1 ноября
Глава 1
Вода может свести с ума любого, даже самого морально устойчивого или, очень крепкого духом и телом, человека. Может свести стальной красотой своей зеркальной глади летнего лесного озера, спрятанного в шишкинской камуфлированной чащобе. Бетонобойными айвазовскими волнами морского штормящего побережья, которое завораживает своей дикой мощью, всматривающегося в кипящую бездну так, что с трудом подавляется желание помчаться навстречу и сразиться с этой силищей в последнем неравном бою. Или, например, вот так – как меня сейчас, сводят с ума невидимые колокольчики- водяные, равнодушные капли. Так же, как и узников средневековых каменных подвалов.
Кап…..кап……кап…….кап….. С интервалами, отмеренными злой мачехой-Природой, маленькие дети водяного метронома с тупым равнодушием часового механизма шмякают с разбегу о какую-то звонкую железку.
Беем….бем…..бем….бем…..
Звон отдаётся в голове ударом лома по громадной и ржавой железной бочке, с гудящей болью, головой и резким морганием уставших покрасневших глаз. Как же я теперь понимаю, что такое – средневековая пытка водой! Умели ребята придумывать интересное.
Кап….кап….кап….кап…..бем….бем….бем….. Да что же это творится-то, бли-и-ин, когда же оно всё закончится-то, а? За что же она мне – жисть такая, Господи?! Я поднимаю вопросительный взгляд вверх. Господа там не видно. Ничего и никого не видно, в целом-то. С таким же успехом я могу опустить глаза вниз или повертеть головой вправо-влево, результат будет одинаков. Ничего. Чёрные чернила небытия. Начало, которое было до Большого Взрыва. Ощущаю себя молекулой, мокрой, одинокой, окружённой зловещей сырой чернотой. Чтобы убедиться, что я, все-таки, не совсем ещё спятил, вытягиваю вперёд левую руку.
Кап…кап…кап…кап… Тщательно всматриваюсь в район своей кисти. Так и есть – не вижу ничего. Это начинает пугать. Да ну, нафиг, не может такого быть! Не бывает такой темноты в природе, это я, наверное, ослеп! Бесполезно трясу рукой. Ночь на дворе такая, что нормальный человек её описанию ни за что не поверит. Не хватает только пуль, свистящих по степи из бернесовского шедевра про ту самую тёмную ночь. Впрочем, с пулями всё сложно, они могут засвистеть в любой момент, так что - не сглазить бы... Тру себя по носу, протираю воспалённые веки. Глаза болят ноющей песочной болью, недосып у них давний, хронический, страшный и частое моргание сухим наждаком заставляет мои чудные и добрые глазки зелёного цвета постоянно слезиться и хлопать ресницами. Это – нехорошо. Это нам сильно мешает. Вдруг – надо будет срочно и очень зорко посмотреть вдаль. Вдруг, в той дали надо будет срочно разглядеть пару темных силуэтов, крадущейся походкой пробирающихся под углом в сорок пять градусов в направлении юго-восток…. и вспомнить поправки при стрельбе по движущейся цели…при фланговом движении цели…. упреждение в метрах…..кап….. равно скорости движения цели, умноженной…..кап…. на время полета пули к цели в секундах….кап…. Резко встряхиваю головой. Не спать! Не спать, сволочь, такая!! Хлопаю себя по щеке. Самообман, однако, себя, любимого, сильно не хлопнешь, как ни старайся. Но, больше никого другого рядом нет, хлопать приходится, исключительно, индивидуально. Что же делать-то, что делать? А давай-ка, брат Елдырин, мы покурим, как говорил какой-то литературный персонаж в далёком школьном детстве.
От этой мысли мозг окончательно просыпается. Он начинает протестовать, памятуя о вреде никотина, концентрация которого в моём организме уже превысила порог той самой капли, которая, по утверждению учебника «Природоведение» за 4 класс советской средней школы, должна наповал валить лошадь. Сомнительный был тезис, но, всё же…как-то, вот…не хочется проверять его на себе. Я, видимо, крепче лошади. Ни одно животное не в состоянии будет выкурить за час три сигареты «Прима», моршанской фабрики и не отбросить при этом копыта, коньки или склеить ласты. Моё же, тело, вполне, живо и, относительно – здорово, последнее, впрочем, весьма, спорно. Но – кто знает, глядишь и обойдётся на ближайшую или, даже – среднесрочную перспективу.
Кап…..кап….кап…..кап…..
Да, после курева надо будет глотнуть холодного крепчайшего кофейку, заботливо заваренного пару дней назад и приобрётшего за это время крепость стального лома. От него сосуды, говорят, расширяются, а от никотина – сужаются, так что – будет полный баланс и гармония внутри моего драгоценного организма. Ну а что будет от такого коктейля после сорока пяти лет – там видно будет. Если, доживу я до таких преклонных лет, конечно же. А пока решение о курении окончательно не принято – медленно достаю из тёплой норы запазухи моё драгоценное сокровище. Оно стоит – не знаю, сколько оно стоит, денег столько не выпущено – очень большое количество. Сокровище это на ощупь – теплое, шершавое, твёрдое. Называется оно просто – аэн. Две большие русские буквы – А и Н. Русские – это заставляет меня немножечко погордиться квалификацией погибших было, производителей подобных предметов. И индекс циферкой – «один». АН-1. Ночной бинокль, экспериментальная модель. Эту штуковину мне вручили прямо перед дальней дорогой Большое Начальство, совместно с теми, кто такие штуковины изобретает, конструирует и выпускает на жалких остатках советского оборонпрома. Пожав руку и пожелав получить отчёт о эксплуатации поделия в суровых условиях горно-лесистой местности, воюющей в мирной стране, уже восемь лет. Экземпляр у штуковины – единственный, вызывает он законную зависть моих коллег и собратьев по работе, в применении надёжен, неприхотлив, а самое главное – невелик и нетяжёл, а ещё более ценное – он преотлично делает своё дело - показывает ночью так же, как и днём. Только тот, кто таскал на своей родной спине чугунную армейскую поклажу по разным горам и долам, может с достоинством оценить разницу в каких-то граммах между обычным «ночником» и экспериментальным. Остальные мне не судьи и их мнение меня не волнует совершенно. Нежно прижимаю мягонькие наглазники ночника к своим слепым «окулярам». Затаиваю дыхание и мягко нажимаю на резиновую кнопочку.
Ура! Я вижу!
Кап…кап….кап….кап….бем…..бем…..бем…..
Волшебный зелёный свет разливается по миру. Изумрудный город поблизости, не иначе, усмехаюсь я про себя. И смотрю на окружающий мир – не идут ли там различные Страшилы, Железные Дровосеки и девочки Элли с автоматами наперевес. Нет, девочек и прочих персонажей в зелёном мире, пока что, нет. Прямо передо мной – мохнатые канаты с верёвками и проволокой – мокрые ветки густого и очень колючего кустарника, в самой чащобе которого я сижу. Дальше и прямо – большая пребольшая поляна, полого уходящая вправо на подъём и влево – слегка спускаясь к дороге. Вдали – чёрно-зелёная полоса, очень удивительное творение рук человеческих и местной природы. Полоса – это лесополоса, полностью состоящая из густых сосен, которые в давние времена насадили добрые и хорошие люди, в надежде на будущую лучшую жизнь. Нехарактерного, совсем, растения для данной местности. На карте, в масштабе, эта полоска занимает, где-то, пол квадратных километра, и, судя всё по той же карте – обильно нашпигована минно-взрывными заграждениями разных времён и калибров. Так это или нет - проверять желающих очень мало, и деревья стоят строгие и красивые, хотя, в других местах их уже быстренько бы попилили на дрова ушлые местные тыловики. Сосны напоминают мне о доме в далёкой Сибири, будят желание бросить всё-превсё в этой жуткой и чёрной действительности, немедленно и быстро, пешком или – на чём угодно, унестись в родной и желанный сибирский городок, где непутёвого бродягу ждут двое детей и верная жена. Сосны – оно, такое дело. Лучше и не начинать…. Я пытаюсь увидеть в зеленеющем лунном пейзаже движение, яркий светлячок огонька сигареты, тёмные, движущиеся предметы или работу ночного прицела – собрата моего верного соглядатая, однако, пока что - всё тихо и прилично. Слева очень сильно фонит ярким село Ачхой–Мартан. Хотя, если приглядеться без «ночника» - никакого села или его следов в пространстве не видно ни в каком направлении. Вот что такое – современные технологии! Респект физикам. Перевожу взгляд ниже и левее. Там, метрах в двадцати от меня ворочается большая и мохнатая куча-мала, напоминающая выползающего из берлоги по большой нужде бурого медведя. Странно, шевеления там быть не должно. Дело в том, что куча – это мои коллеги по работе, если так можно выразиться. А если попроще – ядро в количестве трёх человек, нашей многострадальной и героической 531-й разведгруппы. Андрюха – командир, боец – безымянный связист и снайпер Макс. Сейчас они должны дрыхнуть в полный рост, пытаясь немного выспаться перед утренней «собакой» - временем дежурства с трёх часов ночи до 7 утра. Дело в том, что мы – в засаде. Пытаемся в эту чёрно-ватную дождливую ноябрьскую ночь увидеть и уничтожить потенциальных ходоков из леса в село, которые по высшим соображениям нашего командования, должны обязательно красться мимо нашего оперативно-тактического мероприятия. С точки зрения бывалого разведчика, которым я себя уже считаю, такие резоны лишены основания полностью. Какого лешего бандитам бродить на ощупь, ломая ноги и расшибая головы в полной темнотище, чтобы - чтобы то? Вот именно – непонятно, что. Я, будь бандитом, дрых бы сейчас в теплой землянке, попёрдывая и пованивая немытым туловищем, ботинками и чесноком, а не бродил бы по странным местам, рискуя нарваться на засаду, свалиться в старый окоп или намотать на свою судьбинушку что-нибудь минно-подрывное. Но – приказ есть приказ, как говориться в том старом анекдоте, поделать ничего нельзя. И мы заняли позиции в нескольких километрах от Бамута, забравшись в густейшую чащобу местного полукустарника. Если в двух словах, то место, где мы сейчас расположились, напоминает огромадных размеров, бассейн, наполненный до краёв жидким илом. Сверху ила и грязи насыпан толстый слой прелых листьев, навалено немного травы и накидано несметное количество разворошенных мотков колючей проволоки, которая в виде местного преколючущего кустарника обильно покрывает всю окружающую местность. Юго-восточнее, в километре – другом протекает бурная от осенних дождей река Фортанга. В самую середину этого природного произведения мы и забрались накануне вечером, в тайной надежде, что никто нас в этих колючих и мокрых джунглях не потревожит - ни свои, ни чужие. Распределившись по трое, изобразив подобие некой гипотетической обороны, мы приготовились провести ночь в тишине и спокойствии, благо – погода выдалась на славу. Стоит густой туман, с неба вторые сутки накрапывает мелкий дождик, температура воздуха – не более пары градусов в плюсе. Это означает, что можно, соблюдая меры строжайшей светомаскировки, курить (простите нас, пожалуйста, товарищи полководцы, но без курева мы совсем погибнем!), а так же – смотреть не в полную силу за окружающей обстановкой, но подхалявливая и на расслабоне. Нет здесь никого, и не будет – уж, как есть. Да, совсем забыл – сегодня первое ноября 2003 года. Окончание горячей фазы Второй чеченской кампании, как пишут в газетах, которые по утверждению лидера «Наутилуса», всегда правы. Итак, что не спится в лихую годину нашему полководцу нашего войска? Курить захотелось? До ветру? Сон в засаде – он такой, странный немного. Ты не спишь, а, как будто бы – зависаешь между сном и бодрствованием. Тумблер «бодрствование» не выключается полностью, а переходит в режим «всё слышу, анализирую, готов взбодриться в любую минуту». Сна, , собственно, как такового, нет. Лежание горизонтально – и то, не всегда – и закрытые глаза, дрыхнуть в полную отключку здесь обстановка не позволяет никогда и нигде. 6 месяцев бессонницы, короче говоря, на всё время командировки в эти тёплые и суровые края. Отдыхаем мы по-разведчиски – без палаток (за отсутствием таковых), зарывшись в прошлогодние листья и накрывшись древнейшими плащ-палатками в спальниках. Раньше они – спальники - были ватными и это была катастрофа. Намокшие под дождём, эти произведения советской военно-тыловой мысли для сна предназначены не были, абсолютно. Точнее – не были предназначены ни для чего, бесполезная, была, вещь. Сейчас они, вроде, как - синтепоновые, но теплее и суше от этого не сильно. Не было до времени и кариматов – величайшего изобретения всех времён и народов, которое позволяет спать даже на мёрзлых скалах, не боясь прилипнуть к ним до самой весны. А были: отмороженные спины, почки, геморрой и прочие прелести - наградой тому, кто купился на патриотический киномегашедевр конца семидесятых про похождения бравого лейтенанта Тарасова с группой зубодробительных подчинённых и мудрейшим Валентиром, в придачу. Сейчас, поговаривают, в разных кругах и местах, уже имеются буржуинские технологии мембранной ткани, из которой шьют разные чудесные виды снаряжения и обмундирования. Имеются непромокаемые, незамерзаемые, непорываемые и прочие «не» ботинки, куртки, спальники, термобельишко, суперхорошие перчатки, положительные качества которых и перечислять-то неудобно и множество всякой другой армейской хурды. Но нам, окопному быдлу и пушечному мясу, такие вещи не по чину, ими снабжают приближённых к разным местам других, более ценных и нужных разведчиков и не только их. Снабжаются подобными вещами и наши оппоненты – бандподполье. Мы, как всегда и традиционно – последние в списке. Ладно, перебьёмся, не впервой и не во второй. Что же они копошатся там, а? Осматриваю свою тройку – «мёртвую голову», головной дозор. Димка, он же – сапёр, худенький красноярский паренёк с большими глазами и круглым лицом, похожий на анимешного японского мальчика-персонажа. По сути своей – смертник, каторжник из великого произведения братьев Стругацких, разминировавший древний укрепрайон. Сходство с однополчанами Аллу Зефа добавляет балахон под громким названием «горка» и нечеловеческая тоска в глазах солдата, который ежедневно ходит по минному полю. Второй Диман – контрабас, «дикий гусь», обычный барнаульский мужик неполных тридцати лет, не нашедший после срочной службы ни работу, ни образования, не ушедший к браткам и не-спившийся-не сколовшийся. Единственно, возможная судьба - дорожка привела его прямиком в военкомат с последующей непременной отправкой в ссылку на Кавказ. На него, как на видавшего виды, тут же нагрузили пулемёт с тысячей патронов и в полном соответствии с пожеланиями клиента, отправили в головной дозор разведгруппы, крутить рулетку в казино с надеждой, что зеро-таки, не выпадет. Бонус в виде посмертных выплат, предполагалось подарить жене, и это согревало Дмана-второго стылыми и сырыми чеченскими ночами. Сейчас оба бойца старательно делаю вид, что таращатся в густую туманную кашу, что радует – добросовестное исполнение солдатского долга всегда внушает оптимизм начальству. Из копошащейся мохнатой кучи выползает Андрюха-командир , пошатываясь встаёт. Я убираю от глаз ночник, предварительно отключив его за, нежной резины, кнопочку. Глаза должны адаптироваться к темноте, хотя, в нашем случае, это совершенно, бессмысленно.
- Замок, - еле слышно зовёт Андрюха – давай сюда.
Что-то очень важное случилось в этом мире, пока мы тут зависали в пространстве. Не стал бы Андрюха попусту демаскировать нашу берлогу из-за ерунды какой-нибудь. Да и из-за неерунды – тоже. Слишком велик риск, слишком много возможностей в ответ на голос, вспышку спички или лампочки фонарика, диодика радиостанции или даже – запаха сигареты получить длинную очередь, спрятанную в ПБС или просто – от души, на полную ленту ПК. Бывало и такое. Я, крадучись, выставив перед собой левую руку, пробираюсь сквозь мокрый и колючий кустарник в то место, где в последний раз виднелся командир. Мокрая проволока колючих и злобных веток больно хлещет по лицу. Матерюсь в господа дущу маму и во все остальные темы, но, помогает плохо. Не выбить бы глаз в темноте, такое тоже бывало. Внезапно слышен тихий, но отчетливый голос радиста:
-Да-да, я тебя понял, Изба-полста три. Начинаю движение немедленно.
