10 дней Бориса

День 1

Гуляя по брусчатым тротуарам Ронбурга, я наслаждался прохладой утра. Своим хриплым голосом я бросил приветствие старому нищему, пытавшемуся заманить в ловушку голубей под чахлым деревом. Он фыркнул на меня и продолжил свое занятие, используя остаток протухшей воблы в качестве приманки.

Слишком мелкий городишко, чтобы устраивать здесь революцию. Это было очевидно, когда Император милостиво сослал меня в эту дыру месяц назад. Предполагалось, что я буду страдать в одиночестве, жалея о своих критических статьях. Меня называли Борис, бродячий поэт. Я создавал проблемы там, где бы ни оказался.

Проходя мимо таверны, я вдохнул пряный запах дешевого вина, смешанный с запахом сырой лепешки с луком. Я зашел внутрь, заказал себе крепкий напиток и расположился в углу с видом на улицу. Изучая местных жителей, я заметил интересную особенность. Казалось, никто не улыбается.

Пробормотав благодарность официанту, я вышел на улицу и направился к старому парку. По пути я увидел дерево, на которое мне захотелось залезть. Я лез, пока не достиг одной из верхних веток, и тогда сделал ошибку. Ветка хрустнула, и я рухнул на землю, приземлившись прямо в лужу. Дети, игравшие неподалеку, захихикали.

Раздосадованный, я подошел к ним и предложил сыграть в догонялки. Они поначалу колебались, но мое эгоистичное обаяние победило. Мы бегали и смеялись, и, конечно, дети так и не смогли догнать меня.

Наконец, запыхавшись и выдохшись, я сел на скамейку. Достав из сумки кусочек пожелтевшей бумаги и карандаш, я стал что-то писать. А пока дети прыгали и бегали вокруг меня, я сочинил короткое четверостишие.

Ронбург, город уныния и горя,

Где люди бродят, не зная уюта.

Пойду и я, напьюсь я до запоя,

Забудусь я, пока не кончится лето.

Дети послушали внимательно и, не особо впечатленные, разошлись по своим делам. Я собрал свои вещи и поплелся в убогие апартаменты, данные мне Империей. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу вытянуться в кровати и заснуть.

День 2

Барабаня каблуками по булыжной мостовой, я, Борис, изгнанный в этот жалкий городишко, бродил по узким улочкам Ронбурга. Мой пытливый взгляд скользил по облупившимся фасадам, словно я искал сокровища в грудах мусора.

Выйдя в парк, я уловил свежий аромат жасмина. Мимо меня прошёл конюх, грубо толкнув мою хрупкую фигуру. Его неотесанные манеры заставили меня выкрикнуть язвительную эпиграмму, на что он ответил смачным плевком.

Продолжив свой путь, я набрел на величественное дерево. Его изящные ветви, тянувшиеся к небу, пробудили во мне поэтический зуд. Достав листок, я излил на бумагу свои мысли:

Высокое, премудрое дерево,

Твоя листва — величие всего.

Корни в земле, а кроной до небес —

Символ надежды, стойкости, чести.

Окрыленный вдохновением, я отправился в ближайшую таверну. Войдя внутрь, я обнаружил крестьянку, усердно работающую у стойки. Не удержавшись, я изобразил восхитительные комплименты в стихотворной форме. Однако она встретила их с презрением, а затем прогнала прочь метлой.

День 3

Прохладным утром я, Борис, одинокий и непризнанный гений пера, продирался через узкие улочки Ронбурга, забытого Богом городка, куда меня сослали за мою необузданную критику Святой Империи.

Внезапно мой взгляд упал на имперского офицера, важно оседлавшего своего породистого коня. Вскинув подбородок в знак презрения, я небрежно бросил: 'Ваше благородие, ваше появление в этих трущобах — как глоток свежего воздуха в затхлый подвал!'

Офицер, надменный и невозмутимый, едва удостоил меня кивком. 'Наш долг — защищать империю от таких лжецов, как вы'.

Я усмехнулся: 'Лжецов? Я всего лишь говорю правду, которую вы боитесь признать!'

Не сказав больше ни слова, офицер поскакал дальше, скрываясь в утренней дымке. Я же вздохнул и продолжил свой путь, пораженный его безразличием к моим проницательным наблюдениям.

Вскоре я наткнулся на неприметную библиотеку. Чувствуя непреодолимое желание погрузиться в мир слов, я зашел внутрь. Сбор книг был скромным, но меня это не остановило. Я провел часы, зарывшись в пожелтевшие от времени тома.

