращающимся в настоящую охру, что в сухую осень осыпается вниз и, раскиданная ветром, под ногами жителей превращается в почти волшебную жёлтую пыль, так нелюбимую как всеми хозяйками двора в целом, так и нашей Катей в частности.

В забор казачье-кадетского корпуса по Тореза всё лето вплетается вьюнок, наматывающий свои петли с земли до крашеных макушек арматуры. Вот-вот и он превратится в гранато-рубиновое украшение, ярко заметное издали и мужественно держащееся до первого хрусткого снега.

В красиво-красочном заборе школы-сталинки у сквера Калинина, всегда выкрашенном в чёрное, с коваными пиками верха, с шестиугольными псевдо-щитами посерёдке, к середине октября появляется точка, смахивающая на колокольчик в конце симфонии Прокофьева, идеальное завершение всей архитектурной задумки – две ветви большого канадца, роскошно золотящегося всего полтора недели времени. Именно в эти десять дней забор старой школы идеален до неприличия.

А ещё за домом густо растут несколько кустов сумаха и настолько красивых оттенков красного, алого, багряного и прочих синонимов этих цветов редко когда встретишь.

Осень красивая и доказывает – вовсе необязательно любоваться сакурой под сенью Фудзи для восхищения природой. Порой достаточно просто клёна.

И вновь костры рябин

Да-да, третьего сентября 1945 года, почти сто лет назад, Рабоче-Крестьянская Красная Армия и СССР в целом, равно как Верховный Главнокомандующий, товарищ Сталин в частности, победили Японию, завершив Вторую Мировую Войну. А японцы, при всей их мимишности, те ещё упыри, негодяи и много-много непечатных слов. Есть с чего и вчерашний собственный мёд о сакуре роли не играет.

На полном серьёзе – самураи Страны Восходящего Солнца со своими бусидо, гейшами и каллиграфией тушью так допекли соседей, что, думается, если б ООН закрыла глаза на выпил всех-превсех жителей островов, то в дело влез бы не только Китай, но и обе Кореи, точно помирившиеся на время справедливой мести. Не говоря о том, что нам тоже есть что припомнить поклонниками сатори с синтоизмом. Ну, да и ладно, всему приходит конец и имперские амбиции с форменной скотской жестокостью камикадзе наши деды-прадеды помножили на ноль восемь десятков лет назад. Хочется верить, что больше не придётся.

Но речь, как водится, о кострах рябин, о Шуфе, о текущем дне с подмигивающим Михаилом Захаровичем, о нормальных чётких пацанчиках, резких и дерзких, прям в стиле евреев одесских. В общем – эдакая доза лютой ностальгии там, где никто не просил. Чего поделать, миль пардон, эскюзе муа, все дела, чо.

Шуф появился в нашей общей постсоветской жизни ближе к середине девяностых. И не сказать, мол, кто-то думал о безумии с костром рябин. Сперва всем заходили его шансонье-около-криминал-песни, а потом в ход пошли настоящие шансоньетки.

- За милых дам, за милых дам

Мой первый тост и тут, и там

Время было такое, что мало кто понимал происходящее в плане культуры. Ну, как культуры? Уж чего вышло, слово чести. И, чего уж, во второй половине святых-лихих Михаил Захарович со своей солидной школой советской поп-музыки становился всё выгоднее да приятнее хотя бы слуху, хотя бы восприятию самой песни, где слова складывались в стихи, а уж они-то вообще порождали историю.

Оттеняемый дуростью «сим-сим отдайся» резвого Укупника, не стреляющей братвы от Кемеровского, так себе рисованной зайкимоей Императора Российской Эстрады и мистера эй-журналистка-в-розовом, не говоря о голубой луне с двумя братьями, Шуфутинский стал казаться чем-то компромиссным даже преподавателям школ.

- Мне нравятся все женщины на свете

Блондинка ли, брюнетка – всё равно

Чёткие пацаны любили Шуфа не за эти вот свистопляски с центровыми биксами на сцене, фу, ёлы-палы. Нормальные пацаны ценили нормальный подход с песнями по понятиям, про жиганов-лимончиков, хоп, попался мусорок и всё такое. Не сказать, мол, Шуф подкидывал уголька в такие печи, но кое-что имелось и у него в загашниках, позволяя на равных стоять с глыбами Наговицына и Круга.

На дворе всем рулили бригады, пусть и бригадного там имелся лишь подряд, где основным являлся, само собой, бригадир, а главным делом считалось почаще распаковывать коробку свеже-горячих кому следовало и не больше. Серьёзные дела делались серьёзными людьми, молодёжь хватала что могла, выдавая желаемое за действительное и старательно устремляясь в сторону зон, отсидок, гоп-стопов и всегда гостеприимных барыг, банчивших ханкой, кислым и не отказывавшихся самолично раскумариться с покупателями.

В таких местах, как ни странно, потрёпанные кассетники частенько гоняли зажёвано-заклеенные лаком кассеты, откуда, хрипловато сурово лилось даже и:

- И если надо -жизнь отдам за милых дам

Вряд ли таковое б произошло, но звучало прямо огненно. До Стаса Михайлова оставалось всего ничего, женская память бережно хранила образ Жени Белоусова и только факт брутальной внешности Михаила Захаровича, надо полагать, не сделал его фаворитом дамских сердец. Но он старался, что с дамами, что с ножами. И совершенно не подозревал, что:

- И снова третье сентября…

Горят костры ряб...

Ну, все знают, все пользовали, все морщились чуть позже, поминая дурновкусие. Так оно, либо нет, роли не играет. Костры рябин горят, день победы над Японией вспоминают куда реже, пацаны в адиковских костюмах, слушавшие Шуфа в братских компаниях, выросли и даже смогли купить настоящие адидасы, пусть и не все, шансон никуда не делся, Михаил Захарович совсем-пресовсем взрослый, сентябрь накатил в очередной раз, Интернет нынче полюбас наполнится подмигивающим Шуфом, всем своим саркастическим видом как-бы вопрошающим:

- Слушаешь, небось?

И, если вдуматься, нет в этом ничего плохого. Эдакая добрая русская сетевая традиция, нежданно-негаданно появившаяся у нас с вами. Пусть её, у нас и так маловато поводов улыбнуться просто так, верно?

Ну, слушали же, небось.

- И снова третье сентября, горят костры рябин…

Первый раз в первый

- Как наденешь галстук – береги его

Он ведь с нашим знаменем – цвета одного

Азбука была с аистом в очках и восторженными детишками, училась легко, читалось потом ещё легче. В первом классе, осенью, цепляли звёздочку с маленьким Ильичом и, беста карапузики, делили на звёздочки, мол, надо учиться строить коммунизм.

Черёд галстука наступал через пару лет, надвигающиеся уроки труда с токарно-фрезерными станками, киянками, плитами домоводства и беготнёй по разным кабинетам вместо привычного одного с перерывом на физру.

В текущем, 2026 от РХ году даже интересно – будут ли у школьников букеты, или МинОбр запретит их в очередной раз в рамках борьбы с коррупцией, здравым смыслом и за верный облик преподавателей. Хотя, конечно, родкомы уже скинулись, заказав доставку на дом классной, всем-превсем педагогам и паре завучей, да ещё посоревновавшись с параллелью. Мол – ништяк мы в этом году вас уделали ровно Господь Бог черепаху, все дела.

Бабушкины астры. Бабушкины сиренево-красно-голубые астры из палисадника. Самые осенние и первосентябрьские цветы, шедшие пристёжкой с первой порцией листвы, мусора и обрезков веток, сжигаемых вдоль улиц пригорода, дачных массивов и очередно-ушедшего лета. Бабушкины астры виднелись в руках почти у всех, а у кого не виднелись, то и не страшно – наши классные руководительницы не обижались.

Сейчас опять вводят форму, хотя сегодняшнее утро явно говорит – не всем и не везде. Советское школьное детство синело и коричневело, с вкраплениями чёрно-белого фартуков, светлело бантами и краснело эмблемами пацанских курток. И, конечно же, всеми необходимыми аксессуарами коммунистического бытия – звёздочками, галстуками и немногочисленными комсомольскими значками.

А вообще, как по мне, самое главное из запоминающегося 1 сентября далёкого-далёкого советского детства, отразившееся в жизни сейчас, это белые девичьи фартуки. Ну, все знают, жаль, что их не носят с формой младшие классы хотя бы раз в год, в самом начале. Преображение кружевной детали в аксессуар взрослых нимф, активно косящих под обычных стриптизёрш для мальчишников, даже не огорчает, всем всё привычно и никакой оскомины. Ну, хочется упругие прелести упаковать в ни разу не носимый в школе привет из СССР, да ещё банты в волосы - да и ляд с ними, не переделаешь.

Они уже опять идут в школу, наши младшие товарищи, а гипермаркеты последние полтора месяца устраивали школьные ярмарки, где всего навалом, совсем взрослые мамы, равно как молоденькие бабушки, смотрят, вздыхают и совершают непоправимое – компенсируют своё школьное детство. Со всем его дефицитом, простецкими обложками, одинаковыми дневниками, некрасивыми ручками и так себе карандашами, даже близко не стоявшими с Кохинур.

Жаль, самим деткам такие заботы побоку, привычно надоевшие, привычно кажущиеся взрослой придурью. Вот ведь, дневник ей понравился с обложкой под кожу с кепкой, трубкой, профилем Шерлока Холмса и силуэтом Биг-Бена. Кто это ваще, а?

А родители, ходя между рядами канцелярских развалов родом из страны Киталия, знай вздыхают да примеряют на свои школьные воспоминания то дневник с динозабрами, то тетрадь с хохмами, то пенал с тремя отделениями. Не говоря о такой простой нужной штуке как мешок для второй обуви. Этих завались, какие хочешь, все удобные, с шнурками затяжками, цветасто-вырвиглазными картинками и легко надеваемыми на плечи поверх рюкзака. Сами родители, глядя на необходимую на год синтетику, так и шуршат в головах пакетами Deep Blue или ещё какими Зачарованными. Хотя, наверное, эти-то мадамы в основном красовались на тетрадках и мам, на полном серьёзе приведших в первый раз в первый класс своих первенцев.