У меня нехорошо заныло внутри. Начинать движение в этой черноте – куда?! Зачем? Что за бред-то? Кому там и почему не спиться? Как правило, такие ночные довороты не сулят ничего хорошего их участникам и случаются в результате необходимости закрыть очередную амбразуру своим нешироким и не очень крепким туловищем.
- Да, Викторыч, готовься, перенацеливание – говорит мне рядом с ухом чернота.
- Прям – сейчас?
- Прям – сейчас. Поднимай группу, проверяй снаряжение, оружие, собирайтесь, через десять минут выдвигаемся.
- - Через десять? Не жрамши-не спамши-не высохши после вчерашнего?! Мы же окочуримся под утро, пневмония, опять же и всё такое?
Давлю на жалость.
- Чтоб тебе было понятно – судьбоносно вздыхает темнота – приказ о перенацеливании пришёл из Москвы.
У меня холодеет живот и подкашиваются ноги. Из Москвы, это означает – из Главного Управления. Там ерундой не занимаются и, если оттуда пришла задача – то, наверняка – где-то рядом Басаев или что-то подобное. Мелкие вопросы, вроде жизни полутора десятков пацанов там тоже, сильно никого не волнуют. Вот, значит, как оно всё выглядит…. Не хотелось бы в такую погоду заканчивать свой жизненный путь. С другой стороны – при ярком солнце это будет ещё обиднее. Размышляя о бренности всего сущего, пробираюсь назад и громко шипя, как разбуженная змея, поднимаю бойцов группы.
Перенацеливание, чтоб его маму….
Глава 2
Солнце, солнышко, тёплое и ласковое, как мама. Оно гладит меня нежным мохнатым лучиком по заросшей серой щетиной, щеке. Я жмурюсь, как мартовский рыжий котяра, который выполз, наконец-таки, из душного и тёмного подвала, победив при этом дюжину таких же озабоченных хвостатых охламонов, и теперь заслуженно отдыхает, подставляя весеннему теплу драную в боях, бесстыжую морду. Я сижу в уютном кресле – природной конструкции, как нельзя лучше подходящей для отдыха на природе. Конструкция эта проста, надёжна и незатейлива – торчащие из земли корневища огромного бука или, вполне возможно – ещё какого дерева, я не ботаник и не вникаю в тонкости местного лесоприродопользования. Корни эти переплелись самым причудливым образом, напоминая чем-то, наши военные судьбинушки – забубённые и причудливые, и, одновременно – уютную природную нишу. В итоге многолетних деревянных переплетений и образовалось кресло-трон, похожее на пиалу для вкусного узбекского плова. Сидеть в чаше между этих корней – сплошное удовольствие. Они тверды и прочны, прикрывают меня с трёх сторон лучше даже, чем хлипкая бээмпэшная броня, это – раз. Они образуют удобное сидалище, наполненное прошлогодними крупными жёлтыми, и, всё ещё, упругими листьями. Листья эти преют себе, потихоньку, не забывая, однако, согласно законами Природы-мамы, выделять немного тепла, которое греет мою жилистую и поджарую задницу даже сквозь горочные портки и зелёные хэбэшные офицерские калики*. Это – во-вторых. Я сижу, сняв рюкзак и очень удобно откинувшись на спину и вытянув уставшие ноги, при этом все мои мышцы максимально отдыхают и, в то же время – в любой момент готовы начать работу снова. Комфортно. Это – в-третьих. Солнце очень коварно, как восточная женщина-ханум, оно гладит меня с явным умыслом – разбудить во мне лень. Расслабить меня, разнежить. Поверить ласковому и яркому теплу. Прикрыть (не закрыть, а – прикрыть на пару секундочек, на, совсем малое количество секундочек!) усталые и воспалённо хлопающие глаза. Откинуть голову и расслабить шейные мышцы. Расслабить окончательно ноги. Опустить руки. А самое главное – отключить головной анализатор – мозг. Это будет сделать очень легко – взять и нажать на невидимую кнопку. Щёлк! И ты уже на горячем песке в анапском Джемете, мелком, белом и жгучем, как перец в том самом узбекском плове, в чашке для которого я сижу. И теплейшее море снова мохнатым игрушечным медведем пытается столкнуть, сбить тебя с ног, и потащить, и снова толкнуть на берег…. А горячее солнце сладко шепчет в уши всякую курортную дребедень….а по пляжу идёт одинокая торговка, причитая хриплым армянским акцентом: - «К-а-а-му медо-овый торт?» Какой может быть торт в такую жару? С большим трудом разлепляю глаза. До медового торта – очень далеко. Очень-преочень, далеко. Коварное солнце! Коварный Восток. Коварный Кавказ. Ладно, начнём, пожалуй, помаленьку. Итак, нахожусь я южнее Чожи-Чу. Селение такое, на карте и на местности, в трёх километрах от советско-чеченского селения же, Орехово-Янди. Когда-то Чожи-Чу существовало и в реале, о чем свидетельствуют несколько развалин кирпичных стен, да заросшие густой, как брежневские брови, травищей, фундаменты. То ли, в Первую кампанию, то ли – ещё раньше, люди из села ушли, а война это дело заровняла и покрыла историю природной масксетью – кустарником, тонкими, но наглыми деревцами и вездесущей травой.
С военной точки зрения эти остатки села находятся, довольно-таки, в интересном и привлекательном месте, по крайней мере – с точки зрения разведки. Здесь, в этой точке сходятся множество невидимых нитей, перекрёстки тайных путей-дорожек, тропинок и направлений, по которым могут ходить очень много разных и интересных персонажей. Я, например, с удивлением узнал, глядя давеча, на зеленоватую простыню оперативной карты, что если пойти по тропинке, которая проходит, в аккурат, в метре от моих ботинок, то, через некоторое время можно дойти до грузинской границы, не особо напрягаясь и торопясь.
Если долго-долго-долго
Если топать по дорожке… - то можно прийти и в Африку.
Хотя – навряд ли. В африканскую командировку отправляют очень уж, приближённых и мне в их числе не оказаться никак, сколько не топай. Там, ведь, кроме всего прочего, долларами платят, плюс – тут рубли в виде зарплаты идут. Не каждому такое ответственное дело можно доверить. Не то что – сюда, в Ачхой-Мартановский район. Сюда берут всех. А здесь – топай, сколько тебе сил хватит, это не возбраняется. Без долларов, разумеется. А как я тут оказался? Да, это была славная охота, как говорил старина Акелла из саги про лесных братьев.
Ночью, получив высочайший и строжайший приказ, предписывающий не мешкая ни минуты, отправится в новый район ведения разведки, мы с пацанами, конечно же, были озадачены и, мягко говоря – недовольны жизнью. Одно дело – проволынить в ближайшем к лагерю, районе, с ощущением близкой поддержки и тихо-мирно просидеть четверо суток в густом и непроходимом кустарнике с минимальной возможностью напороться на противника. Другое дело – брести ночью, чёрной, как чёртова гуашь, пытаясь сильно не заблудиться и не сбиться с направления, поминутно проваливаясь в ямки, лужи, спотыкаясь о какие-то коряги, и ощущая холодеющим животом приближение момента истины, когда жуткое поделие советского инженерного гения или просто – местных ремесленников – умельцев, громко жахнет у тебя под ногами, развернув перед глазами алое полотнище и железным бревном ударит тебя по голове, прикрытой, всего лишь, самодельной банданой из санитарной зелёной косынки. Ногу рванёт дикая и злая сила, боль красной, раскалённой иглой воткнётся в висок и станет холодно – прехолодно и последнее, что запомнит твоё сознание – шарящие по тебе впотьмах руки, которые судорожно и неумело будут пытаться воткнуть в твое ослабевшее тело иглу шприц-тюбика с дефицитным промедолом. С такими мыслями в голове я со своим дозором проползал до появления из-за горизонта луны. Хотя, небо было в облаках, а у земли стелилась серая вата тумана, посветлело. Видимо, там, на небе кураторы нашего направления решили поиграться с мышкой, слепо перемещающейся по ночной поляне, и добавили мышке немного возможностей.
Мы зашагали быстрее, и я даже понадеялся, что, может быть, всё обойдётся и ночной марш не закончится какой-нибудь, неприятной передрягой. Под самое утро группа подошла к кромке леса. Идти напрямую было самоубийственно невозможно. Густой чеченский лес – зелёнка не предполагает его простое форсирование пешим порядком даже днём. Что уж говорить про раннее ноябрьское утро, состоящее из серо - молочной ваты сырого тумана и спустившихся с высоких гор свинцовых облаков, наполненных мириадами мокрых капель мороси.
Идти вдоль кромки – очень опасное занятие, местные партизаны-ополченцы частенько минировали вероятные места прохода наших разведгрупп всякими неприятными самоделками, изготавливая их из любого хлама. Серьёзные же, ребята - басаевские или умаровские – могли, вполне себе, отследив, предварительно, наши брожения, и засадить группу, в упор, метров с пятидесяти, не оставляя шансов на укрытие, развёртывание или, даже – простого крика о помощи перепуганного связиста своим братьям по программе связи.
Дёргать Бога за бороду лишний раз не хотелось. Решили подождать, перекурить-перекустить, что с успехом и осуществили. Эта часть программы всегда исполнялась безукоризненно по времени и качеству. Во время поедания очередного по счёту, рациона, всегда именуемого в военной среде, сухпайком - и не иначе, я поинтересовался у Андрюхи – куда и для чего нас так срочно направляют, что аж, из самой столицы пришёл грозный приказ на наши буйные головушки? Неужели не нашлось в Группировке более, лучших и готовых специалистов, способных порешать такие важные и конкретные вопросы? Спрашивал я, конечно же, риторически, такие вещи имеют, обычно, тёмную историю, недоступную простому окопному народу. Делается это для того, чтобы никто не смог никому ничего разболтать, даже в случаях экстремальных – попадания в плен, например, или – сильном опьянении. Куда надо двигать в настоящий момент – тебе всегда укажут и покажут направление. Дошёл до промежуточной контрольной точки, посидел, отдохнул, собрался с мыслями – следующий отрезок. Цельная картина замысла командования может сложиться только после возвращения в безопасные места и долгого анализа прошедших событий, чем рядовой состав не очень любит заморачиваться.
Андрюха в этот раз был более словоохотлив, видимо, его ситуация тоже не очень радовала. Он поведал мне, под большим секретом, что нам предписано выйти в квадрат южнее нежилого энпэ* Чожи-Чу, организовать там оборону и наблюдение и ждать подхода специализированной группы, после чего, задача будет уточнена. В целом, ничего необычного в такой задаче не было. Нам иной раз, доставались такие – «особые» задачи. Сопроводить всяких тайных и непонятных людей в те или иные гиблые места, осуществить охранение того или другого места или объекта, иной из которых о нашем присутствии даже и не подозревал. Установить какие-то непонятные штуковины там или сям, испытать такое или сякое устройство или, даже – опробовать практически новый и очень экспериментальный рацион питания, вид снаряжения, или, как вот, у меня – суперночник, прямиком – с завода. Странность нынче была одна: обычно, все эти довороты и тёмные делишки-махинации осуществлялись с указания Комбата, в крайнем случае – кого-то из управления Группировки. Москвичи нас задачами не баловали. Сколько я себя помнил – столичные командиры возникли в нашем реале лишь, единожды, когда под селением Шалажи мы наткнулись в лесу на хорошо замаскированный блиндаж с запасом продуктов, снаряжения и прочей интересной для боевого мародёрничания, хурды*. Там, среди прочего, я обнаружил множество упакованных коробок с надписями на английском и чёрно-красной эмблемой Международного Красного креста, в которых было много чего – от посуды из нержавейки, одеял и фонарей с запасом батареек, до отличных консервов и концентратов с вкусными и красивыми этикетками на иностранных языках. Тогда мы получили хороших люлей от вышележащих полководцев, так как не уточнили того факта, что все эти вещи упакованы в одинаковые коробки и, видимо, являлись гуманитарной помощью местному гражданскому населению. Население помощь просить умело, навыками показа бедной и несчастной жизни обладало, впечатлить могло любого эмиссара из любой страны, кроме России. Куда же, на самом деле уходила большая часть европейской щедрости и доброты, всем знать было не обязательно, чтобы ручей не пересыхал, поэтому и я отнёсся к находке равнодушно. Набив всяким вкусным и интересным, рюкзаки и карманы, мы подорвали блиндажи-хранилища, развесив пятикилограммовым зарядом остатки тряпок и консервов на ближайших ветках. После чего, с чистой душой, доложили начальству об уничтоженном складе. При перечислении находящегося на складе и упоминании о международной гуманитарке, начальство рассвирепело. Оно приказало рыть место подрыва, найти все этикетки, записать все реквизиты и номера партий, сфотографировать и немедленно доставить наш группный фронтовой фотик в точку встречи, в которую срочно была направлена одна из резервных групп. Мы до самой темноты ползали по снежно-песчаной каше, собирая остатки размокших бумажек, просеивая руками гору снега, плюясь и матерясь на собственную несообразительность. Вместо благодарности за тот выход нам всем долго пилила мозги контрразведка, собственное местное и московское начальство. Вопрос, как оказалось, был очень политически, важен, а мы, как деревянные дуболомы, уничтожили такие важные и нужные аргументы в неведомом нам споре неведомых сторон. Сейчас ситуация была темнее и непонятнее, а на войне всё непонятное всегда тревожит и пугает, даже если вокруг всё хорошо и светит солнышко. У кого-то там, наверху, имеется некий коварный и хитрый замысел, в котором ты – только пешка на шахматной доске и твой путь очень ограничен в манёвре. Это напрягает больше, чем самая трудная, но, понятная задача. В сторонке, в старой воронке от авиабомбы с осыпавшимися краями и заполненной наполовину всё теми же вездесущими листьями, Андрюха со связистом усиленно качают связь. Боец с «большой коробочкой» - радиостанцией Р-159 с зелёным пеналом приставки «Историк», согнувшись в три погибели, строчит текст радиограммы, доносящейся из старых облезлых наушников, видимо, снятых с хранения и отправленных в ссылку для последующего списания. Из воронки на ближайшее дерево прокинута жилка АБВ – антенны под весёлым названием «бегущая волна». Эх, я бы вместе с этой волной побежал бы, отсюда, поскорее да подальше… Антенна, в ответ на такие крамольные мысли, неодобрительно покачивает противовесами. Андрюха нервничает, это видно по его лицу, по тому, как он курит одну за одной, сигареты с фильтром (он состоятельный человек по военным меркам) и как часто приподнимает голову из ямы, чтобы лишний раз оглядеть окрестности. В лесу стоит полная тишина. Не слышно ничего и никого, кроме шума протекающего неподалёку, ручья по имени Чож.
Бойцы по тройкам распределились вокруг небольшой полянки, поросшей, как всегда, мерзким колючим кустарником и млеют, наблюдая за окружающим лесом, подставляя теплому, но неяркому ноябрьскому солнышку темные от пота горки. Кто-то хомячит сухпайковую кашу – тянется соответствующий запашок. Тыловой дозор покуривает по очереди, пользуясь возможностью. Диман-старший лениво протирает крышку ствольной коробки своего верного друга – Калаша-красавчика. Зелёный новый короб которого сильно контрастирует с общей пошорканностью и вытертостью нашей снаряги*. Наконец, Андрюха резким рывком выскакивает из ямы и подходит ко мне. Лицо его задумчиво.
- Чего там, командир? – я гляжу на него снизу вверх.
Андрюхина пауза затягивается слишком долго, даже Станиславский уже бы поверил и начал бы теребить андрюхин рукав с требованием немедленно выложить всю информацию, чего бы она не предвещала. Но, здесь-таки, не театр и я терпеливо жду. Ждать – это очень трудное и нелёгкое занятие. Особенно – в разведке. Наконец, Андрюха, присев, достаёт очередную сигарету из оранжевого пластикового портсигара, закуривает, не таясь, выпускает могучую струю синего дыма в северо-западном направлении и многозначительно произносит:
- М-м-мда…
Я вопросительно-утвердительно киваю – продолжай, мол.
- Короче, Викторович, порядок работы – следующий. Сейчас к нам из Янди выдвигается группа. Вначале, до брода – на броне, там спешиваются, и выходят на нас. Эта информация мне нравится, больше войска – это, лучше, чем – меньше.
- Мы соединяемся с группой и начинаем действовать в её интересах. Выдвигаемся в виде разведдозора на юг, в урочище Мержой-Берам, это недалеко отсюда, километра четыре – пять, я по карте смотрел. В составе группы будут проводники, местные – Андрюха вздохнул и затянулся до слипания щёк.