Незаметно наступил вечер, и я, не в силах оторваться от книги, потихоньку задремал среди пыльных полок. Проснулся я только на следующее утро, когда над городом занимался рассвет.

Выйдя на улицу, я был ослеплен золотистым светом восходящего солнца. Мои ноги ныли от неудобной ночи, но на душе царила необъяснимая легкость...

День 4

Бродя по обветшалым домам в лохмотьях, я пытался сочинить очередное остроумное четверостишие, которым мои стихи были так известны. Но муза упорно избегала меня, и я довольствовался ворчанием на потрёпанную имперскую валюту в моем кармане.

Вдруг из трактира полилась музыка. Тут же со всех сторон начали собираться люди, возбужденно обсуждая какое-то поразительное событие. Сжав уши ладонями, я пробился сквозь толпу.

'Что тут происходит?' — резко спросил я.

'Известный анархист-писатель Тихон Залинин едет к нам!' — воскликнул кто-то.

Сердце забилось в груди, но я предупредил сам себя: 'Не стоит обольщаться, Борис. Скорее всего, это какой-то жалкий самозванец'.

Дни ожидания были почти невыносимыми. Наконец я узнал, что таинственный писатель прибыл. С горящими глазами я побежал в трактир.

За столом, потягивая чай, сидел потрепанный мужчина с опухшим лицом. 'Это и есть Тихон Залинин?' — подумал я.

'Извините, простите за беспокойство', — пробормотал я, держась подальше от мерзкого типа.

'А, вы, должно быть, Борис?' — спросил он.

'Да. А откуда вы меня знаете?' — изумился я.

'О, не важно. Мне нравится ваше творчество. Особенно та басня про жадного генерала'.

Я оцепенел. Неужели это все-таки был настоящий Тихон Залинин? Взглянув на его лицо поближе, я увидел поразительное сходство с портретом анархиста.

'Вы и правда он!' — крикнул я.

'Шшш!' — шикнул он. 'Не так громко, если не хотите разбудить дремлющих здесь ослов'.

И вот так, в захудалом трактире Ронбурга, я встретил живую легенду. Мы проговорили весь вечер, обмениваясь идеями, разделяя наши взаимные страхи и надежды.

Но, как и ожидалось, приезд Залинина не остался незамеченным Империей. И вскоре он был арестован. Как грустно!

День 5

Хруст веток под ботинками дополнял симфонию птичьих трелей, наполнявших воздух. В такой тишине мысли текли неудержимым потоком, и я взялся за карандаш.

Золотится лес лучами утра,

Песни пташек разносят ветра.

На ветвях роса, словно жемчуга,

Пробуждает жизнью спящие луга.

'Утро в лесу', творение гения и Старшего Бога!

Я зашагал дальше, гордо декламируя стихи вслух. Лес отвечал мне шелестом листьев. Дойдя до опушки, я развернулся и пошел обратно в свою скромную обитель.

Дома я заперся в своей комнате и продолжил сочинять, до поздней ночи заполняя страницы стихами и рассказами. Несмотря на тишину Ронбурга и отсутствие светских салонов, мое перо не знало покоя.

День 6

Ветер ударил меня, словно палкой по голове. Я вздрогнул. Ронбург, захолустный городок, напоминал мне кривые и некрасивые зубы. Месяц назад меня, Бориса, лучшего и талантливого писателя Магры, отправили сюда за статьи, которые показались слишком резкими для Святой Веридийской Империи. Но я всего лишь хотел сказать, что наш Император, хоть и богочеловеческий, всё же человек, и ему иногда не помешает принять ванну.

Сейчас я шёл по грязным улочкам, думая только о том, как бы не пропустить ближайший трактир. Месяц на воде и дешёвых булочках — это не то же самое, что сытный обед в Магре. А уж про напитки и говорить нечего. В трактире, из которого я вышел, не было даже настойки, а я, как известно, не пью винных напитков. Но впереди замаячила вывеска, и я вошёл.

— «Барабан», что ли? — спросил я, указывая на бочку, которая висела над стойкой.

— Вино, ваше превосходительство, — усмехнулся трактирщик, видимо, покровительствуя мне.

Я закатил глаза: «О боже, только не это. Мне, пожалуйста, стопку чего покрепче».

— У нас только бархатный эль. Но это всё же вино, хорошее вино... — пытался убедить меня трактирщик.