Редко среди них случаются какие-то настоящие демоны. Началка поделит их на группы с классами, раздробит, покажет ненастоящую суть, где по старой-доброй традиции двоешник и хулиган обязательно пропащая личность, а отличникам светят исключительно молочные реки с кисельными берегами. Школа начнёт дрессировать несмышлёнышей, одёргивая их и родителей напоминаниями ОГЭ, ЕГЭ, ещё чего-нибудь и призывая стремиться к знаниям так, что по окончанию даже девятилетки вместо ребёнка должен быть не иначе как космонавт с функциями академика по нескольким дисциплинам.

Школа обязательно покажет, как обижают малышей, а сами малыши, подрастая, начнут унижать следующих. Нежные нимфы с улыбками фей, стоит незаметно оказаться рядом, на глазах оборачиваются весьма потёрханными ведьмами, оттрубившими не иначе как три года в ВМФ. И останется лишь поражаться – как из принцесски с косичками да бантами выросло эдакое дивное диво, стрекочущее сквернословием куда там слесарюге из ЖК.

Школа и первое сентября всегда обманчиво лакированы снаружи, и только походив туда несколько лет – понимаешь это. Хотя, конечно, в первом сентября есть и интересное, многие же хотят глянуть на одноклассников с одноклассниками, так изменившихся за лето ровно Гермиона, да пройтись гоголем, являя свои качественные изменения. Потому первое сентября интересно даже тем школярам, что уже и не помнят свой первый раз в первый класс.

Школота вот-вот, казалось, галдит по дворам, толпится в ТРК и надрывно разговаривает на подростковом везде, где придётся. Иначе они не умеют, чего поделать, жизнь такая, не они такие. Школоте, прямо позавчера, оставалось две недели, веселуха кончится, попрут тяжёлые учебные будни. Ну, типа того. И чпоньк – в какой раз в следующий класс. И понеслись волны матеша, литры, возвратившейся астрономии и всяко-разно обществознания с неведомыми параграфами каких-нибудь основ мироустройства для учеников средних классов в форме ОБЖ.

Бедные школьники страдают от взрослого произвола, доходящего временами до ужасного, где самая мякотка начинается первого сентября. Если бы не скрепно-скуфные родаки, они всем бы показали, как надо жить и почему не нужна школа с опостылевшим первым сентября. А пока...

А пока – давай-давай учиться и никаких гвоздей, точно вам говорю. Вот только, как было, есть и будет, природа возьмёт своё, гормоны победят здравый смысл и детки-конфетки, весело матюгаясь, сладко паря химической отравой и шалея от безнаказанности, просто выделят немного времени на отсидку за партой, вот и всё.

Но, хочется верить, у тех, кто как многие и многие в этом году впервые услышит треск звонка, найдётся желание учиться, учиться нужному и просто быть собой, ага.

Выборы, выборы, депутаты

Анна Сараева мила, молода, ясноглаза, смотрит с полит-рекламы самарского метро, в сентябре избирается от Советского района. Коммунист Максим Фёдоров её конкурент и краснеет на остановках. Четверть века живу здесь и не слышал про обоих.

Год назад Безымянку густо заклеивали стильным бородачом партии «Новые люди». Листовки обещали нужное, инициативы, креатив, контроль, всё в свои руки. Даже не вспомнить имени-фамилии того хорошего мужчины, не говоря о том – кто да куда выбирался, последнее время постоянно куда-то кого-то выбирают.

Выборы народных депутатов СССР помнятся обязательным буфетом с вкусняшками, выборы демократической России последней четверти века всегда инициативно-креативны. Это как с нефтью, если отыскать её где-то в стране третьего мира, так к гадалке не ходи, скоро там буй ным цветом распустится демократия, борьба с тиранией и прочие последствия глобализации. Так и с инициативами, креативами, чаяниями с нуждами и обещаниями.

Беда Самарской области с бывшим Куйбышевом в отсутствии хозяйских рук. Хозяина или хозяйки всё не найдётся, приходяще-уходяще-назначенно-народноизбранные пытаются в инициативы, латая наследство СССР да надеясь на авось, терпение, отсутствие аномальных погодных условий с изменением климата. Из всех прошлых хорошего осталась лишь деятельность Азарова, мэром сделавшего больше, но хотя бы оставившего отличную набережную и урны-мусорки по городу. Всякие прочие генерал-губернаторы, совокупно с городскими главами да выборными, чудили всяко-разно, порой заставляя креститься даже убеждённых атеистов.

Самарская область богатая. Уровень дохода региона легко понять по количеству приезжих ценных специалистов, этих две-три последние пятилетки уже где-то с одну десятую населения, не меньше. Эти не живут, где нет бабла определённого уровня, Северо-Запад в целом и Новгород Великий в частности. Упаси Господьвседержитель, никаких вайт-прайд, день Ахмеда-домоседа, тупо констатация факта и новая народная примета времени, и аргумент насчёт благости самой области, благости, утекающей чёрт-пой ми-куда или оборачивающейся невнятно-непонятным.

Вот, казалось бы, притащили в город новые автобусы, на газу, с кондёрами, разных длины с шириной да вместимостью, чин по чину, все дела. Не прошло полгода, полезла правда ровно шило с мешка. Часть пепелацев оказалась пользованной, подрихтованной, оклеенной брендированным серо-голубым цветом, крутящим на экранах панорамы Перми-матушки, кондиционеры массово умерли на следующее лето, а баранку чаще всего крутят не бывшие водилы Самаавтотранс, а всякие умелые граждане бывших братских, возящие народ ровно мешки с картошкой, пользуя КПП с педальками так, что стоит ждать массового вымирания транспорта уже вот-вот. Зато всё было красиво.

Новый и уже разок выбранный губернатор сделал благое – взял под контроль новые трамваи. Самара – татроград, у нас катаются разные чешки, у нас есть немного не новых белорусов, выживают усть-катавские трёхсекционники с чемпионата мира, да вдобавок Белкоммаш отправил партию своих аккуратных утюжков-конкурентов «львят» с «витязями». В общем, тут, не считая в целом нехватки состава порой в час пик, всё неплохо. Не считая путей, путей, превращающих детища Транспортных Систем в сущих двойников старых грохоталок времён Варшавского договора и молодости, такой красивой в «Операции Ы», где Шурик считывает конспект аккурат в новой Татре. И как оно уживается вместе, новое-хорошее и старое-так-себе-доброе, непонятно.

Мск год за годом радуется и порой даже поругивает всякие там импортозамещённые «Иволги» с «Финистами», а у нас не то, что радуешься кондиционеру ЭД2М сколько-то, а просто наслаждаешься наличием хотя бы пяти-шести поездов в сутки в те курмыши области, где люди тупо не могут найти работу, катаясь в центр и где, вот беда, умерло автобусное сообщение. А уж если окажешься на автостанциях с автовокзалами области, начав в сарае на Авроре и почти сдохнувшего Центрального, то отсутствие хозяины с хозяйкой ощутишь всем собой.

Не говоря о бедах с проблемами Советского района, где порядка днём с огнём не сыскать, рядовых пэпсов просто не хватает, грязь любят предлагать убирать на субботниках, а каналка с водоснабжением рвутся всегда в одних и тех же местах одно и то же время года.

Хочешь – не хочешь, а поверишь. Выборам, обещаниям, фотографиям, опыту, жизни вокруг и даже чуйке. Что-то да не подведёт же, а выборы так выборы, куда ж без них.

Мой старый город

Я люблю этот город вязовый… Есенин тут не причём, вязы у нас чёрно-азиатские, настоящие, не шибко фальшивые, карагачи, а сам город когда-то называл просто – мой. Сейчас так не сказать, когда четверть вне города, он старый-добрый знакомый и всё.

Детство помогает многому врезаться в память накрепко, не отколупаешь. Даже если многое меняется, главное остаётся, главное помогает видеть желаемое, не настоящее и плохого в том нет вообще. Возраст добавляет не только цинизма, порой тяжеловато от не пойми откуда взявшегося стариковского бу-бу-бу, все дела. Тут заболело, там вон слово ху… в общем, малолетние преступники написали, как обычно, тот самый магазин не работает, и наплевать, что его закрыли уже лет десять назад. Если не пятнадцать. Сколько-сколько? Мама родная…

Память накидывает вуалетку на старые дома, трещин стен, фальшь ремонтов из фасадов с теплоизоляции, тяп-ляп закрытых сверху чем подешевле и по первости поярче. Память легко заставит улыбнуться, прокручивая в голове картинки чего-то хорошего с добрым, позволяет рассмотреть такое же там, где и не ожидаешь, даже в нашу эпоху глобализации, поголовных Магнитопятёрочек и остального, знакомого до оскомины от вида корпоративных цветов с дизайном вывесок.

В моём маленьком городке всего полтора парка. Где-то и столько нет, но лет в одиннадцать даже показалось грустным понять, что есть парк и сквер, а не маленький парк. Сквер «Фронтовые письма», где светлеют бетонные треугольники и краснеют между ними звёзды, спокойно жил рядом без Вечного огня. Сейчас он есть, это неплохо, но главное в сквере другое. Через месяц его не так давно обновленные дорожки, как много пятилеток подряд, захрустит сухим золотом листвы. Над памятником солдатскому подвигу, кипенно-белые на режуще-голубом, поплывут лёгкие предзимние облака. За них, как казалось в детстве, станут цепляться макушками высоченные стройные берёзы аллеи, когда-то ведущей в сторону школы. По ней, снова и снова, легко пробегут дети, довольные кто концом уроков, кто наставшими первыми каникулами, а кто просто только-только начавшейся жизнью.

Рыжие, жёлтые, красно-зелёные листья тополей, вязов, клёнов и, конечно, берёз, сгребут в кучи обязательного субботника технарских групп. Их гонят сюда год за годом, гнали под «Песняров» эпохи любимого Леонида Ильича, отправляли бесплатно махать инвентарём под едва разрешённый «Сектор Газа» начала демократической России, уже с уговорами заставляли под Фактор-2 и сейчас, в остатки кальянного русского рэпа и три прихлопа-два притопа никак не умирающих «Дабро» опять выпнут грести шуршащие волны.

А потом, наплевав на пожарную безопасность, кто-то подожжёт парочку, дымок поплывёт по округе, мешаясь с таким же из дворов старых кирпичных малоэтажек, из-за пока стоящих гаражей, от готовых к сносу жёлтых самых простеньких «сталинок», пропадающих тут всё чаще.