- Они, местные, покажут захоронение с Первой кампании. Там наших пленных, вроде как, расстреливали. Будут раскапывать. Для этого идут медики, сапёры, ещё кто-то… Андрюха тяжко вздыхает.
- Мы обеспечиваем разведку местности и общую охрану-оборону. Готовься, Викторыч, наших пацанов пойдём откапывать.
Я молчу.
калики* - кальсоны
энпэ* - в данном случае – населённый пункт
хурды* - хурда – нечто, материальное, необходимое, нужное, представляющее интерес.
снаряги*- снаряжения в широком смысле.
Глава 3
В голове полная пустота. Только дежурные остатки сознания привычно просчитывают маршрут, который я знаю уже не хуже матушкиного огорода у себя на родине. Многочисленные командировки, выходы в район, изучение карты, оперативной информации дало свои результаты – я отлично ориентируюсь на этой местности в любое время года, суток и в любом состоянии. Я представил себе дальнейший маршрут, пока голова, как рабочий орган разведчика, переваривает основную информацию, раскладывает её по полочкам, как добрый хозяин припасы по кладовке, анализирует и начинает готовить решение.
Каменистой тропкой вдоль бурного и стремительного ручья мы пойдём строго на юг. Ущелье небольшое и невысокое, но, очень неудобное для передвигающихся по нему, и, наоборот – для тех, кто решит засадить колонну любителей осенней чеченской природы. Как всегда, в большинстве районов перманентно воюющей, республики, местность располагает к хорошей, доброй бойне на полтора часика, в которой возможно сильно потрепать любые превосходящие силы противника. Не зря в девятнадцатом веке тут хлестались с переменным успехом, целых полсотни лет и очень недалеко от нас река Валерик, название которой переводится, как «река смерти». Лермонтов, опять же… Слева тебе будет помогать или вредить (в зависимости от того, кто ты таков и супротив кого) ручей с жёстким вайнахским именем Нетхой, через который не перескочить, чтобы вступить в контактный бой, ни тебе, ни твоим оппонентам, а справа – восточный склон лыс и достаточно крут, чтобы попробовать по нему рывком уйти за гребень. Там имеется другой ручей, такой же быстрый и холодный с таким же свирепым именем, похожим на выстрел из кремневика 19 века – Чож. Нетхой и Чож, два брата-акробата из стройбата. Впереди – резкий подъём к отметке 1006, тропа идет под углом, градусов, 60-65, и, если там, на тропе, положить пару снайперов, станковый пулемёт и пяток автоматчиков, то, роту, идущую по ущелью можно проредить наполовину очень быстро и, практически, безопасно для себя. После чего уйти пятнистой быстрой змейкой на восток, в Урус-Мартановский район, жиганский и неподвластный любой власти, или – на запад, к диким зарослям Даттыха, где вообще никакой власти никогда не было и не будет. Да, умели ребята устраиваться в своё время… методически грамотно. Мне становится более понятен и близок интервал времени, которое понадобилось для завоевания этого края. Горно-лесистая местность, мать наша, если кто понимает в тонких материях. Такой вот, нехитрый расчёт. Он меня, конечно же, не устраивает и активно мне не нравится, но, кто меня об этом спрашивает? Никто. Мне ставят задачу и слушают доклад о её выполнении. А соображениями я могу поделиться только с Андрюхой, он всегда слушает их с большим вниманием и уважением. Сама же задача очень, как бы это сказать-то, необычна и нехарактерна для нас. Долг перед погибшими ребятами, конечно же – святое и мы пойдём и будем работать в полный рост, не расслабляясь и не отлынивая, да… Но, вот…
Такие мероприятия всегда привлекают собой очень большое количество людей со всех сторон. Зная нашу российскую военную и государственную действительность, я не уверен, что об этой экспедиции не знают все, кому о ней знать и не надо. В этих краях интересная информация расходится по ушам и другим органам со скоростью электромагнитной волны, независимо от степени секретности и вида происхождения. Поэтому, скорее всего, мероприятие привлечёт внимание лесной братвы, которая может пожелать повторить успех Ярыш-Марды и получить за это дополнительное финансирование и прочие блага. По-хорошему, здесь нужна была бы локальная операция с закрытием района, оцеплением и блокированием всех путей, парой батальонов Внутренних войск, полной пехотной ротой и инженерным взводом в усиленном варианте. А мы могли бы, загодя, выйти в район, понюхать воздух, послушать лес, посмотреть денёк – другой на окрестности, побродить вокруг да около, прикинуть – что к чему, а, затем уже – дать своё скромное «добро» на движение и активность.
Это было бы гораздо правильнее и удачнее. Но у руководства всей этой историей свои резоны, соображения и планы, разведкой оно традиционно, пренебрегает. Противодействовать этим планам времени у нас нет, приходится творить экспромтом, а это всегда – не есть хорошо. Любой экспромт работает на тебя, когда он предварительно и грамотно подготовлен, а- любой план выполним, если он методически верно разработан и так же точно - обеспечен. Ни того ни другого ни третьего мы не успеваем. Кто же может быть привлечён к мероприятию по подъёму убитых?
Конечно же – комендатурские. В Бамуте наши соседи – военная комендатура района, рассадник пьянства, торговли с местным населением ворованным военным барахлом, горючкой, установлением неформальных связей и прочим набором мусора, неизбежно сопровождающим невоюющие подразделения на войне. Этим положено будет переться сюда по порядку подчинённости района. Потащится сюда не меньше роты. Ладно. Инженерная разведка – добро бы, дали из Ханкалы, а то местные сапёры разленились окончательно, покрылись слоем жирка и пылью былых воспоминаний, что всегда очень отрицательно сказывается на верхнем и нижнем чутье, без которого сапёру быстренько наступает кирдык. Понятно. Всякие медики-эксперты-патологоанатомы или – кто там ещё копает трупы? С пяток - другой должно быть. Ясно. Связь, командование, руководство и прочие сопровождающие лица. Нормально. Проводники. Так. Это всегда – самое узкое место. Кто они, почему и почём – нам никогда не доводят. Это – часть агентурной работы, материя очень тонкая, построенная, зачастую, на очень личных отношениях и чужих туда никогда не впускают. Даже тех, кто идёт с этими проводниками в очередную, заросшую колючим кустарником, задницу. Или – наоборот, отношения финансовые и здесь может сработать антиправило, что «купленный единожды будет куплен многоажды», азм есмь и всё такое прочее…. Короче говоря – сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в леса поскакала. Да. Встретить, обогреть-накормить, охранять-оборонять, сопровождать-не обижать….. Ждём. Солнце стоит в ноябрьском зените. Голова нагретая и пустая. Своим сообщением Андрюха заронил большой и серый булыжник в уютный тихий пруд моей разведчиско - бродяжьей души. Булыжник упал на дно и всколыхнул там лежащий до поры до времени, ил неприятных мыслей и ощущений, которые не предназначались для ежедневного использования и перемалывания, а откладывались и копились под какой-нибудь, интимный разговор наедине после трёх рюмочек проклятущей… Ил всколыхнулся, взболтнулся и замутил, достаточно, тёмные и нехорошие мыслишки.
Никто из нас никогда не обсуждал свою судьбу или линию поведения при возможном попадании в плен. Как-то, вот, к слову не приходилось, точнее – совсем не хотелось накаркать судьбу, так как, разведчики весьма, суеверны. Официальная же, установка была проста, как солдатский лом: - «В плен лучше всего, не попадать». А там – думай и действуй, как знаешь. Хочешь – стреляйся, хочешь – подрывайся, хочешь – беги в штыковую с хриплым последним криком – «Су-у-у-ки!» и неуклюжим, бестолковым советским штык-ножом.
Я видел кадры, в том числе, оперативных и трофейных видеосъёмок о судьбах попавших в бандитском плену. Даже увиденное на стареньком экране или мониторе впечатляло настолько, что решение было однозначное – отбиваться до последнего патрона, а гранату – под ухо. Четыре секунды послушаешь негромкое «Псщщщщщщь», потом – бах, и – всё. Ничего не будет и никого. Как говорил наш отрядный доктор – больно будет долю секунды. Можно и потерпеть такое непродолжительное время. Альтернатива, же, представлялась очень мрачной.
Хотя и были исключения. В январе 2000-го года, когда ещё рубились с чеченами по взрослому – батальон на батальон, наш контрактник попал в плен, да не куда-нибудь, а в соседи к самому «Трактористу» - Тимирбулатову, прославившемуся резаньем на камеру голов несчастных российских солдатиков. Тракторист пытался завладеть ценным трофеем у его хозяев, отряда умеренных ополченцев, предлагал в виде компенсации сбитую «вертушку», плотно запакованную в одном из ущелий Шатойского района, но, что-то в бизнесе не пошло. Кроме нашего контрактника были захвачены ещё двое - поисковики-спасатели, Бог весть, зачем прилетевшие выручать нашу группу и в результате – попавшие в плен сами. История была знатная, когда-нибудь её надо будет описать в назидание, так сказать.
В результате очень разных обстоятельств – от прекрасно сработанной нашими коллегами – чекистами, операции, до других дел и вещей, о которых я, видимо, никогда не расскажу, наш котрабас-таки, был изъят из плена и доставлен домой живым и, практически – невредимым. Дело это было, если вы помните - очень непростое и включило в себя множество самых разных персон. Одних только, Звёзд Героев было три – одна – Советского Союза и две – России, редкое сочетание.
Но, тем не менее – в плен я не собирался, как и мои сослуживцы, по крайней мере – в теории. А, вот, пацаны, которых мы пошли доставать – попали. Это было немудрено в том ворохе раздолбайства, пофигизма и развала некогда, непобедимой и легендарной и вся страна это могла наблюдать, практически – в прямом эфире. Кому-то не повезло проскочить опасный участок и нам теперь эту кривую дорожку придётся раскапывать.
Слышу приглушенное шипение, это наша «жопа» или – тыловой дозор группы, по-научному, подаёт сигнал «Внимание!». Змейкой ныряю вдоль земли и смотрю в направлении взгляда тылового пулемётчика, подавшего сигнал. Ага, все лица – в гости к нам с утра. Двигается колонна.
За ручьём, между полураздетых коричневостволых деревьев мелькают грязно-зелёные квадратные туловища комендатурских «Уралов». Они нещадно дымят и воют движками на низких передачах, видимо, сапёры идут пешком и тралят* лесную дорогу. Началось в деревне утро, что называется. Гляжу на Андрюху. Он, по - боннапартовски осматривает в бинокль имеющуюся диспозицию. А она, довольно, грустна и навевает, исключительно, голый пессимизм, как это ни прискорбно.
Колонна идёт медленно. От нас до неё – метров пятьсот. С такой дистанции, будь мы бандюками, с комендачами можно было бы сотворить всё, что угодно: залпом из четырёх РПГ остановить всю эту свадьбу посреди леса, сзади в два ПК закрыть ворота, преградив путь к отступлению, а оставшихся – деморализованных, глушённых и одуревших членов экспедиции не спеша взять тёпленькими и отвести по дорожкам-тропинкам хоть куда. Например – в тот же Мержой-Берам. И там – закопать вторым слоем. Все эти мысли я прочитал на Андрюхином лице и полностью с ними согласен. Ничему наших полководцев война не учит. Раз за разом – одно и то же.
Широкий и мелкий брод колонна проходит минут, тридцать. Это – капец в идеальном его состоянии. Становится понятно, что бандюков поблизости нет, потому что за это время самый ленивый и тупой моджахед уже бы мог проснуться, вылезти из своей лесной берлоги, позавтракать бараньим курдюком с сушёным урюком, попить чаю, выдвинуться к броду и в одиночку навалить с пару десятков кяфиров, поимея в виде премиальных выплат ту же пару тысяч баксов, безо всякого для себя ущерба. Колхоз полный. Андрюха горестно кивает – тяжко смотреть на чужое дилетанство. И с этими людьми нам придётся сейчас вместе работать. Я вздыхая, пожимаю плечами: и так – всегда, мир несовершенен и полон человеческой глупости, за которую, по утверждениям легендарного Шарапова, платить приходится, дороже всего.
Машины останавливаются, из них лениво вываливается военное войско. Кто-то закуривает, кто-то осматривается по сторонам с восторженно-испуганным выражением новичка, попавшего загонщиком на барскую охоту, ну а кто-то, изображая из себя бывалого воина, прошедшего лес, огонь и Старый Ачхой, отходит на пяток метров и, развернув ствол нечищеного акээма в сторону ближайших кустов, присаживается на валяющийся очень кстати, древесный ствол.
Свадьба в Малиновке. Схожести с киношедевром добавляет некий типаж, который, видимо, руководит данным славным походом. Он колоритен, внушителен и не оставляет ни малейшего сомнения в своём начальственно-командном статусе даже с расстояния в пол километра. Во-первых – он в бороде. Не в заросшей недельной щетине, как многие из нас, а, является обладателем шикарной рыжей и длинной бороды, которая сразу же делает его похожим на дореволюционного попа. Поп зачем-то напялил на себя пятнистый инженерский маскхалат, светлые кроссовки и новенький афганский «лифчик», так называемый, пояс номер один*. Видимо, старче только что спустился с афганских гор и сразу же окунулся в российские реалии, забыв совершенно, переобуться. Во-вторых, у него слева на плече, в самошитом карманчике располагается «говорилка» - компактная радиостанция китайского производства. Микрофон на тонком шнурочке закреплён клипсой прямиком за бороду, подчёркивая, опять же, неимоверную крутизну полкводца. Что говорилка китайская – я вижу отсюда даже сквозь ткань кармашка. Интересно, у кого из них ещё такие же игрульки имеются… За спиной псевдопопа трётся боец-связист с «плеером» - радиостанцией Р-159. Руководитель операции, как ему и положено, энергично машет руками в разные стороны, пытаясь выстроить некое подобие маршевой колонны. В руках у него явно не хватает двух советских красно-белых флажков. Свадьба нехотя и с большой ленцой изображает движение и походный порядок. Вперёд, как я и предполагал, выдвигается сапёрное отделение. Внимательно оглядываю в свой штатный «Б7 х 35»* тех, кто ищет смерть у себя под ногами. Вроде – ничего, на вид – нормальные. Похожи на настоящих сапёров, а не на ханкалинских халявщиков. Взмахивая своими «мётлами»* они начинают движение по тропе. Первым идёт низкорослый коренастый боец, напоминающий гриб-боровик, зачем-то напяливший на себя бронежилет. Копателей и медэкспертов замечаю сразу. Они испуганной кучкой жмутся поближе к Бороде, думая обрести надёжный тыл и крепкую опору в предстоящий период жизни, видно, что персонажи в лесу впервые. К ним подходит молодой дембелёк-срочник и снисходительно что-то начинает вещать, изредка делая большие и круглые глаза. Эксперты дают говоруну три сигареты сразу и отправляют его подальше восвояси, дабы не нагнетать и без того, жуткую атмосферу первого боевого выхода в страшный и коварный чеченский лес. Довольный дембелёк возвращается к коллегам, которые, в свою очередь, начинают хищно поглядывать в сторону богатеньких туристов, прибывших на сафари.
Андрюха делает смешной жест над своей головой, обращаясь к нашему связисту, который понимает, что пора за работу и требуется срочно установить добрососедские отношения с собратом из прибывшей компании, пока они не наделали глупостей. Примечательно, что Бороде, в свою очередь, такая идея в голову не приходит. Он увлечённо тычет в планшетку пальцем, предварительно собрав вокруг себя всех, самых похожих на командиров подразделений, и, видимо, отдаёт им всем боевые приказы в формате маршала Жукова в период подмосковных баталий. Нижеранговые полководцы согласно кивают, понимая всю стратегическую важность предстоящей операции и пытаясь определить местонахождение себя по отношению к полкам Мюрата, Бессера и Даву.
Внезапно идиллия нарушается. Как и положено на малиновской свадьбе, откуда ни возьмись, прибывают важные гости. Да как прибывают! На тройке, с бубенцами, с малиновым звоном окрест! Серая, заляпанная грязищей по самую крышу, «буханка»* стремительно, по-кавалерийски, выносится из-за кустов дороги и по-раллийному, со всего разбега влетает в ручей. Поднимая крутую волну и тучи брызг, творение отечественного автогения всепроходимости, выносится на берег и летит прямо на разинувшую рты, толпу.