— Хорошо, как скажешь, только дай побольше. И закуски! — рявкнул я, уже ощущая приятное тепло, наполняющее моё тело.

Трактир был полон, как это обычно бывает: крики, смех, споры. Я не обращал внимания, погружаясь в свой мир. Но когда услышал, как кто-то произнёс: «вот и этот пропащий здесь», я поднял голову.

— Пропащий? — я рассмеялся. — Не бойтесь, я скоро вернусь.

— Возьми меня с собой, — прозвучало из толпы.

Я обернулся. Это был молодой человек с глазами, полными ненависти и тайной тоски.

— Не могу, я иду пить за свободу.

— А мы уже за неё! — крикнул кто-то из толпы.

— И да здравствует анархия! — добавил я, поднял бокал и, чтобы произвести впечатление, выпил его залпом.

Спустя пару часов я, словно пьяный корабль, бродил по улицам, бормоча под нос стихи. Мир под воздействием алкоголя стал невероятно красивым. Я видел цветные облака, круживших над Ронбургом, слышал, как шептали листья деревьев и вскрикивали звёзды.

Вдруг увидел свет. Он исходил из окна небольшого домика, стоящего на краю города. Довольный, я решил заглянуть.

— Ты кто? — раздался из темноты хриплый голос.

— А ты кто? — рявкнул я в ответ.

— Ты идиот, — сказал голос. — Ты зачем вошёл?

— Ты тоже идиот, — сказал я. — Я просто искал свет.

— Свет, — голос выразил лёгкое презрение. — Я тебе не нужен.

— Как же ты не нужен? — я затряс головой. — Я нуждаюсь в свете, как в воздухе.

— Я просто лампу зажёг, — сказал голос.

— Ты не просто лампу зажёг, ты зажег надежду! — прокричал я и, чтобы показать свою солидарность, надел на голову ламповый колпак.

В итоге я провёл ночь в том доме. Ничего особенного не было — просто сидели, пили чай и говорили до самого утра. Утром мы проснулись пораньше, так как мне нужно было бежать в Нутерград.

— Я надеюсь, что ещё увижу тебя, — сказал мне старик, провожая меня к воротам города.

— Я тоже, — ответил я. — А теперь мне нужна стопка чего-нибудь крепкого.

День 7

Солнце, которое в Нутерграде было бы чем-то вроде бледного пятна на небе, здесь, в Ронбурге, светило так ярко, что мозолило глаза. Прямо как этот Штольц, думалось мне, пока я, пританцовывая и напевая какую-то глупость про унылый Ронбург, шагал по мостовой. Ох, Карл Штольц! Ты бы знал, как мне тебя жаль... жаль, что я не могу тебе про это рассказать, потому что ветер унес мой шедевр.

Да, шедевр. Листок с эпиграммой, которую я сотворил на скорую руку, проходя по рыночной площади. Неплохая была штука, кстати. Начиналась она так: 'Штольц, ты как этот Ронбург -...' Ну, а дальше было еще веселей.

Вот только ветер, этот злодей, внезапно налетевший с востока, похоже, решил, что моя эпиграмма - это нечто слишком ценное для этого унылого городка. И унес ее, прямо как унес когда-то у меня из-под носа моего места в университете, потому что я позволил себе высказать свое мнение о 'незыблемой величине' Императора. Да, да! Считай, что я – неудачник. А Штольц – счастливчик, хотя и не без изъяна.

Вот, например, вот эта явно рукотворная траншея, которую люди по ошибке называют «канавой», — он как Штольц: грязный и пахнет не самым приятным образом. Хотя стоит отметить, здесь пахнет чем-то особенным. Такой себе аромат гнили, смешанный с ароматом сырости. Но все-таки какая-то особенность есть, что-то... Штольцево, так сказать.

Я засунул руку в грязную воду. О, боже, такая гадость! Но, кажется, я нашёл его - листок! Он, конечно, уже истереся в кашу, но, похоже, текст еще читаем. Я вытащил его из воды и вымокшими пальцами разгладил. Действительно, Штольц - не слишком приятный человек. Ожидаемо, что даже гниющие листья в канаве - и те могут быть обидчивы.

'Штольц, ты как этот Ронбург -...'

А дальше текст был не читаем. Злодей-ветер уничтожил мой стих. Зато теперь я могу сочинить новый. Может, про то, как Штольц, этот тупой, косноязычный чиновник, похож на унылую канаву в Ронбурге? Нет, это уже слишком банально. Нужно что-то... более Штольцево.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить самые неприятные качества Штольца. Да, да, вот они! Его боязнь холода, его любовь к сладкому, его странная привычка жевать губами... Да! Все это прекрасно подходит!