Двадцать лет назад горящие листья мешались с сладким запахом хлеба. В моём старом городе пекли самый вкусный формовой белый по ГОСТ. Вкуснее не довелось есть ни в щедро-житном Краснодаре, ни в бывшей мукомольной столице Самаре, не говоря про обе столицы. Один разок, уже после жестокого убиения городского хлебозавода, оказавшись в Анапе, случилось попробовать что-то схожее. Хлебозавод, убитый конкуренцией, пекарными Юпи типа комплексных добавок, был настоящим сердцем города. Горячий настоящий хлеб в кузовах старых Газонов выщипывался нами точно часть культурного кода, также, как и покупать его стоило только свежий, ещё горячий, много не ешь, заворот кишок случится.

Везде есть районы, да и не только, обзываемые жителями совершенно отлично от официальных. Мой старый город не исключение, пусть их не так много. В смысле – осталось. Тут на Сороковом торговали пенсионеры, многие ещё помнят Французский, а за Колымой, смешно да грешно, пока не пересох Океанчик.

Мой не такой уж старый и вовсе не крохотный, хотя с чем сравнивать, мой Отрадный родился в 1956 и в эту субботу ему официально 69 лет. А память легко подкидывает сорокалетие, с канувшими в Лету КАВЗиками городских служб, расписанных 1956-1996, первым увиденным фейерверком и, вроде бы, голосящим аки Кивин тех лет Серовым, в непроницаемо чёрных очках, несмотря на выступление совершенно тёмной почти ночью.

Мой небольшой город, прячущийся в памяти, почти не встречается на фотографиях. Это не странно, когда фотиков стало много, Кодак-Экспресс дарил свою быстропечатную магию, а плёнки в 12, 24 и 36 кадров чуточку кусались в цене, фотографировалось совершенно другое, а не время, воплощённое не только в наших лицах.

Время скачет кузнечиком на летней поляне - не заметить, не поймать. Старые фотографии чаще всего с людьми, нами-молодыми, не смущаясь сегодняшних морщин, веса, седых, крашеных или закончившихся волос, достатка по одежде с обувью и даже выражений самих лиц. Снимков мест, где живём и жили - в разы меньше. Обычных, не парадных, случайно схвативших саму суть жизни - незаметную быстротечность. И в них, не сказать легко встреченных, прячется небольшой городок, подаривший весьма даже хорошие детство и юность. Порой то время старалось сделать их хуже, но детство с юностью справлялись, оставив в памяти хорошего куда больше плохого. Включая сам город Отрадный, разный и настоящий.

Зелёный, золотой, огромный в своей крохотности для нас, растущих в нём и не знавших мира вокруг, когда холодный, когда тёплый, иногда с розовым небом в сторону Самары, с когда-то быстрым и звучным Кинелём, рекой, баюкавшей на своей мутной спине нас всех, с недолго прожившими молочными коктейлями по тем самым советским рецептам, с игровыми аппаратами ДК и немного на вокзале, с красивой стеклянно-цветной мозаикой автостанции, с спортивной школой и несколькими обычными, с городской площадью и телефонами на ней, с адовой каруселью «Ромашка» и добрым паровозиком из Ромашково в парке, с дискачами «Юности» и ДК, с настоящим кинотеатром, с… в общем, с отличным прошлым. С днём рождения, родина, живи и процветай, я всё сказал.

Жёлтый король ольх

Лето заканчивается с вылезшими одуванчиками, осень начинается с почти созревшей рябины в августе, а всерьёз очей очарованье заявляется вместе с первым парком изо рта поутру пару-тройку дней подряд. Точь-в-точь как сейчас, когда жёлтое начинается везде.

Три клёна во дворе всегда самые первые. Они американские, не особо красивые, корявые, но зато раскидистые и кроны у них – будь здоров. Эта троица тихо качается летом и начинает волноваться с похолоданием, гудя после первых настоящих ветров. Они всегда первые в очереди на озолочение, хотя в их случае листья просто-напросто желтеют и не больше. Речь в Сети о бабьем лете, но оно после обеда, а с утра за окном осенне стыло, неуютно, колюче-каркающе и начинающе-серо-жёлтое. До желания не оставлять даже щёлку за-ради кислорода, быстрее поставить чайник ради относительно живого тепла конфорки и гудяще-нагревающейся воды. Так впрямь лучше в, как обычно, непривычные и хорошо знакомые осенние рассветы.

С сквозняка, пробравшегося через лёгкий трикотаж до тела, осень вступает в права на все сто процентов. Она явственно ощутима, колко холодна даже если ещё пару недель будешь после полудня рассекать в одной футболке. Рассекай, вечером легко продует, да-да, осень старшая и добрая сестра зимы, но тоже ни фига не прощает халатности к собственному здоровью.

Осень звучит разно. Разнотемповой дробью дождей по крышам, окнам и отливам, утренним хрипло-удалым вороньим граем, мокрым шелестом ещё летне-лысых шин по асфальту, сухим шорохом рассыпающейся в пыль листвы парков со скверами и аллеями, надоедливым скрипом искусственных тканей непромокаемых курток с брюками, треском и хрустом обрезанных веток и кустов на вновь убираемых на зиму дачах с летними домиками, мягким стуком поздних падающих с веток яблок, пока ещё радостным и непривыкшем к школьному дню сурка утренним гомоном младшеклассников, почти закончившимся до весны скрипом колёсиков у тележек пенсионеров-садоводов на пути к электричкам, редким и всё равно разок услышанным криком улетающих птичьих стай и сперва радостно хрустящим первым ледком на лужах.

Осень она такая, чего уж, её не всегда хочется ощущать три месяца, на самом-то деле - когда как, больше, меньше, да-да, но от неё никуда не деться. И, как любое другое время года, её вовсе не обязательно любить, просто стоит правильно одеваться-обуваться, не более того.

В осенние шорохи, капели и протяжные переговоры в прозрачно-голубом небе, в эти оттенки природной медитации отлично гулять. Одному или вдвоём, с семьей или самой тесной компанией, где можно даже не говорить, а идти, смотреть, любоваться, слушать готовящуюся к зиме природу и радоваться таким вот оттенкам жизни вокруг.

Говорят, мол, осень случаются всякие там обострения. Вполне вероятно, от этого никуда не деться, тем более, вокруг хватает душевнобольных. Согласно статистике ВОЗ, хотя тут каждому своё, душевное расстройство имеется у каждой пятой личности нашей прекрасной планеты. А уж правда оно, либо нет – Бог весть, слово чести.

С другой стороны – осенью в принципе на душе метания, лёгкая грустица и минорные переборы ностальгии. А также желания опрокинуть кружку, чем свидетель сам Александр Сергеевич, в Болдинскую очей очарованье её и создавший да проклеймивший нас всех, изучавших русскую литературу в школе, именно этим самым осенним порывом.

Если бы мне сочинялись сказки для взрослых, такие, как у Геймана, де Линта или, куда уж лучше, Толкина с историей Бильбо и Одинокой Горой, осень точно стала бы любимым временем для писанины. Но сказок не сочиняется, а Торин Дубощит с компанией давным-давно отвоевал Королевство-под-Горой, да и вряд ли придумаешь лучше него. Тем не менее – осень на самом деле отлично подходит под порывы души и вновь Наше Всё со своим Болдиным да няней тому прямое доказательство.

Осенняя сказочная страна любима не всеми, но, если уж кого коснулась да зацепила – это, надо думать, навсегда. Осеннее янтарное мистическое королевство загадочно, таинственно и привлекательно. И, наверное, в сказке для взрослых ему стоит придумать короля. Жёлтого Короля, само собой. И не совсем того, что мрачен, уныл, зол и опасен. Не-не, не такого.

Жёлтый Король Бирса, Лавкрафта, Кинга и Фукунаги чудовищен, а туманная Каркоза прячет в себе лишь страх, тлен, пустоту и небытие. Жёлтого Короля осени, хозяина увядающе-засыпающей природы, союзника прекрасной Деметры, стоило придумать и назвать Королём Ольх. Претенциозно, пафосно, зато даже читается красиво и на память сразу приходит повелитель эльфов из второго Хеллбоя, кокнутый принцем Дуата и превратившийся в форменную скульптуру из ясеня, превратившегося в сердолик, резную кость или какой-то крайне ценный мрамор.

Осенние тёмные сказки пробирают до дрожи. Пусть и не как зимние. От зимних леденеют кости и зубы выстукивают ровно кастаньеты. И, да, зима близко.

Близнецы старой доброй Ам…

Прошла четверть века с падения башен-близнецов. Двух эпичных стеклянных башен, олицетворяющих Нью-Йорк в частности и старую-добрую Америку в целом. Она, само собой, почти всегда была врагом или так себе другом, но казалось странным её не любить.

- Гуд бай, Америка, о-о-о, где я не буду никогда, прощай навсегда

Джинсы, красно-белые пачки и ковбои на рекламе, Майкл Джексон с лунной походкой и Майкл Джордан над корзиной с мячом в ручище, тёплые джинсовки с бело-ненастоящей овчиной отворотов, девчонки месяца и девчонки ваще без одежды да всё наружу, кока-кола и пепси, машины с плавниками, рок-н-ролл, Голливуд, демон-терминатор и его добрая версия, карате с Чаком и кунфу с Брюсом, it’s a Miller time, где имелся и Реджи и удобные маленькие батлы лёгонького лагера, дико непонятная американская лапта бейсбол и не менее невнятная дикая версия регби американского футбола, негры с афро, в золоте, бейсболках и широченных штанах, Вьетнам киношный со стариком Рэмбо и настоящий, звучащий Run to the Jungle, золотые арки Макдональдса и сопливо-стекающе-нарисованная неведомая пицца от черепах-ниндзя, Один дома и Смертельное оружие, саксофон, сизый дым, прищур Майка Хаммера и нуар типа крутых детективов, переписанные по несколько раз видеокассеты с надписями ручкой или фломастерами, недоступные «Звёздные войны», Кинг-Конг и до кучи всего остального, казавшегося чудом, Эльдорадо, кисельными берегами и царством на холме, то есть, конечно, за бугром.

- Мне стали слишком малы твои тёртые джинсы, нас так долго учили…

Двоешник Мишка Хрипунов, как-то под Новый Год, в вестибюле ДК «Россия», между Шахматными королями, мушкетёрами и кем-то ещё, желая внимания и прочих ништяков, очень убежденно заблажил о вещи, крайне важной последним советским пионерам:

- Ещё есть «Сын Кинг-Конга» и «Кинг-Конг в космосе»! Да есть, я видел!