Я пихаю пулемётчика, который и без моего напоминания держит в прицеле весь этот праздник и его окрестности, сам я откатываюсь левее, сдвигаю прицел своего дружка-РПК и готовлюсь дать длиннющую очередь по злодеям, откуда бы они не явились. Краем глаза замечаю, что Андрюха уже выдвинулся правее и ниже по течению ручья, чтобы поляна оказалась в полукольце. Снайпер группы не отвлекаясь на мирскую суету, глядит в прицел, пошевеливая губами и слегка поводя тонким и изящным стволом «весла»*. Кто же это у нас такой дерзкий-то, а?
Примечательно, что прибывшие на войну, участники похода, не делают никаких движений, абсолютно. Все замерли, точно в детской игре про море и вытаращились на лихую тачанку. Сейчас машина остановится, откроется дверь, выйдет Шамиль Басаев и предложит всем сдать оружие. Что они и сделают, молча и не закрывая ртов.
Водила УАЗика, профессионал очень высокой категории. Он очень красиво, мягко, и, в то же время – быстро, вылетел на пригорок после брода, очень плавно развернулся к лесу задом, к обратному пути – передом, дверь открылась и народу предстали трое. Басаева, к счастью, в УАЗике не оказалось. Я снимаю палец со спускового крючка.
Высокий, с открытым и бритым лицом, чеченец в красивом, дорогом и новом профессиональном одеянии и снаряжении, в котором он напоминает какого-нибудь, НАТОвского полковника, инспектирующего бестолковую российскую армию. В руках в него – новенький и безупречно вычищенный АКМС с какой-то оптической приблудой, сразу же вызвавшей у меня недобрую зависть. На голове у него круглая местная меховая шапка, рот широко улыбается, а, вот, глаза – нет. Ага, это – лицо официальное, так сказать. Сопровождающее всех остальных, неофициальных. Следующие двое – это просто силуэты. Издалека можно определить только примерный рост – выше среднего. Остальное описанию не поддается. Что-то объемно-серое, балахонистое, неопределённо- непонятное. С глубокими капюшонами на головах. И, как мне подумалось – в тяжёлых армейских бронежилетах, класса, шестого, не меньше, защиты. Проводничики, так сказать. Упакованы очень-преочень грамотно, профессионально, я бы сказал. И добавил бы – очень профессионально.
Я присвистнул Андрюхе. Он, не отрываясь от бинокля, помахал мне рукой. Видно, как у него на загривке дыбом встала шерсть. Чует врага за версту, командир. Оно и правильно, по-другому здесь не выжить.
Буханка стремительно уносится, ещё быстрее, чем принеслась, через пару минут я вижу её серый мелькнувший силуэт на склоне дороги, идущей в обход Янди и поражаюсь безбашенности водителя – окрестные дороги ещё с Первой кампании никто не проверял на минирование, а накидано там было очень немало всякого и местные по той дороги даже пешком не ходили. М-м-да, джигит, однако.. Прибывшая троица всё время двигается. Не стоит на месте, постоянно совершает микроманёвры, закрываясь стоящими раззявами-рядовыми и не очень толковыми полководцами. Это – интересно, это, значит, ребята кое-чего понимают в этой непростой жизни. Это говорит о том, что ребята уже бывали на линии огня и ещё раз туда попасть не желают. Учтено.
«Высокий» подаёт «Бороде» какую-то бумажку. Борода разглядывает бумажку с таким видом, как будто надеется прочитать в бумажке чистую правду. Приветливо машет рукой «Высокому», предлагая занять место в походном порядке колонны. Наконец, радиоволны преодолевают расстояние в полкилометра и замыкают необходимые реле и конденсаторы в «коробочке» у комендантского связиста. Он подаёт наушники с гарнитурой «Бороде» и тот, по-боевому склонив голову и приложив чёрный кружок к уху, входит, наконец-таки, с нами в связь. Для него, видимо, является большим откровением то обстоятельство, что мы наблюдаем за его действиями с самого начала, он озирается вокруг и что-то командует своему отряду.
Начинается движение.
-----------------------------------------------------------------------------------
тралят* - проводят инженерную разведку, разминируют
пояс номер один* - разгрузочный жилет, состоящий из двух половин
«Б7 х 35»* - марка бинокля
«мётлами»* - метла (жарг) - миноискатель
«буханка»* - автомобиль УАЗ 452
«весла»* - весло (жарг) - снайперская винтовка СВД.
Глава 4
Сапёры, влекомые своим предводителем - зелёным грибом-боровиком, бодро машут из стороны в сторону потёртыми миноискателями. Остальной отряд двигается полутабором, пытаясь, однако же, попадать в полоску, прочищенную впереди идущими и не сильно при этом толпиться. Это – максимум, что они умеют, вершина тактического искусства, которым обладают комендатурские полководцы. Выставить боковое охранение или – тыловой дозор им не позволяет собственная гордость или, скорее всего – отсутствие реального боевого опыта. А, может быть, то обстоятельство, что в тылу и так вскоре должно будет быть немало отставшего по разным причинам , народа? Ладно, это их проблемы.
Через полчаса вся эта бражка постепенно собирается на нашей поляне-опушке, на входе в ущелье. Равнодушные, как северные слоны, сапёры сразу же проходят к нашей голове, узрев там родственника по ремеслу – нашего Димана-младшего, у которого из рюкзака торчит знакомая им рукоятка «метлы». Как таковые, по жизни, сапёры не признают себе равными никого – ни начальство, ни коллег по военной службе из других родов войск, как бы героически и легендарно те не выглядели бы. Это и понятно – работа такая. Желающих на неё никогда не находится в достаточном количестве и поэтому, дорожные смертники чувствуют себя неуязвимыми и, относительно, безнаказанными. Ежедневная игра в прятки с Костлявой накладывает на них свой отпечаток: это равнодушные, молчаливые, спокойные люди, которые, зевая, снимают растяжку на пятидесятикилограммовой бомбе или, прожёвывая сухпайковую галету, расковыривают хитрейшую электросхему подрыва в лесном бандитском бункере. Соответственно, мало кто может удостоиться их внимания или почтения, разве что – мы, горно-лесистые бродяги-универсалы, видавшие виды не менее тех сапёров. О нас среди инженерной братвы ходит масса легенд и притчей, не все они достоверны и правдивы, но мы умело поддерживаем своё безупречное реноме, это пригождается нам в боевых условиях, когда с нами идти в самые забубённые места не боятся, а, значит – действуют осознанно и смело. Это пригождается нам и в хозяйственно-бытовых условиях, когда, находясь в гостях, в отрыве, нам и баньку потопят пожарче, и сальца порежут потолще, и покурить найдут при самом лютом дефиците сигарет. И по тропе мы идём первые, очень часто – без миноискателя, а к играющим в Русскую рулетку на постоянной основе, в армии уважение имеется, вполне себе – суеверное и старинное.
Вот и сейчас, инженерная братия уже достала портсигар и угощает двух Диманов самыми сухими и немятыми сигаретами. Диман-старший вопросительно оглядывается на меня с вопросом о разрешении закурить. Я едва заметно киваю, сапёры удовлетворительно переглядываются, оценив дисциплину и полный фэншуй в группе. По их мнению – мы правильные и толковые пацаны, их дорожно-поисковые души успокаиваются и входят в резонанс. Соответственно, теперь их очередь показывать класс и я очень на это надеюсь.
Постепенно подтягивается вся гоп-компания. Поляну заполнили кучки бойцов-срочников в старых потёртых жизнью, комках*, жуликоватого вида, контрабасов в партизанском обличии и прикиде, каких-то полувооружённых личностей непонятного вида и назначения. Андрюха выводит нас подальше, вперёд, чтобы мы не смешались с этим зеленоватым водоворотом. Группа проходит через табор, члены которого при приближении наших бойцов почтительно замолкают. Наш авторитет здесь на недосягаемой высоте и на нашего самого захудалого бойчишку пришлый комендатурский народ смотрит снизу вверх всегда.
Расставив дозоры и уточнив задачи, Андрюха идёт на встречу с комсоставом гостей. Комсостав снова собрался в кучку, дружно курит и снова, в очередной раз, внимает «Бороде», который не устаёт тыкать пальцем в завёрнутый полиэтиленом, кусок оперативной карты. Звучат рубленные военные фразы; «квадрат», «интервал», «азимут» и тому подобный набор умных и правильных слов. Примечательно, что такое же совещание в точности, происходило тридцать минут назад. Это – что, они с тех пор всё забыли? По-новой планы составляют? Андрюха стоит, никем не замеченный, в сторонке, потом - уходит, никем не услышанный и не увиденный. Я в замешательстве думаю о том, что же будет с этими планами через пяток часов. Ничего умного придумать не могу – как всегда, война план покажет. Как обычно – действовать будут по наитию, исходя из жизненного опыта и складывающейся обстановки.
Краем глаза вижу тень, подходящую сзади справа. Машинально опускаю четыре пальца правой кисти вниз, до встречи с нужным местом – предохранителем своего ручного пулемёта.
- Здыравствуй, уважаемый, да – я оборачиваюсь, не спеша, но очень плотно.
- Гаварыть ниимнога нада, да – подходит «Высокий». Вблизи он выглядит ещё более лощёным и крутым, чем при виде в бинокль. Голос – хорошо поставленный, видно, что человек давно привык отдавать указания, говорить убедительно и твёрдо.
-Завы камандыра, савишатса будем с начшальник, да – он показывает своё мастерство скоротечного и правильного анализа окружающей обстановки. Ему уже понятно – кто здесь, на самом деле, главный и с кем ему необходимо взаимодействовать, "Бороды" в этом списке нет. Одет гражданин безупречно. Тёмно-оливковый комбез с курткой, такой, по моему мнению должны носить американские «зелёные береты». Местная круглая шапка из овечей шерсти. Классная, удобная, хорошо подогнанная и сбалансированная разгрузка неизвестного, но – очень толкового производителя. Ботинки хорошей толстой и мягкой кожи, от вида которых мне сразу же захотелось завыть от тоски. Новейший АКМС с коллиматором. О таких чудесах, как последний, я только слышал, да видал один раз, когда мы работали рядом с операми из Конторы. У нас на всю роту - два древних "Тюльпана"*, и то - не у нашей группы.
Чекист, который, видимо, который по какой-то причине не примкнул к повстанцам в 94-м. А может, какие личные или родоплеменные тёрки, которые наша Контора использует по старинному и добротному принципу. Или – мент бывший, высокого уровня, такого не берут в космонавты, слишком, высока вероятность встретить в банде бывшего «подопечного» с непонятным для себя исходом. Что ж, грамотно, хороший заход, не спорю. Язык подвернул под деревенского пастуха необразованного, только, дружище, твои подполковничьи звёзды у тебя на лбу нарисованы, не обессудь.
Улыбаюсь ему губами, смотрю на правое ухо и полушёпотом наношу ответный удар:
- Зачем язык коверкаешь? Говори нормально, здесь все свои.
Высокий моргает несколько раз. Так-то, мы тоже суп на пиджак не проливаем. Улыбается, протягивает руку. То-то же, гражданин хороший. Понимать надо – с кем знакомишься. Он с виноватой улыбкой разводит руками – да, дорогой, извини, мол, ошибочка вышла, не признал сразу. Ну-ну. Я тебе, конечно, верю. Разве могут быть сомненья?
Он называет своё имя, должность и звание в одной из силовых структур, город в Зауралье, где служил до 94-го года. Вполне – литературным отличным русским языком, практически – без акцента.
- А, был я там, да, хороший город – начинаю импровизировать. Тем более, и, правда – я там бывал.
- Ваша контора же на Ленина была, за горкомом, напротив сберкассы, да? У вас столовка там ещё с отдельным входом? – внимательно смотрю ему в лицо.
Он добродушно улыбается, сообщает адрес, где находилось его Управление и то, что никаких столовок и сберкасс там поблизости не было. Сообщает уверенно, глаза не волнуются, не вспоминают, рот не шевелится, морщины не играют. Руки спокойны и расслаблены. Чёрт его знает, может, так оно и есть, не знаю про ихнюю контору в этом городе ничего.
- Документ хочешь смотреть? – я отрицательно киваю. Здесь документы не в почёте и не в ходу. Как говорил товарищ Шарик – лапы и хвост, вот мои документы. Лапы у него годные, а хвост мы посмотрим чуть попозже. Сбоку подходит Андрюха.
- Здравствуй – он называет имя «Высокого» – работаем вместе?
Вопросительный взгляд на меня. Я прикрываю веки – верификация данного гражданина проведена, заключение – здоров, годен к использованию. Андрюха накладывает мой ответ на свою, имеющуюся информацию и получает итог.
- Давай, уважаемый, рассказывай.
Уважаемый, в свою очередь, оглядывается, делает пару незаметных взмахов кистью ладони и идёт вниз, к ручью.
- Пойдём к воде, командир, там посвежее и потише, а то здесь народу много, курят все, кушают, глядят нехорошо.
Соглашаюсь. Табор жрёт, как не в себя, курит – как в последний раз и постоянно косит глазами в нашу сторону, старательно деля вид, что ничего такого ему не интересно. Мы спускаемся к шумящему сердитому ручью. Сзади неслышно подходят два «Балахонистых», проводники. Ступают они мягко, весу в них, килограммов под сто двадцать, у каждого, но силуэты прямые, кисти рук – мощные, тёмные и натруженные. Один из них – в каких-то странных варежках, совсем не по сезону. Капюшоны надвинуты на лица, как у средневековых монахов, у того, который в варежках – ещё и повязка на лице – плотная зелёная тряпица. Второй перебирает чётки.
Ну у него и лапища! Вблизи его руки напоминают мне сказку про Мальчика-с–пальчика, каковым я по сравнению с ним, кажусь. Мальчик, конечно же – я. А гигантская ладонь больше всего напоминает толстую чугунную сковороду с пятью сосисками по краям.
М-дэ, колоритный дядя... Такой товарищ дядя ночью положит руку на твою голову, да и открутит её, не напрягаясь особо. И даже пикнуть не успеешь. Варежки второго мне тоже интересны. Очень интересны.
Садимся вкружок на микрополянке, прикрытые глинистым бережком. «Высокий» демонстративно снимает с плеча автомат и кладёт его рядом с собой. Андрюха делает так же. Балахонистые делают вид, что никакого оружия у них нету.
Я игнорирую весь этот восточный рахатлукумный этикет и располагаю РПК у себя на коленках, ствол, правда, направляю в сторону от компании – в гостях, как-никак. Балахонистые переглядываются, но мне наплевать на них и на всё остальное, я на работе, господа, и очень хочу домой. «Высокий» уверенным, хорошо поставленным начальственным голосом начинает рассказ.
«Здесь, недалеко, база была, боевиков-шайтанов, с Первой войны ещё. Не ополчения – здесь бандиты были настоящие. Ничего не хотели знать, не понимали – убивали, грабили всех. Местных – тоже. Здесь большая база была, человек на двести»
Я недоверчиво смотрю на него. Кто же тогда кормил-поил-лечил-снабжал эту отмороженную ватагу? Здесь такие номера нахрапом могут один раз пройти, второй раз тебя так накормят – какать устанешь.
«Да, знаю – звучит странно, но это было так. Сейчас вам один человек, местный, сам всё расскажет»
Он что-то негромко говорит по чеченски. Тот, который в варежках, откидывает капюшон, снимает повязку с лица и освобождает кисти рук. Меня невольно передёргивает от открывшейся картины. Так-то я много чего и кого повидал на этой земле и войне, но увиденное заставило собрать всю волю в кулак, чтобы не отвернуться или не задрожать руками.
В отличии от первого, руки у него очень странные. Пальцы – их, как будто, вначале, отломали от кисти, а потом, небрежно, кое-как, приделали обратно, попутно, укоротив и пообрывав ногти. Смотрят они в разные стороны, и вся эта конструкция напоминает надутую резиновую перчатку, землисто-тёмного цвета. Вся кожа покрыта бурыми шрамами, швами и фиолетовыми пятнами. С верхней передней части головы когда-то был снят большой лоскут кожи, точнее – содран и криво прилеплен назад. Огромная проплешина – лысина голой кожи контрастирует совершенно, с его оставшееся шевелюрой – густыми вьющимися волосами – абсолютно, белыми. Как январский снег.