Я поднес лист к губам и начал читать вслух:

'Штольц, ты как эта канава:

Гниешь, как вскрытый гнойник,

И пахнешь так, что даже я

Не вытерплю твоих капризов,

И отнесу тебя подальше,

Чтоб ты не смог меня мучить'.

Вот, это более Штольцево. Да… Настоящее естественное. Я, почти, счастлив.

День 8

По мрачным улочкам Ронбурга я брел, гордо подняв голову. Суровые глаза обывателей скользили по моей богемной фигуре, одетый я был в драное пальто, ибо преданное служение искусству совсем не щадит карманы. Зато в голове у меня бурлил целый океан мыслей, готовых вот-вот выплеснуться на бумагу или, если повезет, на барную стойку.

Выйдя к набережной, я остановился полюбоваться жалкой речушкой, которая величаво называлась Бронха, хотя еле дотягивала до звания канавы. Воды её были темны и густы, как чернила писателя-неудачника, вовремя не продавшего душу дьяволу. Вздохнув, я оторвал взгляд от этой печальной картины и присел на лавочку, стоящую возле убогого причала.

Поразмыслив, я решил побаловать себя пивом. Поднявшись, направился в стоящую неподалеку таверну 'Утонувший пират'. Напиток появился у меня в руках в мгновение ока, разливаясь по кружке, он поднимался пенистой шапкой, маня пронзительным ароматом. Первый глоток я сделал с таким наслаждением, что, казалось, голова моя сейчас разорвется от удовольствия. Я запрокинул ее и блаженно закрыл глаза, впадая в пивной транс.

Внезапный шум заставил меня вернуться к реальности. Открыв глаза, я увидел, как у причала пришвартовалась небольшая лодка, нагруженная газетами. Прикупив одну из них, я принялся жадно вчитываться в новости. Впрочем, интерес представлял только раздел культуры, остальные страницы были полны лживой пропаганды, восхваляющей нашего самодержавного монарха, Императора Илариона Великого.

Вечер сгущался, фонари на набережной вспыхивали один за другим, озаряя мрак. Я отложил газету и принялся пинать камешки, летящие в Бронху. Мимо меня проходили люди, поскрипывая сапогами по булыжникам. Внезапно ко мне подбежала стайка детей, с мольбой протягивая ладошки. Оставшись равнодушным к их просьбам, я было двинулся дальше, но что-то остановило меня.

Остановившись, я вытащил из кармана мелочь и протянул оборванцам. Увидев на их лицах радость, я обернулся и пошел, не оборачиваясь. В ту же секунду раздался пронзительный крик:

- Дяденька, спасибо!

Внутри меня что-то перевернулось. Обернувшись, я встретил полный благодарности взгляд детей. В тот момент я почувствовал себя самым богатым человеком на свете.

Вернувшись в свою холодную комнатушку, я лег на кровать, готовясь ко сну.

День 9

В серых предрассветных сумерках я бесцельно брёл по узким, похожим на гробы улочкам Ронбурга — небольшого городка, куда меня сослали месяц назад за мои дерзкие журналистские расследования. Живя здесь в добровольном изгнании, я с трудом сводил концы с концами.

И вот, словно лучик света в этом царстве уныния, на пороге моей скромной лачуги появился почтальон. В его руках был толстый конверт, набитый деньгами. Я заработал достойные отчисления за свои бесценные стихи и рассказы, которые я гордо отправлял в столичный журнал «Уши и Глаза». Теперь я мог наконец-то расправить крылья и во весь голос заявить о своей поэтической импровизации!

Конечно, из-за тяжёлой атмосферы в столице мне приходилось публиковаться под псевдонимом, скрывая истинный источник своих гениальных произведений. Циничные цензоры вырезали все крамольные словечки и заменяли их на безопасные банальности. Но мой мятежный дух не мог довольствоваться такой цензурой!

Вернувшись в свою скромную обитель, я распахнул окно и пригласил свежий воздух в свой поэтический уголок. Запах гниющих отбросов и сырости, который стелился по улицам провинции, наполнил комнату. Но меня это не смутило. Я схватил клочок бумаги и неистово начал исписывать его рядами лихорадочной прозы.