Мы все понимающе кивали, все по чуть-чуть обладая опытом видофильмов. Кому-то повезло иметь родственников с привозным грюндигом, кто через родителькие закрома владел «Электроникой», а всем вместе и немножко по отдельности уже ходилось по видеосалонам, где рубль Шварц или ниндзя, а за полтора вечером шестнадцать плюс, вали отсюда, шкет, уши надеру. Мой личный видеобагаж вмещал целых «Охотников за привидениями», «Конана» и чудовищно жёсткого «Пако – стальные руки». Мы были профи в кино, чо.

Михана подняли на смех, потом случилась ёлка, последний советский новогодний шоколадный набор и даже сам НГ – последний в СССР. А Америка тогда стала как никогда близка. И, да, у Кинг-Конга точняк имелся сын и он даже побывал в космосе, в каких-то адовых поделках непонятных шельмецов, что в эру DVD и Интернета породили Asylum.

- Любить твои запретные плоды!

Американщина хавалась всеми вокруг в три горла минимум две пятилетки, частенько обманывая кичливой надписью про мейд ин… У нас не прижились большие капотные американские грузовики, прятавшие в кабинах минимум дачный домик по габаритам, удобству и комфорту. Мы не полюбили арахисовую масло-пасту с виноградным желе и сендвичи, а растворимый Кул-Эйд из книг Кинга с Кунцем пропал вместе с родными Юпи и Инвайтом. Здесь оказались ненужны готовые замороженные блюда, требующие только микроволновки, хотя дело приниципа и населённого пункта. Тут, у нас с вами, абсолютно кондово оказались вредны как-бы текущие общечеловеческие ценности, вдруг потеснившие из старой-доброй Техасчины белых ковбоев, чёрных копов-ветеранов, красоток с вырезом до пупа сверху и разрезом до подвздошной понизу, стейк и рёбра на углях, смит-и-вессон в кобуре, вольный ветер куска прерий в много гектар, флаги Конфедерации и добрый кентуккийский бурбон. И, как ни странно, спустя тридцать лет с того приближения Оклахомщин с Аризонщинами к нашему Среднему Поволжью с Центрально-Черноземным, несколько военных конфликтов поменьше без прямого столкновения и конкретного конфликта где-то на носу, как ни странно – именно сейчас старая-добрая Америка и посконно-лыковая глубинная Русь-матушка опять близки друг другу по настрою. Жаль, конечно, опять не выйдет.

Башни-близнецы, рухнувшие двадцать четыре года назад, стали для Америки своим жутким Будённовском, после них жажду крови оказалось не унять и джи-ай отправились ровно туда, где их хотели видеть дяди да тёти с большими звёздами и счетами в банках. А старая-добрая Америка, край национальных парков, снежных вершин, глубоких рек, прерии, пустынь, заливов и океанских побережий, стекла небоскрёбов и камня с кирпичом классицизма времён Гражданской войны, неуловимых отражений прошлого в зеркалах, где серо-зеленеет вьетнамский китель Рэмбо, пестреет куртка Харли, блестит хром харлеев и пылят мустанги ковбойцев с индейцами – эта старая-добрая Америка осталась где-то в памяти. Как и стихи Кормильцева и рок-н-ролл и много остального.

Солнечный Люцифер

Люцифер легко внушает трепет слабым духом одним видом, особенно приближаясь. Его клыки острее острого, его когти скрежещут по камню, он чёрен как смоль, а глаза протыкают насквозь, он идёт по следу, чуя запах страха и знакомиться с ним немного страшновато.

В Люцифере два года возраста, тридцать пять кило живого весу, пламенное неукротимое сердце, желание бежать отсюда и до куда хватит сил, а сил ему не занимать. Иссиня-чёрная переливающаяся шерсть аккуратно поделена с рыжевато-коричневыми оттенками шоколада, он купирован, где необходимо и явственно знает одно – он самый крутой кобель отсюда и до пока не встретит кого серьёзнее.

И, да, когда, к вам, пыля ровно кавэскадрон на марше, несётся по просёлочной дороге радостно скалящийся молодой доберман - поистине это испытание воли, характера и ЖКТ.

А всё началось давно, всё началось с Тайры, ибо Тайра являлась эталоном сплава собачьего интеллекта, доберманского характера, собачьей преданности, поистине изумительной силы мускулов с клыками и, конечно же, искренне приятному глазу экстерьеру с настоящей красотой. Тайра очаровывала взглядом, поведением и моментами, когда ложилась, скрещивая перед собой изумительно тонкие и сильные лапы, моментально превращаясь в натурального Анубиса женского пола, внимательно следящего за всеми вокруг.

Тайра в семье моего друга появилась уже давно, когда наши дети только-только перешли с началки в средние классы. Тайра, потому как папа – Тайсон, а мама – Рада. Тайра не носилась сломя голову по полям, долам, пролескам, рощам и всей остальной природной красоте вокруг посёлка, где ей выпало жить. Тайра совершала моцион, внушая трепет статью, суровостью и вообще всем встречным-поперечным, а изредка пытаясь кошмарить даже кобыл с жеребятами и пасуя лишь перед явно оскорблённым жеребцом. На уличных собак чёрно-рыжая аристократка не обращала внимания, справедливо полагая, мол, шавки лают, настоящая собака занята своими делами и идёт куда требуется. С ней благополучно отпускали гулять детей и ничего ни разу с ними не случилось, хотя так-то, само собой, вообще здорово.

Тайру отравили, явно не любя умных серьёзных собак, её не спасла вовремя вызванная ветеринар и пустоту от её смерти не смог заполнить даже хитрый, умный, сам себе на уме, обладающий склонностью к спонтанной агрессии, шелковисто-гладкий в детстве и благородно кудлатый в зрелости охотничий русский спаниель Егерь. Жена моего друга ухаживала за свалившейся напастью из-за охотничьей страсти, лечила, гуляла, кормила, всё такое и вспоминала свою чудесную чёрно-рыжую девчонку.

Шли годы, зимы сменялись летом, куры-несушки суповыми фаверолями, индоутки уступали место православным крикливо-наглым гусям для вкусного Рождества, индюши трясли своими мясными серьгами и уплывали в прошлое под ор цесарок в расширяющемся курятнике. Откуда-то там, где в пору Тайры квохтали бройлеры, вдруг появилась белая красотка-коза, родом откуда-то с северной Африки, Егерь привыкал и не возмущался, и…

Два года назад, на день рождения супруги, помня о любви к доберманам, в жизни такого вот Ноева ковчега появился Люцифер. Люцифер был молод, глуп, большелап, аллергичен и безумно любопытен. Он совал нос везде, где стоило и особенно куда бы точно не надо, грыз всё, поддающееся зубам молодого добермана, а им, сами понимаете, поддаётся всё подряд, пакостил из любви к искусству и бузил ради бузы, сводил с ума всех, кого мог, рвался гулять, не рвался учить команды, подрастал и гонял как сидорову козу бедолагу Егеря, нарывался и огребал от козы, нарывался и огребал от подкачавшегося в связи с постоянными нагрузками из-за юного организма Егеря, выучил как надо сидеть, лежать и не лезть в тарелку на столе, а также прочие необходимые для жизни за городом умения.

- Устала от всего вот этого вокруг и хочу в лес! – как-то сказала Катя. Сложно было спорить, в лес порой хочется несмотря на наличие клещей, отсутствие автомобиля, глобальное потепление и кучу повседневно-рутинной обыденности, без коей никуда и что жрёт всех горожан с тура и до вечера, отпуская из мёртвой хватки лишь счастливых обладателей работы, на самом деле являющейся любимым делом. Ну, либо просто людей с баблом.

После этого «как-то» прошло сколько-то, но разум таки победил лень, тюленинг на выходных и нежелание надевать брюки после почти закончившихся летних шорт. И…

У нас вообще красиво. И не только в Жигулёвском заповеднике, на Мастрюковских озёрах или в сосновых борах в сторону Тольятти с Димитровградом. У нас осенью красиво почти везде, даже в степях у Черниговки или в распадках-оврагах где-нибудь на границе с Оренбуржьем.

Лес оказался волшебным. Лес рыжел, краснел, желтел, золотился, зеленел, багровел, вписывался в кадр и волшебно синее небо, шумел ещё не опавшими кронами и шуршал сухим разнотравьем и всё ж таки сухими листьями, хрустел шишками, порхал десятками сверчков с кузнечиками, граял воронами и кружил коршуном на охоте, пылил под подошвами кроссовок, одуряюще пах чем угодно кроме смога с выхлопами и звучал сотнями звуков.

Каково оказалось Лютику, носившемся то впереди «Нивы», то где-то вдалеке, Бог весть. Но что точно, так всем вышло здорово, и даже снятый с одежды и собаки десяток клещей, не говоря о забитой студентами с дачниками электричке, никак не помешали настроению.

Вчерашний день так и остался в памяти запахом собачьей шерсти, вкусом купленных у трассы яблок, одуряющей дикой лиловой мятой, шелестом набранного веника из пампасной травы, красивых колючек и непонятного раскидистого сухого псевдоукропа и осенним тёплым солнцем, так и купавшем в своём прощальном тепле нас всех и совсем молодого красивого довольного пса по имени Люцифер.

Поворот не туда

- Видел тебя утром, а чего ты не по Мяги ходишь, там же короче почти на километр?

Положим, не километр, но не суть. Можно и короче, только зачем? На Мяги нет молодых жёлто-красных клёнов, большущей рябины и чудом избежавшего моли каштана. Красиво.

Красота крайне важна, красота вывозит серость будней, красота побеждает рутину обыденности, красота помогает наслаждаться жизнью даже с головой окунувшись в день сурка. Работу надо любить, работа кормит, помогает справляться со всякими постоянными вызовами взрослой жизни с никак не построящимся разумным капитализмом на бывшей 1/8 земной суши, работа важна, нужна и вообще. Но только красота позволяет спокойно плыть по всему этому животрящему бульону, бегущему то ручьём, то стоком бытовых отходов.

Самым ярким пятном вчера стали Катины жёлтые кедокроссовки, удивительно красиво смотрящиеся со светло-голубой джинсой. Самым ласкающим взгляд моментом позавчерашним первым рабочим днём стал какой-то красавец кабриолет, катавшийся в обед рядом с Авророй. Самым ласкающим взгляд кусочком воскресно-выходной жизни оказалось голубое бесконечное небо за городом и распустившиеся почти во всю осенние цвета понизу. Самое неправильное в жизни – такой вот эскапизм. Но, сами понимаете, suum cuique, jedem das seine, каждому своё. И, да, типа умничать – самое неверное в целом.