Но больше всего меня поразило его лицо. Все киношные и сказочные злодеи показались мне в этот момент милыми, приятными красавчиками по сравнению с тем, что я увидел. Челюсть этому человеку, видимо, сломали хорошим таким, мощным пинком. И не поставили потом на место и врачам не дали это сделать. Поэтому, она срослась сама, сместившись сильно вбок. Рот был полуоткрыт, с отрезанными губами. Зубов видно не было, выбили, видимо, вместе с челюстью. Нос тоже был изуродован, скорее всего – сильно порезан или разбит в хлам. Глаз был только один, вместо второго – какое-то невнятное месиво из кожи и волос. Смотреть на это было страшновато, а когда я представил, как этого дядьку молотили тяжелыми ботинками по лицу – мне стало, реально, не по себе.
Он начал говорить, медленно, поматывая головой и двигая руками. Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять, что рассказ его – чистейшая правда и здесь он для того, чтобы, хоть, одним миллиметром попробовать как-нибудь досадить тем, кто сделал его таким. Я не буду пересказывать его рассказ полностью, может быть, он жив и мои откровения он совсем не просил публиковать. А может – это поможет кому-нибудь сложить какой-нибудь зловещий пазл судьбы и через много лет начать решать свои вопросы…
Он был мирным человеком, у него была хорошая работа, не бизнес, но – достойно оплачиваемая во все времена. Он жил в своём доме, имел семью, родственников, не брал в руки оружия и не был ни за красных, ни за белых, его работа была нужна и тем и другим. Однажды его схватили и привезли в лес. Сюда, на базу, в Мержой-Берам. Кинули в зиндан* и потребовали у родни выкуп. Родня начала собирать деньги, сумма была значительная и сразу же её найти не удавалось. В зиндане кроме него сидели ещё российские солдаты.
- Солдаты – несколько человек, да, контрактники – тоже несколько, не помню – семь – восемь – не точно. Один в лётной куртке был, да. Почему – не знаю. Его били больше всех, он контрактник был, не лётчик. Почему куртку не снял – не знаю.
Страшнолицый собеседник замолкает. Мы напряжённо слушаем тишину и шелест ручья. Очень хочется закурить.
- Потом они бежать хотели, я говорил – не надо, поймают. Местность не знаете, где ваши войска – не знаете, идти далеко – поймают – резать будут. Они не слушали меня, говорили – Ельцин их тут бросил, генералы их тут бросили, никто их отсюда никогда не вытащат, умрём в этой яме, лучше бежать. Если бы просто бежали – поймали, били долго, обратно в яму кидали, потом – продавали, мехах схьаэцар* делали. Но они охранника в яму затащили, били, связали, оружие забрали. Совсем не думали, убегать хотели, домой. Пока в зиндане сидели – слабые стали, один кашлял сильно. Несколько человек бежало, я остался, другие тоже остались – куда бежать? Их нашли, быстро нашли, они замерзли, костёр разожгли, идти не могли. Притащили, били сильно, долго били. Один умер, его в яму к нам кинули, мёртвого. Других на следующий день заставили себе могилу копать, потом нас из зиндана достали – заставили смотреть. Одному контрактнику голову резали, он молчал, совсем слабый был. Плакал молча. Мертвого тоже в могилу кинули. Других связали, в могилу кидали, нас закопать заставили. Земля шевелилась, я сам видел….
Он замолкает. Надвигает капюшон на голову. Рассказ окончен. За него продолжает «Высокий».
- По нашим данным здесь был, своего рода, концлагерь. Число пленных и похищенных людей установить не представляется возможным, так же, как и число казнённых. По показаниям этого свидетеля, он может точно показать место, где закопаны пять или шесть человек, он знает точные приметы на местности. Там же попробуем определить – где могут находиться другие захоронения. Мы все молчим.
- Это вся информация? - Андрюха встаёт и берёт автомат. Я вижу его побелевшие пальцы и ходящую ходуном, челюсть. Он оборачивается:
- В случае начала боестолкновения уходите назад, в Орехово. Никуда не надо лезть, помогать, стрелять. Просто – уходите. Всё. Резко поворачивается и поднимается по берегу, навстречу ему идёт «Борода».
Я спрашиваю у «Высокого»:
- Кушать будете? В следующий раз неизвестно, когда придётся. У нас консервы говяжьи, нормальные….
Война - войной, а кушать хочется всем и всегда. Балахонистые синхронно отказываются, помотав капюшонами. Высокий тоже отказывается. Ну и чёрт с вами, нам больше достанется. Догоняю Андрюху.
- Что там, с главнокомандующим всей этой организации, в бороде, который?
Андрюха не оборачиваясь, презрительно сплёвывает:
- А-а, никто – это высшая форма презрения у моего командира, назвать человека никем.
- Это начальник разведки комендатуры выделывается, клоун плюшевый – Андрюха достаёт портсигар.
- Всю жизнь просидел в кадрированной дивизии никем, сюда попер за подполковником*, скоро получит. Воевать – не воевал, разведкой не занимался, и ничем вообще не занимался. А тут, вдруг – на контроль в Министерстве Обороны попал, задачу особой важности поручили.
«Борода» весело улыбаясь, подходит к нам. Вблизи он ещё больше напоминает попа. Борода у него действительно – огненно-рыжая, такие дорого стоят в исламском мире. Инженерный костюм, под которым выглядывает темно-зелёный свитер, нов и одет, видимо, в первый и последний раз. Белые кроссовки – цвета и стиля "вырви глаз" – смотрятся в этом лесу морскими ластами, столь же, нелепыми, как и абсолютно ненужными. На автомате виден густой слой смазки, стреляли из него в последний раз на заводе, сразу после изготовления. Китайская говорилка в кармашке что-то миролюбиво бубнит.
- Начальник разведки комендатуры района майор такой-то. Вы – из 691 отряда?
- М-м-м – я отвечаю за Андрюху. «Борода» замешкался – по виду я Андрюхи старше, оружие, количество боеприпасов и снаряжение у нас выглядят одинаково, никаких отличий от рядовых бойцов не имеется. К кому и как обращаться догадаться может только очень грамотный и долго воюющий человек. Он смотрит на нас обоих одновременно. Я решаю не начинать конфронтацию и миролюбиво сообщаю:
- Мы работаем в ваших интересах, задача понятна, можем выдвигаться.
Сзади к «Бороде» подтягивается связист, приветливо помахивая антеной. «Борода» уточняет:
- Я командую операцией – слово «операция» он произносит с отменным вкусом и глубоко уважительной интонацией.
- Все участвующие подчиняются мне и выполняют все мои распоряжения, таков приказ из МО – он задирает глаза к небу.
Я оловянным тупым взглядом «ем начальство», хочется ответить ему:- «Рады стараться, ваше благородие!» и щёлкнуть каблуками ботфортов со шпорами.
- Викторыч, закончи здесь и начинай движение – Андрюха полностью игнорирует руководителя операцией.
- Че – пять – что на нашем языке означает, что отдых закончен и пора идти вперёд. Или - назад, когда - как.
Я кладу руку на плечо связисту:
- Коробочку не выключаешь, антенну сложи, сделай мягкой, закрепи. Батареи начнут садиться – сообщи нам. В случае начала боя держишься за начальником как привязанный, куда он, туда и ты. Программа связи, таблицы – есть?
Бедолага молча мотает головой. Ничего у него нет, ну оно и к лучшему – не потеряет ничего.
– На связи будь всё время – я обращаюсь к «Бороде». От моих слов он хлопает глазами и набирает в лёгкие воздуха побольше, видимо, чтобы заорать на весь лес: - «Ты как с подпоруч-чиком разговариваешь, с-сукин ты сын?!»
Мне некогда исследовать гаммы его эмоций и наборы чувств, я уже начинаю работу и вхожу в образ, как говорят в телевизоре. Разворачиваюсь, оглядываю картину маслом, происходящую впереди, слева, справа, сзади. Нюхаю воздух, запоминаю приметы места, расположение нужных мне людей и предметов, местонахождение пулемётчиков, санитаров, связиста. Прохожу по тропе к своей «мёртвой голове» и кивком поднимаю их мотнув подбородком вперёд.
Вперёд, мои верные нукеры! Сапёры удовлетворительно приподнимают зады и, не торопясь, начинают движение за нами. В этот раз – они вторые. Удача сегодня у них в гостях!
Со стороны вид кажется очень нелепым – вначале двигаются трое разведчиков, и только потом – те, кто ищет и разминирует путь. А что его разминировать, впередиидущие итак всё найдут и не пропустят, в этот раз сапёрам – расслабон и веселуха, целых трое смертничков-миноискателей спереду топают! Да, вот так вот, такая наша доля. Мы не первые, мы – перед теми, кто первые.
Аминь!
Глава 5
Вдох-выдох, вправо-влево. Раз-два. Держим ритм. Вон там. Что такое? Всё нормально. Старый пень. Прямо-прямо. Слева – тридцать. Что такое? Куча листьев. Хорошо. Прямо сотня, справа – сорок. Что такое? Просто лес. Воздух – носом, раз-два. Держим ритм, три-четыре. Примерно, так выглядит моя ходьба.
Я иду по тропе, выдерживая темп и скорость движения в своём рабочем диапазоне, который определён годами тренировок перемещения по разным очень неровным местам и гиблым весям. Идти надо так, чтобы, во-первых, самым первым увидеть всё то, что отличается от травы, камней и деревьев. Ничего нового, как всегда, как и много тысяч тому лет - идёт охота и тот, кто увидит отличие первым, становится охотником, а кто – второй, тот, соответственно - добычей. Увидеть, заметить, сообразить, проанализировать и принять решение – что с этим увиденным сделать. Это непременное и необходимое условие для того, чтобы остаться в живых, выполнить задачу и оставить в живых своих славных однополчан.
Во-вторых, всё увиденное надо очень правильно и быстро очистить от лишнего информационного мусора и немедленно оценить с точки зрения опасности, прямой и потенциальной. Для себя, для группы, для общей обстановки, на перспективу. Для этого разведчику дана голова и горе тому, кто не очень хорошо умеет ею работать.
В-третьих – двигаться самому и вести группу надо так, чтобы всем одновременно, сохранять полностью ровное дыхание, рабочий сердечный ритм , бодрый мышечный тонус в том состоянии, которое позволяет в любую секунду начать ближний контактный бой с, любого уровня, противником. Хорош ты будешь, если в случае чего, свалишься с высунутым набок, языком и не в состоянии пробежать пару-другую десятков метров, палящий в белый свет, залитый горячим потом с твоего глупого лба. Такой контактный бой продлится для тебя очень недолго и закончится очень безуспешно. Силы надо всегда беречь и экономить, сколько тебе нынче придётся топать с тяжеленным рюкзаком за плечами и пулемётом на правом плече – точно знают, лишь, в небесной канцелярии, но связь с ними всегда односторонняя, не в твою, естественно, пользу. Кроме того, надо не забывать, что ты не один на этом свете и за твоею спиной так же, как и ты, топают, пыхтя и матеря в душе господа Бога в ту самую душу мать и всё остальное, ещё какое-то количество военного народу разного здоровья и калибра, некоторые из них – пониже и пожиже тебя. Всю эту структуру и организацию движения надо совершать и контролировать ежесекундно, держать в голове постоянно, круглосуточно и непрерывно, без пауз, остановок и выходных. Это очень выматывает мозг и мышцы, накапливает и там и там чугунную усталость и желание забить на всё окружающее, после чего выйти на ближайшей остановке из этого сумасшедшего транспортного средства, несущегося незнамо куда и зачем.
По идее – хорошо бы, после такой работы отдохнуть в каком-нибудь санатории на берегу тёплого моря, месяцок-другой. Но, я точно знаю, что после этой командировки, если останусь живой и невредимый, мне предстоит, практически, сразу же, начинать готовиться к следующей. Война, которой, вроде бы, и нет, на самом деле, никак не желает заканчиваться и постоянно требует свежего человечьего мяса. Сзади тонко сопит Диман-младший. Его миноискатель собран и находится в рабочем состоянии. Если я увижу на тропе что-либо, подозрительное, его обязанностью будет определение степени опасности этого «подозрительного» для выполнения стоящей задачи, а в случае необходимости – обезвреживание или уничтожение препятствия. Сапёр, одним словом. Я иду на «нижнем» чутье, как охотничий пёс, очень надеясь, что оно меня не подведёт, ибо, два миноискателя в группе – роскошь несусветная, приходится экономить. За Диманом-младшим бодрым паровозом пыхтит Диман-старший. Он – наша надёжа и опора, огневая мощь подгруппы и возможность своим шквальным огнём дать небольшой кусочек времени развернуться основной группе для действий в случае внезапного боестолкновения.
Больше одной ленты-«сотки»* Диману выпустить в любом случае не дадут - завалят, пулемётчик слишком лакомая цель для всех участников побоища, но – порядок есть порядок, Диман, как заправский пулемётовладелец, оптимистичен и планирует подороже продавать свою не очень долгую жизнь, в случае чего. Закрома в его разгрузке обширны, а планы на будущее – перспективны, что не может не радовать всех, Димана-старшего, окружающих, включая меня. Я топаю, как всегда – в своём полном боевом прикиде. РПКСН* – краса и гордость русского оружия, староват, правда, но – стреляет уверенно и довольно, точно. К нему боекомплект- 900 патронов в разном состоянии – в магазинах, в пачках, россыпью. Четыре гранаты – моя персональная артиллерия. Три ракетницы, РСП*, если их правильно обозвать. Дымы – сигнальные (НСП*, опять же, на военном языке), ручная дымовая граната, мина ПОМ-2р, «помощница», как я её ласково называю. Интересная тенденция имеется, кстати, называть вооружение женскими именами. Скучаем, да, не без этого… Бинокль Б 7х35 – дневной – мои зоркие глаза, АН-1 – они же, только ночные. Запас батареек. Медицинская аптечка с непременным атрибутом – фляжкой со спиртом, которая выполняет роль антисептика, наркоза, успокоительного, согревающего и так далее, смотря по ситуации. Полторашка воды. Спальный мешок. Пять штатных рационов питания. Аварийный рацион питания (не путать с обычными!). Штык – нож, как колюще-рубящее оружие. Нож-складничок для резки нормальных вещей и предметов. Перевязочные пакеты, жгут. Запасные носки и портянки. Пенал, маслёнка для чистки оружия. Компас, карта, часы. Радиостанция, пять запасных батарей к ней, головная гарнитура. Вроде, ничего не забыл. Вот такой я гвардеец – добрый молодец, прошу любить и жаловать. Вооружён и очень опасен. Могу действовать автономно, в паре, в подгруппе, в группе или в составе отряда. Бойся враг! Раз – два!
До цели движения остаётся, примерно, полтора километра. Окружающая местность все больше и больше давит на сознание своей незримой возможностью в любой момент получить длинную очередь или выстрел из гранатомёта прямо в лоб. Нарастает ощущение опасности и тревоги, на душе проснулись и заскребли кошки. Они, заразы, частенько скребутся не по делу, но, если твоя душа почувствовала тоску, то, лучше всего, будет понять причину этой тоски, чем переть напролом, судьбе навстречу. Кошек, опять же, требуется слушаться, любить и уважать, это знает всякий. Так оно и вышло. За поворотом ущелья внезапно открывается небольшое наводнение. Впереди, перекрывая тропу, разлилась громадная серая лужа, образованная, видимо, близкими грунтовыми водами и недавно прошедшими в горах, обильными ноябрьскими дождями. Из неё кое-где, сиротливыми черепашьими панцирями, торчат коричневатые валуны. В принципе, по ним можно перескакать через лужу, можно даже и игнорировать подсказку и потопать напропалую, по воде, благо – глубина у лужи не очень большая и обсохнуть на ходу – нормальная практика для лесных бродяг. Остальной толпе военного народа деваться будет некуда, побредут и обсохнут тоже.
Однако, мой рабочий инструмент – голова – вовремя отметает эту идею напрочь, как глупую и невыполнимую. Одним концом лужа упирается в скалу, небольшую, но, не проходимую и практически, отвесную. Другим концом лужа, почти вплотную подходит к ручью, в лучшие времена подпитываясь от него живительной горной влагой. Имеется очень узенький перешеек, длиной, примерно, метров, пятнадцать и шириной в полметра. Его бы я и заминировал в самую первую очередь, потому что глупые русские кяфиры всегда стараются пройти там, где ходить удобнее и меньше возможности замочить глупые кяфирские ноги. Даю команду остановиться всем идущим. Андрюха по связи запрашивает причину, я успокаиваю его тем, что нужно досмотреть получше маршрут.
-Давай, повнимательнее там, - Андрюха дает добро.