«О, комнатка моя, пристанище горя,

Где муза моя тоскует и ноет.

Твои стены тесны, потолок низок,

Но твой дух извечно благороден», —

Строки легко слетали с моего пера, отражая всю глубину моего внутреннего разочарования. Потом ко мне пришли чиновники и устроили меня на мануфактуру, чтобы унять мой пыл, ну и ладно.

День 10

Я, Борис, поэт, поэт бедный и сосланный, лежал на соломе, которую надергал прямо со двора. Со двора, как раз, выходила та самая мануфактура, в которую меня устроили вчера местные чиновники. 'Это, - сказали они, - полезно для твоей души. Скромный труд исцелит твою творческую лихорадку'.

Я посмеялся над их 'духовным' предложением. Скромный труд, как известно, удел тех, кто не умеет создавать прекрасное. Но мануфактура все равно была неплохим местом для начала дня; там всегда полно людей, и среди них всегда найдется хоть один человек, готовый выслушать мои стихи.

'Я не хочу работать, - объявил я, вставая и потягиваясь, - Я хочу танцевать!'

И, не спрашивая ни у кого разрешения, пустился в пляс, двигаясь как сошедший с ума медведь. Мое тело, выгнутое в странном танце, казалось вызывающим.

'Чего ты там танцуешь?' - спросил меня удивленный рабочий.

Обычно рабочий люд меня игнорировал. Непривычный к такой активности, рабочий был очарован моим бешенством. От него исходил запах пряностей и пота, и, надо признаться, он казался мне весьма милым.

'Я танцую для жизни, - ответил я. - А ты, знаешь, зачем ты живешь?'

Рабочий лишь покачал головой. Он, похоже, не очень хорошо разбирался в высоких материях, что было нормально - рабочий люд, как правило, думает только о том, как заработать на кусок хлеба.

'Танцуй, - сказал он, - я должен поработать. Завтра мы продолжим. У меня будет больше времени'.

И он вернулся к своим ящикам, а я пустился в пляс. Я, как сказал бы сам, был в ударе. Всю жизнь я был в ударе. 'Поет, - как любят говорить обо мне, - с душой. С душой, но без ума'. А я отвечу: 'Я пою с душой, потому что ума у меня хватает только на то, чтобы понимать, что моя душа безгранична”.

Я потанцевал еще немного, придумывая на ходу стихи про эту странную мануфактуру и, вспомнив об осликах, пошел к реке. С ослами мы всегда ссорились по поводу того, кто более творческое существо. Не знаю, чем это было вызвано, но как только ослы меня видели, они начинали кричать. Всегда.

На берегу реки, где обычно паслись ослы, я застал группу детей, играющих в прятки.

'Эй,' - закричал я, - 'А у вас есть место в игре?'

'Ты кто такой?' - спросил один из детей, заглядывая мне в глаза.

Я был одет в свои лучшие вещи, те самые, в которых меня отправили в ссылку. Впрочем, для этих детей это было всё равно, что рваные штаны.

'Я поэт, - сказал я, - Бродячий поэт'.

Дети засмеялись.

'Ну, иди, прячься', - сказала самая большая из девочек, и пустилась в бег.

Я спрятался за большим дубом. Деревья всегда были моими лучшими друзьями. Под их кронами можно было спрятаться от всего мира.

Но в этот раз спрятаться мне не удавалось. Дети были быстро и хитроумны. Они нашли меня в самом невинном месте: в кустах малины.

'Ты, - сказала девочка, - Плохой прятчик'.

'И плохой поэт', - добавил один из мальчиков.

Я вздохнул. С детями у меня никогда не складывались отношения.

'А вы не хотите услышать от меня стихи? - Спросил я. - Они про вас'.

'Про нас?' - Удивлённо спросили дети.

'Да', - ответил я. - 'Я напишу вам стихи о вашей жизни, о ваших играх, о ваших мечтах. И о ваших ослах'.

'Ослах?' - спросил один из мальчиков.

'Да', - ответил я. - 'У ваших ослов очень грустные глаза. Они мечтают полететь на луну'.

Дети засмеялись.

Я улыбнулся. С детьми всегда было непросто, но я иногда любил их так же сильно, как и своих ослов.

Мы играли ещё немного, а затем дети ушли, а я забрался на дерево и стал смотреть на реку.

'Моя любимая река, - сказал я вслух, - ты слышишь мои стихи?'

Река не ответила.

Я вздохнул.