У метро Советская прячется райончик остановившегося времени. Среди до конца не сваленных ясенево-листных клёнов, тополей обычных с пухом, а также редких дубков с каштанами, торчат двухэтажки времён послевоенной застройки заводской части. Отсюда и до Кирова лежит Безымянка, тут в неровных почти капитальных гаражах сызмальства отдыхают, тусят, шашлычат, наливаются пенным и весьма любят жизнь в её скромных проявлениях. В сквере с непотребно красивыми молодыми рябинами облупленный Маяковский смахивает на Чуковского, а попытки облагородить дорожки с лавками один чёрт заканчиваются результатом, больше всего напоминающим серию «Ну, погоди!», где Заяц тарабанил по барабану, а Волк шёл по его следу в тёмных аллеях.

Напротив сквера зеленеет ДК Заря, милый кусочек сталинского ампира на фоне относительных новостроек бетонных человейников излёта СССР. Ниже, в сторону завода, делавшего всякое разное, включая пулемёты, форменная удивительная дичь, где с одной стороны улицы реставрировано-милая трёхэтажка соседствует с такой же, убитой в хлам, не спасаемой даже относительно целыми эркерами.

Поворот сюда мимо прямых, светлых, местами недавно сделано-ровных кусков Гагарина или Промышленности поистине поворот не туда. Особенно по субботам, особенно в самое наслаждение жизнью под адову смесь текущей попсы Чеботиной с кальянными речитативами и Нилетто, вечно живых Круга с Хоем и обязательными поздними исполнениями пары-другой-третьей композиций святого непорочного русского рока.

Странная красота таких мест интересна только осенью, и, немножко, весной.

Летом, в жару, тут легко вымахивает амброзия в человеческий рост, окутываясь густо-серыми тряпками паутины, жутко несёт от гаражей продуктами-отходами субботне-воскресных наслаждений жизнью, в тени кривящихся и готовых рухнуть сараюшек обязательно отсыхает стайка кабыздохов, признающая только местных.

Зимой, в стужу, ледяные дожди, снег по пояс и прочие милые капризы холодной поры Заволжья, хватает прочего. На относительно белом мусор видно издалека, а простота нравов поколений, живущих тут не меньше полувека с лишним, просто не позволяет нести домой, или до мусорки, пачки, бутылки, пакеты, огрызки и упаковки снеков. Фу, дома же должно быть чисто, надо думать.

А вот весной, когда кудряво-распускающаяся зелень и стоящие намертво, как наши под Москвой, деревья сумасшедше пахнут клейкими почками и молодой листвой, неприглядность прячется за них, маскируется заново родившейся жизнью и позволяет восторгаться просыпающейся природой.

А уж осенью, живописно накрывающей золотом любой мусор, тут прямо Остроухов, только не за Поленовым в Третьяковке, а у нас здесь, почти в самом географическом центре Самары и даже с сороками, хотя этих красоток не так много, как обычных городских ворон. И поворот не туда, удлиняющий дорогу домой, на самом деле дань красоте, пробивающейся даже там, где её старательно убивают. Кленовые листья на чёрных досках старой ограды заброшенного палисадника. Чердачное оконце в настоящей старой деревянной круглой раме. Чудно выстоявшие во времени кирпичные фигурные столбы на въезде во двор и половинка провисших ворот из плавно гнутых прутьев. Кое-где оставшиеся пики чугунных заборчиков в ало-багряной завеси вьюнков. Удивительно советски выглядящая зелёная и жёлтая штукатурка и серая лепнина под кровлями в тёпло-золотом солнце.

Такие повороты не туда на вес золота. Пусть и каждому своё.

Сорока

ЗУ-23-2 стара и надёжна, точно колун, наваренный на трубу. Когда наши влезут в рубку где-то на Марсе с Венерой, зэушку присобачат на космо-МТЛБ, вооружив плазменными ОФЗ с БЗТ. В зенитке служил Сорока, Сорока дружил с Горцем, Сорока недавно погиб.

ВОП стоял на повороте с Сержень-Юрта на развилку Шали-Ведено, чуть за Беноем и прямо напротив ржавеюще-зарастающего пионерского лагеря Гудермесского завода точных механизмов. Лагерь строили надёжно, он умирал долго, прячась в густой весенней зелёнке Чечни двухтысячного. За ним, между двумя сопками, блескуче-ледяная и очень красивая, неслась куда-то речка Хулхулау. Мы тогда знать не знали о Хулхулау, а она была просто речка – горная, быстрая, каменистая, светлая и совершенно не вяжущаяся с войной вдоль её берегов. Собственно, как всегда.

ВОП торчал крайним в сторону большого села, взвод имелся совершенно не полный, взвод усилили двумя расчётами артдивизиона, катавшимися с ним уже несколько месяцев. На трубе СПГ имелись Гусь с Палычем, на зенитке воевали Кондраш с Сорокой, а Горца, переведённого с сочинского ментбата, придали вместе с грузовиком. Ещё там периодически имелся кто-то с командиров АЗДН, собака порылась в количестве взводно-опорных пунктов и наличии в них артиллеристов. 66 полк оперативного назначения не имел НСВТ или Кордов, обходясь 23-ми миллиметрами калибра и парой стволов зениток времён СССР.

К началу января второй батальон усилился вторым огневым взводом ПТБ с четырьмя трубами СПГ-9М и тремя зенитками. Хочешь – не хочешь, крути – не крути, требовался командир. К весне дело стало швах, народа не хватало, офицеры частенько просто наезжали-проверяли-спали, кошмарили вверенное и заёбанное срочкой боевое стадо ночами, прощали, порой качали, но в целом доверяли, полагаясь на срок службы, честные пацанские сердца и лютую неотвратимость во йны, где не отвертишься, если уж влип.

Наш пэтэбэшный Палыч умел многое руками, смотрелся всегда грустным и отлично ладил с Сорокой в некоторых вопросах. В некоторых не ладил, но это армия, тут так всегда. Сорока, оставшись с Кондрашом в единственном числе, тянулся к пацанам с ПТБ, ведь Кондраш тянулся в командирскую палатку, к товарищам офицерам, званию старшины под дембель и висюльке тогда же.

Взвод стоял между сопок, над дорогой, в холме, нависающим над асфальтом, бармалеи вырыли закрытые позиции, крохотную линию Маннергейма на Кавказе, вырыли не своими руками и обложили изнутри плетёнкой веток с хворостом. Блиндажи занимали ганцы-пехотинцы, ЗУ-шку с шайтан-трубой было не спрятать, они торчали открыто.

Вторая чеченская шла к редким перестрелкам, прокуратура усиливалась, командование подрачивало, мы забивали, как могли, Сорока таскал неуставную вязаную пидарку со срезанным помпоном, обожал широкие ватники без ваты на подтяжках, умудрялся чего-то хитрить прямо посреди совсем не мирной Чечни и крохотного пятачка блокпоста.

Нам всем оставалось служить месяц-два, время тянулось безвкусной резиной жвачки, дорогу то закрывали на несколько дней, оставляя без жратвы, то начинали пускать рейсовые автобусы откуда-то из мирной жизни и автопарка времён Союза с его ЛАЗами, ЛиАЗами и прочими «Икарусами». Серая скука обыденности гнала с ночных позиций за едой, потом опять на позицию раскидать осыпавшееся, с трудом заставляла искать-носить-пилить-колоть дрова в печки, временами радовала мелочами, усыпляла, расслабляла, делала ленивыми.

Десантура пылила с Сержень-Юрта колонной, никто ничего не ждал, стволы ударили от речки. Всё по науке – первая, в серёдке, в конце, подавить огнём, расстреливать испуганных и добивать упавших. Взвод не остался в стороне, взвод загрохотал в ответ, взвод не испугался. Чего пугаться, воевали-то уже год, со второго Дага, на мякине не проведёшь и на козе не объедешь. Бородачи палили не в белый свет как в копеечку, бородачи приложились по СПГ, труба умерла, наш Женёк шарашил с АК, а Палыч уселся в седло ЗУ, там они и строчили как могли, Сорока да Палыч, так уж вышло. Ни тому, ни другому не досталось даже значка, но позицию пацаны не бросили, дотянувшись кипящим металлом с обоих стволов установки куда и в кого требовалось.

Сорока не нашёл себя потом. Мастер-золотые руки в ремонте, плитке, стенах, тыкался-мыкался, искал себя и не понимал – его дело сталь со свинцом. Потом понял, переодевшись в профессионального кнехта-контрактника, воевал, пару раз типа умирал, но выживал, пропадал, возвращался, но всему приходит конец.

Сорока удивительно интересно улыбался – хитро и слегка смущённо одновременно.

Сорока погиб на новой и уже четырёхлетней войне.

Сорока теперь с Кузей 2 АГС и Климом 3 МСР.

Сороки нет, я запомнил его.

Новые лица сентября

Большие города полны народом под завязку, но кроме Мск с Питером все мегаполисы всегда большая деревня, шаг-другой, пара остановок, ба, знакомые всё лица. Особенно, если ходишь много, часто, долго, далеко и смотря вокруг, ведь вокруг и есть сама жизнь.

Ветер тёплый, воздух чистый, листья желтеют, машины чаще из-за студентов, утром по асфальту больше пешеходной школоты, родителей, кто не на колёсах, транспорт заметно забитее, новых лиц сразу немало, новые лица всегда интересно, хорошо, есть и знакомые.

Василий Буслаев точно недавно переехал, ещё крутит головой по сторонам, не пялится в телефон, запоминает номера домов, удивительное дело. Парню лет двадцать с небольшим, буйно кудряв, высок, широк в плечах, над ремнём немного висит, кулачища с небольшую дыньку-колхозницу, любит всякие русские-прерусские футболки с бородами, шеломами, щитами, мечами, волками и даже драккаром. Василий Буслаев аккурат возраст, когда Меланья Тимофеевна, вдовая боярыня-купчиха, надрала лиходею уши и спровадила с Новагорода куда подальше, чтоб не повис сыночек за шею, очередной раз напакостив. Василий, все знают, набрал ушкуйников, ушёл за чудью заволочской, добрался до Камня, обложив вогуличей ясаком и на веки-вечные остался в былинах. Встречный-поперечный молодец вряд ли натворит таких дел, но фактурен, не отнять.