Диман-младший, хищно ощетинясь, начинает подкрадываться к перешейку, плавно водя катушкой миноискателя. Старший его собрат занимает огневую позицию за серым круглым валуном, ствол пулемёта внимательно обозревает окрестности. Я тоже стараюсь не отсвечивать понапрасну и прячусь от потенциальных наблюдателей противника в кустах возле скалы. Диман работает один, как толковый вор «медвежатник», не принимая свидетелей или преждевременную похвалу. Через пару минут он, поймав сигнал, присаживается на колени, долго и внимательно смотрит перед собой, потом легонько ковыряет землю сорванной веткой и выдаёт вердикт: «Мина»
Я передаю эту информацию Андрюхе и уточняет – одна мина или их несколько, что за мина, штатная или самодельное устройство и ещё много чего другого. Щас, погоди немного, командир, будет тебе и белка, будет и свисток….
Диман, по журавлиному переставляя ноги, проходит по перешейку метра два-три, потом разворачивается и такими же шагами возвращается назад.
- Там мин штук, пять, замок. Неслучайные, стоят так, что мимо никак не пройдёшь. Минное поле. Противопехотки, ПМНки.*
Кошки заскребли сильнее и начали тоскливо подвывать. Докладываю наверх о том, что – началось. Сверху, как обычно, с оптимизмом в голосе, предлагают, не унывая, стойко переносить лишения и тяготы военной службы и включают в работу первый эшелон резервов. Через пару минут к луже подтягивается бодрая компания сапёров, руководимая «Грибом» в облезлой зеленоватой каске, белёсыми мальчишескими вихрами и конопатым курносым рязанским носом. Компания деловито и сноровисто рассыпается по ширине и начинает методично прощупывать и прозванивать метр за метром коварной и суровой чеченской поверхности. Подходит Андрюха. Оценив обстановку, он принимает решение не возиться всем на виду у предполагаемого противника, раскрывая наши силы и средства, а, как подобает истинным героям, пойти в обход, вернувшись назад , уйдя вправо вверх по склону и поднявшись на гребешок ущелья. Это наш запасной вариант, по крайней мере, один из них. Подтягивается и остальная компания – «Борода» со связистом за спиной, «Высокий» со своими страшными спутниками, комендатурский старлей с вытаращенными от страха и азарта, глазами. Военный совет, молниеносно проведённый Андрюхой, немедленно утверждает его гениальный полководческий план и мы возвращаемся назад. «Гриб» - сапёр докладывает, что тропа перед лужей перекрыта наглухо, обнаружено до двух десятков штатных взрывных устройств, установленных очень грамотно, системно, и, по всей видимости – на неизвлекаемость.
Дверь закрыта, пройдите в коридор, уважаемые господа, во-о-н туда, да, ещё левее. И далее – адский закадровый смех, а-ля Мефистофель. Где-то есть проход, но сапёры его не обнаружили, точнее – не поняли, где он может находиться. Это значит, что предполагаемых гостей умелые хозяева направляют туда, где имеется более радушный и щедрый приём. Я внимательно и с некоторым изумлением смотрю на старшего сапёрной команды. В каких-то полчаса, он, как по мановению волшебной палочки, вдруг, превратился из комика-увальня, зачем-то нацепившего бронежилет и напялившего вместо клоунского колпака старинную армейскую каску, в нормального русского мужика. Мужик не по своей воле забрался в дикую предгорную глушь на этой ненужной ему, совершенно, войне, но, попав в такие грустные обстоятельства, ведёт себя так, как и подобает настоящему воину – работает споро, умело, грамотно, оскалившись и засучив рукава. Если он чего и боится, то окружающие этого не замечают, а мужик свои страхи оставляет на потом.
Такого можно, вполне себе, держать у себя за спиной и не оглядываться назад ни разу, тыл твой будет прикрыт даже ценой его жизни, хотя, он об этом тебе никогда не скажет. Вот и сейчас, «Гриб», посовещавшись с Андрюхой накоротке, отправляет двух своих помощников нам в дополнение, бойцы-сапёры споро занимают штатные места, чрезвычайно гордые собой и представившейся возможностью прикоснуться краем к армейской легенде - к специальной разведке.
Слегка вернувшись назад, с полкилометра, мы начинаем карабкаться вверх по лысоватому склону, который стал таким, вероятно, в результате позапрошлогоднего лесного пожара. Обугленные останки стволов торчат вперемешку с молодой порослью, добавляя траура в общее настроение. Движение колонны замедляется, сапёры тщательно «метут» маршрут, переступая почти что, на месте. Выбравшись на гребень, дело пошло веселее, там обнаружилась древняя, не обозначенная на карте, дорога, обильно заросшая кустарником и мелкими недоразвитыми деревьями. Решаю идти по ней, так как других вариантов не просматривается в ближайшей перспективе.
Мне вся эта ситуация активно не нравится, складывается впечатление, что кто-то настойчиво и целенаправленно выводит нас на нужный маршрут, чтобы в конце его, удовлетворённо потерев руки, громко крикнуть на весь лес: - «Сюрпи-и-из!». И далее – залпом из всех стволов и калибров. К тому же, я очень сильно не люблю ходить по дорогам, по крайней мере – по военным дорогам и всему, что под этим термином определяется. Их очень часто минируют, возле них устраивают засады, а противник заранее знает направление твоего движения. То ли дело – лесная чаща, например, или гиблое болото. Там можно в полной мере ощутить себя охотником и выдать свои лучшие качества, которые умело наложатся на окружающую местность, позволяя тебе быть тем, кто ты есть. И там поглядим, кто – кого, в честной и равной борьбе. Но, пока что, симпатии – хотелки побоку, идём туда, куда пресловутый Макар не гонял телят, ибо, даже будучи в стельку пьяным, ни одному Макару не могла бы присниться мысль посетить урочище Мержой Берам по своей воле.
Сапёры что-то нашли. «Гриб» делает охотничье-собачью стойку, замирает на месте и поднимает «метлу». Его подчинённые делают запрещающие знаки и подтягивают вперёд всю свою поисково-инженерную ватагу. Ватага разбредается, на первый взгляд – бестолково и бессистемно, но на самом деле – очень правильно и технично, просеивая метры территории и составляя точную картину инженерного состояния местности. Младший Диман выходит вперёд и проходит метров на пятьдесят дальше. Там он, как молодой и поджарый гончий пёс быстренько обследует – обнюхивает пятак возле очередного горелого пня и ложится за ним, бодро выставив автомат в направлении поднимающихся в перспективе, гор. Подходит «Гриб».
- Железо. Много. Похоже - техника какая-то подорванная валяется. Мин не обнаружили пока что.
Я оптимистично киваю – этого добра в лесу полно всегда. В это время один из сапёров негромко свистит, подавая условный сигнал. В наушнике Андрюха в очередной раз запрашивает причину остановки. Оно и понятно – солдат спит, а служба идёт и выполнение задачи никто не отменял, а бродить в темноте по этим местам – то ещё удовольствие. Да к тому же – с добрым таким, малиновским колхозом в придачу, который сам по себе – отдельная и очень нежелательная для нас, компания. Подхожу к сапёру и вопросительно киваю.
- Двухсотый*, командир. Вон там, возле куста – сапёр взмахивает миноискателем в направлении густой кустовой чащобы. Всматриваюсь в окуляры бинокля.
Какой ещё, к лешему, «двухсотый»?! Оно нам нынче – для чего, спрашивается? Хотя, и одиноко лежащих трупаков в лесах тоже доводилось, иной раз, встречать. Лишь бы, не свежий да не наш, в смысле – не российский боец, а то - примета плохая – по дороге мертвеца встретить. Гораздо хуже бабы с пустыми вёдрами. Кстати, если бы сейчас из леса вышла баба, с вёдрами или – без, я бы тоже не обрадовался ни разу, а дал бы по ней очередь, патронов на пятнадцать. Звучит это, конечно, дико и для мирного уха непривычно, но реалии окружающего меня, пространства, таковы. Начинаю медленно подбираться к кустарнику. Андрюха в наушнике напоминает:
- Смотри, замок, заминировано может быть.
Не каркай под руку, командир – так и тянется языком отработать, но сейчас не до наставлений – я переключаю сознание на поиск. Внимательнейшим образом разглядывая траву перед собой, передвигаюсь ближе к пятнистой кучке, в которой угадываются контуры лежащего тела. Обшариваю горизонт от объекта по улитке – справа налево с расширением. Одновременно осматриваюсь по кругу, принюхиваюсь до исступления и внимаю своим внутриголовным кошкам – что они промяукают плохого на этот раз? Пока что, вроде бы – помалкивают. Молодец сапёр, заметил издали, глаз-алмаз, однако.
Подхожу к трупу максимально близко. Осматриваю, прикидываю. Тело человека, лежит на животе, головы не видно, засыпана листьями. Камуфлированная куртка, брюки, ботинки, хм, ботинки, однако, непростые, судя по подошве, не штатные, не нашей армии. Такие наша военная братва носит очень редко, в основном – полководцы или спецы какие. На подошве засохла рыжая глина, давно. Не местный был товарищ, пришелец из других мест. Цвет грунта на своей подошве я преотлично помню.
Камуфляж тоже не стандартный, не армейский. Во всяком случае – не нашей армии. Крой куртки и штанов военный, профессиональный, швы промышленные. Ткань – «мембрана» какая-то, не сильно я в них разбираюсь, пока что. Сверху выцвела, но не очень. Оружия не видно, а вот чуть поодаль, например, валяется круглая шляпа башни бронетранспортёра с обломанным огрызком крупнокалиберного КПВТ. Желтеющие латунные тушки патронов тоже видны там и сям.
Хм, странно…. Если БТР взорвался так, что у него отлетела башня, то как же остались целыми куртка и штаны на бедолаге? Чудны дела твои, Господи и направления полёта осколков – тако же. Осматриваю максимально внимательно на поиск возможных сюрпризов и ловушек, вроде – ничего нет. Хотя, заключение будет-таки, давать сапёр-профессионал.
Вот он, стоит сзади, с равнодушнейшим взглядом, помахивая по привычке своей обшарпанной «метлой», морально готовый всегда и в любую секунду взлететь на воздух, нелепо болтая кровавыми обрубками ног. Киваю ему в сторону лежащего тела – давай, мол, дружище, твой выход. Походив, минут десять, дружище так же равнодушно поднимает на плечо миноискатель, как мужик, окончивший косить деляну июльской густой травы проходя мимо меня, роняет так же вселенски-равнодушно:
- Осматривайте. Только он без башки-то, трупак. Да и старый уже, скелет там один.
Сообщаю информацию Андрюхе. Тот отправляет сообщения всем корреспондентам – в вышестоящие инстанции, которые немедленно приходят в сильнейшее возбуждение. Как же – появились первые результаты! Значит, усилия не напрасны и организованно всё было правильно. На передний план выдвигаются участники, доселе бывшие на вторых ролях эксперты-криминалисты, или, кто они там. Осторожно подходит один, очкастый с капитанскими погонами, натягивая на руки медицинские перчатки. Я кивком подзываю ближайшего сапёра, так, на всякий случай, пусть поглядывает и оказывает моральную поддержку, хотя бы. Местная братва очень уж, башковита и искусна на тему созидания всевозможных сюрпризов и каверз и поэтому, исключать ничего нельзя до самого конца. Сам я вместе с Диманом-пулемётчиком выхожу по дороге сильно вперёд, в качестве меры предосторожности, хотя и большого смысла это действие не имеет – мы сейчас у потенциальных охотников - как на ладони. С двух сторон наше бравое войско зажато сходящимися горными речками, с неизвестным количеством мин и других возможных неприятностей по берегам, с третьей, спереди, нависает гора с узенькой тропкой, петляющей среди кустарниковых джунглей и горных деревьев- мутантов всех видов и фасонов.
Сзади, вообще, бохвесть, что творится и в каком количестве и объёме – полный хаос и демократия – там броуновски движется неуправляемое войско под руководством карьериста – «Бороды». Так что, лишняя осторожность нам совсем не помешает. Возле покойника собирается консилиум. «Борода» стянул к месту прошедшей битвы весь свой штаб и дополнительную толпу в виде любопытной пехоты. Вся эта организация, встав полукругом с интересом и страхом на лицах, разглядывает действия экспертной группы и валяющийся металлолом.
Я тоже возвращаюсь, выставив дозорную группу, подхожу поближе, чтобы оценить обстановку и увидеть самую суть – отчёт потом мне тоже предстоит писать, поэтому, надо понимать – что за находку мы-таки, нашли, описывать надо будет не с чужих слов. Очкастый военврач вытряхивает павшего бедолагу , последовательно, вначале – из куртки, потом – из штанов. От убитого остался, практически, один скелет с редкими ошмётьями бурой плоти и каких-то верёвкоподобных частей организма. Эксперт складывает всё это добро в пластиковый мешок, завязывает, что-то пишет на листке бумаги, ловко удерживая, одновременно, погибшего, планшет с бумагами и пластиковый мешок. К нему на помощь приходят остальные эскулапы. Коллегиально они определяют новое место для погибшего всадника без головы, складывают мешок в какой-то баул, завязывают тесёмки. Усопший начинает движение на новом этапе своего земного существования, всё более приближаясь к месту окончательного приюта.
Здесь же стоят и проводники. «Высокий» что-то негромко спрашивает у одного из капюшононосителей, тот отрицательно мотает головой. Нет, мол, не знаком я был с убиенным, и ничего по данному поводу пояснить не могу. Вполне возможно, что судьбы их разошлись во времени и пространстве и это, совершенно, разные истории.
Можно определить картину произошедшего по информации, которая в изобилии валяется вокруг. Номера на деталях разлетевшегося на куски, бронетранспортёра, серии партий на валяющихся в значительном количестве, гильзах, приплюсовать сюда скелет в камуфляже и ботинках, добавить оперативной информации от смежников - картина напишется маслом, надо только захотеть.
Останки упаковывают окончательно, укладывают в рюкзак, сапёры ещё раз тщательно просматривают местность – ничего достойного внимания, более нет. В камуфляже трупа так же, ничего не нашли кроме горсти патронов калибра 5,45 мм. Тоже – загадка – кто и зачем носит патроны в карманах? Во всяком случае, я ничего толкового с ходу предположить не могу. Патроны тоже пойдут на экспертизу. Ладно, это не наши проблемы, с этими делами пусть теперь разбираются всевозможные умные и обладающие информацией, люди и структуры. Наше дело, по-прежнему – ать-два, правой, ать-два, левой. Да и темнеть скоро начнёт, надо уже начинать присматривать местечко поуютней и полохмаче, подальше от всей этой шатии – братии, которая ночью может легко начать палить во все стороны в случае какого-нибудь непонятного шороха. Начинаю в очередной раз, движение вперёд, махнув рукой двум скучающим Диманам. Обнаружение трупа и последующий его осмотр и упаковка, никак моих парней не заинтересовала. Ну, нашли, ну – труп. И что? У нас своя задача и она заключается в том, чтобы не превратиться в трупы самим. А с поднятым мертвецом разберутся, есть на это специально обученный народ. Делаю пару десятков шагов, как вдруг, в ноябрьской осеннее-золотистой горной тиши раздаётся выстрел.
Я валюсь на левый бок, скидывая перед собой рюкзак, быстро осматриваюсь и перепрыгиваю за ближайший древесный ствол серого цвета (кто это – бук или граб, чёрт его запомнит, эту местную флору - фауну, будь она неладна!) Краем же, глаза замечаю Димана-младшего, он лежит под корнем такого же дерева, чем-то напоминающего слоновий хобот, закрученный в несколько раз. Так. Выстрел. Один. Метров с четырёхсот. По-моему – винтовка снайперская или что-то подобное, но не автомат. Никто не орёт, не кричит, не палит в белый свет – это уже хорошо, паники нет.
- Видишь что-нибудь? – в наушнике радиоголосом материализуется Андрюха. До рези в глазах всматриваюсь в близрастущий кустарник.
- Ничего, продолжаю наблюдение – кого тут можно разглядеть, одному Аллаху известно.
Оглядываюсь. Эпичная баталия, однако. Добрая часть воинства куда-то перемещается бодрой рысцой, вроде бы – назад, по дороге. Отступают, канальи? Где трубач, труби же сбор, тысяча чертей! Знаменосцы! Пикадоры!