Одиночество было моим постоянным спутником. Но я не жаловался. Я был счастлив, что у меня есть мои стихи, что у меня есть река, что у меня есть ослики. У меня все есть.

Я покачал головой и пустился в бег. Обычно я бегал в театры. Обычно я читал свои стихи там. Но сейчас я бежал куда-нибудь, где меня не было.

Я бежал по улицам города, и слыхал за собой раздающийся звонкое 'Эй! Бродяга! Что ты делаешь?'

Я пробежал мимо отдыхавших на скамейках стариков, пробежал мимо торговцев, которые торговали своим товаром. Я бежал мимо всех, кого видел.

Я бежал от себя от своей судьбы.

Я бежал от радости.

Я бежал от боли.

Я бежал от всего.

И я бежал в никуда.

Я бежал пока не упал.

Я лежал на земле и смотрел на звезды.

Я смотрел на звезды, и мои мысли не были хаотичны. Они были ясными и четкими. Я знал, что я сделаю.

Я встану.

Я напишу стихи.

Я продолжу жить.

'Но где?' - спросил я у звезд.

'Там, где есть дурачки готовые тебя слушать', - ответили звезды.

Я засмеялся и пошел дальше.

Я прошел мимо города. Я прошел мимо реки. Я прошел мимо ослов.

Я пошел к морю.

Я знал, что я найду там свое место.

Я знал, что я найду там свою музу.

И я знал, что я найду там радость.

И, забредя в отдаленный двор, я уснул на чужом чердаке.

Я уснул в тепле и спокойствии.

И я уснул в мечтах.

Дополнительные стихи Бориса

Скука: В Ронбурге, где скука царит, И солнце едва ли блестит, Я, Борис, поэт бродячий, С душой, что всегда вольной, По улицам узким брожу, И стих свой на ходу сочиняю.

Месяц назад меня сюда сослали, За то, что я правду сказал, О том, что император — не бог, А просто человек, как и все. Но кто ж меня слушать захочет, В этом захолустье, где дух застыл?

Здесь все молчат, как рыбы в пруду, И только ветер шуршит в листве. А я, я пою, я кричу, я смеюсь, И ругаю этот мир, что скучен.

Вчера я встретил старуху, Что продавала вязанные носки. 'Вам, бабка, стихи не нужны?' - спросил я. 'А зачем они мне?' - ответила она. 'Чтобы жить веселей, чтобы душу греть!' - Я крикнул ей, смеясь, и пошел дальше.

Ночь:

В Ронбурге, где луна светит тускло, И крыши теснятся, как птицы в гнезде, Гуляю я, мысли мои беспокойны, Как мухи в июле, летят в пустоте.

Ночь над лесом, как бархат, висит, И звезды, как бриллианты, блестят, И я, как поэт, в этом мире забытый, Словами играю, и душу свою лечу.

В Ронбурге, где ночь, как бархат, висит, И звезды, как бриллианты, блестят, Я, как поэт, в этом мире забытый, Словами играю, и душу свою лечу.

Серый воск:

Под сводами ночи, в сумраке теней, Поют соловьи, их трели - как струна, Вибрирует воздух, наполняясь красотой, Серый воск растапливая, как роса весной.

Их голоса - как капли, льющиеся с небес, Мелодия, что сводит с ума, что кружит лес, Забыты все невзгоды, боль и грусть, Осталось лишь блаженство, как небесный куст.

В их песне - боль и радость, жизнь и смерть, И вечная любовь, что не унять, не сжечь, Серый воск сгорает, превращаясь в свет, А в сердце расцветает робкий нежный цвет.

Соловьи, соловьи, ваши трели - как бальзам, Залечивают раны, успокаивают шрам, Вы - посланники неба, вестники любви, Что дарите надежду в сумраке ночи.

Спасибо вам, соловьи, за ваш чудесный дар, За то, что вы скрасили мой одинокий путь, В сером воске ночи вы - сияющий алтарь, Что вдохновляет сердце, что заставляет жить.

Кровь: Мир утопал в море крови и боли, Я был убийцей, что все уничтожил, Каждое сердце, словно осколки стекла, Я разбивал, не испытывая жалости.

Кровь стекала ручьями по мостовым, Краснея под светом луны обманчивым, Я слышал крики, стоны и плач немой, Но сердце мое было каменным и безразличным.

Я шел и шел, не зная, куда и зачем, Упиваясь властью и силой своей, Каждый шаг был словно победа над всем, Что было мне дорого когда-то и мило.