Матушка-императрица пересекается с утренним маршрутом давным-давно по меркам нашей жизни. Она ровно принцесса Фике после сорока пяти и не на парадных портретах, величественна, самодостаточна, выше почти на полголовы, явно временами уставшая, полнеет-худеет-скидывает-набирает-постоянно борется сама с собой, да-да, срок наблюдения - чуть меньше пятилетки. У неё красивые руки, поправившиеся, порой отёкшие, большие как у Белуччи, и красивые. Матушка-императрица любит брюки, бриджи, практически шаровары, и явно не особо расположена к платьям.

Тимур с Гейкой точно настоящие друзья, вот-вот перейдут в средние классы, но пока ещё совсем юны, лихи, веселы и смотрят на мир открыто. Тимур выше и светлорусый, Гейка ниже, крепче и блондин, оба прут по пластиковому контейнеру со всем для изо, обсуждают всё подряд и хорошо, если этим утром не встретят Мишку Квакина с шоблой.

Тренды с модами порой наверняка подкидывают всяким красавицам, нынче вдруг сверху коричневое, юбки до середины бедра, под коричневым светлое и чуток пупков наружу и вот, так уж вышло да сложилось, к остановке идут Розочка с Беляночкой, совершенно не двойняшки, совсем вроде разные, выше-тоньше-светлее и крепче-фигуристее-темнее, а, вот ведь, смотрятся близняшками, спасибо-спасибо глобализации, дизайнерам, ширпотребу.

Наушники вдруг замолкают надолго, в наушниках вот-вот играл раньше не слышанный альбом вокально-инструментального ансамбля «Пагост», и закрывашка с таким вот сюрпризом, где музыка вернётся чуток позже. Яснее ясного, что правильнее band и не наше название, но шведцы когда-то угорнули и забацали неправильное Cemetary, так что «Пагост» тут само то. Но, чу, всё на своих местах, а последний записанный ими «Плазма» отлично ложится на средне темповую ходьбу, даже если вверх два кэмэ. Или особенно, если вверх?

Дед-пан-спортсмен, как всегда, катит навстречу, дед знает - как правильно крутить педали, дед катит вниз, отдыхая и не напрягаясь. Красно-горячо-потный он вечерком, встречая почти у работы и пропедалив добрые пять вёрст вверх, снова вверх и опять туда же. Дед красава, ему завидуется, но дружище-вел теперь собственность сына, кесарю-кесарево, юности-юное, а самому можно и ножками, полезно, здорово, кардио, все дела, левой-левой, раз-два-три.

Адрия долго-долго была только с «Дьябло», она коварно кошмарила всякие гадости и путалась с самим рогатым красным негодяем. Адрия и её архона появились в Рунете чуть позже Сидни с её суини, прижились и знай мелькают тут-там в пабликах, группках, сообществах. Адрия Архона молода, студентна, приезжа, хороша, но пока так строго смотрит по курсу, что явно смущается, обещая дальше научиться и пользоваться данными. Адрия на самом деле чуть смуглее киношной, лицо шире, нос острее, брови гуще, и вообще сходство не так уж сильно. Но ассоциации такие ассоциации, девчонка ярка, в талии тонка, сверху-снизу от талии округло-упруга и явно всё же в курсе.

«Пагост» меняется на «Потрошителей», шведцы идут за шведцами, а любимый альбом Dismember можно слушать тридцать лет спустя и не надоедает. Обзывает ли кто меня из встречных незнакомцев незнакомками? Наверняка, и вряд ли там имеется бородатый красавец, мачо с рюкзаком или годный мужик в шортах. Наверняка, даже более чем вероятнее, скорее имеет место быть какой-нито вариант чудака на букву м, не иначе.

Полетевшее золото времени

Вчера ветер с листопадом оголяли деревья, доказывая – зима близко, а Старки правы. Прогнозы, наверное, не врут, зима ранняя, снег через пару недель и холодный чистый воздух сухо звучал летящим золотом самого времени. Как и всегда осенью.

Осень пахнет кострами и памятью молодости. Кричит грустными чайками и Куртом Кобейном. Звучит "Диким мёдом" Tiamat и ворчит черным псом Петербурга, перекатывая на языке жемчуг слов Шевчука. Неуловимая и прекрасная осенняя красота пишется черной тушью хокку на рыже-золотых её листьях. Стук и блеск шоколадно-теплых каштанов в руке растворяет остатки лета и заставляет улыбаться.

Время неумолимо и стоит не обратить внимания на его бег – упустишь что-нибудь. Не всегда важное, нужное или обязательное. Этой осень чуть не пропустилась мимолетная красота кленовой ветки, лежащей на пиках красивого школьного забора. Но всё сложилось как надо, и эта наша замена цветущей сакуры у горы Фудзи навсегда врезалась в память.

Самарская Безымянка вообще крайне хороша осенью, что сухой золотой, что холодной дождливой, что ранней зимне-снежной. Не говоря о бабьем лете. Сталинский ампир бывшего заводского района подходит самому романтичному времени года как нельзя лучше, осень и Безымянка созданы друг для друга и немудрено.

У нас много деревьев, многие старые, высоченные и даже обрезаемые Росзеленхозом все всегда сплошь в листве. Весной она превращает опостылевшую сырую грязь в волшебные оттенки Изумрудного города, летом шумит вслед порывам редких ураганов и просто сильных порывов. А осенью под ногами сухо шелестит само время, обернувшееся прощальным золотом заканчивающего очередного года. От этого немного грустно, хочется курить и слушать шведский дум. Или даже финскую готику.

Наверное, в ихних Европах со Скандинавиями романтики осенью не меньше. Посреди каменных старых кварталов, звонких мостовых, гранитов заливов с шхерами и фьордами музыка легко сплетается с настроением и от того хороша даже сейчас, спустя лет тридцать с выхода.

Да-да, мой старенький дружище Уолкман ретрограден в звучании, удовлетворяя вкусы давно закончившейся юности с молодостью, но мне от того совершенно неплохо. Иногда жутко жаль невозможности достать пачку с жигой, затянуться, посмотреть на дымок и ощутить настоящий катарсис примирения со всей несправедливостью мира вокруг. Осенью оно как-то особенно сильно ощущается, честное пионерское. Ну, или слово скаута.

Не сегодняшний, а уже вчерашний день, яркий и солнечный, сотворил форменную магию ностальгии, этакой доброй и временами нужной. Несомненно, правильнее смотреть вперёд, следуя целям с задачами, но если не можешь оглянуться назад, то выйдет ли верно оценить настоящее, окружающее здесь и сейчас? А шут знает.

Четыре года назад, после кардиоцентра с инфарктом, осень тянулась, длилась, раскрываясь каждый день с разных сторон. Удивительное случилось время, когда вышло жить иначе, чем до него, иначе до полного изменения. Себя было неимоверно жалко, желалось вернуть всё назад по щелчку пальцев, но даже у Таноса не сразу вышло щёлкнуть, чего уж говорить о жизни вне кино с комиксами. Но рассмотреть осень, от парка Дружбы и до парка Победы, от проезда Карякина и до Ботсада, от Гагарина и до старого центра вышло, и, наверное, именно жёлто-красно-бордовая осень примирила с этим самым новым существованием, начав превращать серо-слезливые будни в нормальную жизнь.

А Безымянка, обтоптанная взад-вперёд, через дворы с перекрёстками, по нескольким пешеходным без светофоров, в тени высоких сталинок и сереющих жёлтых двухэтажек, помогла больше, чем заслуживал. Тут во дворах кое-где остались самые настоящие сарайки и сварные гаражи, на стенах можно увидеть выжившие вывески СССР, «копейки» с «космичами», крашеные деревянные рамы в окнах и, конечно, много-много листвы.

Шестнадцать лет назад сыну было всего четыре. Он обожал Молнию Маквина, Молния был на шапке, Молния был на пижаме, Молния был везде. Ему ещё нравились грохочущие красно-белые старые «татры», грохочущие по разбитым путям, он только входил во вкус сборки-разборки цветных кирпичиков Лего, мы жили в старом-старом квартале на Булкина и от дома до детсада было два с лишним кэмэ. И нам ничего не мешало гулять вверх пешочком, или вниз к метро, или сразу налево на автобусы по Антошке, шурша ногами по густо валившей в ту осень жёлтой листве. Нам везло, битых бутылок и ржавых гвоздей не попалось.

Четверть века прячут разные воспоминания. От Самары до Отрадного сто километров, электропоездов тогда хватало по уши, бегали каждые полтора часа. Захотел – поехал проведать своих, побыл и домой. Сквер рядом с мамой окружён высоченными пирамидальными тополями, они росли там в детстве, шумели в юности, царапают небо и сейчас. Той осенью, где даже Его Темнейшество только-только начинал править, золота листвы хватило с избытком. Тогда даже была та самая красная мягкая Магна, точно вам говорю. И в наушниках, пусть и шелестя плёнкой кассеты, мягко катился «Дикий мёд», и листопад, голубое бездонное небо, пары в универе и меньше полгода после войны оказались созданы друг для друга. Было здорово.

Тридцать лет назад, точь в-точь в такой же день мне отправилось помогать Аннет с походом в погреб. Погреб Аннушки находился где-то за нашей школой, тащить пришлось картошку, девяностые перешли экватор, и неполная семья Аннабель пользовала стандартные корнеплодные запасы. Пакет оказался лёгким, Энн поблагодарила, её мама тоже, дальше случился тихий вечер и полный крах намеченной находки девушки на пару месяцев. Виной всему оказалась неопытность в поцелуях и мой старший брат, редкостная гнида, обосравший колеблющиеся чувства. Анюта убежала и её великолепный третий размер, из-за коего всё и затевалось, так и остался неопробованным. Ничего не помнится из того дня, кроме солнечного чистого холодного воздуха, запаха летящего лиственного золота и трогательной юношеской осени с её обязательной романтикой.

Сегодня должны начаться дожди. Но пока, с утра, в холодном воздухе чуть-чуть уже летит осеннее золото. Оно сама осень, а она - как музыка Грига.

Ее серебряные нити звучат открыто и тихо. Уловить их стоит только из-за уходящей невесомой красоты самой жизни. Хруст первого льда под каблуком как треск рвущегося времени. Обжигающие морозы и режущие вьюги уже стучатся в дверь, но пока есть безграничный горизонт синего чистого неба в золотой окантовке осени. Моргни, и день долой, моргни еще раз и желтое станет серо-черным. Ловите осень, чья красота так хрупка.