Человек пять комендачей застыли в недоумении, тараща глаза в сторону стремительно синеющих вершин кавказского хребта. На них шипит какой-то бравый старлей в шапке, по-чапаевски съехавшей на затылок, яростно машущий руками в разные стороны и производящий впечатление спятившего окончательно, вооружённого и очень опасного в своей боевой бестолковости. «Борода» со связистом что-то эмоционально и экспрессивно вещает в гарнитуру радиостанции, одной рукой сжимая автомат белыми костяшками пальцев. Видимо, сообщает Министру Обороны о тяжёлых боях на направлении главного удара и пытается запросить помощь, обещая продержаться до утра. Проводников не видно и не слышно, э-ге-гей, где же вы, теперь, друзья-однополчане, боевые спутники мои? Ребята растаяли в темнеющей реальности, как джины в восточных сказках – быстро и бесшумно. Не начнёте, часом, в спинки наши, длинными очередями, поливать, а? Я очень на это надеюсь.
Лежим пять минут. Десять. Тридцать. Темнеет. Холодает. Голодает. Руки перестают дрожать и потихоньку коченеют.
Сапёры курят, пряча огоньки сигарет в ямки, заботливо выкопанные под своими животами. Надеяться стоит лишь, на то, что у снайпера нет нормального ночного прицела и мы сможем уйти по человечески, не ползая коленками по ледяной ноябрьской глине. Что же это было, в конце концов-то? Андрюха лежит рядом и всматривается в сине-зелёно-желтую чащу. Ничего и никого, кто стрелял – непонятно, зачем – непонятно, куда стрелял – тоже неясно.
Во всяком случае, никто не ранен и не убит, это единственный положительный момент во всей истории.
С другой стороны, переть глупым ишаком на позицию потенциального снайпера – дело бесперспективное и малопривлекательное, это все понимают преотлично.
--------------------------------
ленты-«сотки»* - пулемётная лента на сто патронов
РПКСН* - ручной пулемёт Калашникова со складывающимся прикладом ночной
РСП* - реактивный сигнальный патрон
НСП* - наземный сигнальный патрон (оранжевый дым)
ПМНки.* - противопехотные мины
Двухсотый* - убитый
Глава 6
Я стою разбитыми коленками на мокрой и скользкой глине, на самом краю чёрно-коричневой ямы, которая пахнет моей близкой смертью. Этот запах прополз в моё затухающее сознание из далёкого беззаботного детства, когда я с родителями ездил на кладбище хоронить дедушку, папиного отца. К самой могиле тогда меня не пропустила толпа плотно стоящих взрослых, но я запомнил навсегда этот сырой, и ни с чем не сравнимый набор запахов похорон – хвои ёлочных веток, густого кисло-мутного перегара, сладковато-тошнотворного запаха умершего тела и тот, от которого у меня мурашки тогда побежали по всему телу – открытой жадной пасти матушки – земли, в которую должен был навсегда уйти мой, горячо любимый в детстве, дед. Земля должна была его проглотить и навсегда растворить в себе по суровому и непреклонному закону равнодушной Природы.
В сказки про небо и предстоящую сладкую жизнь в раю мне не верилось никогда, как бы ни пытались в меня эту веру запихать мои папа и мама, полностью разочаровавшиеся в светлом коммунистическом будущем и в тёмном капиталистическом настоящем.
Я очень сомневался, что стольким людям, которые уже покинули наш не очень пригодный к нормальной жизни, мир, найдётся достаточно места и ресурсов, чтобы обеспечивать достойное существование в раю или, хотя бы – в чистилище. Уж больно, примитивно и непродуманно была сформулирована сказка. И, даже, бородатый и патлатый поп, который перед отправкой нас на войну, очень оперативно прибыл в нашу учебку с, совершенно, коммерческой целью – увеличить любой ценой количество новообращённых христиан, не смог развеять мои сомнения. Крестик на шнурке я одел, пробормотав зачем-то – «Спаси Христос», но это не добавило мне ни грамма уверенности в предстоящем спасении души, или, хотя бы, моего тела. Достаточно было увидеть огромные чёрные столбы дыма и копоти, круглосуточно стоящие над гремящей и светящейся чеченской столицей, ночное зарево, пересекаемое нитями трассеров, а так же – послушать непрерывные кувалды артиллерийской канонады, чтобы понять, что Бог от этих краёв давно отвернулся, насовсем или на время – какая мне была тому, разница…
А обратиться с просьбами о спасении к дьяволу никто мне так и не предложил, хотя, наверно, я бы и воспользовался такой возможностью. Мне наплевать на мою или чью-либо, грешность души и то, что будет с душой потом, после окончания земного существования. Я хочу жить сейчас, с проблемой грехов, душ и их местопребывания, наверняка, будут разбираться после окончания земной жизни, без меня.
Бедный папа, ему известие о моей смерти, конечно же, не пережить. Простой русский мужик - работяга, с большими, сильными и мозолистыми руками, всю жизнь отпахавший механизатором на строительстве социализма, к своим пятидесяти восьми годам имел уже второй инфаркт, отсутствие работы и медицина в нашем сибирском посёлке не давала ему много шансов дожить до обещанной когда-то, пенсии. А тут ещё я со своей войной… Он, кстати, не знает, что я в Чечне. Мы с мамой хранили этот секрет в надежде, что всё обойдётся и я вернусь домой, а там мы что-нибудь придумали бы. В письмах родителям, которых я успел послать с войны, ровно три, было сказано, что служба моя проходит в Ставропольском крае и до места боёв от меня очень много километров.
Если говорить точнее, то, война – она и не моя, вовсе. Чья? Не знаю. Мне она была никогда не нужна, ни армия, ни война, ни военная служба. Я всегда не любил насилие в любом его формате, оружие, форму, игры или фильмы про войну и с детства хотел быть добрейшим учителем младших классов. Мама смущённо улыбалась, когда я ей рассказывал о том, как когда-нибудь, войду первого сентября к своим первоклашкам на их самый первый школьный урок, и гладила меня по голове, украдкой утирая уголок глаз. Папа, немного разочарованно, рассказывал о нужной и важной профессии тракториста, с которой по жизни ни за что не пропасть, потому, как , тракторист всегда будет нужен, уважаем и востребован в нашем обществе. Милый мой, добрый и наивный папка…
Девушки у меня нет, из армии меня никто ждать не обещал и, значит, разлюбить и забыть меня тоже – некому. Это немного утешает и уменьшает количество людей, которые станут несчастными после моей гибели. Я был поздним ребёнком, единственным и очень любимым, я это чувствовал с самого раннего детства – любовь моих родителей, большую, светлую и добрую. Братьев и сестёр у меня не было и все родительские чувства достались полностью, мне – щедро и широко. Как они там без меня дальше будут, мои родные – представлять не хочется, совершенно.
Я зачем-то пытаюсь смотреть вверх, на небо, сквозь щелки опухших глаз, точнее – одного глаза, второй почти ничего не видит. Из него непрерывно текут слёзы, но это я не плачу, нет. Я не знаю, почему так. Наверно, мне просто, очень больно и я хочу домой.
Вверху никак не видно ни Бога, ни рая, ни ангелов. Ничего не видно, кроме инверсионного следа высоко летящего серебристого самолётика. И даже солнца сегодня нет. Спряталось в местные тучки, наше рыже-золотистое, не хочет смотреть на земные грязные дела. Наверно, это и к лучшему, обидно было бы умирать при ярком и светлом солнышке и голубом праздничном небе. Забери меня домой, самолётик, а? Ну пожалуйста… Самолётик равнодушно исчез.
Я – предпоследний в шеренге. Слева от меня еле стоит, пошатываясь, словно пьяный, Иван – контрактник из Ростовской области. Фамилии я его не знаю, сколько ему лет, тоже, знаю только, что он служил в пехоте. Лицо у него почернело от постоянных побоев, один глаз совсем заплыл, а второй, похоже – выбили, во всяком случае, на месте глаза у него темно-бурая кровоточащая короста. Рот у Ивана открыт и из него иногда льется толчками ярко - алая кровь. Иван пытается сглотнуть её, чтобы отдышаться, но только заходится в жутком кашле, который злит наших охранников и они снова и снова бьют Ивана по голове, требуя, чтобы он замолчал. Но проживет он дольше меня, это уже понятно. На сколько дольше – вот вопрос… Передо мной, справа, в живых осталось всего двое – худой чернявый паренёк, которого привезли к нам самым последним и я не успел с ним познакомиться и Рустам, татарин или башкир – я не помню. То, что он татарин, никак не выделяет его из нашей разношёрстной компании и участь с нами он разделяет сполна. И сейчас – его очередь умирать.
Руки у меня закручены назад и вывернуты в суставах так, что я их не ощущаю частью своего тела. Кисти намертво замотаны проволокой и давно уже не болят, они онемели и распухли, ничего не чувствуют. У Рустама они, например, чёрно-синего цвета, с бордовой полоской вдоль врезавшейся в тело, проволоки. Что там с моими руками – мне не видно.
Я стараюсь не смотреть в его сторону, это очень страшно – видеть, как живому человеку режут горло. Не смотреть мне не сложно, достаточно прикрыть один глаз, второй и так, ничего не видит, но это всё равно, не помогает. Всё происходящее я вижу и ощущаю всем своим существом, своей душой, которой по утверждению нашей классной руководительницы, Татьяны Леонидовны, у человека быть не может, потому как, человек – это не жалкая копия Бога, а, самостоятельное творение Природы в полном соответствии с законами физики и химии. У души, однако, отличное зрение, особенно – сегодня. И, поэтому, я, несмотря на эти замечательные законы, совершенно отчётливо вижу, как Рустаму, рыдающему в голос, молодой парень в тюбетейке и клочкастой рыжей бородке, сильно набок рукой заломил голову и с оттягом, резко провел ножом по грязно-белой шее.
Кровь широкой красной полосой плеснулась на землю, на плечо и лицо Рустама, он задергался туловищем, засипел, и, склоняясь вбок, сдувающимся мешком повалился на дно ямы, продолжая кривляться и дрожать в прощальном смертельном танце. Оказывается, кровь человека пахнет так же, как и кровь свинины. Это тоже мне подсказывает услужливая память, подгоняя сюжет из того же самого детства, когда мы с папой ходили выбирать мясо для воскресного шашлыка на поселковый рынок.
Я тогда сильно перепугался, глядя на свиные головы с мутными глазами и опалёнными желто-коричневыми ушами, и папа поспешил меня увести подальше от этой выставки горя и смерти, сетуя на то, что мы живём не в деревне, где дети с малых лет приучены видеть подобные картины. В тот раз на пикнике мы ели окрошку.
Мне же, всегда было жалко любую живность, предназначенную для съедения злыми и жадными людьми. Я жалел рыбок, выловленных в речке, пока они бились за жизнь в нашей кухонной раковине, я жалел курочек, преждевременно ушедших от своих жёлтеньких деток - цыпляток в ледяные заиндевевшие камеры магазинов, и даже коров, которые лениво щипали траву вокруг посёлка, мне было жалко, потому как, я знал , что однажды их загрузят в большой железный короб – прицеп и отвезут в райцентр, в жуткое, совершенно, место с ужасным названием – скотобойня.
Теперь же, на скотобойню попал и я сам. И привезли меня сюда так же, в большом железном коробе - вагоне. И теперь меня убивают. Так же, как и коров. Не зря я их жалел.
Чернявый сосед вдруг вскакивает на ноги и с каким-то нечеловеческим стоном, бросается в сторону, мотая свёрнутыми взад, плечами и быстро перебирая ногами в солдатских ботинках без шнурков. Куда он бежит, зачем? Разве можно убежать от своей судьбы? Мы уже это попробовали сделать накануне, ничего хорошего из этого не вышло, судьба нас догнала очень легко и непринуждённо.
Разве не наше это предназначение – быть жертвой, которую приносят для удовольствия тех, кто начинает войны? Им же надо побольше потерь, убитых, крови. Без крови война затихает, становится маленькой и худой, а с кровью – большой, огромной и жирной жабой, неторопливо но поступательно расширяющая свою власть над людьми, пожирающих их жизни и отрыгивая горе и страдания. Нам с самого раннего детства говорили все вокруг про долг, который мы обязаны были отдать. А отдать нам нечего, кроме своих жизней, так что – всё правильно, бежать не надо. Долг, ведь, кто его отдаст, кроме нас? Никто.
Кого-то надо обязательно убить для продолжения этой войны и это закон такой. А ещё – наша судьба. Куда же ты бежишь, солдат? Судьбой ты уже списан в расход. И я – тоже. Мне, правда, и так, бежать – не получится, колени разбиты и я не могу встать нормально, не то, что – бегать. Несколько громких, хлопающих выстрелов. Горячая автоматная гильза, пахнущая свежесгоревшим порохом, больно бьёт меня по щеке. Громкий смех, длинная очередь. Кажется, чернявый оказался хитрее всех нас и ушёл быстро, по-солдатски.
Через некоторое время его подтаскивают волоком и сбрасывают в яму комом грязного тряпья. Голова у него совершенно разбита, похоже, что его добили прикладами. Сквозь торчащие зазубренные края костей головы виден сероватый мозг. Сейчас - моя очередь на казнь.
- Урс хакх дезар цу устаг ан!*
Смех.
Сзади слышу чьё-то дыхание и чужой, неприятный запах. Это так пахнет моя смерть – странной и непонятной мне, жизнью. Не хочу умирать. Мысли останавливаются, постепенно, в голову проникает чёрная космическая пустота. Рядом опять зашёлся в кашле Иван, пытаясь сплюнуть текущую в горло кровь.
Всё, что ли…. чего они тянут, уроды… какое сегодня число, интересно… у меня же должен был быть День рождения скоро…. мне, разве, не будет никогда двадцать лет?… не надо, я не хочу…. сильный удар в спину…. по телу разлилась горячая, огненная река…. всё онемело, не чувствую рук, ног, дышать трудно….. льётся вода-водичка…. река, речка-реченька-река, широка и глубока…. мама, я порезался, у меня кровь бежит….. иди сюда, мой маленький, сейчас мы тебе вавку полечим и всё пройдёт…. она не проходит, она болит, мам, больно, мам…. Мама….
Я вздрагиваю. Что это такое было, а? Кто-нибудь мне может сказать? Может, отходняк после сиднокарба? Так я его не ел, вроде бы. Может, я голову застудил на прошлом выходе, когда трое суток лежали без движения в засаде на скалистом, ветреном гребне горы? Температуры не ощущается, горло не першит. Кто это мне сейчас в мозги такое заложил и зачем? Как я дальше жить с такими познаниями буду? Их же, никакой водкой не залить.
Смотрю на землю перед собой. Почему-то я понимаю, что те слова, которые я сейчас слышал - они появились в моей голове оттуда, из мрачной и сырой темноты. Бр-р-р-р. Андрюха, выручай, у меня крыша поехала! Надёжный, как автомат Калашникова, Андрюха, возникает в радиоэфире, как всегда, в самую подходящую минуту.
- Ярус восемь-восемь, на приём.
- На приёме, Ярус восемь-восемь (как же ты вовремя, брат Андрюха!)
- Отходим. Медленно, тихо, правее от дороги, ориентир – сломанное толстое дерево, дальше - пятьдесят, и – резкий отрыв, дистанция двести. Встречаемся на спуске со скалы. Идёшь последним, за собой никого не оставляй, уводи всех, как принял, приём?
- Принял, понял, ориентир наблюдаю, начинаю ноль два, ноль два.
- Ярус один, восьмому – на приём.
- Что у тебя?
- Друзья где наши, не наблюдаю?
- Друзья имеют двадцать один, двадцать один, как понял меня, приём?
- Понял тебя, ноль десять, ноль два.
Отходим «змейкой» от этого непонятного и жуткого места. И это – правильно. Надо подумать, посоветоваться, порешать – что делать или чего не делать дальше. А то, лёжа и нюхая чужую смерть, много не наделаешь, а если и наделаешь, то результат тебе и окружающим может сильно не понравиться.
Даю команду своим «головным» пацанам на движение, а то, они уже, потихоньку начали впадать в анабиоз и ступор, от всего происходящего, видимо, пошёл нервный откат от огромного напряжения, которое свалилось на их неокрепшие молодые организмы за этот длинный/короткий ноябрьский день. Плюс – предыдущие бессонные ночи в изрядном количестве, дают о себе знать, в таком случае, сон может свалить человека совсем неожиданно, в любой, самый неподходящий момент.
Ну, ладно – ладно, не стоит горевать, работаем дальше – вот наш девиз в любой ситуации, так нас учат в нашей автошколе. Другого всё равно, ничего не предложится.