Её полупрощальный жёлтый поклон

Жёлтое с красным почти растворились в начавшей прощаться осени. За домом заалел сумах все клёны голые и скоро останутся терпеливо-долго-зелёные карагачи, облетевшие с первым снегом. Но пока, как половина поклона на прощанье, осень ещё здесь, и это здорово.

Желтеет удивительно добрый футляр то ли скрипки, то ли ещё какого инструмента и его сложно не заметить, когда хозяйка-девчонка идёт в музыкальную школу через перекрёсток, не дожидаясь зелёного, мимо облетевшей яблони-дички, мимо раздевшихся молодых каштанов, мимо того самого медленно багровеющего сумаха и ещё одного чуть дальше.

Желтеет последнее прощай-и-прости готовых к зиме чёрных лип у кирпично-мрачного прямоугольника общаги на Бродвее неподалёку, желтеет, мягко и сухо шурша под ногами, успев высохнуть после недавних первых дождей, желтеет даже у красной сталинки по дороге к Безымянке, где прямо на боку, выходящем к липам, желтеет табличка с немыслимыми угрозами для ночных бабочек и евойных покупателей, явно обожающих нырнуть на бибике на пяток минут в этот самый двор.

Желтеет засыпающий сквер Калинина, пока ещё полный детских довольных криков в дальнем углу, желтеет никому ненужные дикорастущие деревца напротив, где, ближе к Птичке, одна из аллей, если не смотреть через неё на дорогу, совершенно как из детства, тихая, спокойная, с облетающей листвой и провисшими чёрными проводами к старым бетонным столбам фонарей, с растрескавшейся дорожкой и спящей дворнягой на листве.

Желтеет стена одной двухэтажки старого района заводской Самары, желтеет стена следующей, врастающих в культурный слой заново заменяемого асфальта, бегущего к проспекту Юных пионеров, желтеет старая «Жёлтая газета», лежащая на пожелтевше-крашено-растрескавшемся подоконнике подслеповатой бабульки с редкими желтоватыми прядями, то ли экономящей свет, то ли просто решившей постоять у окна на улицу.

Желтеет минеральная вата каркаса для штукатурки этих самых старых двухэтажек, желтеет из-за совсем растрескавшейся и опавшей, точно сезонной, лажово положенной штукатурки, а в щелях между неплотно подогнанными плитами утеплителя желтеет советская краска поверх первого слоя, правильно уложенного после Победы пленными немцами, в отместку нагадивших всей Безымянке высаженными тополями и их пухом весной.

Желтеет вся длинная аллея, ведущая от стадика Металлург, когда-то недавно бывшего самым посещаемым футбольным сооружением страны, желтеет из-за середины осени и близящейся зимы, желтеет и бежит к недавно процентов на сорок сделанному парку, окружённому разваливающейся невысокой стеночкой желтовато-рыжего кирпича.

Желтеют резиновые сапоги мамы с парочкой детишек, носящихся по чёрно-раскисшим парковым дорожкам, бегущими от пруда с ждущими неправильно-вредного хлеба утками, веселящихся среди жёлто-рыже-красно-багряного моря, густо пахнущего прелью под стволами, смотрящими в сегодняшнее серое небо, стволами, какую осень подряд густо заляпанными разбегающейся изумрудно-сизой зеленью то ли мхов то ли лишайников, отлично живущих до снега из-за аномально тёплых сентября с октябрём.

Желтеет башенка больницы Семашко, желтеет её первый старый корпус с приёмным покоем, куда никому из горожан попадать не хочется, ведь туда везут со всех краёв с волостями миллионного муравейника всяких девиантов, бездомных, поклонников огненной воды, солеваров-любителей и даже кондовых поклонников всяко-разно-плохого.

Желтеют лиственницы между жёлтыми сталинками авиационных заводов, темнеющих заплатками, рыжеющих ржавыми металлическими стяжками, едва-едва кое-где держащих стены хороших, но сильно запущенных домов, желтеют лиственницы, так напоминая такой же октябрь из окон первого класса, мокрый, с дождями и блестящим бюстом Дзержинского.

Желтеет несдающийся и сумевший вырасти молодой клён у когда-то свежевыкрашенной жёлтой стены откапиталенного хруща возле нашей уютной крохотной квартиры на Антошке, стены, сейчас сплошь в разноцветных заплатах, замазавших кривые типа граффити подрастающих маляров-затейников, чьи потуги изобразить хитрый вензель вчистую проигрывают даже веткам, выложенным бобрами возле своих плотин точно логотипы металлических групп.

Желтеют стрелы кранов-многотонников за жёлтым забором профилированного листа на месте умершего и разваленного университета управления, давным-давно организованного давным-давно забытым и, вполне возможно, даже умершим политическим деятелем и мэром города Лиманским, организованного на месте так себе бурсы, выпускавшей маляров-штукатуров, поваров, слесарюг и прочие правильные, по факту очень нужные сейчас, профессии, за четверть века совершенно переставшие котироваться у молодёжи.

Желтеют высоченные березы госпиталя ветеранов за этой очередной стройкой, готовой тянуть в серое небо новые человейники, совершенно не вписывающиеся в архитектуру округи и сумевшие заочно убить практически выросший неплохой парк с рябинами, тополями, осинками и чем-то редким, пару осенних недель багровеющим точно огонь, заметным издалека, красиво волновавшимся на ветру.

Желтеет красно-жёлтый, из далёкого прошлого, переходящий точно вымпел передовиков, трамвайный вагон, катающийся весь год по разваленным дребезжащим путям нашего Татрограда и смотрящийся на фоне своих бело-красных собратьев как-то совсем уж убого, вдруг делая незаметными деловито ползущих за ним Львёнка и утюжок удобного БКМ.

Желтеет рынок у Кристалла, желтеет задними стенками уже не новых «новых» павильонов, поставленных и сданных в аренду десять лет назад, когда уходящие жадины-арендаторы громко называли хозяев рынка жёлтыми земляными червями, предрекая скорую смерть этому вертепу розничной торговли, так и не рухнувшему от их ухода и всё работающего.

Желтеет парочка молодых дубков у общаги железки, бывшего ЖД института и академии как-то её там сейчас, желтеют, кудрявясь всё выше, вымахав вместе с Даней, когда-то бегавшим мимо них вниз в метро, возившее его в художку и бегавшего по свежеположенному перед ЧМ-2018 асфальту, сейчас начавшему умирать, трескающемуся и ставшему серым.

Желтеют банки мёда у контейнера с овощами, фруктами и никелированной кукурузной самоваркой у перекрёстка, желтеют банки густеющего и обманчиво-прозрачного переваренного мёда, точь-в-точь как обложка Tiamat тридцатилетней выдержки.

Желтеют хризантемы у бабульки, торгующей закрутками, квашеной капустой, осенними яблоками, дайконом, свёклой и цветами у станции метрополитена, желтеют хризантемы, пахнущие горьковато-сладко как сама осень, сегодня отвесившая желтеющий всеми оттенками жёлтого свой полупрощальный поклон полуоктября снова кончающегося года.

Одиссей, Лора и другие

Ягд немолод, невелик, чёрно-рыж, жутко суров, очень серьёзен и отчаянно-собачьи крут. На его дороге не встаёт даже матёрый бультерьер с шрамами и драными ушами. Это верно.

Ягдтерьеров вывели ради травли всякого зверь, красного и не очень. Невеликая собачка владеет стальными нервами, железной хваткой, упрямством медоеда и характером росомахи. Встанешь на пути - пожалеешь, если есть усы, лапы и хвост. Незнакомый мне ягд расходится краями лишь с ещё одним охотником района - здоровущим дымчато-чёрным кобелём-акитой. Американским, само собой, что иначе медвежья лайка. Того тоже - хлебом не корми, дай животину задушить, а так... А так он само спокойствие и чуток доброты с пушисто-штанной милотой.

Первым собачом, заставившим уважать хвостатых, стал Ромка, живший в конуре у Плешачихи, соседки моих деда с бабушкой и бабаньки нашего старшего уличного улигана – Лёхи. Ромка, редкостно некрасивый дворянин-кривоног рыжей масти и с хвостом задорным бубликом, вырос от горшка два вершка, но характера природа-мать отсыпала ему не меньше породистого фокс-, эрдель- или керри-блю-терьера, если не как шнауцеру. Миттелю, такому, знаете, серо-седому, бородатому вне зависимости от пола, точно гномихи с гномами, и такому же суровому, когда требовалось. Роман гонял всю улицу, что кабыздохов, что нас, оболтусов, горлодёров и лоботрясов. Его уважал даже страшенный ВЕО Дик, живущий через забор у Шнайдеров. Ирония самой жизни – настоящие поволжские немцы держали не рыже-чёрного немца, а именно восточно-европейского красавца, лелеяли и обожали. А Роман… а Роман рядом с не самым добрым Диком казался воплощением Зла.

Грей, огромный немецко-королевский дог серо-дымчатой масти возник в моей стремительно кончающейся юности одновременно с Леночкой, вдруг оказавшейся ближе большинства давних знакомых. Не-не, с Леной мы были знакомы очень давно, целых пять лет, но как-то не складывалось. И не сказать, что сложилось дальше, но самый конец школы в общей компании весьма даже зашёл. Несомненным плюсом как-бы дружбы моему собачнику, спящему внутри, казался Грей. Огромный, умный, воспитанный, когда стоило – невозмутимый, а если нужно - яростно-лихой, Грей и его умный тёмный взгляд навсегда остался где-то в закоулках тогда ещё доброй души.

Как звали спаниеля-сапёра одного из полковых кинологов и не вспомнить, сейчас не вспомнишь, как звали его самого, чего уж о собаке? Но пёс был хорош, мил, красив и крайне собачье умён. Он уходил в утренний сизый туман вместе с БТРом и пацанами инженерной разведки дорог, и, по пути до заставы Аксай с нашей Первомайки, ловил носом всё нужное к ловле, не дав никому ни разу попасть как кур в ощип, дай ему Господь всего хорошего, когда пришло время собаке уходить в край Вечной охоты.

Самой красивой собакой в жизни были две девчонки породы доберман - Багира с Краса и Тайра с Усть-Кинельского. Две дамы, живое воплощение Анубиса, навсегда остались в памяти и сердце. С одной даже спал в обнимку, настолько раскрылись наши с Багирой души, ждущие друг от друга любви и обожания. Собака Ивана Саныча, сразу после увольнения из рядов имперских штурмовиков, быстро поняла пустоту моей души несостоявшегося собачника, поняла и немедленно заняла, ровно как половину дивана, где оказывалась сразу, стоило лишь намекнуть на сон.

Чёрный кудлатый ньюфаунленд Одиссей, ставший знакомцем во времена оные коляски с сопяще-спящим Данцом, наглядно показал всю мощь большущих воспитанных собак, оставшись даже на фото в обнимку. Чуть позже знание о мощи закрепила прекрасно-рыжая бордосская дама Лора, имевшая обыкновение даже ревновать к Кате, и наглядно доказавшая пару раз явственным желанием цапнуть мою ненаглядную. Обошлось.

Джесси жила, а может и живёт-доживает недолгий собачий век на улице Морской города-курорта Анапа. Джесси – шоколадно-кудлатая дратхаар, умная, дружелюбная, крайне положительная и терпеливая к детям. Джесси, любившая шляться с нами на пляж, являлась лучшим гарантом охраны вещей, брошенных рядом с ней. Ворчала и ругалась она так басовито, что её старались обходить даже местные крайне пацанские коробейники с раками из лимана и горячей кукурузкой. Чудная нам попалась как-то девчонка, чего уж.

Собак в нашем большущее дворе немало и у них даже есть большой огороженный фитнес, где всякие нормальные овчарки, ризены, боксёр и терьеры занимаются спортом. В отличие от чихуахуей и прочих домашне-обожаемых страшил размером в половину хорошего кота. Собак много, но, оглядев почти полвека за спиной без единого лохматого, неожиданно понял - да всё просто, я ж кошатник, вот и всё.

Мамин сквер

Его порой так и тянет назвать маминым сквером. На самом деле сквер городской, просто мама живёт рядом, вот и всё. Раньше назывался сквером Победы, теперь он сквер Фронтовые письма, и ещё недавно здесь вспыхнул Вечный огонь.

В прошлую субботу сквер стал самым красивым местом за неделю, победил обожаемые развгодошние золотые клёны у работы, ало-багровый вьюнок по забору старой школы у Космопорта и прочие отгоревшие костры рябин. Старый сквер, полный октябрьского солнца, вороха листвы, разбегающейся от ветра жёлтыми волнами и от него же, вдруг налетевше-холодного северного, облетающий золотым листопадом. Здесь не так много деревьев, особенно после вырубки лет пять назад, но они есть, а ещё они уже подросли, высаженные тогда же. Здесь много клёнов, чуток обычных и побольше канадских, здесь тут-там уже опавше-облетевший боярышник, здесь есть парочка-другая молодых дубков, здесь кружком колют небо сосны с голубыми елями аллейки к памятнику, здесь кроме стального забора гордо высится прямоугольник пирамидальных могучих тополей, здесь ещё осталось местечко карагачам и здесь много, очень много, высоких стройных больших берёз, царапающих налетевшие серые тучи.

Жёлтое и чёрное, серое, голубовато-зелёное, багряное, палитра сквера кажется скромной, но оттенки этой скромности душещипательно разнообразно хороши. А в центре, светло-бетонные, с красными звёздами по низу и 1941-1945 поверх, смотрят ввысь те самые треугольники фронтовые писем. Много лет назад, когда мой дед взял меня на сорок лет Победы, мой будущий учитель, подаривший любовь к рисованию и графике, Паллеонидыч, Павел Леонидович Ураткин, придумал эту память о войне, и она, эта память, как-то сразу стала своей, нужной, обязательной и уже невозможной без неё. Такое случается и это здорово.

Сегодня осень чуть подвинула в сторону трепет огня, карканье недовольного воронья, внезапный ветер и даже танк Т-номер какой-то, пятилетку назад вдруг поселившийся здесь. Сегодня осень заставила смотреть, раскрыв рты из-за летящего золота, всех вокруг. Бабульку с вязанием и внуками, бабульку с полукорги, бабулек с обсуждением всё и вся, подростков с раскрытыми БП, подростков с досками, мамок с колясками, мамок с папками и носящимися чадами, самих чад и, конечно, меня самого. Осень заставила пройти круг по велосипедно-пустующей дорожке, неудачно снять клён, ещё неудачнее сфоткать берёзку и дубок на её фоне. Осень вернула на много лет назад и шепча на ухо, рассказала подзабытое.

Вон там стояла советская лавка на литых чугунных боковинах, ты читал «Семь подземных королей» лет почти сорок назад, а мимо шёл Кефир, его дразнили каблушные, но сзади шли молодые афганцы подшофе и, помня про непонятное уважение батьков к инвалиду Кефиру, надавали каблушным тумаков, обозвали жёлтыми земляными червяками и прогнали с позором, посыпая патлы любителей ВИА БМП пеплом, подзаборной бранью и ваще.

Вот тут ходил в школу каждый день последние три года старших классов и первые три без отца, вроде бы привыкнув сразу, а на самом деле до сих жалея о многом не сделанном и несказанном.

Вот тут, у уже тогда не работавшего тира с пневматикой Сивый с Горохом научили пользоваться спичками, закрыв ладонями огонёк, вон тут в снегу спрятался оставшийся с последнего искренне-глупо-счастливого НГ и не найденный потом пазырь Родника, а вот тут, поддерживаемый Гасаном под руку вы, мил человек, изволили, утомившись от трех бутылей Карелии, провалиться в весеннюю хитрую лужу под снегом.

А вон там, после срочки, Дага и Чечни, типа весь суровый пёс войны, в первый раз обнял единственную, кроме мамы с сестрой, женщину, которой нужен до сих пор.

Вот тут... А тут мамина группа студенток убирала листья, мама была совсем молода, ты ещё моложе, сын только появился, серая куртка «Мерк» даже ни разу не порвалась, осень пахла кострами и казалась такой же волшебно-золотой, а сквер просто был.

И пусть будет, есть в нём что-то, делающее интереснее городского парка. Да, точно вам говорю.

Туча мглою

Тучи мглою... Буря, конечно, знаю-знаю. Но, именно тучи, именно мглою. Серая клубящаяся утренняя холодно-туманная мгла всего лишь говорит о конце прозрачно-воздушно-золотой красивой осени и её переодевании в жёсткую привратницу наступающей Снежной Королевы. И всё, ничего личного, лишнего, необычного.

В непроглядных тёмных тучах ворочается пока спящий снег и его милашки-сестрёнки вьюга, метель, пурга и младшенький буран. Они скоро проснутся, потянутся, приглядятся к расслабившимся людишкам и быстро раставят точки над Ё, доказывал своё дико-первобытно-превосходство над тысячелетиями науки, техники, технологий и даже всей своры модных нано-чего-то-там. Это, к слову, нормально, правильно и ваще.

Природа порой придаёт правильного пинка поклонникам с поклонницами лёгкой обуви с одеждой там, где стоит хотя бы подошву потолще, носки потеплее и шарф на шею. Шарф, так-то, правильно утянутый простым движением не только радует вас отсутствием боли в горле, но и расстраивает буржуев-фармацевтов, совсем ошалевших от жадности, торгующих тантум-верде под шестьсот тугриков. Да здравствует революция, Рот-фронт, так победим, мы здесь власть, чо.

Серое и чёрное осеннего неба отлично оттеняет остатки злата листы под ним, очень легко доказывая всю ценность мимолётной красоты вокруг нас с вами. Смотрите на жёлтые берёзки, рыжие клёны и багряные рябинки, они скоро закончатся, оставшись лишь тёмными палками стволов из бело-грязного почти шестимесячного снежного покрывала. Смотрите, жизнь так быстра, а её концовка обычно-неожиданна, что ветка ольхи, вяза или каштана, едва не уколовшая под ветром в глаз - может стать последней. Это горько, больно и неприятно, но правда всегда одна, даже такая.

Серое клубящееся небо выпускает наружу злой ветер, по-настоящему злой и ещё больше по-настоящему ветер, ветрище даже, если уж честно. Серо-чёрное небо, летящая морось тяжёлых капель, порывы холодных воздушных бритв, лезущих за пазуху, заставляющих жмуриться и с тоской смотреть на чёрные, серые, блекло-грязные деревья, облетающие под напором серо-чёрного точно семена одуванчиков, если дунуть сильнее. Только там летят белые пушинки, а тут густо валят листья, кружась и шурша в своём последнем движении.

Серое заставляет очень многих начинать куда больше ценить уют самого обычного дома, прислушиваться к мыслям о глинтвейне, какао с зефирками или, что куда православнее, кондовее и детски-правильнее, плюшками с корицей, чтобы как следует побаловаться. Ну, либо чаем полакомиться, вприкуску с большущей конфектой «Беловежская пуща», как появившейся из мультфильма о Простоквашине, где Печкин ел из с явно видимым удовольствием. Да, если кто заметил неверное написание «конфекта», вместо «конфеты», то, уж поверьте, ровно таким макаром оно и задумывалось. Хотя вышло случайно, опечатка, бла-бла-бла, а оттенок придало какой-то явно чудесно-дивный, вот ведь.

Серые осенние тучи всё больше ближе к нам с вами, также, как уходит в прошлое, кажущееся совсем близким, бездонная голубизна неба недавнего очередного бабьего лета, кем-то увиденного, потроганного, пройденного отсюда и до первых совсем ранних холодных сумерек. Осень умеет удивительно красиво прощаться вместо самого года, в очередной раз оказывающегося где-то там, где в детстве оставалось оторвать от календаря совсем немного, чтобы увидеть красные цифры третдцать первого декабря.

Серо-мглисто-чёрное небо совсем скоро раскинет вокруг белое. Белое окажется разным - пушисто-тающим, колко-ледяным, прозрачно-красивым, обманчиво-недолговечным, тяжело-мокрым, медленно падающих, крутящимся и танцующим под вечерним фонарями, лезущим в глаза, разным. Снег, как и зима, скоро, Старки всегда правы.

Серо-клубящаяся мгла в небе может быть уютной, если правильно сделать всё нужное, одеться, обуться и успеть оказаться в тепле с сухостью да чаем в стакане раньше превращения в снеговика. Ну, или там в снежную бабу.

А пока - прогуляетесь, шурша рассыпающейся золотой пылью листопада очередного уходящего года. Хорошего дня.