Неслышными, безмолвными зеленоватыми привидениями медленно и плавно скользим по-над пожухлой травой от дерева к дереву, постоянно оглядываясь назад, вправо-влево, замирая, нюхая воздух и всматриваясь в тёмные окрестности, стараясь не шумнуть и не хрустнуть веткой. Практически – ночь на дворе. Солнце давно уже завалилось за горы, посылая на прощание полоску неяркого оранжевого цвета, отражённую от низких облаков и дающую последнюю возможность разглядеть в этих джунглях ещё что-либо, без ночника.
Выходим к ориентиру – толстенному стволу местного огромадного деревища, сломанного-таки, пару лет назад, прямо посредине какой-то неведомой сверхъестественной силой – то ли мощным ураганом, которые часты в этих местах и творят, порой, немало неприятных дел, то ли близким разрывом артиллерийского снаряда, что в последнее время, в этих местах – так же, обыденная реальность.
Под таким же деревом, например, весной погибло двое бойцов одного из отрядов спецназа. Обидно было бы умереть на войне от упавшего дерева, да… Собираемся втроём, ощетиниваемся, напрягаемся, сосредотачиваемся. Предстоит преодолеть открытый, совершенно, участок местности – поляну, отлично просматриваемую со всех возможных сторон и направлений. Сейчас по ней побегут три ростовые мишени в виде нас. Для потенциально возможного снайпера – это пара пустяков – уложить нас здесь, невзирая на нашу суету и сгустившиеся сумерки. Поэтому – бежать придётся по честному – быстро, так, как убегают люди от своей возможной смерти.
- Пошли!!
Вроде, ничего не бренчало, не гремело, не болталось и не потерялось. Особенно – у старшего Димана, который имеет, одних только патронов, тысячу штук, не считая остального скарба. Ему труднее всех, он самый нагруженный и тяжёлый, и если споткнётся и упадёт – свернёт себе что-нибудь - однозначно. Береги себя, Диман, ты нам ещё пригодишься.
А-ха-а-ха-а-ха-а-ха-а-ха-ха-ха-ха-ха…..не сбить дыхание….не упасть ….. бежать…. быстрее… ещё быстрее….
Не упасть, не упасть, не упасть… рывок…. есть! Какой же, вкусный воздух!
Шагом, в сторонку сразу же, с тропы…у-ху-у-ху-а-ха-а-ха…..вкус крови на губах…ладно, нормально, идём спокойно, все живы?
- Ну чего вы распыхтелись, как кони, а? Курить давно не бросали? - Андрюха возникает в реале, выйдя из-за тёмно-серого толстого ствола. Он, как всегда – само спокойствие и стабильность. Ну да, неслись-то, мы, а не он…
- Давай, проходи вперёд, меняем порядок движения.
- Зачем? – смысл команды мне не очень ясен. Какого ещё движения? Опять по ночи будем бродить кругами вокруг да около?
- Потому что. Уходим мы из района – Андрюха чёток, конкретен и суров, как товарищ Сталин в июле сорок первого.
- Пехотеи уже драпают вовсю к Орехову, оттуда уже машины им навстречу вышли.
У меня сводит скулы. Как же, так? Разве можно бросить лежащих здесь, неподалёку, наших пацанов? Разве можно их предать второй раз? Они же нас ждут! Они же знают, что мы идём к ним! За ними! Чтобы поднять их и отправить домой, наконец-то!
- Подожди, стой, Андрюх, пусть пехотеи себе драпают, фиг с ними. Завтра ещё раз подъедут, дорога уже известная, пройдут быстро, мы их здесь подождём, переночуем. Я с парнями утром раненько смотаюсь под перевальчик, посмотрю-поищу того, кто там такой дерзкий – в лесу палить. Глядишь, и найду кого, а? Мы по речке справа поднимемся, и влево вверх резко уйдём, там можно пролезть, я смотрел сегодня, скалы проходимые. Или, давай, я один схожу, поохочусь?
- Нет. Мы тоже уходим. Сейчас. Всё, вопросы - в сторону.
- Погоди, уйти успеем всегда. Там же – наши. Мы – что, бросаем их?!
- Они там уже сколько лет лежат, наши, и мы их не бросаем, но это – так, к слову. Я тоже считаю, что надо остаться нам и довести дело до конца, я готов и могу это сделать. Но, приказ из штаба Группировки я выполнять обязан, я командир группы. И я им сказал то же самое, что и ты.
- И что они?
- И то. То же самое они ответили, что я тебе сказал – уходим, задача отменяется, район раскрыт. Всё, давай, выполняй. «Изба», кстати, тоже подтвердила отмену задачи. Дала «добро» на досрочную эвакуацию.
Надо вам сказать, что досрочное прекращение выполнения задачи и эвакуация группы разведки из района – очень щедрый и небывалый подарок для лесного бродячего народа. Во всех инстанциях, отчётах и докладах поставленная боевая задача будет считаться выполненной в меньший временной срок, а отдыхать, соответственно, придётся дольше на некоторое время, это стоит, достаточно, дорого и бывает, крайне, редко.
Но сейчас меня такой щедрый расклад совсем не радует. Я чувствую себя предателем, в самом прямом смысле этого слова. Это – впервые, когда в моей голове мораль даёт победить на войне имеющиеся обстоятельства. И это мне очень сильно не нравится. Это идёт вразрез с моими жизненными установками и принципами, которые я не собираюсь менять даже из-за приказа Министра обороны. Поддонком сам для себя я не стану никогда.
Как говорил персонаж одного фильма – «Сову эту надо будет разъяснить». Группа выдвигается до знакомой опушки, где днём началась эта бесславная и бестолковая операция. Идем, практически, наощупь, не видя, а, скорее – угадывая дорогу, темнотища такая наступила, что глаза свою функцию совсем не выполняют, бессмысленно хлопая ресницами и напрасно разглядывая разлитые чернила перед собой.
Помогает немного шум военных дизелей впереди, это автоколонна комендачей во главе с лихим полководцем спешит покинуть негостеприимные места, чтобы , как можно скорее, отоспаться, отъесться и приступить, наконец, к самому важному для себя, занятию – описанию собственных подвигов и составлению победных рапортов. Нас они ни оповещать, ни ждать не стали. Ладно, хоть с ориентированием помогли своим шумом, лязгом и отвратительной светомаскировкой. Удачи вам, комендачи. Хочется добавить, что земля, дескать, круглая, но большого смысла в этом нет, врядли мы когда ещё пересечёмся на военных тропах-дорогах, а специально мстить кому-то – не в наших правилах.
Через брод мы по темноте лезть не рискнули – опасное очень дело и неблагодарное. Решили перекурить – перекусить пару часов, дождаться луны, а уж, потом, не спеша, потихоньку, потопать к району эвакуации, где нас утром должны будут подобрать две «брони» из отряда. На душе погано и муторно, кошки – и те, согласившись со сделанными выводами, затихарились по дальним и тёмным душевным уголкам, не нарушая чёрную карму момента.
Никто не курит, не греет консервы – в такой темноте огонёк сигареты будет виден за пяток километров в прибор ночного видения и будет служить отличным указателем для стрелка, никому об этом напоминать не надо.
Жуем галеты и холодную тушёнку, благо – новоизобретённые рационы питания позволяют это делать на ощупь и без особой потери вкуса. Боже, храни создателей вкусного пайка и поцелуй их от моего имени!
- Трое, слева, дальность двести!
Громкий шёпот снайпера – дозорного срывает меня с теплого «поджопника», я перекатываюсь через плечо и прыгаю вперёд, одновременно срывая предохранитель пулемёта, подкидывая к глазам «ночник» и успевая прошипеть: - «К бою!».
Шорох, возня, тихое полязгивание металла. В зелёном окуляре три силуэта. Один – вооружён. У двоих – странные, конусообразные головы. Кажется, это наши спутники- проводники. Но – чёрт их знает, мало ли кто здесь по ночам шарится, да и стрелка вечернего мы так и не видели.
- Стой, не двигаться, один – ко мне, без оружия, дёрнетесь - стреляю – кажется, Андрюха тоже сделал правильные выводы. На засадах при обнаружении ночью движущихся силуэтов в диалоги не вступают и команды не подают. Открывают огонь сразу же, из всех стволов. Разговоры – это потом, наутро, среди тех, кто останется в живых.
- Да, стою. Смотри, замок, подсвечиваю себя – голос знакомый. Я пристально вглядываюсь в окуляры. «Высокий» достает из кармана какую-то приблуду и на секунду освещает свое лицо синим неярким светом. Этого достаточно, чтобы я и снайпер опознали его.
- Давай, сюда подходи - Андрюха даёт отбой тревоги, сам при этом, держа автомат в направлении подходящих.
Я откровенно держу их на прицеле, не ставя оружие на предохранитель. Точнее сказать – направил ствол в ту сторону, откуда должны подойти ночные гости. Я не верю никому и никогда, все и всё для меня – цели и мишени, пока я не убедился в обратном. Подходят. Да, это они, наши сопровождающие.
- Вы куда сейчас? – интересно, останутся они с нами или исчезнут в ночи? Где-то же они всё это время были…
- Мы по домам, а вы? Можем подвезти троих – четверых – голос «Высокого» безукоризненен, но насмешка чувствуется на уровне построения смысла фразы. Они могут нас подвезти. Он могут, а мы, элита армии, спецназ Генштаба, воюющий всю свою историю – не можем ничего. Ни подвезти, ни сами уехать.
Утром за нами приедут древнейшая «бээмпэ», которую списали много лет назад и старый-престарый «Урал», с порванным «пуленепробиваемым» тентом и раздолбанными скамейками. Весь этот авто-бронехлам отвезёт нас в наш лагерь, в наши старые, шитые-латанные палатки, которые и дом и казарма и оружейка и кладовая и столовая с комнатой досуга и которым вышли давным-давно все мыслимые сроки эксплуатации.
Там мы помоемся в самостроенной нашим умельцем-старшиной, баньке, больше напоминающей мыльню какой-то лесной разбойничей ватаги, и Родина, в виде командования , очень щедро отвалит нам целых восемь часов непрерывного крепкого и бодрящего сна. Это единственное, что она может. А на следующий день мы начнём готовиться к новой задаче. Командировка только началась.
- Пошли, замок, покурим – «Высокий» невидимо щёлкает каким-то устройством, портсигаром, что ли? Я не удивлён, если портсигар у него – серебряный, с дарственной надписью генерала Ермолова какому-нибудь, гренадерскому поручику за прошлые славные дела девятнадцатого века.
- Нельзя курить, увидят – накроют – мне непонятен «Высокий», а от непонятных вещей и людей на войне лучше всего, держаться как можно, подальше.
- Не увидят, нет здесь сейчас никого, я отвечаю – голос уверенный и спокойный.
- А кто, тогда, по нам стрелял вечером? Он куда делся?
- Это не по вам, если бы по вам – в кого-нибудь попали бы обязательно.
Хм, определённая логика в этих рассуждениях есть. Однако, кто же это был?
- Это другие дела, не про вас и не в вас, зря вы ушли – «Высокий» убедителен, но не до конца. Ну, давай, закурим, что ли… товарищ, по одной. Для начала.
Сзади доносится щелчок зажигалки – видимо, Андрюха внимательно выслушал нашу беседу и сделал из неё определённые выводы, курить и правда, хочется сильно.
- А откуда ты знаешь, что здесь сейчас никого нет? Они, что, докладывают тебе?
Я обостряю вопрос. Андрюха не разговаривает с нашими сопровождающими, похоже что – принципиально. Они с ним – тоже. Есть кто в округе или – нету, сигарету я прячу в кулаке всё равно. Впрочем, мой собеседник делает так же, несмотря на свою мегаосведомлённость. Ночь. Тишина. Комендачи уехали, ветра нет, слышится только шум двух сливающихся речек – Чож и Нетхой. Два брата-акробата.
- Вы проиграете. Не бой, битву или сражение – вы проиграете в целом, ситуацию.
- Почему это ты так думаешь?
- Да, это сильно хорошо видно. Всем вокруг. Всем, кроме вас, тех, кто в окопах.
- В сорок первом тоже всем вокруг было понятно, что мы проиграем. И даже – в сорок втором все знали, что нам - каюк.
- С тех пор прошло время и многое изменилось. Да. Вы – народ – воин. Вы воюете всю свою историю. Дольше, чем существуют многие страны – государства. У вас нет поколения, которое не имело бы свою войну.
- Ну да. Мы такие, пусть все помнят об этом.
- Это плохо. Другие берегут своих лучших людей, мужчин, стараются беречь. Вы – нет. Ваши лучшие люди, смелые, грамотные, преданные, честные – они идут добровольцами, самыми первыми, подставляют себя под пули, закрывают амбразуры, штурмуют Грозный. Трусы, слабаки и негодяи остаются сзади, остаются в живых и занимают их места, становятся командирами, начальниками, отцами, воспитателями, управляют и учат, дают потомство. Сильные вырождаются и желающих пойти в атаку уже, почти что, нет. Ты сам знаешь по первой войне – сколько раз вас сливали в помойку, нет?
- Да, я знаю. Это было не только в первую войну, это было всегда. В каждую из наших войн. И мы это знаем и понимаем. И – всё равно, это наша армия и страна, другой у нас нет и не будет. И мы победим. Деваться нам больше некуда.
- У вас и этой армии скоро не будет. Посмотри на своих ребят – у них дефицит веса – у каждого, они одеты и снаряжены – как оборванцы, извини – но это правда. Разгрузки – как с китайской свалки. Оружие, техника – старые. Оптика, связь, медицина – слов нет вообще никаких. Тушёнкой, которую им не додают, все наши рынки завалены. Свежих овощей – фруктов ваши солдаты не едят никогда. Одеты они не для войны совсем, для прогулки по парку, рюкзаки – из плохого магазина, носки за свои деньги покупают, да и всё остальное – тоже. Это ваш командир всё видит, это ваши начальники в группировке знают – все молчат, все свои дела делают, одни вы здесь по горам ходите, кому это надо, скажи – нет?
- И это мы знаем, здесь ты тоже прав. Ну и что? Нас, вон, монголы – сто пятьдесят лет по нам ходили ногами, самая сильная армия мира была. Где теперь эти монголы, ты знаешь? А остальные – те, кто нас недочеловеками называл – где они все? А?
- Да, это было. Мой дед из Берлина пришёл, его ротный в сорок третьем осетином записал, а осетины промолчали, не сказали никому, что он чеченец был, да. Я это помню. Но теперь нет таких ротных и нет больше таких осетинов. И ты сам сегодня всё видел. Вас – десять, комендачей – рота. Вы кончитесь и воевать будет некому. Они не будут, продадут.
- Найдём мы для войны народу, не переживай.
- Да?
- Да. В окопах тоже многое что видно, скажу тебе так. И, если бы могли нас кто-то победить – уже бы, сделали это много раз, желающих хватает. Но те, кто сейчас могут нас победить, они умнее и информированнее тех, кто пробовал с нами воевать фактически. Они сделали правильные выводы и воевать с нами не будут никогда. Это бесполезно. Они попробуют нас купить или подружиться с нами. Тогда мы, может быть, и проиграем. Но это будет не скоро, не переживай. Ты за себя переживай, потому что – ты на нашей стороне и тебя, конкретного, мы уже победили, как бы ты не уговаривал себя об обратном. Ты сейчас со мной, с нашей армией, а не в лесу, в блиндаже. И я, весь такой голодный-холодный-оборванный тебя уже за врага не считаю. Значит, это уже победа. Так-то.
Наш молчаливый диалог, состоящий из невысказанных вслух, мыслей, внезапно прерывается. Раздаётся негромкое урчание трудолюбивого уазовского движка, шум рассекаемой воды и возле нас материализуется давнешний водитель – джигит на своём коньке-уазогорбунке.
Как он сюда пробрался по полной и кромешной тьме – я не могу себе представить. Не хватает у меня такого воображения. Чёрт, это же, монстр какой-то горно - дорожного движения, заместитель Бога по вождению в трудных условиях… Впрочем, наверно, Аллаха….
«Высокий» прощается, мою руку он жмёт чуть, дольше, чем положено по протоколу расставания со случайными сослуживцами-попутчиками. Оставляет мне на прощание пластмассовую коробочку-портсигар , полную курева. Сигареты какие-то странные, с золотистым фильтром, разноцветные, я таких не видел никогда.
- Как называются?
- «Собрание». Удачи вам, будьте здоровы! - в его голосе грусть.
«Собрание» какое-то…хм… Я молчу, Андрюха – тоже. Уазик уезжает в обратном направлении. Как он там едет, в ночных очках, что ли? Я слышал – такие бывают. Специально для вождения ночью. Из-за хребта появляется краешек луны.
Начинается второе ноября.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге