1. Детство

Предисловие

Я назвал свои заметки - «Вспомнилось, что жил…» - словами из стихотворения моего любимого поэта Семена Кирсанова, поскольку, по моему мнению, они лучше всего отражают идею написанного. В постоянной смене дней, годов, десятилетий, за мнимой важностью текущего момента, забываешь о прожитом и, оглядываясь назад, не видишь ничего, кроме каких-то очень, не то, чтобы важных, а просто ярких или, чаще всего, традиционных событий. Таких, как поступление и окончание школы, женитьба, рождение первенца, развод...

И кажется ─ что твоя жизнь?

Что было в ней?

Ничего!

Ну рос, ну учился, ну любил, и вот ─ вырос, выучился, женился, состарился, умер, в конце концов! А что еще?

Если не остановиться и не задуматься, а продолжать мусолить повседневщину, то кажется, что и ничего. Но, если притормозить и задуматься, то многое можно вспомнить! Оказывается, прошла ЦЕЛАЯ жизнь, я много видел, и многое помню, и о многом могу рассказать. Да, в моей жизни было много событий, было и плохое и хорошее, было горе и радость, раскаяние и сострадание.

Про свою жизнь я могу смело сказать словами Арсения Тарковского: «Жизнь брала под крыло, берегла и спасала, мне и вправду везло, только этого мало…» Да, мне повезло в жизни, удача сама шла в руки, и может быть поэтому я, иногда, и совершал ошибки, поскольку не знал цену счастью ─ уж слишком дешево оно мне доставалось. Зато слишком дорогой была расплата за эти ошибки. «Се ля ви» ─ в жизни все должно быть соразмерено ─ если что-то слишком дешево, что-то другое должно быть слишком дорого.

Итогом всего моего, не такого уж долгого, существования, стало осознание факта, что в жизни никогда нельзя задумываться над тем, как сделать ее лучше. Надо просто двигаться по течению и жизнь сама даст тебе наилучшее направление. Единственная сложность ─ суметь почувствовать эту жизненную подсказку. Понять то, что Судьба посылает тебе ТВОЙ спасательный круг. Но здесь разум бессилен и только душа даст правильный ответ. К сожалению, с самого раннего детства, как только я пытался умом выбрать правильное направление своего движения, то забредал в тупик. И лишь в тех случаях, когда я полагался на судьбу, на жизнь, на чувства и ощущения, то находил выход из самых, что не на есть, безвыходных ситуаций.

Весь текст написан исключительно мною, безо всяких литературных обработок.

Вначале я хотел быстренько надиктовать, чтобы специалист облагородил и улучшил то, что я там наговорил. Написали первую главу.. но как только ее прочли люди, неплохо знающие меня, стало ясно, что в ней есть все, и факты, и события, но нет меня. Мое «собственное Я» было начисто убито литературной обработкой. Пришлось трудится самому!

Меня не один раз спрашивали ─ каким образом моя память сохранила так много воспоминаний из раннего детства, да и не только детства?

На самом деле я помнил лишь малую часть из того, что я написал. Все остальное вспоминалось целенаправленно. Если хотите, то можете назвать это «возбуждением» воспоминаний. При помощи аналогий, «мозговым штурмом», пользуясь рассказами третьих лиц, рассматривая сохранившиеся «вещдоки», посещая места происшедших событий, я «выдавливал» из себя память о прошедшем. Ма-а-а-ленькие «зацепочки», которые позволяли мне воскресить в своей памяти события давно минувших дней.

Все это напоминало поиск в темном пыльном шкафу, полном всякого хлама. Когда суешь руку и, наугад, нащупываешь что-то более-менее, по размерам и по форме, похожее на то, что тебе нужно, а вытаскиваешь совсем не то, что хотел. Зато вместе с этим «не то» из шкафа выпадают еще какие-то предметы, которые тебе могут понадобиться, но только не сейчас. Ты предпринимаешь еще одну попытку, уже на другой полке и снова повторяется все та же история ─ вылавливаешь какие-то бесполезные на первый взгляд фрагменты, того, что в будущем, может стать нужным единым целым.

Вот так, записав некоторые моменты, которые я помнил из своего детства, я перечитывал их снова и снова, чтобы вызвать в своем сознании образы минувшего, чтобы пробраться в те, уже давным-давным заброшенные уголки памяти, где хранилась хоть какая-то, пусть даже обрывочная, информация. Путем вот таких многократных переписываний-перечитываний мне удалось значительно расширить свои воспоминания. Но этого было недостаточно! Я заметил, что устные воспоминания гораздо живее освежают память, чем воспоминания письменные. И было мало проговаривать тексты, перед тем, как их записать ─ надо было делиться ими с кем-то.

Несколько лет я рассказывал истории свой жизни всем ─ жене, теще, друзьям, молодняку во дворе и, скажу без преувеличения, такое живое исполнение разбудило мою память. Под веселые диалоги, балагурство, под напором глаз, полных внимания, смотрящих на тебя, оживляются даже очень-очень «пыльные» дорожки нашей памяти. Многое всплывает, правда очень бессистемно и обрывочно. Причем именно так, как я сказал выше про шкаф ─ рассказываешь о своем дошкольном периоде, а всплывают эпизоды из школьной жизни. Вспоминаешь, как работал в МАДИ, а видишь, как учился в МАДИ, и так далее. Здесь мне очень сильно помог диктофон, иначе бы эти образы, внезапно возникшие в моей голове, бесследно бы испарились. Поэтому очень часто в своих рассказах я перескакивал с пятого на десятое, боясь потерять то событие, которое случайно вспомнилось мне.

Вот так, понемногу, по кусочкам, фрагмент за фрагментом, собиралась цельная картина.

Ну, плюс еще некоторая «допустимая» доля вымысла и фантазии, которая помогала мне заполнить пробелы между тем, что я смог вспомнить.

.

1961 г. Первомайский салют

Самым первым и самым сильным, за все мое детство, впечатлением, на всю жизнь врезавшимся мне в память, был праздничный фейерверк, зачастую неправильно называемый «Салют»! Почти до девяти лет, ничто так не пугало, и не приводило в неистовый ужас мою детскую душу, как обыкновенный радостный и веселый салют.

А началось это в мае 1961 года, когда мне было всего семь месяцев. Мои родители тогда жили в мамкином деревянном двухэтажном восьмиквартирном доме, в котором не было, ни кухни, ни туалета и одна печь на оба этажа. Теперь их переулок (Третий Краснопрудный) тянется слева вдоль стены огромаднейшего торгового центра «Московский», если смотреть на него от Ярославского вокзала. Деревянные дома снесли к пятидесятилетию Великого Октября и от всего переулка к 2008 году сохранился один пятиэтажный дом в стиле модерн, построенный в начале века, а все остальное пространство застроено какими-то производственными и складскими помещениями железнодорожного почтамта.

Как я сказал - мне не было еще и года (я октябрьский), когда, на майские праздники родители вздумали показать мне салют. Зачем им было это нужно - ума не приложу. Вероятнее всего - самим хотелось посмотреть на это довольно красочное зрелище, весьма редкое среди тогдашних серых советских будней.

Мать с отцом вышли на угол переулка и Краснопрудной улицы.

И тут бабахнуло!

До сих пор в моей памяти сохранились обрывки этой ужасающей картины, видимые мною, как будто бы со стороны. Страшный грохот, мелькание света, дым, рев толпы ─ и мать бежит, со мною на руках, по переулку, а я ору, дико ору, потому что мне не просто страшно, а безумно страшно! Я не знаю куда деться от этого кошмара. Мне жутко, мне дико!.. Вырваться, вырваться, убежать...

Сейчас я не уверен - действительно ли я это запомнил или рассказы матери об этом событии, породили в моем сознании такую картину. Но факт остается фактом - это было.

Пришел я в себя только тогда, когда меня спрятали под одеяло, занавесили окно (благо оно было одно и довольно мало) не шторой, а родительским ватным одеялом1, которое задерживало, и свет, и звук. С той поры каждый партийный праздник превращался в кошмар для меня и моих родителей ─ уже заранее меня начинали успокаивать, и сказками, и ласками, баюкали с утроенной силой, пытаясь усыпить меня. Но я не засыпал, словно чувствовал приближение опасности и, несмотря на плотно закрытые двери и занавешенные окна, стоило только начаться салюту, устраивал очередную истерику. Ведь хлипкий деревянный домик сотрясался от выстрелов из салютного орудия, которое стояло всего-то метрах в ста от него.

Когда я подрос и меня перевезли в отцов дом на Кутузовском проспекте, где я жил с бабкой, родителям пришлось на каждый салют приезжать ко мне. Ибо справится со мною, не столько старой, сколько дряхлой, бабке, было не по силам. Мать хватала меня в обнимку и запиралась со мною в туалете, как в самом удаленном от окон месте. Дом отца построенный в самом конце 19 века, был кирпичным, поэтому имел, и кухню, и рукомойник, и туалет. Салютное орудие здесь стояло значительно дальше, кирпичное здание не сотрясалось от выстрелов, мирно светила тусклая электрическая лампочка... И все-таки какие-то звуки проникали сквозь непомерно толстые стены, занавешенные шторами окна, через входную дверь, я дрожал, стучал зубами, и, наконец, срывался в крик...

Отец же, наоборот, очень любил смотреть на фейерверк, поэтому уходил из дома, оставляя мать со мной. Это стало началом конца их семейной жизни, поскольку мать почему-то это страшно раздражало. До нее, которая была старше отца на пять лет, не доходило или она не хотела понимать, что мой отец сам еще пацан. Ну что такое - двадцать пять лет! Хочется посмотреть ему на цветастую картинку, погорлопанить «ура» - хрен бы с ним - чем бы дитя не тешилось! Мамка начала ему выговаривать, а он возмущаться тем, что она произвела на свет такого «недоделанного» сына, поскольку все другие дети, и двухлетние, и трехлетние, в том числе и мой двоюродный брат Андрюха, преспокойненько смотрят салют вместе с родителями.

Когда мать рассказывала мне это, сразу вспомнилась строка Высоцкого «...и дразнили меня недоносок, хоть и был я нормально доношен». Да, «черной кошкой», пробежавшей между моими родителями, отчасти, был я.

Я становился старше, научился разговаривать, узнал много слов и тут выяснилось, что панический страх на меня наводит даже само слово «Салют». Ощущение от него было такое, будто меня ударили хлыстом. Я вздрагивал всем телом, внутри меня все сжималось, холодело, дрожь пробегала вверх-вниз по телу и мне хотелось бежать, бежать без оглядки, бежать куда глаза глядят, бежать прочь, прочь от этого ужаса, от стрельбы, от взрывов, от огня.

Помню, что у меня была пластинка с детскими стихотворениями, а последнее, представляющее собой загадку, заканчивалось словом «Салют». Этой пластинкой мать пыталась приучить меня к тому, что «салют» ─ это совсем не страшно. Она думала, что без шума и грохота, просто слово, не произведет на меня устрашающего действия. А услышав его раз-два-сорок, я, может быть, перестану бояться не только слова, но и явления, которое это слово обозначает. Однако все получилось совсем наоборот.

Я слушал стишок и ждал... Ждал приближения заветного слова. И чем меньше времени оставалось до него, тем возрастало мое беспокойство. Я понемногу вздрагивал, сопел, потом заливался слезами и убегал. Мать ловила меня, утирала слезы, успокаивала и заставляла слушать эту лабуду повторно. После какого-то по счету повтора я рванулся, чтобы выключить проигрыватель и сломал иглу, что вызвало гнев отца2 и очередную перепалку между родителями.

Пластинка не уменьшила моего страха, а, похоже, что даже усилила его.

Вся эта канитель продолжалась лет до 7─9. А потом как-то, сама собой, прошла. Я не помню когда и как.

Запомнилось только, что уже обучаясь в школе, я как-то неуютно чувствовал себя во время салюта, нервничал, не находил себе места, ронял все и рук, не мог, ни пить, ни есть, а старался уйти в ванную, в туалет. Куда-нибудь подальше, где пусть и слышно, но хотя бы не видно огненного кошмара. Слез, визга, истерики уже не было, но оставался необъяснимый подспудный страх или даже не страх, а какое-то безотчетное волнение и беспокойство. Мне кажется, что этот страх у меня прошел мгновенно, резко и, вместо страха, я, ни с того, ни с сего, стал испытывать удовольствие от салюта, бегая с пацанами, дико крича и собирая неразорвавшиеся салютины. Хотя я точно в этом не уверен, а добиться от матери ответа я не смог. Она, на этот вопрос, отвечала только одно: «не помню»...

И вот сейчас, на склоне дней, я думаю ─ какую апокалиптическую картину должен был представлять праздничный фейерверк с точки зрения того, кто не знает причины и смысла происходящего.

Площадь, достаточно большая, полностью заполненная людьми3

Темнота... Только тусклые лампочки слабо освещают силуэты людей ─ лиц не видно, только неясные контуры...

Все стоят, молчат и ждут, изредка поднимая свои лица к небу...

Тишина...

И вдруг ─ оглушительный шум и яркий свет с неба, вместе с которым, люди начинают истошно вопить и протягивать руки кверху... А сверху, прямо на них, летят искры небесного огня!

Ну чем не картина Страшного Суда или Последнего Дня Земли.

Что это? Что происходит? Как это понимать?

Люди испугались? Они просят пощады? Если на них льется с неба огонь - значит они умоляют не сжигать их, поэтому и тянут руки к небесам, поэтому кричат? Ну, это же Содом и Гоморра!

Ребенку трудно осознать ─ кричат от радости или от страха?

Маленькие дети не кричат от радости. Радуясь они улыбаются, пускают слюни и лепечут. Поэтому тогда я не мог понять, что кричать можно, и от радости, да и просто так - кричать ради крика. Вполне естественно, что такая сцена ввергла меня в панику. Я думаю, что не небесный огонь и грохот, ужаснул меня - ведь грозы-то я не боялся. Видимо меня устрашила совместная людская реакция на фейерверк.

Кто знает - я, сам по себе, такой «недоделанный» или это глубинная генетическая память? Ведь мои родители пережили войну! И пускай в Москве бомбежек, как таковых, практически не было, но зажигалки все же с неба летели, и мать ни один раз пряталась в бомбоубежище. А однажды даже ночевала в метро.

Вполне вероятно, что во мне могут быть гены переживших извержение вулкана. Может я дальний потомок, выживших в Геркулануме и Помпеях? А может в Содоме и Гоморре?

Кто знает - что записано там - в двойных спиралях ДНК.

1962 г. Метро

Еще одно яркое и хорошо запомнившееся событие моего самого раннего детства - поездка в метро. Хотя опять же - помню все это со стороны, будто бы смотрю про себя кино. Чего хотеть! С двухлетнего возраста в памяти остались крупицы воспоминаний. Все остальное - реконструкция, по словам матери, плюс собственная фантазия.

Отец ставит меня на пол, а пол подо мною начинает выделывать такие кренделя, что я не могу на нем удержаться. Я ставлю ногу, а он проваливается вниз. Я гонюсь за ним, но он, неожиданно, выпрыгивает обратно и больно тюкает меня по пятке. Удар силен и если бы не руки отца я точно бы улетел куда-нибудь в сторону. Тогда отец делает следующую попытку. Неудача! Еще одну... еще.. еще... Пол болтается из стороны в стороны, я топаю-топаю, но мне никак не удается попасть с ним в такт и удержаться на нем.

Родители склонились надо мною ─ они смеются. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на них. Но не вижу лиц, только какие-то смутные контура, зато хорошо слышу их смех. Они высоко надо мною - не дотянуться, а еще выше - круглые лампы вагона, похожие на большие желтые капли. Они слепят мне глаза, наверное поэтому я и не вижу родительских лиц. За окнами чернота и мелькание лампочек, слившихся в одну рваную линию. Здесь очень шумно, намного шумнее, чем на улице. Шум какой-то давящий, тревожный, и я бы давным-давно испугался и заревел от страха, если бы не сильные руки, которые держат меня и придают мне смелости.

Народа много ─ на меня смотрят не только отец с матерью, но и другие люди, возвышающиеся надо мною громадными столбами. Они тоже смеются. Я не вижу их улыбок, не слышу их смеха, но ощущаю это. Ощущаю общую теплоту и доброту. Мне становится радостно и я громко и заливисто смеюсь…

Ставши старше, я уже не так радостно относился к метрополитену. Не скажу, что я не любил его, просто боялся. На меня наводили, да и сейчас наводят (стоит мне только представить себе метро) дикий страх плотно закрывающиеся двери вагона. Говорят, это называется клаустрофобией. Вывих - короче! Может быть. Но мне кажется это еще и порождение моей буйной фантазии, рисовавшей мне дикие картины возможной паники в вагоне, если вдруг, не приведи господь, что-нибудь случится. Поезд сойдет с рельс или начнется пожар. Как эти, довольно милые люди, окружающие меня, начнут рвать и топтать друг друга в надежде вырваться и выжить. Западня!

Хотя клаустрофобией я точно болен, поскольку комнаты без окон, кабины лифтов, глухие металлические двери, даже обычные защелки в туалетах и те оказывают на меня гнетущее воздействие.

Когда поезд со ярко освещенной станции устремлялся в темный зев тоннеля, мне становилось жутковато, будто бы я навсегда прощаюсь с землей и светом и останусь в подземелье навсегда. Голова шумела и кружилась, я ощущал, как воздух вокруг меня уплотняется, становится вязким и тягучим, словно сгущеное молоко и надышаться им уже невозможно. Я судорожно вдыхал его, как рыба выброшенная на берег, но грудь им не наполнялась. Мне все время хотелось вдохнуть больше, чем я выдохнул, но этого не получалось. Воздух застревал у меня в горле, отчего грудь раздирало так, будто меня душили подушкой. Я бледнел и хватался за поручень, чтобы не упасть. Есть мнение, что когда человек сходит с ума (а это состояние, иначе, как безумием, не назовешь), то теряет контроль над временем. Поэтому мне казалось, что поезд едет бесконечно долго, что он заблудился в кромешной темноте тоннеля и направляется прямиком в ад4. Что это - конец? И, чтобы не завопить от страха, я считал время по часам ─ сколько секунд этого кошмара мне остается? Благо ездил я мало, по одним и тем же маршрутам, и знал наизусть расстояния между станциями5.

Еще я боялся стрелок.

На железной дороге я был не так пуглив. Там стрелки пролетали с грохотом и свистом, но в метро - каждая стрелка отдавалась в моей трусливой душе. Я боязливо ждал одного - вот сейчас слетит! Слетит поезд в рельс - со всех сторон стены - и вагон, вместе со мною, сомнется как консервная банка, придавленная ногой. Я физически ощущал, как ломающиеся, сгибающиеся и отлетающие детали вагона вонзаются в мое тело. Жжжуткий конец!

Садился я, исключительно, в головной или хвостовой вагон, в расчете на то, что при нештатной ситуации из них выбраться будет намного легче, чем из середины состава, где, в начавшейся панике, люди просто перетопчут друг друга и своими телами забаррикадируют выход. Я всегда с грустью смотрел на толстенные стекла вагоном и понимал - такие кулаком не разобьешь! На мою радость, не помню уже когда, после очередного пожара в метро, в вагонах наставили огнетушителей. Такой железной дурой можно было проломить стекло любой толщины.

Страх охватывал меня уже, как только я приближался к наземному павильону метро.

Зато, какое счастье было возвратиться снова на дневную поверхность ─ будто бы тяжкий груз свалился с плеч. В голове стучала только одна мысль ─ жив, жив, жив и еще раз ─ жив!

Полным адом была для меня остановка в тоннеле. Находил такой ужас, что я с трудом держался на ногах. К тому же, мятежная душа, требовала только одного - вырваться! Вырваться любой ценой. Поэтому мне приходилось сдерживать свою моторику, чтобы не кинуться, в испуге, ломать двери, бить стекла...

Такой человек именуется «паникер» и при кораблекрушении его обычно убивают первым, чтобы остановить всеобщее безумие.

Я, слава богу, ни разу не сорвался, предпочитая лучше упасть без чувств, как красная девица, поэтому меня так и не убили.

А если еще, к тому же, гас свет, то, как мне кажется, несколько раз я терял сознание, удерживаясь на ногах. Поскольку провалы в моей памяти были очень велики. Но свет гас исключительно редко и обычно, при остановке, я, чтобы подавить нахлынувший страх, пытался читать (что выходило очень плохо) или разглядывать пассажиров, особенно молодых женщин (что выходило еще хуже). Ведь в голове кружилась только одна мысль: «Конец! Это последнее, что ты видишь!»

После таких случаев, я сразу же начинал искать маршруты передвижения по городу, минуя метро. Машины у меня не было, на такси не хватало денег, поэтому я перемещался на троллейбусах и автобусах, лишь в крайних случаях пользуясь метро.

Поэтому год, когда я распрощался с метрополитеном навсегда, стал для меня самым светлым в жизни.

Отцов дом

Об отцовом доме сохранилось единственное воспоминание.

Я сижу на окне, а, может быть, и около окна и смотрю на оранжевый шар заходящего солнца. Солнце клонится к земле, становясь все сочнее, громадней и насыщенней, а я заворожено гляжу на него и не могу оторваться от этого зрелища. У меня болят глаза, по щекам текут слезы, которые я пытаюсь утереть рукою, но, несмотря на это, я, упорно, продолжаю смотреть на закат. Я забываю есть ли кто-то рядом со мной или нет. Я не вижу комнаты. Я вижу только, ставший уже малиновым, диск заходящего солнца. Вижу, как постепенно темнеет во дворе, как растет тень от стоящего во дворе флигеля, как солнце медленно уползает за горизонт, давая отдых моим усталым глазам, и виднеется уже наполовину, потом начетверть... потом скрывается целиком...

Но, на мою беду, напротив, начали строить высокий дом. И теперь, еще желтое, а не оранжевое, солнце, еще не клонясь к закату, скрывалось за строящимся домом. Этажи в новом доме росли, как на дрожжах, и, с каждой неделей, солнце скрывалось все раньше и раньше. Теперь во дворе темнело быстрее, уже не было теней, поскольку двор целиком был погружен в одну огромную тень, зато сумрак длился дольше. И глаза болели меньше. Но я все равно сидел и смотрел.

Все ─ воспоминания закончились, даже комнаты не помню. Одно только солнце.

Удивительно!

На противоположной стороне Кутузовского проспекта стоял дом где жила девочка, уверяющая, что, порою, бабушка водила ее играть в наш двор, где была большая песочница и качели. Но, ни я, ни она, этого не помним. С ней мы встретимся только в 9 классе, когда она уже переедет из этой квартиры, в совершенно другой район города. Нам придется пережить, и счастье, и горе первой любви, первый поцелуй и первую потерю. Мы проживем всю жизнь, порознь, так и не увидев друг друга, изредка переговариваясь по телефону...

Но все это будет потом, намного позже.

А пока, в свои три-четыре года я сидел на окне и смотрел на свое будущее, на свою первую и, честно сказать, единственную, любовь, даже и не подозревая об этом. И даже не подозревая, что такое любовь, вообще.

Всем остальным москвичам, сей дом памятен тем, что в нем помещался первый, и единственный в то время, московский магазин телевизоров «Голубой экран». Мне запомнилась его огромная витрина, заполненная множеством синих экранов. Наверное их было штук двадцать. Черт знает. Маленькому ребенку и восемь - много! Я иду вдоль нее, а на экранах мелькают, то какие-то смутные образы, то какие-то полосы, то просто – светится пустой экран. Иногда по всем экранам шла полнейшая рябь, так, что у меня начинала кружится голова. Чехарда полнейшая, но она мне нравится, видимо, поскольку очень необычна. Необычна, - ведь другой такой нигде нет.

Кстати в этом магазине мои родители покупали и свой первый телевизор «Аврора», который я совершенно не помню в отцовом доме.

Моим родителям настоящим адом стал, расположенный рядом с «Голубым экраном», магазин «Дом игрушки», в котором я мог пропасть навсегда, если бы меня не утаскивали из него. А какие слезы, какие крики при этом я издавал. Мать помнит до сих пор! Сохранились в памяти залы этого магазина, стены раскрашенные в яркие, веселые цвета с картинками (в советских магазинах этого принято не было, поэтому так хорошо запомнилось мне). Помню переходы из зала в зал, очень неудобные, потому что были узкие и со ступеньками. В них всегда толкался народ и пройти, не зацепив кого-нибудь, было невозможно. А я вечно умудрялся застрять между взрослыми, иногда, случайно получая рукой или сумкой по морде.

Редко-редко я уходил из магазина без, пустяковой, но покупки, что больно било по карману, моих малообеспеченных родителей.

Помню еще одну сценку.

Ближе к гостинице «Украина», на углу, был книжный магазин. Мы все ─ я, отец и мать идем от него к «Дому игрушки». Я тащу за собой на веревочке игрушечный трактор с прицепом, в котором лежит коробочка ванильной соломки, одинаково любимой и мной и моим отцом. Отчетливо помню ─ шум, страшный грохот от пластиковых колес игрушки6. Может он и не был таким сильным на самом деле, но таковым остался в моей памяти. Мне запомнился исключительно шум. Почему?

Мать рассказывала, что на первомай то ли 1962, то ли 1963 года в витрине «Дома игрушки» был выставлен портрет Хрущева, рядом с большой розовой плюшевой свиньей. Простоял он недолго ─ к вечеру его убрали. Насколько это правда ─ не могу знать. Сам лично ─ не помню, даже если и видел.

Мне нравилось гулять по автостоянке, которая находилась между современными домами №9 и №11. В доме №11, то ли жили иностранцы, то ли располагались какие-то импортные конторы и на стоянке можно было увидеть самые разнообразнейшие автомобили. Сохранилось мое фото около «Мерседеса». Со слов матери я запросто отличал «Опель-кадет» от «Опеля-адмирала». Каким образом ─ не знаю, не помню, но хорошо запомнил свои вылазки между, казавшимися тогда мне очень высокими, автомобилями.

На крыше углового дома Кутузовского проспекта с набережной, напротив гостиницы «Украина» была громадная, во всю длину дома, бегущая строка, как тогда она называлась «Электрогазета». Что там писалось ─ не знаю, поскольку с буквами еще знаком не был. Запомнились движущиеся разноцветные значочки - феерическое зрелище. Зрителей было очень много ─ тогда это была большая редкость7.

Помню, как мы гуляли с матерью по набережной Шевченко, среди яблонь, и как я собирал яблоки в нитяную сумку, называемую «авоська». Сохранился в памяти памятник Шевченко весь закрытый то ли досками, то ли тряпками. Как его открывали ─ я не видел. Когда увидел, то мне он показался какой-то жуткой черной глыбой, в которой не было ничего человеческого. Хотя мамка уверяла, что Шевченко - сочинитель стихов. В ту пору в фаворе была певица Клавдия Шульженко. По сходству фамилий они перепутались в моей голове на всю жизнь. Кто певец? А кто поэт? Не разберешь! Мать сильно ругалась, на этот памятник, поскольку расчищая место для этого куска гранита, вырубили много яблонь, под которыми люди собирали бесплатные яблоки, экономя, важную в их утлом бюджете, копейку8.

Современный адрес отцова дома ─ Кутузовский проспект, д.9, корп. 2

Дома ломают

Я почти не помню этого ─ во мне остались скорее не воспоминания, а ощущения пережитого. Все остальное ─ со слов матери.

За отцовым домом, вплоть до Украинского бульвара, был большой район Луговых переулков, застроенный старинными, конца XIX ─ начала ХХ века домами9. В нем было четыре параллельных Луговых переулка и три Бородинских. Один из них (Четвертый Луговой) проходил перед отцовым домом, куда выходили его парадные двери. А в сторону новопостроенного Кутузовского проспекта - черные. Вполне возможно, что когда-то этот район заселялся работниками близлежащего Трехгорного (по советски - Бадаевского) пивзавода открытого в 1876 году, поскольку уничтоженная ныне Вторая Бородинская упиралась точно в контору пивзавода.

Отцов дом стоял особняком - самым последним по счету и самым новым по времени - его построили только в 1926 году. Видимо для руководства, поскольку помимо газа и электричества в квартирах были кухни, рукомойники и туалеты. Типичный американский многоквартирник, как тех, что были построены на Новых домах.

Райончик этот был, судя по сохранившимся фотоснимкам, довольно неказистый, но, как зачастую бывает, очень тихий, спокойный, милый ─ то, что называется ─ для людей. Район соразмерный человеку. Без высоких потолков, громадных фасадов, широких улиц. В большинстве своем, двухэтажный, конечно не в три окошка, как в деревенских домах (все-таки столица, хоть и постыдное Замоскворечье), но в пять-шесть, а иногда, и в восемь. В какой-то песне мне довелось услышать фразу «улочки-шкатулочки» ─ очень точно описывающую подобную застройку. Когда домик по фасаду раза в два больше своей высоты, из-за, практически обязательного, слухового (мансардного) окошка и четырехскатной кровли, он действительно напоминает шкатулку или старинный ларец. Недаром в каком-то музее я видел ларчики, разрисованные под домики - с нарисованными дверями, окошками, выглядывающими из них дамами и даже кошечкой на крыше.

В конце 50-х годов застройку Луговых переулков пронзил Кутузовский проспект ─ логическое завершение Воздвиженки, чтобы там не говорили любители истории и полуразвалившихся зданий, сткавший парадным въездом в Москву для гостей из Европы. Вся непрезентабельность этого районе сразу же была надежно упрятана за помпезными высокими домами, как Кутузовского проспекта, так и Доромиловки. Стоя возле витрины «Дома игрушки» на широком проспекте с красивыми домами, трудно было поверить, что за углом находятся закопченные, краснокирпичные, корпуса карандашной фабрики «Сакко и Ванцетти» и Бадаевского пивзавода10. Точно также был запрятан и район Луговых переулков между Кутузовским проспектом и Дорогомиловской улицей.

Но в начале 60-х годов на его месте решили построить городок для иностранцев11. Поэтому вся старая застройка была снесена и на ее месте выросли новые дома, какого-то казарменно-безликого свида, обнесенные высоким забором с колючей проволокой поверху. Ненамного привлекательнее старых, если даже не менее. только что повыше, да поновее и, естественно, со всеми удобствами. В эту «резервацию» не сразу, но все-таки попал и отцов дом. В 1976 году там еще жили простолюдины, а, приехав посмотреть на него в середине 1980-х годов, я увидел в окнах какие-то черномазые рожи. Зато появились выносные лифты, а к торцу подоткнули восьмиэтажную кирпичную пристройку. Помимо этого, как я узнал позднее, в квартирах сделали ванные комнаты. В начале 2000-х годов, его снова заселили русскими, видимо посчитав неуместным предоставлять такой хлам иностранцам. Ну, а своим, как говорится - любое дерьмо сойдет.

Не графья!

Теперь этот дом представляет собою анекдотическое зрелище. Восьмиэтажная пристройка, вместе с бывшим переулком, по-прежнему, находится в ведении дипкорпуса, поэтому его парадные двери заделаны, а вход-выход организован через черные. Восточные окна смотрят на глухой забор и моток колючей проволоки над ним - великолепное зрелище.

И вот, в 1964 году, приступили к массовому сносу зданий. По-советски! То есть - с размахом и бестолково. И, естественно, без какого-либо внимания к окружающим. Стройка даже не была обнесена забором. А о защитном дождевании невозможно было и помышлять. Вся округа походила на зону боевых действий. Какие-то дома были начисто снесены, зияя ровными площадками, другие - полуразрушены и представляли собой огромные кучи мусора, а кое-какие еще гордо возвышались среди развалин, как последние, оставшиеся в живых на поле боя, солдаты, среди множества убитых и умирающих. Мать волей-неволей была вынуждена, гуляя со мною, проходить посреди всего этого, ибо парадные двери дома выходили именно в эту сторону, а черные были наглухо заколочены.

Итак, мы вышли из нашего подьезда и повернули к Кутузовскому проспекту. Не знаю - может моя мать недоглядела, а вероятнее - и не хотела глядеть. Замечу, походя, что она не то чтобы не внимательная, а смотрит, что называется, в себя, обращая внимание лишь на то, что лично с ней связано. Меня она держала за руку, поэтому зачем ей нужно было смотреть по сторонам?

А следовало бы!

Поскольку, при сносе зданий, машина, огромной чушкой, тюкала по стенам отчего здание складывалось, как карточный домик. При этом разносился ужасающий шум, чем-то похожий на звук лавины и поднималось громадное облако пыли, накрывающее собою все вокруг. Я, неоднократно, сидя на окне, видел, как под пылью исчезал двор и наступала тьма. Но, слава богу, ветер в эти дни был довольно сильный и пыль быстро выдувалась, напоминая о себе лишь неприятным привкусом во рту и хрустом на зубах.

К несчастью, мы оказались на улице в тот момент, когда довольно большой двухэтажный дом, после нескольких ударов, наконец рухнул. Я плохо запомнил эту картину, зато хорошо запомнил ужас, охвативший меня от вида и, особенно, гула разрушающегося здания. Дети, в отличие от взрослых, по неимении жизненного опыта, живут более инстинктом, чем разумом. Грохот сыпящихся кирпичей и хруст ломающихся деревянных перекрытий произвел на меня впечатление предсмертного крика. Я не понял, но ощутил ─ здесь пахнет смертью. Мне стало страшно. А когда я увидел, как со стороны рухнувшего дома, на меня надвигается туча пыли, закрывающая желтогрязным покрывалом, солнце, небо и все-все вокруг, то не выдержал, вырвался из мамкиной руки и побежал, как угорелый, домой. В Убежище, в подъезд, в подъезд, чтобы не видеть и не слышать, как убивают дома, спастись от смерти, шагающей по нашему району...

Мать утверждает, что я пришел в себя только часа через два.

С той поры, я не могу спокойно видеть как ломают дома ─ затаившийся в глубине души, с детской поры, страх, вырывается наружу и, как я не сопротивляюсь, как не объясняю себе безрассудность такого поведения, меня охватывает ужас. Отвратительно и неуютно я чувствую себя среди развалин или покинутых людьми домов. Для меня одинаково, что зайти в полуразвалившийся дом, что покопаться пальцем в глазницах полуразложившегося трупа ─ такое же неприятное ощущение тленности, брезгливости и отвращения, смешанного со страхом, которое сковывает члены и пробегает холодком по спине. Как будто бы ты прошел по собственной могиле.

Колыбельные песни

Тексты всех песен приведены в Приложении №1)

Хорошо помню как мать пела мне колыбельные песни.

Я закрывал глаза, мне виделось черное небо, а на нем звезды... Много звезд... и маленькие, и большие, Причем их было нереально много, как никогда не бывает на настоящем небе. И все они светили достаточно ярко, перемещаясь, время от времени, по самым замысловатым траекториям. А среди этих звезд звучал мамкин голос. Он был высоко-высоко вверху, где-то даже выше звезд, выше неба, а я лежал глубоко внизу и пытался образно представить себе то, о чем пела мне мать12.

Песни были очень разные, поэтому и фантазии мои сильно отличались друг на друга. Здесь я описал только самые запомнившиеся мне песни, те, которые мать пела довольно часто. Хотя, она перепела мне, наверное, весь тогдашний популярный репертуар. Услышав какую-либо песню по радио13, она старалась тотчас же ее запомнить, чтобы вечером спеть мне.

Классические колыбельные «Спи, моя сапа, усни, в доме погасли огни...» с несколькими разными вариациями текста, рисовали картины очень маленького, скорее даже кукольного, чем настоящего, домика в два этажа (чем-то похожего на тот, что стоял перед нашими окнами в отцовом дворе), в котором, одно за другим. гасли окна, а затем возникали совершенно фантастические вариации на тему Ветра, Солнца и Орла, которые и словами-то описать почти невозможно. Ветер рисовался мне каким-то лукавым облачком, постоянно меняющим свою форму, вертящимся, то влево, то вправо. Таким же непоседливым, как и я сам. Солнце не было похоже на то, что рисовали в песне «Пусть всегда будет солнце» - кружочек с торчащими палками Оно скорее напоминало щит Давида, но, по-моему, с удвоенным, если не утроенным, числом граней. И было какое-то солидное, тяжеловесное, вряд ли походившее на няньку, если только не на знаменитую Фрекен Бок, о существовании которой я, в то время, естественно, не знал. Орел был совсем какой-то ненастоящий, похожий на голубей, которых я каждый день наблюдал из окна. Я даже не знаю - показывали ли мне картинку орла или нет. Наверное в какой-нибудь книжке орел встречался, но не запомнился мне. Единственное что я знал наверняка о нем - то, что Орел - большой. Вот и видел во снах эдакого большого голубя с громадными крыльями, которые он поднимал и складывал совсем не по-орлиному. Помню еще, что в словах «ветер после трех ночей, мчится к матери своей» я видел себя, провинившегося неизвестно какой виной, и возвращающегося домой, но среди белых облаков. И мать смотрела на меня откуда-то свысока. Ее лица я не видел, да и ее саму не видел тоже, просто знал, что она на меня смотрит. Потом, повзрослев, я узнал, что так в религиях описывается Рай.

Мне становилось очень весело, когда мать, уставшая до неверояности, начинала путать слова и строчки, заставляя птичек засыпать в пруду, а рыбок в саду. Порою, мать начинала петь все тише, и тише, и засыпала раньше меня. А, вместе с нею, уже безо всяких песен, спокойным сном засыпал и я, убаюканный ее теплым дыханием.

Из популярных песен запомнились: «В далекий край товарищ улетает», «Сиреневый туман» и «Случайный вальс».

Засыпая под первую песню, я пытался вообразить тот самолет, за которым летят «родные ветры». И мне рисовалась довольно интересная и яркая картина. Ветры мне виделись, как на книжных иллюстрациях, в виде седых старцев с раздутыми щеками, которые, то догоняли, то обгоняли самолет, в общем, играли с ним, как стая щенков. Мне очень нравилась, и эта песня, и эта моя фантазия. Было в ней, что-то такое доброе, высокое и восторженное. Но в своей жизни я так ни разу и не летал на самолете. Сколько раз я не пытался это сделать, страх высоты, ощущение пустоты под ногами, все время останавливали меня.

Фраза: «Любимый город в синей дымке тает» мне почему-то слышалась как «Любимый город в синий дым кидает». Либо я не знал слово «дымка», либо мать, у которой рот с устатку не раскрывался, так произносила, а может мне этот вариант просто нравился больше –- не знаю, не знаю…

В этой песне есть еще предложение: «Любимый город может спать спокойно» и, когда я долго не засыпал, мать начинала акцентировать на словосочетание «спать спокойно». Иногда в легкой форме – просто пропевая их погромче и поочетливей, как бы разрядкой14, а иной раз (когда было уже невтрепеж) – в приказной, с такой экспрессией, будто бы хотела вбить эти слова в меня, своим голосом, как молотком.

Несчастная – она, как большинство советских женщин из простых семей, работала! Ездила с Комсомольской в центр города на работу, затем приезжала на Кутузовский ко мне, а, уложив меня, возвращалась снова на Комсомольскую, шила, стирала, вязала, убирала, готовила обеды. И в довершение, на ночь глядя, пела мне песенки, не давая ими заснуть себе, и убаюкивая меня.

А вот «Сиреневый туман» мне, в те годы, оказался не по зубам. Я никак не мог понять ─ зачем прощаться навсегда, когда можно просто уехать вдвоем или же не уезжать совсем. Своей непонятностью меня очень мучила эта загадочная песня! Мне казалась она неестественной, надуманной, но, заложенный во мне инстинкт, говорил, что взрослые всегда правы. А раз правы, то песня не лжет. В этом всем есть какой-то смысл, но я его не понимаю. Еще не понимаю. Я думал, думал, думал – и все равно не понимал!

Ну, зачем так поступать? По какой причине? Вокруг этой песни роились вопросы, на которые я, по своему малолетству, не находил и не мог найти ответа. Почему я не спрашивал об этом у матери? Не знаю. Может быть, я тогда еще не умел говорить? Или, понимая все душою, не мог выразить свои вопросы правильными словами. Может быть, может быть… Кто помнит себя ребенком, тот знает, что понятия, образы приходят к нам намного раньше, чем нужные слова. И даже будучи уже очень взрослыми, мы, порою, мучаемся в поиске нужных слов для выражения своих мыслей.

А тогда, лежа в кроватке, и прислушиваясь к маминому голосу, я представлял длинный пустынный перрон, почему-то, именно последний, вагон, видимый сзади, проводницу с флажком и сиреневый туман за вагоном, подсвеченный будто бы прожектором. Нет, нет – не луною, а каким-то ярким земным искусственным светом, но не сверху, а как бы вровень с платформой. Себя я ощущал, как-то неопределенно, не участником, а сторонним наблюдателем, который был не на перроне, не в поезде, а ГДЕ-ТО… и что-то неясное проглядывало, то в окне вагона, то в окне задней тамбурной двери. А туман заволакивал картинку. Я силился разглядеть – что же там? Но какая-то неведомая сила не давала мне приблизится к вагону, заставляя наблюдать все это со стороны и сквозь туманную мглу. Я тянулся и тянулся к вагону, но туман, в ответ, наступал, сгущался... и на этом я обычно засыпал, укутываясь сиреневым туманом.

Удивительно, но через четверть века в моей жизни воплотится все то, о чем пелось в песне. Не будет только сиреневого тумана и кондуктора. И уезжать буду я. Будет обычный теплый августовский вечер, будет, и полночная звезда над саратовским вокзалом, и наши пальцы, сплетенные вместе, и ее нежные губы. В какой-то момент она вдруг скажет: «Я знаю – ты не вернешься», а я криво ухмыльнусь и не попрощавшись, как обычно, просто повернусь и войду в вагон – ведь мы расставались всего лишь на одну неделю, а расстались на целую жизнь. С того дня прошло уж тридцать лет, но я так и не понял – правильно ли я поступил или нет. Видимо мне не хватило всей жизни, чтобы постичь смысл этой песни.

Точно так же, не давалась мне песня со словами: «…три года ты мне снилась, а встретилась вчера…» В мои четыре года, три года – это была целая жизнь! Я не мог себе представить, что чего-то можно ждать долгих три(!) года. Взрослый период доказал, что многого приходится дожидаться не то, что три года, а намного дольше, порою, всю жизнь, да, иногда, так и не дождаться.

«Случайный вальс» убаюкивал меня нежной фразой: «...спит городок...». Да и сама мелодия песни ─ очень мягкая, спокойная, размеренная ─ идеально подходила для колыбельной. Я удивляюсь почему ее еще не включили в сборник колыбельных песен. Эта, танцующая, вне времени и пространства, вальс, пара нагоняла сон своими легкими и плавными движениями. Я и не задумывался над содержанием песни, мне было глубоко безразлично после каких-таких «тревог» «спит городок», почему «в этом зале пустом» и зачем «скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Я представлял огромный пустой зал, очень похожий на театральную сцену, которую я видел по телевизору, но полукруглую и с какими-то эфемерными бесформенными сероватыми стенами – то ли это был туман, а, может быть, камень, или же ткань, и, в самом центре зала, две фигуры, в развевающихся белых очень длинных одеждах, слившиеся в танце. За женщиной разлетался то ли длинный белый шарф, а может быть такие волосы? Вначале я смотрел на них как бы издалека – они казались совсем небольшими, как танцоры в старинных музыкальных шкатулках. Они все кружились, кружились и кружились, и я приближался, риближался и приближался к ним… все ближе, ближе и ближе… Фигуры, вертелись все быстрее, то, что называется - в вихре вальса, постепенно, закрывая собою все и вся, зал исчезал и я уже видел только колышущуюся белую ткань, и, с этим, засыпал...

Моя мать умудрялась перекроить в колыбельные даже такие песни, которые, как говорится, и близко к ним не стояли. Например, «Песенку фронтового шофера» или «Песенку военных корреспондентов». Ей удавалось, так растянуть, так распеть их мелодию, что из них получились чудные колыбельные. Моя вам в том порука. Тем более, что и в оригинале эти песни исполнялись достаточно монотонно, без экспрессии, с подделкой под естественное непрофессиональное пение. Мне запали в душу, с той поры, слова «мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофер» и «с Лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом, первые врывались в города». Не знаю чем эти фразы для меня, ребенка, были примечательны, но запомнил я именно их. Наверное, каким-то мужеством и героизмом, которое свойственно любому мальчугану, с самого рождения. То, что Лейка не садовый инструмент, а фотоаппарат, моя мать, как не странно, знала, ведь приятель ее юности Женька Чернов был фотографом15.

Чтобы заставить меня спать, когда мне этого совсем не хотелось, в ход пускалась «тяжелая артиллерия» – городской фольклор. А попросту говоря – уличные песни. Вспоминаются четыре – «Электричество», «Песенка барабанщика», «Смерть футболиста» и «Колумб Америку открыл…». Мне они так нравились, что я был готов слушать их снова и снова несметное количество раз. Для матери в них было одно очень важное достоинство перед всеми остальными – чтобы их услышать я, безоговорочно, соглашался лечь в кровать. Очень часто, это был единственный способ затащить меня туда. Ну как же я мог отказаться от того, чтобы снова услышать про то, как «нам электричество злую тьму разбудит», или «нажал на кнопку – чик-чирик и ты уже косой», или же «хотя бы милиционер, но только не барабанщик».

В «Смерти футболиста» меня приводила в восторг фраза «не надо мне поповской банды» – я сразу же представлял себе эдаких хулиганов (вроде тех, что иногда проходили по нашему двору и мать, с испугом, прижимая меня к себе, говорила – «хулиганы идут!») в черных рясах, клобуках и с огромными крестами на шеях. Но мне было совершенно непонятно с каким таким «нарком здравым» играл этот несчастный футболист и я, как-то, спросил об этом у мамки. А та, видимо, не имела понятия о существовании Наркоматов или же попросту никогда не задумывалась об этом слове и ответила мне очень лаконично: «Это команда такая», не вдаваясь в подробности и даже не произнеся правильно ее название. К тому времени, я уже знал о существовании футбольных команд с совершенно необъяснимыми, для моего детского рассудка, названиями: «Спартак», «Динамо» «Цеэска», поэтому я не удивился и выяснять больше ничего не стал. Хотя последнюю часть названия команды воспринимал как отдельное слово и представлял себе эдакого здравого Нарка, вроде богатыря Ильи Муромца, чьими картинками пестрели тогдашние детские книжки. Громадного, широкоплечего с кулаками как пивные бочки. Да такой может побить кого угодно! Благодаря этой песенке я выучил названия игроков футбольной команды – моя мать в юности (по тогдашней моде) интересовалась футболом и разъяснила мне, и кто такой «бек», и что такое «аут». Но в щенячий восторг меня приводили последние строки: «на парашюте с того света бочонок водочки с селедочкой…». И я всегда крепился, чтобы не уснуть раньше, чем мать допоет ее до конца. Хотя не всегда мне это удавалось.

Кстати, моя мать, да и бабка, очень лояльно относились к упоминанию о спиртном. С ранних лет меня поили российским Кагором – от малокровия. Хотя в доме у нас никогда выпивки не было, но мать, перед праздниками, особенно – перед Новым Годом, покупала, то коньячок, то вермут, которые очень любила. И бутылка не пряталась, а стояла на видном месте – за стеклом в серванте. Вот подарки для меня – те прятались и прятались глубоко, чтобы, не дай бог, не откопал раньше времени. А выпивка – выпивка – никогда. Поэтому, мать совершенно спокойно пела мне, как про «бочонок водочки», так и еще одну, ну уж совсем пьяную песню, которую кто-то окрестил «Застольной», хотя мать называла ее «Колумб Америку открыл…». И я, с превеликим удовольствием, слушал, и про Коперника, который, дурак, не напился, и про Колумба, который, дурак, не открыл «на нашей улице пивную», и про Дарвина, который, дурак, не женился.

Кроме этих песен, подобных слов и выражений при мне никто никогда не произносил. Это была единственная возможность услышать нечто подобное. Поэтому я сразу забрасывал игрушки, заползал под одеяло и готовился слушать…

Меня никогда не покидала надежда, что мать споет мне что-нибудь новое, еще ни разу не слышанное…

Но, увы...

Были еще несколько песен, ни по мотиву, ни по тексту, никак не подходящие под колыбельные. Такие бравые и веселые, прямо таки, маршевые, в исполнении матери, получались даже очень и очень убаюкивающими. Наверное все зависит от исполнителя и от той идеи, которую он вкладывает в свое пение.

Старый добрый «Капитан», который объездил много стран, вызывал у меня только одну ассоциацию – море. Море, которого я никогда не видел. Но я же видел лужи, видел, узкую, закованную в гранит, Москву-реку, огибающую гостиницу «Украина», а остальное – дорисовывала моя фантазия, ведь море - тажа лужа, только большая. Может мать покачивала в такт песни кровать, а может это я, мысленно, начинал качаться на волнах. Не знаю...

Я воображал себя капитаном, но, что интересно, без корабля - корабля я не видел. Я как Христос, стоял на воде посреди бурного моря, то подымаясь на вал, то скатываясь с него, как на клеенке с горки, вверх-вниз, вверх-вниз… Небо темнело, волны становились все свинцовее и свинцовее… Наконец, громадный вал подкидывал меня вверх через темные тучи – туда, где нет тьмы, где солнце… Я открывал глаза – наступало утро!

Песня «Глобус» также вызывала двигательные ассоциации. Со словами «глобус крутится, вертится, словно шар голубой…» у меня в глазах начинал вертеться земной шар, точно такой, какой я мог видеть в газетах или журналах – маленький шарик, голубого цвета, закованный в обручи параллелей и меридианов. Вертелся он, как ни странно, на белом фоне. Хотя тогда начиналась эпоха космонавтики, и я знал, что космос – черный. О космосе много говорили, и мои родители, особенно бабка, которая, предчувствуя свою скорую кончину, стала интересоваться всем «потусторонним», и телевизор, бубнящий каждый божий день про наши космические успехи. Космическая тьма была у всех на устах. Даже отец мой говорил «темно, как в космосе», переложив старую скабрезную поговорку на «пристойный» лад.

НО!

Я видел космос белым, абсолютно белым, без единой звездочки. И в этой белизне висел маленький глобус. В какой-то момент глобус начинал вертеться настолько быстро, что все его параллели сливались, да и сам шарик начинал терять четкость контуров, расплывался, растекался, разлетался и в глазах оставался только белый свет… видимо я засыпал.

Мне запомнились еще одна строчка, которую часто пела мне мать. «Ты потерял любовь, она найденная, к другому мальчику переведенная…» Я за всю жизнь так ни разу и не услышал этой песни целиком, да и ничего не знал о ней. По своей мелодии, да и по словам тоже, она всегда стояла для меня в одном ряду с неаполитанскими «О, мое солнце» и «Вернись в Сорренто». После войны бытовало множество таких песенок из трофейных кинофильмов, причем как немецких, так и американских. Какие-то поэты надевали на них русские тексты, которые в народе тут же переиначивались, но…

Недавно я обнаружил, что эта песня именуется «Калина красная» и в ней присутствует плебейско-деревенский текст с позабытыми и презираемыми в Москве словами, типа, «залеточка»16. Теперь я понял почему мать никогда мне не пела ее целиком. Она, гордившаяся Москвой в третьем поколении, очень стеснялась всякой там калины-малины и исполняла только последние, нейтральные, строчки. Интересно, что музыка данного «шедевра» числится за Яном Френкелем, а слова, типа народные, в обработке некого Синицына, который, видимо, будучи человеком образованным и культурным, придал ей некоторый «неаполитанский» аромат.

Песня из кинофильма «Леон Гаррос ищет друга», тоже отнюдь не колыбельная, исполнялась мамкой нараспев и убаюкивала меня, но для лучшего снотворного эффекта… она – единственная – была превращена в сказку без конца. Мать добавляла и добавляла к ней новые куплеты на космическую тематику. Помню, что в начале было: «там на Луне дорожки запыленные…», а что дальше – ???. Мать говорила, что мы путешествовали, и по Луне, и по Марсу, и еще где-то далеко от Земли. А как именно – не помнит сама, поскольку это была, чистой воды, импровизация, которую она сочиналя на ходу и так же, на ходу, забывала, оставляя в памяти только канву повествования. Наше «большое космическое путешествие» растянулось на целых три-четыре месяца.

Но самой любимой моей песней была, как ни странно, «Темная ночь», по названию, мотиву, исполнению и даже тексту – типичная колыбельная, но наполненная, какими-то чуждыми, претенциозными, жестокими фразами, типа «пули свистят по степи» или «до смерти четыре шага». Мне до сих пор кажется, что текст ее был склепан из каких-то давно забытых ямщицких песен путем добавления военно-патриотических фраз.

Мать пела ее, делая особый упор на слова «темная ночь», чтобы напомнить мне о том, что пора спать. А всякие там «страшные» слова – «смерть», «пули» произносила невнятно, неразборчиво, так, чтобы я их и расслышать бы не мог, порою, превращая их в тривиальное «та-та-та». Потом, она вообще как-то, как я уже не помню, переделала эти слова, правда, в ущерб смыслу, но какой смысл может быть у колыбельной, кроме того, чтобы убаюкать ребенка. Любой набор нежных и добрых слов прекрасно подойдет, пусть и не особо связанных друг с другом. Спалось мне под «Темную ночь» отменно!

Под эту песню мне всегда рисовалась опушка елового (именно елового) леса, освещенная полной луною. Лес – слева, а справа – далекое-далекое поле, от горизонта и все ближе, ближе – до самой моей «детской кроватки». Мне казалось, засыпая, что сейчас достаточно только приподняться над подушкой, и очутишься в этом прекрасном сказочном лесу, где живут, и Веселые Зайцы, и Волк-Общественник, который, типа, вегетарианец.

Да и до сих пор, особенно выпив, я пою ее просто так – для души, потому что мне нравится ее плавный негромкий напев, размах и спокойствие, так свойственное русскому пейзажу. Видимо, слышав в детстве ее как колыбельную, я и во взрослом состоянии не воспринимаю ее иначе. Я совершенно не придаю значения словам! Спроси меня – о чем эта песня – я отвечу: о красоте земли, о тихой короткой летней ночи, о любви, о верности и о разлуке. Но нет в этой песне для меня давно прошедшей и начисто позабытой жестокой войны.

1964 г. Прощай детский сад

Меня, в четырехлетнем возрасте, родители решили устроить в детский сад, находящийся в Даевом переулке, что, в общем-то, одинаково далеко, и от отцова дома на Кутузовском проспекте, и от мамкиной работы в Кунцево. Но, в те годы, детей народилось так много, что детских садов не хватало. Собственно говоря, выбирать было не из чего.

Теперь вопрос - зачем вообще это было нужно?

Ведь матери требовалось, после работы, ехать за мною в детский сад, потом, со мною, на Кутузовский, а оттуда возвращаться на Комсомольскую. А утром, соответственно, повторить весь этот путь в обратном направлении. Зачем эти мучения, передвижения, потеря времени и сил, причем, ощутимая?

Мать уверяет, что хотела приучить меня к коллективу, дабы впоследствии, мне было бы легче учиться в школе, и в институте, да и работать тоже. Чтобы я не был «маменькиным сыночком».

Если бы это было правдой, то, наверное, надо было начинать пораньше - еще с яслей. Или хотя бы позволить мне большего общения со сверстниками во дворе. Однако этого не было и я играл всегда один, под присмотром бабки или матери. Никаких закадычных друзей в отцовом дворе у меня не было, поскольку меня берегли «от дурного влияния улицы», как нередко повторяла мать.

Поэтому, мне кажется, что истинной причиной была моя бабка, которая, как я уже писал, была не по годам дряхла, и не имела никаких сил со мною заниматься, а точнее - приглядывать за тем, чтобы я чего-нибудь не натворил.

Типа - спички детям не игрушка!

Всему этому предшествовал достаточно неприятный случай, который я, к сожалению, совершенно не запомнил, поэтому передаю его полностью со слов матери.

У бабки, как человека болезненного, был целый ворох разного рода лекарств, который хранился в надкомодном шкафчике, куда мне так просто было не залезть. Во всяком случае - рукою, даже если бы я встал на цыпочки, мне, ну никак, не дотянуться. Видимо, поэтому, ящик тот и не запирался. Уж не знаю, насколько эти лекарства были опасны, но мне наистрожайщим образом, было запрещено к нему приближаться. Родители понимали, что рано или поздно я вырасту и смогу дотянуться до шкафчика, поэтому пытались объяснить мне, что этого делать нельзя.

Идиоты!

Лучше бы купили замок!

Любопытство - главный жизненный стимул, но одновременно и то, что сгубило кошку. Как они забыли о том, что запретный плод сладок, а для детей - в особенности. Ведь мой отец сам не так давно вышел из детского возраста. Неужели он-то не понимал всей опасности подобных запретов? Не вспоминал свое детство? Хотя, есть такое подозрение, что в семье он слова не имел. Малыш еще - на пять лет младше матери! А может, сказалось атеистическое советское воспитание? Пускай мать, на склоне лет и объявила себя христианкой, но так и не выучила, хрестоматийные «Десять заповедей» и «Отче наш».

К тому же они просмотрели, как я вырос из ползункового возраста и научился пользоваться табуреткой.

Мы жили в коммунальной квартире (две комнаты, две семьи) и конечно, поскольку в каждой семье хранились несметные сокровища, на каждой комнатной двери имелся замок. На нашей двери, к несчастью, стоял самозакрывающийся - достаточно было только хлопнуть дверью и он срабатывал17. После чего его можно было открыть только ключом.

Так вот, бабка отправилась на кухню, открыв, перед этим, пошире форточку, дабы проветрить комнату. Ключ она, естественно, с собой не взяла, поскольку вышла всего лишь на минуту. Но, доя беды минуты хватило! Внезапный порыв ветра захлопнул дверь. Замок защелкнулся. Я остался один в комнате. Бабка - за дверью.

Видимо, сразу же вспомнив про свои лекарства, в панике, она начала дергать и давить дверь. Правду говорят, что в экстренных ситуациях силы людей непомерно возрастают. Шестидесятилетняя старуха, которой лишний раз было тяжело выйти на улицу, сумела оттянуть дверь настолько, чтобы через щель увидеть страшную картину. Я, поняв, что бабке теперь в комнату не войти, первым делом, рванул к заветному, запретному шкафчику и, встав на табуретку, уже роюсь в его содержимом. Бабка омертвела от страха! Соседка была на работе. Бабка в квартире одна. Бежать за помощью куда-то было уже поздно, ведь я мог в любую секунду начать пробовать ее снадобья на вкус. А там были, и порошки в фантиках, и таблеточки разных цветов, форм и размеров. Все такое необычное, загадочное и интересное. И, вероятно, очень вкусное! Ведь недаром мне запрещалось туда залезать.

Не найдя под рукою ничего подходящего, что могло бы помочь открыть ей дверь, она отчаявшись, с разбега рискнула ее выбить. И ей это удалось! С ее то комаринным весом! Ведь бабка была невысокого рост и повек жизни очень худая. Из последних сил она оттащила меня от смертельного шкафчика, вырвала из рук какую-то дрянь и рухнула, как была, посреди комнаты.

Она не вставала почти неделю...

Воспитанный в семье, набалованный, я не выдержали и нескольких часов в обществе себе подобных, лишенный своих вещей, игрушек, уютной домашней обстановки, внимания, в конце концов. Детсадовская нянька, в отличие от родной бабушки, глуха к твоим просьбам. Ощутив ужас всей этой проказарменной жизни, которая впоследствии, будет мучить меня в школе, особенно в начальной, я, в самый первый же день, устроил побег. Благо на дворе было лето и одеваться было не нужно. А к калитке, которая, естественно, заперта не была, вела мощеная дорожка. Но самое главное, что моя детская память сохранила путь к входной двери.

Поэтому я, осторожно вышел из комнаты и, поплутав немного, все же добрался до входной двери. А откуда уж, сломя голову, ринулся к калитке. Один шаг - и свобода!

Не знаю, как я собирался дойти до дома. Я этого не помню, а мать, насмерть испугавшись моего поступка, видимо не стала расспрашивать меня об этом. Я даже не знаю насколько я удалился от детского сада.

Мой уход, конечно, не был замечен никем и я бы наверное мог бы и потеряться в этом громадном, по моим детским годам, городе. Но, сейчас уж точно не помню - мужчина или женщина, молодой или старый, но кто-то, заметив меня одиноко бредущего по улице, поинтересовался куда я иду? И получив от меня очень простой и конкретный ответ: «Домой», кинулся искать моих родителей, которых, конечно, найти было невозможно. Собрался народ, как мне казалось - толпа, хотя, быть может, это были всего три-четыре человека. Они стали с пристрастием допрашивать меня, ну и я раскололся, сознавшись, что иду из детского сада, который мне противен.

В общем – меня вернули на место. И заперли на ключ.

Остаток дня я провел в одиночной камере.

После чего я до самой школы воспитывался дома.

Собственно говоря – не ахти какое событие. Но, когда мать рассказывала мне об этом, у меня в глазах возникла картина: «Долгая-долгая, уходящая прям в горизонт, узкая асфальтовая дорожка, в конце которой виднеются два больших кирпичных столба ворот. Самих ворот не видно, только яркий голубой свет между столбами. А по краям дорожки, - лес, такой густой, такой высокий, что уходит под самые небеса, только я вижу, что это не деревья, а кусты, гигантские кусты...»

Насколько все это соответствовало правде я не знаю. За всю жизнь я так и не удосужился побывать в этом месте. Может быть, это просто ассоциация, а может быть ─ какая-то зарисовка с натуры?

Детские сны

Общеизвестно, что детям часто снятся страшные сны. Почему?

Задумаемся. Наверное многие понимают и на себе неоднократно проверяли, что страх - естественная реакция на неожиданное, на неизвестное. Если вы, открывая дверь в свой кабинет, вместо привычной канцелярской обстановки видите, например, море, солнце и песок, то наверное, содрогнетесь. Хотя, сами по себе, эти предметы никакого страха не вызывают. Пугает неожиданность и непривычность их появления. А детям, как нуворишам в этом мире, все ново и неизведано. И обилие страшных снов, как мне кажется, ни что иное, как реакция разума на информацию, к которой он еще не привык, с которой он не знает, что делать. Как с ней поступить - отбросить или положить. А если положить - то куда?

Меня в детстве, и даже в более старшем возрасте, преследовали пять разных, время от времени повторяющихся, кошмаров.

1. Незажигающийся свет.

Он снился мне особенно часто и был таков ─ я, натурально, просыпаюсь, причем совершенно не ощущаю того, что я, на самом деле, сплю. Встаю, выхожу в прихожую, кухню или туалет, где, естественно, ночью темно, привычным жестом щелкаю выключателем, а света нет! Я вижу люстру, но она не горит. Тогда я щелкаю еще, еще и еще ─ а свет так и не зажигается. И тут, я, с ужасом, начинаю понимать – это не лампочка перегорела, это что-то другое, ведь в жизни никогда не бывает так темно! У меня холодеет все внутри. Это ─ не та темнота! Это тьма-тьмущая! Только что я еще видел стены, даже пейзаж за кухонным окном, какое-то окно в соседнем доме светилось. Видел лампочку, которая не светит.

А теперь - нет!

Я оглядываюсь по сторонам и не вижу ничего, кроме непроглядной тьмы. Ужас охватывает меня, но я, каким-то образом, собираюсь с силами и, на ощупь, снова нахожу выключатель. Но он щелкает вхолостую. Света нет! И до меня доходит, что его не будет уже никогда. И вот тогда приходит несказанный страх. К тому же, я чувствую ─ в этой непроглядной тьме, что-то есть. Что-то, чего я не вижу и никогда не смогу, при всем своем желании, увидеть. Не скажу что оно злое, просто неизвестное, непонятное, пугающее своей загадочностью. Что мне делать? Что ждет меня? Что это, вообще, и где я?

На этом месте я обычно просыпаюсь.

Когда я задумываюсь над смыслом этого сна, то мне кажется, что именно так и должна выглядеть Смерть.

2. Отчуждение

Второй сон – самый пугающий. Я просыпаюсь, открываю глаза, смотрю на стену, около которой сплю, и вижу, что она находится намного дальше, чем была тогда, когда я засыпал. Я не могу понять она ли так далеко от меня, или я, наоборот, далеко от нее.

В общем, как бы то ни было ─ мне становится очень страшно. Ведь я не понимаю ─ где я ─ дома или уже нет и что произошло со мною или со стеной. Пытаясь разобраться в ситуации, я протягиваю руку, чтобы дотронуться до стены, а рука удаляется в пространство… она вытягивается... вытягивается... становится длиннее... длиннее… причем с огромной скоростью, а стены все нет и нет…И я уже не пойму - рука ли моя улетает в пространство или я отлетаю от своей руки, лежу ли я на кровати или повис между небом и землей? Я ухожу или возвращаюсь? Проваливаюсь или взлетаю? Ж-ж-жуть!

Хорошо, что я все-таки, просыпаюсь

3. Падающий самолет.

Иногда, среди, в общем-то, обычного сна, неожиданно, я вижу, что с неба падает Нечто такое огромное, такое страшное, готовое накрыть собою всю землю, уничтожить меня, и всех, и вся, и нет никому от него спасения. Страх пронимает меня, но ноги мои прирастают к земле, я не могу убежать, даже не потому, что нет сил, а потому, что понимаю - это бессмысленно.

И, когда, меня уже должно раздавить этой дрянью, я, рывком скинув одеяло, просыпаюсь.

Зачастую это Нечто выглядит как большой гудящий самолет, от которого веет смертью, который распространяет ужас округ себя. Я еще не вижу, что он падает на меня, но уже, заранее, чувствую это. Я пугаюсь. Ищу спасения. Думаю - кукда бы мне скрыться. И тут, замечаю, что он, с бешенной скоростью, падает на меня. Я пытаюсь убежать, но он гонится за мной ─ гул и шум преследуют меня, то приближаясь, то отдаляясь. Он играет со мной как кошка с мышкой, то давая надежду на спасение, то напрочь отнимая ее. Я бегу, бегу, бегу… и слышу, как самолет, с жутким грохотом, падает за моей спиной, ощущаю, что меня догоняет взрывная волна, как она бьет меня спину... подбрасывает... я понимаю, что это - Конец и с этим просыпаюсь.

Бывает, что этот сон всего лишь мгновенье - рев, шум, Нечто, летящее, несущее страх, догоняет, падает...

Рывок - и я просыпаюсь.

Без холодного пота...

4, Дверной проем.

В общем-то, не столь страшный, не такой уж ужасный, но какой-то омерзительно тягостный и тянущий (скажем так) сон. Он не бьет, не вгоняет в холод, не наводит панический ужас, от гнего не хочется бежать, кричать... Но он медленно отнимает все жизненные силы, будто бы растягивая меня на дыбе или выжимает винным прессом.

Мне снится, что стою перед дверью (двери бывают очень разные - может быть и стеклянная дверь метро, обычная входная дверь подъезда, квартиры и вообще - какая-то абстрактная Простодверь), знаю, что мне нужно, просто необходимо, войти в нее. Я открываю дверь, которая сразу же исчезает из поля зрения, но пройти через дверной проем не могу! Как будто бы его заговорили.

Я тычусь, тычусь, как слепой котенок, но упираюсь в невидимую преграду. Прямоугольник дверного проема ─ как заслон. Разумнее было бы повернуться и уйти (иногда я пытаюсь так поступить, но неведомая сила возвращает меня обратно). Я не могу, я должен, я обязан (!) войти внутрь. Причем, зачастую. Меня окружает толпа - люди входят и выходят, и только я один стою, упершись в пустоту.

Тогда я собираю все силы, напрягаясь всем телом и пытаюсь продавить, промять, разорвать собою эту прозрачную перепонку. Я давлю, давлю, давлю, уже не понимаю я ли давлю на нее или она на меня давит. Все тело стонет и болит, а она не рвется и не рвется. Я упираюсь в нее так, что все тело каменеет, меня тянет и мучит ─ рывок ─ и вот ─ я внутри.

Я вошел!?

Но как?

Не знаю! Потому что не помню как проскочил через дверной проем. Я просто оказался за ним. Я пытаюсь осознать момент перехода с одной стороны на другую ─ и не могу. В некоторых случаях, я пытаюсь рассмотреть дверной проем в тот момент, когда я вхожу в дверь. Но нет! Я не могу его увидеть. Я просто появляюсь с другой стороны двери и все. Вот такая хитрость!

5. Черти в дверном глазке.

Этот сон всегда разворачивается по стандартному сценарию. Разными бывают только действующие лица.

Звонок в дверь… или стук, иногда обычный, иногда настойчивый, но в нем нет никакого намека на приближающуюся опасность.

Я подхожу к двери и, как учила меня мама, смотрю в глазок ─ кто пришел?

А там – нечистая сила!

И вся эта нечисть норовит ворваться ко мне!

Причем ее невероятно много. Вся площадка забита ею.

Либо просто черные веселые черти машут рогами и хвостами, потрясая копьями или трезубцами, либо, всевозможных размеров и оттенков, болотная и лесная нечисть ─ какие-то пузатые тролли, безголовые, многоголовые, чудища, коротконогие, длинноногие как цапли… Корчат рожи, высовывают языки. Короче - дразнятся, потому что знают - мне их не одолеть, мне их не задержать.

Один раз ко мне явилась даже бабка Смерть, трясущая косой и болтающая своим безглазым черепом вправо и влево. Бывали и пираты в треуголках со старинными пистолетами, были и обыкновенные разбойники и просто бандиты, которые очень хотели войти. Но, несмотря на это, у меня почему-то нет страха от их вида. Мне неприятно, гадливо, но я не забиваюсь в угол, не бегу, не кричу от страха, а просто ─ не хочу их пускать!

И наваливаюсь плечом на дверь, чтобы эти гады не ворвались в квартиру. Растопыриваю руки, налегая всем телом на дверь.

Порою мне кажется, что я уже не глжу в глазок, а сама дверь становится прозрачной и через нее я вижу лестничную площадку, заполненную гадостью.

Ни страха, ни ужаса, только одно желание - держать и не пущать!

Обычно сон заканчивается на этом месте. И я просыпаюсь с оцепеневшим телом, затекшими руками и ногами.

Хотя бывали случаи, когда нечисть все-таки врывалась. Часто через глазок, иногда просачивалась прямо сквозь дверь. Но вот незадача ─ на меня она не обращала никакого внимания, а неслась мимо или даже ─ через меня, черным вихрем, куда-то вдаль, вдаль, вдаль…

Были разновидности этого сна, когда я гляжу в глазок и никого там не вижу, но как бы чувствую или слышу, что Кто-то поднимается по лестнице. Иногда крадучись, иногда настойчиво и уверенно. Я знаю, что Он - один и мне становится страшно. Я жду, затаив дыхание, жду Его, но Его нет и нет. Хотя я знаю, что Он идет и рано или подойдет к моей двери, и меня трясет от страха, потому что я знаю - дверь мне не удержать, бежать я не могу, потому что страх сковал мои члены...

К сожалению, наша жизнь есть, всего лишь, ожидание Смерти.

Вот такие кошмарные сновидения сопутствовали моему детству, да и не только детству. Сломанный выключатель преследовал меня лет до сорок. Редко, правда, очень редко ─ один раз в год, но все же.

Но были у меня и иные, можно сказать, вещие сны.

Как-то мне приснилось, что я смотрю из своего южного окна на первый корпус и вижу его наполовину разрушенным. Крыши нет, верхние этажи пробиты, окна зияют пустыми глазницами сквозь которые проглядывает сумеречное небо. Жутковатое зрелище. Сон идет в нескольких планах. Одновременно я смотрю и как бы из окна и как бы снизу, стоя около Валеркиного окна. Я чувствую, что вокруг никого нет, я гляжу на разрушенный корпус, вижу пустую улицу ─ по ней никто не ходит и не едет, вижу старую кирпичную пятиэтажку –- в ней темно, окна не светятся –- никого нет. Оборачиваюсь вокруг, почему-то не видя собственного дома, но все окна темные - и в маринкином доме, и в моем старом. Может в городе, а может и на всей земле никого не осталось? Я приближаюсь к развалинам прямо из своего окна, не спустившись по лестнице, а просто перескочивши пространство и вдруг вижу, что в каком-то окне разрушенного дома мерцает огонек, будто бы от свечки, потом вижу в другом, в третьем...

И до меня доходит что это ─ не обычный свет, а потусторонние, погребальные свечи, и это не люди зажгли их. Вскорости все развалины заполняются маленькими яркими точками-свечечками.

Мне стало дико и страшно, и я проснулся.

Так вот, когда я в 2009 году писал эти строки, то не знал что этот сон – вещий! Его смысл прояснился только в начале 2010 года, когда во время строительства теплотрассы, практически под первым корпусом обнаружили склад боеприпасов. Сколько снарядов там было – не помню По-моему 250 или что-то около того. Какая разница сколько – хватило бы чтобы превратить здание в то, что я видел в своем сне. Да, я видел в своем сне Смерть. Я только не мог понять – откуда она исходит? А Смерть столько лет лежала в земле и ждала. Ждала своего часа, который, слава Богу, так и не наступил.

Видимо, вдоль трассы современного проспекта Жукова, там, где стоят сейчас дома 20 корп. 1, 22 корп. 1 и т.д. были полуземляные склады для хранения боеприпасов.

Когда мы приехали сюда в 1965 году, то на месте современного дома 18 стоял такой артиллерийский амбар. Невысокий, в один этаж, удивительно длинный, из серого силикатного кирпича, ставшего практически черным от старости, мрачный как старинный замок с привидениями, он тянулся от одной девятиэтажной башни до другой и был обнесен забором. Вокруг него уже стоял целый район пятиэтажек, а амбар почему-то сохранялся. Что там было – я не знал. Мы катались вокруг него на самокатах, потому что он был как бы на горе и от него удобно было скатываться. Теперь я понимаю – откуда взялась эта горка. Это была засыпка артиллерийского амбара. То что мы видели его одноэтажным, ничего не значило – несколько этажей могло находиться под землей. Потом его все-таки срыли и построили на его месте, такой же длиннющий, дом 18. Когда это случилось – точно не помню, но Надя Лисицина (про которую есть отдельный рассказ в разделе Школа 131) жила в этом доме в самом крайнем окошке на первом этаже. И это было в 1971 году. Значит амбар убрали к 1970 году – столетию Ленина. А под 1 корпусом 20 дома, видимо был такой же амбар, который снесли еще до нашего переезда сюда.. При строительстве, что-то вывезли-вычистили, а какую-то его часть не заметили, а может не захотели заметить – ну ее – вывозить, уничтожать, на фиг надо.

Авось не рванет!

Повезло – не рвануло.

Но для тех, кто жил в этом доме, эти годы могут быть названы «Сорок пять лет на пороховом погребе». В натуре!

Удивительно как беспечно или же, скажем так, по-хамски, вела себя Советская власть. Какому идиоту, взбрело в голову построить жилой район на старых артиллерийских складах, взрыв которых 9 мая 1920 года потряс всю Москву. Нет у меня ни времени, ни желания, ни возможности копаться в архивах, выискивая его фамилию. Какая разница – Иванов, Петров, Туманишвили, Коган, Исламбеков… Не важно – имя им – СССР. Виноват не конкретный человечек, а система, возомнившая себя, подобно хитроумному Одиссею, сильнее Бога, сильнее природы и всегда шла наперекор стихии.

Пожар потушили, склады перестроили, воздвигли радиостанцию Коминтерна (на значительном удалении от складов) - все это нормально, ведь людей там практически не было.

Но в конце 50-х годов начали возводить огромный жилой массив - вот это гадко. Все наше детство прошло около плакатов «Костры не разжигать» и «Не копать». Машины с саперами в конце 60-х годов приезжали каждый месяц.

Были и жертвы.

Но вернемся к моим снам, а то я отвлекся…

Два раза в детстве у меня был бред.

Один раз, когда мне было пять лет, и я болел очередной простудой может температура была высокой, а может так, просто, без видимых причин, начался бред. Мне показалось что кроватка, на которой я лежал, наклонилась и я сейчас из нее выпаду. Причем выпаду не на пол, а на стену, которая вытягивалась вниз серой воронкой. Кровать наклонялась, удлинялась, я хватался за край кровати, за спинку, за руки матери, плакал, кричал… Но биться, не бился, только махал руками и вопил. Было страшно, очень страшно, что сейчас упаду туда, откуда мне никогда не выбраться. Комната казалась маленькой, мать почти не различимой…

Страх и Ужас…

Второй раз, бред посетил меня в двенадцатилетнем возрасте. Я лежал в постели с температурой и читал книгу «Два капитана», про войну, стрельбу и бомбежку. И вроде температура-то не зашкаливала, но мать уверяет, что бред - результат принятого мною сульфадемезина и называет это аллергией. В это я не верю. Рожу может раздуть, спина может зачесаться, но бред от него - это уж слишком.

Короче - ночью я проснулся от того, что начался бой. Я услышал стрельбу, раздирающий душу визг падающих авиабомб, грохот разрушаемых зданий. Увидел себя, стоящего посреди всего этого ужаса и понял, что надо бежать. Бежать, пока тебя не застрелили, пока тебя не разбомбили. Я ринулся к двери, чтобы вырваться и удрать от этого кошмара. Но дверь была заперта, а я никак не мог повернуть вертушку замка, поскольку руки мои тряслись, да и сам я бился в конвульсиях. Там меня и поймала мать, но я вырывался, а поскольку мне было уже двенадцать лет, то удержать меня ей было сложновато. Страх придал ей силы и она справилась с трудной задачей.

Потом, минут через десять, это как-то само-собой прошло. Как говорится в таких случаях - наконец, проснулся. Может мать облила мне голову холодной водой. Хотя вряд ли она отпустила бы меня, а может смогла затащить меня в ванную. Может быть что другое ─ не помню, да и мать, смертельно испугавшаяся в тот момент, тоже ничего не запомнила.

Удивительно как я все это ощущал ─ видел, и квартиру, и мать, и мебель, но все как бы прозрачное, через которое просвечивали разрушенные дома, бегущие солдаты, автоматные очереди, взрывы, горящие обломки. Я был одновременно в двух мирах – реальном и воображаемом, но реагировал почему-то на воображаемый. Он казался мне естественным, а естественный - воображаемым. Дикое состояние. До сих пор вспоминаю с содроганием.

И, в третий раз, бред у меня был, когда мне стукнуло аж 42 года. Но, слава богу, он прошел без физического возбуждения, одной только нереальностью.

Я глянул в сторону окна и, увидев там Ирину Алекаеву, стоящую ко мне спиной, почему-то не удивился тому откуда она взялась и что она здесь делает. Ее появление показалось мне вполне естественным. Я не испугался, и не удивился, и не задумался над этим, даже заметив, что Ирина одета как-то не по своему - во все белое, что в общем-то, было и не так удивительно, поскольку мы с ней столько лет не виделись и ее вкусы могли кардинально измениться. А вот то, что она была прозрачной и сквозь нее просвечивал подоконник, радиатор отопления и оконный проем - настораживало и наводило на мысль, что пришла пора вызывать «скорую». Что я, собственно, и сделал.

Полеты во сне

А теперь, продолжая разговор о снах, ─ самый счастливый сон, который бывает, к сожалению, только в детстве ─ это полет.

Летал во сне я достаточно часто, но практически всегда на одном и том же месте. Почему? Загадка, которую вряд ли я смогу разгадать, а, когда, быть может, разгадаю, вряд ли смогу об этом рассказать. Поняли почему? Надеюсь!

Мне снился яркий солнечный день, но без солнца не небосводе. Было светло, даже очень, но чем освещался пейзаж - неизвестно. Может быть небом? Краски, правда, были какие-то неестественные, потому что кристально чистые, без полутонов, как на фотографиях в Журнале «National Geographic». Таких цветов в природе не бывает. Всегда где-то потемнее, а где-то посветлее, но мне снились очень ровные сочные цвета. Как будто бы видимое мною было нарисовано эмалевыми красками. Зеленая трава – однообразно зеленая - простиралась до самого горизонта. Небо ─ голубое, совершенно ровное от одного края до другого и на нем ни облачка. Река синяя – не меняющая свой цвет ни вблизи, ни вдалеке. Волны были, но они смотрелись белыми «барашками», будто бы по чистой синей глади, художник провел несколько белых извилистых линий.

И что интересно - кругом ни одного дерева, вообще ничего, что могло бы затмевать горизонт - ни куста, ни здания, как будто бы я стою на сцене что ли?

Короче - все говорило о том, что это - всего лишь сон, а не реальность и даже не подражание реальности.

Вначале, я видел себя, как бы со стороны. Справа ─ излучина реки. Слева ─ высокий обрывистый берег на котором я стою. Берег почти отвесный, он желтый-желтый. Внизу ─ кусты или деревья ─ что-то густое и зеленое, еще правее ─ река и за ней еще правее ─ низина, заливной луг, изумрудно-изумрудно-зеленый. Такой свежий и чистый что просто ах! Красота!

Я балансирую на краю обрыва, то наклоняясь чуть правее, то наклоняясь чуть левее. Теперь я вижу себя, и со стороны, и, в тоже время, чувствую, что стою на грани, ощущаю всем телом эту шаткую неустойчивость. Удивительная двойственность, странная и необъяснимая. И вот еще - я качаюсь, чувствую, что качаюсь, но горизонт стоит на месте и не раскачивается вместе со мною. Я держусь, но понимаю, что если качнусь посильнее, то полечу с обрыва. Но это почему-то вызывает не страх, а, наоборот, какое-то щемящее чувство грядущего наслаждения, которое, впоследствии, я ощущал только перед встречей с женщинами.

Мои колебания продолжаются несколько секунд...

Рывок...

Внутри меня все падает, вздрагивает, замирает ─ и я лечу..

Плавно и медленно. Ни взмывая вверх, не опускаясь вниз. Лечу, вернее даже - плыву по небесам, поскольку, когда мы говорим «лететь», то подразумеваем быстрое движение. Я вижу как внизу проплывает берег, вижу полосу прибоя, волны... Вроде бы река была не такая большая, но сейчас, когда я над ней пролетаю, она оказалась огромной, как море. Все вокруг такое яркое, чистое...

Я лечу над рекой...

Наконец, река заканчивается и начинается луг... Луг - бесконечно зеленый, такой бесконечный, что я никак не могу, даже с такой высоты, разглядеть горизонт. Зелень течет и течет внизу.. Как будто бы подо мной крутят зеленую ткань. Травы не видно, один только ровный зеленый цвет. Просто я знаю, что это - луг.

Я лечу... а на душе такое светлое, такое чистое, необыкновенное ощущение, удивительное сочетание ощущения полета и падения, страха и наслаждения. Я не лечу, а парю над землей, как парят орлы. Я парю, парю, парю…

Но вот ─ движение мое ускоряется, я падаю! Трава кидается к моим глазам... рывок вверх... снова вниз... мелькает то голубое небо, то ярко-зеленая трава, сердце замирает, будто бы останавливаясь... все, что я вижу смазывается, сливается в круговороте.. Я шарахаюсь… вскрикиваю... и проснулся!

Иногда мой полет затягивался. Я выполнял несколько кругов над рекой, то поднимаясь повыше, то спускаясь пониже. Подлетал к обрыву, пролетал вдоль склона и, что интересно, мог различить рытвины и неровности на его поверхности. Склон был настоящим в этом сне! Он не был, ни ярким, ни одноцветным. Я видел реальный песок с камушками и какими-то чахлыми кустиками травы, Снова пролетал над рекой, любуясь ее темным ультрамариновым цветом. Потом разворачивался и летел над заливным лугом ─ внизу все было зеленое. На виражах приятно замирало сердце. Подъем... спуск… снова подъем... спуск… немного вправо... немного влево... Как на горках. Ух-ух. А потом - традицонный рывок, круговерть ─ и пробуждение.

Никогда не ощущал приземления, всегда просыпался раньше.

Реально такого место я нигде не видел. Да и вряд ли оно может существовать. Чем-то оно напоминает берег Оки в районе Константинова, но там не такой крутой склон, или берег Волги ниже Саратова, но там нет такого зеленого луга. Там все желтое от песка. Я уверен этого места на Земле нет, а если оно и есть, то там мне лучше до поры до времени не появляться.

Когда-нибудь я приду сюда.

Ибо «я есмь алфа и омега, начало и конец...»

Детские страхи

Не скажу, что в детстве я много чего боялся, кроме салюта, но было... Было! Мать, в глупом страхе за мою жизнь, пыталась привить во мне страх ко всему, что есть на свете. Этого - бойся! Того - бойся. Но я, как и большинство детей, считал слова старших не то, чтобы глупостью, а относился к ним с недоверием, генетической памятью понимая, что они перегибают палку, преувеличивая опасность.

Например, собаки - как не желала мать приучить меня бояться собак, ей этого так и не удалось. Как все, вышедшие из крестьянской среды люди, я тяготел к домашним животным, вначале преодолевая страх, навеянный матерью, а потом уже и совсем без боязни.

Мать хотела, чтобы я боялся всего того, чего боялась она сама и это объяснимо Но, каким бы малым не был ребенок, он всегда имеет свое собственное мнение, зачастую идущее вразрез с родительским. Страх перед электричеством, купанием, лазанием по деревьям, катанием на велосипедах, усердно вгоняемый мамкой в мою голову, не прижился там, хотя и внес нечто негативное в мою жизнь. Например, я так и не научился плавать, что во взрослом состоянии принесло мне некоторые неудобства.

В детстве я боялся совсем не того, чего призывала бояться мать. А чего-то своего, собственного, личного, наверное, запрятавшегося там, в сплетении хромосом, переданного мне моими дальними-дальними предками... об этом я уже писал в «Первомайском салюте».

Ну вот, например, моим вторым детским страхом были черепа и скелеты. С чего бы? Никто меня скелетами никогда не пугал ─ ни отец, ни мать, ни бабка. Бабка, наоборот, говорила, что мертвецов бояться глупо. Ты живого бойся - живой обидеть может, а мертвые не кусаются. Но я все равно боялся, Причем страх этот прошел только к 12-13 годам.

Стоило мне только, пусть даже краем глаза, увидеть в книге или на экране телевизора череп или скелет, как я, сразу же, вздрагивал. Но не просто так вздрагивал, а вздрагивал так, будто бы во мне взорвалась бомба. Казалось все во мне разлетается в разные стороны. Даже дыхание перехватывало. Это от одного-то взгляда!

В школе меня передергивало от вида школьного анатомического скелета, от которого я старался отводить глаза. Панического страха уже не было, но оставалась какая-то неприязнь, гадливость, что ли.

Да и до сих пор ощущение гадливости, нежелание смотреть на кости людей и животных осталось.

Третий мой страх был весьма оригинален, слава богу, он довольно быстро закончился. К 9─10 годам его уже не было, Но меня он угнетал сильнее всего, потому что всегда был рядом со мною. Как смех судьбы за спиной. Имя ему ─ атомная бомба!

Мое раннее детство пришлось на самый разгар холодной войны. Два идиота ─ Кеннеди и Хрущев, олицетворявшие две политические системы Земли, затеяли дурацкую игру. В обоих странах положение было не лучшее. Про СССР и говорить было нечего - целина, химизация, космос и кукуруза привели к такому упадку, к такому неурожаю, что крестьяне, получившие после Сталина паспорта, бросали все и бежали в города, тем самым, только ухудшая ситуацию. На США надвигался бензиновый кризис - переломный момент, с которым их мир изменялся не только физически, но и духовно - от бессмысленного расточительства к разумной экономии, от показного размаха к скромности..

Нет лучшего средства, отвлекающего народ от дум о своем бедственном положении и поиска причин, его вызывающих, чем война. Война, демонстрирующая, что причина всех бед лежит за пределами страны и уводящая гнев народных масс от собственного Правителя.

Слава богу, до войны не дошло, поскольку одного гада шлепнули в Далласе (памятник убийце поставить надо), а второго упрятали в домашнюю психушку (спасибо Брежневу за это).

Ну, а до этого, в 1962-1964 годах нагнеталось напряжение. По телевизору, изо дня в день, показывали страшилки про Хиросиму, Нагасаки и еще какой-то, разбомбленный американцами город, название коего я позабыл. А бабка, передвигающаяся весьма скверно, на улицу почти не выходила, поэтому смотрела телевизор с утра до ночи. Не надо забывать, что для нее, домашнее кино было внове. Поэтому волей-неволей я, хотя бы краем уха и, хотя бы краем глаза, но слышал и видел эту трепотню и, несмотря на малый возраст, осознал, какая опасность нависла над всеми нами. И испугался!

Днем, ужасы прогоняло солнце и детские игры, но зато ночью, когда темнота выползала изо всех углов, усиливая мои страхи, мне чудилась атомная война, слышалась поступь смерти. Сейчас я усну - думалось мне - и не проснусь, потому что - сгорю и испарюсь, как те, в своей далекой Хиросиме! Я заворачивался в одеяло с головой, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать, но это не помогало. Ведь страх был внутри меня и спрятаться от него было невозможно.

В довершение моих несчастий, тогда над городом частенько летали самолеты (такое повелось еще с довоенных лет, когда Чкалов, возглавил подразделение воздушного патрулирования Кремля), поэтому время от времени я слышал отдаленный гул пролетающего самолета. Это настораживало, пугало и прогоняло сон. В глазах вставала знакомая картина ядерного гриба. Памятуя, что бомба летела 45 секунд, я начинал отсчитывать 1... 2... 3... когда же доходил до 60-70, то немного успокаивался и даже мог заснуть.

К тому же, тогдашние троллейбусы дико гудели задним мостом и (кто слышал подобный гул знает) этот звук при торможении напоминал вой падающей авиабомбы, который мы отлично знали по фильмам. И вот я, услышав его, сквозь сон, в ночной тишине, вздрагивал, просыпался и, с замиранием сердца, прислушивался ─ что это? ─ троллейбус или бомба?.Мысли роились в моей голове. Останусь жив или исчезну, испарюсь? Будет завтра или не будет? Конец это или еще не конец? Каждый раз, услышал этот вой, я задавал себе подобные вопросы и мучительно ждал на них ответа… Сон, как рукой сдувало...

Бедное-бедное мое детское впечатлительное сознание. Лучше бы я боялся чертей, волков, лешего или болотную кикимору, понимая, что они - нереальны, чем вполне реальную ядерную бомбардировку. Будь проклят СССР с его пропагандистской машиной.

Мамкины пугалки-предупреждалки

Я уже рассказал о том, чего заставляла меня бояться мать.

Но, помимо этого, у нее в запасе было несколько «страшных» историй, которые она, с завидным постоянством, рассказывала мне. Желая, как она уверяла, предупредить меня об опасности, дабы я знал, что бывает в жизни, если не послушаться дельного совета или свернуть с правильного пути. Но мне кажется, что ей самой нравилось их рассказывать и вспоминать, ведь «пугалки» были очень занятные. Причем мать, тогда еще совсем молодая, рассказывала их так живо, так художественно, так занимательно, что мне, каждый раз, как я их слышал, действительно становилось страшно. И это, несмотря на то, что я их слышал много-много раз и знал практически наизусть. Нет, в конце концов, по прошествию определенного количества лет, они мне, естественно, прискучили и я потребовал новых страшилок. Но мать, к сожалению, ничего нового предложить мне не могла. На мое счастье, к тому времени, я стал заметно старше и оторвавшись от мамкиной юбки, стал больше видеть, стал больше общаться. Жизнь начала преподносить мне, хоть отбавляй, таких «страшилок», что волосы на голове вставали дыбом.

Но это, тема другого рассказа.

В этом, я ограничусь только мамкиными «предупреждалками».

Менингит

Первая и самая важная, по мнению моей матери, пугалка, скажем так, именовалась Менингит. Почему-то мать очень боялась, что я подхвачу эту болезнь и постоянно мне про него долдонила. Что нельзя ходить без шапки, что надо закрывать ушки, что надо надевать не легкую, а теплую, шапочку и так далее. В своем стремлении нахлобучить на меня шапку потеплее она доходила до полнейшего идиотизма. Все дошкольничество я проходил в каких-то неимоверных шапчонках, чуть ли не платочках, придававших мне сходство с девченкой, которых я, естественно, сильно стеснялся, но матери перечить, и боялся, и, в тоже время, понимал что это бесполезно. Малышу собственного мнения иметь не положено, как и не положено возражать взрослым. Вся надежда была на скорое повзросление, когда я смогу, наконец, произнести заветное: «Я так хочу!» И не просто произнести, а еще и сделать так как хочу, без оглядки на старших.

Даже, когда пошел в школу на меня продолжали напяливать шапки, причем не по сезону теплые. С сентября по май я ходил в кроличьей ушанке, вечно мокрой и тяжелой от пота, потому, что, несмотря на свою полноту, бегать с ребятами я любил.

И вот, чтобы убедить меня в необходимости надевать шапку, существовала такая история: «Ездили мы в молодости убирать картошку. Дело было уже в конце августа, когдавечера стоят холодные, а ехать нам пришлось в кузове грузового автомобиля. Дорога была ровная, грузовик ехал быстро, встречный ветер дул крепко и мы полегли в кузове, укрывшись от ветра за кабиной грузовика, для верности, поверх шапок, накрутив еще и платки. А один парень, поднялся, оперся руками на кабину и подставив голову встречному ветру, говорил ─ как здорово, что ветер обдувает голову и развевает его кудрявые волосы. Он стоял горделиво и красовался собой. А когда они приехали в колхоз, то у него неожиданно заболела голова. Сначала несильно, потом, за ужином, сильнее, потом, к ночи, еще сильнее. Он пошел ложиться, но голова заболела так сильно, что он начал стонать, ругаться, скрипеть зубами, а, потом, забормотав нечто бессвязное, буквально минут через двадцать, умер. Его погубил Менингит!» И, конечно, эта страшилка всегда заканчивалась словами «Никогда не ходи без шапки!»

Эта пугалка возымела свое действие ─ без шапки, особенно зимою, я не ходил, да и не хожу по сей день. Привык за многие годы носить, даже летом, какой-нибудь головной убор. А в детстве, завороженный этой страшилкой, я часто пугался, когда, например, забывал одеть шапку в прохладную погоду или же одевал слишком легкую шапку в мороз. Приходя домой я сидел грустно, трясся от страха, ожидая смерти, все время прислушиваясь к себе ─ начинает болеть голова или нет?

Отравился колбасой

Вторая пугалка должна была отвратить меня от некачественных продуктов питания, которых, в то время, было полным-полно. Правильнее сказать ─ не было качественных, а некачественными были абсолютно все, Просто одни из них были более-менее съедобны, другие ─ несъедобны вовсе, а третьи ─ откровенно ядовиты. Так вот, чтобы я не ел всякую дрянь, мать рассказывала историю, которую можно было бы назвать: «Отравился колбасными хвостами».

«Когда мама работала проводником электрички (имелась в виду мать моей матери, то есть, моя бабка), то в вагоне ехал человек, который ел колбасу. День был жаркий, поезд тащился медленно, как похоронные дроги, поэтому ехал он достаточно долго и колбаса подпортилась. Но он так проголодался и так хотел есть, поэтому съел батон целиком, вместе с колбасными хвостиками. Даже мама, проходя по вагону, сказала ему - не ешь концы - отравишься. Но он ответил: «Жрать хочу!»

А потом, когда мама назавтра пришла на работу, к ним пришел милиционер и начал расспрашивать ─ ехал ли такой пассажир в их поезде, показывая, то ли его фото, то ли его паспорт. Мама сразу же его узнала и спросила – что с ним? Милиционер ответил ─ умер! В лесу нашли, неподалеку от станции ─ отравился колбасой!»

Последняя фраза всегда произносилась с пафосом, будто бы речь шла о чем-то возвышенном. Таким способом мать пыталась привлечь мое внимание к морали рассказа и добавляла: «Он съел колбасные хвостики, а именно там скапливается колбасный яд!»

И вот, на протяжении долгих лет, я слушал и слушал про эти колбасные хвостики и колбасный яд. А потом, уже будучи взрослым, заметил, что нарезая колбасу, я всегда выбрасываю колбасные хвостики. И ничего не могу с собой поделать, настолько они въелись в мое сознание. Даже после 90-х годов, когда продукты перестали быть не только ядовитыми, но и некачественными, я все равно чувствовал отвращение к колбасным хвостам. Нет, передо мной не вставал образ матери и не вещал загробным голосом «Он съел колбасные хвостики и ─ мертв». Просто это вошло в привычку.

Следующие две пугалки, по моему мнению, предупреждалками на были, поскольку являлись простым пересказом действительно происшедших событий без поучительной завершающей фразы. Хотя, надо учесть, что мать панически боялась воды ─ она и сама не умела плавать и меня не учила, прикрываясь девизом: «не тонет тот, кто не умеет плавать». Когда я спрашивал ─ почему? Она отвечала: «Потому что не подходит к воде!» И вот, как мне кажется, мать и рассказывала мне эти две страшилки, поскольку в них несчастья были связаны именно с водой. Не банальное утопление, над которым смеются все те, кто умеют плавать, а неожиданная, страшная кара, которая появляется неизвестно откуда и неизвестно за что.

Ослепла от мытья

«Одна женщина приехала в деревню к своим родственникам. Жила там, жила и горя не знала. Вот прошла неделя и она решила вымыть голову. Но в деревне же нет горячей воды, поэтому воду ей грели в тазу. А волосы у нее были густые и длинные. Намочила она их, намылила, ковшиком из тазика воду зачерпывая…

А как отполоскать-то их от мыла? Сколько же черпать придется? Да и воды потребуется не один тазик? Волос-то целая копна. Тогда решила она, благо река была неподалеку, прополоскать волосы там в текучей воде ─ быстрее будет. Вошла она в воду, а вода ─ холоднющая, целиком окунаться не хочется. Зажмурилась она, чтобы мыло в глаза не попало, согнулась в пояс, как бы отвешивая поклон, и стала с закрытыми глазами волосы в воде полоскать. Полоскает-полоскает, головою болтая вправо-влево, чувствует ─ меньше пахнут волосы мылом… Хорошо. Да только устала она стоять головою вниз и решила распрямиться.

Выпрямилась во весь рост, вздохнула полной грудью, глаза открыла, чтобы на волосы свои пышные посмотреть, а в глазах ─ темнота! Она ослепла!»

Никакой морали после этих слов не следовало. Но на меня этот рассказ произвел неизгладимое впечатление. Обладая впечатлительной натурой, я много лет боялся зажмуриваться моясь под душем. Пусть тогдашнее советское мыло жгло глаза, но я терпел. Это мне казалось меньшим злом, чем внезапная слепота. После услышанного, мне становилось не по себе, когда я закрывал глаза в любой воде, неважно ─ в ванной, в реке ли, или просто так - обливаясь из ведра. Я, по-возможности, старался побыстрее их открыть, чтобы узнать ─ не ослеп ли? Много лет прошло, пока я привык зажмуриваться. Вот как сильно подействовала на меня эта пугалка.

Сейчас мне кажется, что эта история довольно старинная, какое-то древнее народное предание в современном пересказе, и мать ее слышала от того, кто истинного смысла в ней не понимал. Поэтому и не было поучающей фразы.

Вспомним ситуацию ─ женщина полоскает волосы в реке, пачкая воду мылом. Дух воды гневается и лишает ее зрения. Это явно языческая страшилка, вернее всего, пришедшая из финно-угорских сказаний. А если вспомнить, что мой дед - эрзя, родившийся в самом центре рязанской области, то может быть он это и рассказывал моей матери в детстве, как сказку. Ей, не знакомой с языческими мифами, истинный смысл повествования был не ясен, поэтому мораль и не прозвучала.

Допрыгался

Следующая пугалка была очень короткая. «Купался мальчик (здесь мать толком не могла сказать, где, когда и кто купался. То ли брат моей бабки, то ли просто мальчик из двора, то ли просто ─ неизвестно кто), нырнул и в ухо ему затекла вода. Вылез он из воды, а ухо заложено - не слышит ничего. Что делать? Решил он попрыгать на одной ноге, чтобы вытрясти воду. Начал он прыгать, а вода не вытрясается! Прыгает-прыгает, стучит ногою по земле, а вода не вытрясается! Обозлился он и вдобавок к прыжкам принялся колотить ладонью по уху... Только начал стучать, как упал замертво! Сердце остановилось!»

У этой пугалки была даже мораль. Даже, не мораль, а цельный рассказ, вернее всего размышление, ненамного меньшее по размеру самой страшилки: «Ухо у него оглохло не от воды, а от того, что он перекупался, замерз и у него сдало сердце. Кровь до уха не доходила. Вот он и не слышал. Если бы отдохнул, может быть и жив бы был. А он стал прыгать – вот сердце и не выдержало».

Эта страшилка на меня никак не повлияла. Во-первых, купался я мало и вода мне в ухо почти никогда не попадала. Во-вторых, когда я докупывался до синих губ, то почему-то никакого страха не испытывал, а, наоборот, хохотал во все горло, когда мать с дикими криками тыкала мне в лицо зеркалом из своей пудреницы, чтобы я увидел цвет своих губ.

Но в 9 мая 2011 года, я сорвался со скользкого глинистого берега и рухнул вниз головою в мутный и грязный омут. С трудом выбравшись оттуда, я обнаружил, что мои уши забиты не то, чтобы водой, а жидкой глиной. Только задумал я взять и попрыгать, чтобы вытрясти ее оттуда, как вспомнил страшилку! Мама родная! Я же замерз как собака (вода в Истре в мае около 12 градусов), устал, еле дышу, поскольку захлебнулся, и мне вообще-то уже пятьдесят один год, и проч. и проч… И не стал прыгать (в мозгу прогремело: «вот сердце и не выдержало»), а принялся аккуратно выковыривать глину из ушей спичками, которых, слава богу, у меня в машине было предостаточно. Слух восстановился на следующий день, а вот глина выкатывалась из ушей еще целую неделю.

Зеркало треснуло или Новогодняя смерть

И последнюю пугалку-предупреждалку я бы назвал так: «Зеркало треснуло или Новогодняя Смерть». Ее мне мать начала рассказывать когда мне стало около десяти годов от роду, поскольку там главной причиной смерти были спиртные напитки. Хотя все было не так примитивно, присутствовал еще и мистический элемент в виде треснувшего зеркала.

Итак, «Справляли мы Новый Год в незнакомой компании. Пригласила нас к себе какая-то семейная пара, поскольку у них была своя квартира. Они были знакомы с кем-то из наших, а с кем точно ─ не помню. Может с Васей Котовым, может с Ларисой. Не помню. Собрались мы за столом, услышали по радио бой курантов, выпили, потом еще выпили и начали танцевать. И вдруг хозяйка дома оступилась и зацепила локтем зеркало. Зеркало качнулось, веревка, на которой оно висело, порвалась. Зеркало упало и разбилось! Все разом перестали танцевать и даже замолкли. Не потому, что весь пол был усеян блестящими кусочками, а потому, что - дурной признак! Зеркало разбилось - значит кто-то умрет! Все испугались! Поскольку были молоды и умирать никто не хотел.

Чтобы успокоиться выпили еще, и еще, и еще. На душе стало легче и праздник продолжился. Пол подмели и затанцевали снова.

Под утро все разошлись, живые и здоровые, правда женщина, разбившая зеркало, сказала о сильной усталости, но, учитывая то, что все много выпили и всю ночь не спали, этому никто не придал значения.

А через два дня она умерла!

Оказывается она подхватила перед Новым Годом гепатит, разрушающий печень, который вначале очень похож на банальную простуду, а она ─ выпила и выпила много. Вот печень то и не выдержала!»

Эта страшилка всегда сопровождалась длиннющей беседой о вреде пьянства. Скучной и занудной. Но мораль выводилась такая ─ никогда не знаешь заболел ли ты гепатитом или нет, а выпьешь и ─ помрешь. Поэтому получалось, что пить никогда нельзя, ни в праздник, ни в будний день, ни с друзьями, ни просто так, чтобы внезапно не умереть.

Как-то этот рассказ на меня не повлиял. Наверное потому, что я не пристрастился, как многие мои русские и, что удивительно - нерусские, даже - евреи, друзья к выпивке.

Но, каждый раз, когда мы с друзьями справляли Новый Год, и пили шампанское, и танцевали, он выползал из памяти, как черт из преисподней и будоражил разум страшными картинками. Я чертыхался, оглядывался по сторонам в поисках зеркала, и поминал его недобрыми словами: «Вот вспомнился, настроение испортил, падла!» Мать в этом я не винил.

Страх смерти

Этот кошмар преследует меня всю жизнь.

Хотя сейчас, ставши стариком и похоронив множество знакомых и любимых людей, я как-то свыкся с мыслью, что все на свете имеет, и начало, и конец. И, поэтому, рано или поздно, веселое приключение, под названием Жизнь, закончится. Пусть и злобен Бог, но он все-таки снизошел к нам, смертным, и сделал так, что чем старше становишься, тем больше теряешь интерес к жизни и даже не жалеешь об этом. Уходят интересы, уходят желания, уходят привязанности, оставляя тебе лишь пресное физиологическое существование, бессмысленное и бесцельное, которое очень скоро приедается и ты уже не то, что боишься смерти, а, наоборот, ждешь не дождешься, когда она придет. А если он, вдобавок, насылает на тебя тягостное, неизлечимое заболевание, то ты всей своей душою стремишься к смерти, пытаясь, иногда, приблизить ее собственными силами.

Ну, а если ты молод, то смерть представляется ненавистным злобным чудищем, прерывающим цепь твоих удовольствий.

Не знаю, когда я в первый раз ощутил страх перед смертью. Даже не понимаю, каким образом пришла ко мне мысль о смерти. Ведь дети обычно не задумываются об этом, для них смерть – очередная игра, смысл которой очень прост – «ты убит ─ вставай!» В своих играх ребенок проживает великое множество жизней, умирая и воскресая вновь и считает это естественным.

Я тоже вел себя так. Но, в какой-то момент...

Может быть, костлявая рука Ложного Крупа, крепко державшая в детстве меня за горло, пояснила несостоятельность положения «ты убит ─ вставай!» И, вопреки устоявшемуся среди детей мнению, я почувствовал, что смерть – это не игра. Что это очень серьезно .Что она не только страшна, но неизбежна и непобедима. От нее не убежишь, даже если ты очень быстро бегаешь, от нее не спрячешься, даже если ты лучше всех играешь в прятки, ей не скажешь «чурики», ее не обманешь, сказав, что это не ты, а Колька. Смерть - это ни отец с извечным ремнем, ни злая учительница, ни подлая соседка, которых можно уговорить, упросить, умолить, в конце концов. Ведь даже взрослые, которым, как кажется детям, подвластно все в этом мире, пасуют перед Смертью. Значит Смерть – властелин, повелитель всех живущих на земле. И как бы я не хотел – мне обязательно придется умереть.

А умирать мне очень не хотелось! Не наигрался!

Я пытался поделиться своими рассуждениями с ребятами, но меня никто не хотел слушать. У моих ровесников, в пять-шесть лет, разговоры о смерти вызывали неподдельный смех. Умер – это смешно, потому что в шесть лет мало кто умирает по-настоящему. По их реакции я понял, что о смерти они никакого представления не имеют и иметь не хотят. Для них она – «бука», которой пугают маленьких, несмышленых детей, когда они слишком сильно расшалятся.

Я стал задумываться о смерти, что это такое? Зачем она нужна? И как она ко мне прийдет? А что же будет потом?

Я думал… думал… думал…

Вспоминал, что я слышал о смерти от мамы, от других старших. И все никак не мог представить себе, что меня, или сожгут, или закопают под землю и червяки будут есть мое тело. Уф!... Б-р-р-р…

И никак не мог понять - ну как это - я есть. Руку уколешь - больно. А червяк жрет - не больно? В окно выглянешь - деревья, дома, люди ходят. И вдруг этого не станет... Что тогда?

Я попытался представить себе это...

И тут на меня накатила жаркая волна ужаса. Она пробежала от ног вверх к голове, а потом снова спустилась вниз.

Поскольку я осознал, что этот мир, такой прекрасный, такой интересный, в котором много хорошего, доброго, пусть и не всегда, созданный как будто бы специально для меня, в один, не очень прекрасный день, исчезнет навсегда! Не будет цветов и дождя, не будет холодного снега и осеннего ливня, не будет шума ветра, не будет вкусных конфеток, не будет голубого неба и зеленой травы…

НИЧЕГО НЕ БУДЕТ!

И меня не будет!

И вот это НИЧЕГО привело меня в панику. Я никак не мог заглянуть за эту невидимую границу разделяющую бытие и небытие. Я размышлял. Я представлял это как сон, но во сне я просыпаюсь, а здесь – я уже никогда не проснусь. Столетия пролетят, высохнут моря, разрушатся горы, а я этого не увижу. Но главное – куда денется все то, что я помню! Воспоминания о маме, о запахе клубники, о мяукании котенка – куда все это денется. Голова трещала от недетских вопросов! Мне виделся какой-то темно-коричневый занавес и все. Дальше – ничего. То ли не было ничего, то ли разглядеть было невозможно. Я никак не мог понять того, как это будет для меня, когда ничего для меня не будет! Неужели солнце встанет без меня и я его не увижу-у-у-у-…!!!

В такие моменты мне хотелось дико кричать, заливаться слезами, дрыгать руками и ногами, биться головой об стены, с криком – «Не хочу умирать! Не хочу!» Мне не хотелось не играть, не взрослеть, вообще ничего делать не хотелось, поскольку все это казалось мне бессмысленным. Все равно умру! Так зачем же!

Слезы текли у меня из глаз, в голове шумело, кружилось, мне казалось, что я переворачиваюсь в воздухе так, как будто бы нахожусь в воде, когда голова перевешивает жопу. По телу пробегали какие-то жуткие волны…

Я тряс головой, вскрикивал… ─ страх отступал… я старался посмотреть на мир и подумать – ерунда – у меня еще впереди долгих шестьдесят лет, которые тогда мне казались вечностью.

И всю жизнь я, как трусливый страус, старался спрятать свою голову от страшного вопроса: «Что будет, когда меня не будет?»

Сейчас мне уже пятьдесят семь. Осталось совсем мало времени и иногда на меня опять налетает этот жуткий страх смерти. Я гоню его прочь, гоню, гоню, как могу и, пока, слава Богу, это получается. Но с каждым прожитым днем, я все яснее понимаю, что момент осознания небытия приближается… Ужас!

Страшилки Советского Детства

О том, чего призывала бояться меня мать я уже рассказал. Пришло время рассказать и о том, чем всех нас, тогдашних детей, пугали родители, о чем предостерегали, как приказывали вести себя.

По рассказам родителей, мы должны были опасаться любого взрослого, который обратит на нас хоть какое-то внимание, и при этом не будет ругаться и прогонять прочь, а, наоборот, поведет себя ласково, будет звать за собой, или же сам пойдет за нами. Неважно как он будет выглядеть - мужчина, женщина, старушка - сторониться надо всех.

Не знаю, чем этот страх был вызван, поскольку не знаю ни одного случая, чтобы кого-то из ребят где-то изнасиловали или убили.

Моя мать была в ужасе от Ионесяна, рассказывая о нем так, как она не рассказывала о войне, представлявшейся в ее рассказах не ужасом, а веселым приключением, когда отменили школу и можно было целый день кататься на метро, а ночью - бегать и смотреть, как старшие мальчишки сбрасывают с крыш зажигалки, топтать их ногами и собирать еще теплые осколки. Ионесян - другое. Ионесян - чудовище - исчадие ада, убивающее топором маленьких детей. Она так гиперболизировала его преступления, что, когда я, ставши взрослым, прочитал хронику, мне стало скучно. В ее интерпретации Ионесян, как Фантомас, запросто уходил от преследования и легко проникал в чужие дома, произнеся только одно слово: «Мосгаз». Он представал, и гипнотизером, и ясновидцем, и мастером маскировки, к тому же, по ее словам получалось, что преступничал он лет сто и переколошматил половину города. В натуре, все оказалось намного прозаичнее. Поэтому я не знаю можно ли верить ее словам, что «вся Москва тряслась от страха», «прислушивались - идет ли Ионесян по лестнице или нет», «не выходили из квартир», «ходили по улице группами, не поодиночке». Скорее всего, что нет! Это очередная мамкина фантазия. И только об одном мать ни говорила ни слова - о его национальности. Никакого упора на то, что он - нерусский, вернее всего - армян, не было.

Хотя причина такого испуга и, соответственно, преувеличения (у страха глаза велики) мне, кажется, ясна. Выросшая на задворках Казанского вокзала, среди воров, жуликов и проституток, где каждый третий пацан сидел на нарах, она была знакома с «понятиями», по которым «вор детей не обижает»! А этот мерзавец - не только грабил, но и убивал именно стариков и детей. Это пошатнуло ее представление о мире - она не на шутку струхнула.

Ведь, на самом деле, я не скажу, что мы жили, как в раю. Грабить нас ─ грабили, причем частенько, давать по морде - давали (иногда за дело, но чаще всего просто так, чтобы руку размять). Но все это происходило между подростками можно сказать одногодками. Взрослые, даже старшие, малышни не касались (за исключением того прискорбного случая, когда мой двадцативосьмилетний сосед, отнял у четырнадцатилетнего Кольки на улице магнитофон), не били, не грабили и, уж тем более, не насиловали и не убивали.

Но про насилование нас, мальчиков, частенько предапреждали.

Родители (причем родители многих ребят) особенно напирали на «грузинов» (тогдашний синоним «лица кавказской национальности») и, таким образом, слово «грузин» стало для нас самым грубым ругательством, соответствующим зоновскому «петух». Если кто-то из ребят на кого-то очень сильно обижался, то сквозь зубы цедил «г-р-у-зин!» Ни к чему хорошему такой разговор не приводил и всегда заканчивался дракой, порою, очень жестокой. Илью Басиладзе никто никогда грузином не называл - стеснялись, хотя ни он, ни его отец от своей нации не открещивались. Самым любимым анекдотом нашего детства, был такой: «Заходит грузин в отдел мужского белья и спрашивает: - Дэвушка, у вас эсть трусы 60 размэра? – Опоздали, только что купили! – Вай, вай, вай, какая жопа убэжала!». Когда двор узнал, что Леньку Рыжего летом повезут в Гудауту, то вырезали ему из картона нажопник. В результате он закатил родителям такую истерику, что они потащились в Крым.

Также нас пугали какими-то сектантами и евреями, приносящими человеческие жертвы. Прямо по Высоцкому «и пьют они кровь христианских младенцев...».

Особенно страшили Еврейской Пасхой, уверяя, что жиды делают мацу с кровью жертвенного ребенка, которого кладут на торчащие острые гвозди, поэтому пластинка мацы вся в мелких дырочках. Соответственно, перед Песахом следовало вести себя особенно внимательно. Ни с кем из взрослых не разговаривать, ни за кем не ходить, даже, если будут уговаривать или уверять, что «тебя мама позвала». А особенно следует остерегаться горбоносых бабушек, пейсатых или одетых в черные шляпы, личностей. Это уж точно резники, режущие субботних кур и невинных детей.

Причем эта блажь не преподносилось какой-то сказкой-страшилкой для несмышленышей, а рассказывалось на полном серьезе, как будто бы наши родители сами присутствовали при этом. Вот только даты наступления Еврейской Пасхи никто толком не знал, уверяя, что за неделю до Христианской...

Про сектантов говорили такое! Такие страшилки рассказывали, что волосы вставали дыбом. Почти все из слышанного я начисто забыл, помню только, что речь всегда шла о каких-то страшных и очень кровавых пиршествах. Кровь лилась в них рекой, поэтому эти побасенки, даже нам, малышам, казалась ну уж настолько неестественными, что мы пропускали их мимо ушей, поэтому и позабыли.

Запомнилось только, что в сектанты почему-то записывали молодых и красивых девушек - старая-старая сказка...

Главная заповедь, внушаемая детям, гласила ─ у взрослого ничего не брать! Нам постоянно вдалбливалась старая-старая сказка об отравленных конфетах и взрывающихся игрушках. Во всем этом слышится мне, сейчас даже не эхо «холодной войны», а отголосок 1937 года, когда людей науськивали друг на друга, заставляя видеть в соседе врага. К сожалению, а может к счастью, нас никто никогда конфетами не угощал и уж, тем более, не подсовывал игрушки. Не то было время! А если мы их и находили где-нибудь на детской площадке или во дворе, то родители приказывали возвращать их, что всегда делалось с особой неохотой, а порою - даже со слезами.

Ну, а в случаях, когда взрослый проявлял к тебе повышенный интерес, надлежало спасаться бегством, вопя во все горло, кидаться к людям, стучать в двери, забегать в магазины и другие людные места. А если кругом никого нет или от наших криков о помощи, наоборот, народ прячется, то следовало бить окна на первых этажах, чтобы привлечь к себе внимание. Вот этот, последний, пункт был нам очень привлекателен. Мы с Колькой несколько раз хотели его исполнить на окнах Анны Осиповны, чтобы потом вопить - «так мамка научила», но... Мы никак не могли придумать правдоподобную историю про маньяка-насильника. Все, что могла изобразить наша наивно-детская фантазия, было так глупо и отдавало Карабасом-барабасом, что мы так и не решились воплотить это в жизнь. Поэтому окна Анны Осиповны остались целы, а нас так и не забрали в милицию.

Если же мы находились в квартире, а кто-то, ни с того, ни с сего, пытался туда проникнуть, то на этот случай существовала другая методика.

Первое ─ ни в коем случае не смотреть в глазок, потому что его могут проткнуть раскаленным гвоздем или каким-то еще острым предметом и выколоть тебе глаз. Опять - реминисценции предвоенных лет, когда глазков не было и смотрели в широкую замочную скважину, в которую действительно можно было пропихнуть карандаш, гвоздь или другой острый предмет. Вспомните «12 стульев». Но глазок-то как пробить?

Второе ─ запереть все замки накинуть все цепочки, а, если получится, то забаррикадировать дверь какими-то предметами - хотя бы стульями. Потом, высунувшись в окно или выйдя на балкон, звать на помощь, при этом кидая в прохожих и в соседские окна все, что попадется под руку. «Кричит ребенок ─ никто не слушает ─ мало ли чего кричит ─ играет. А когда вещи летят, да стекла звенят ─ тогда заметят» ─ говорила мне мать. В качестве метательных предметов рекомендовались горшки с цветами, которыми, при случае, можно было обороняться от ворвашегося в квартиру преступника. Это я проверил. Грязное пятно на стене от разбившегося горшка сохранялось довольно долго, пока я, повзрослев, не переклеил обои.

Даже, если тебя никто не преследовал, выходить из квартиры полагалось достаточно осторожно. Сначала, поглядев в глазок, убедится, что на площадке и поблизости никого нет. Но это не было поводом покидать квартиру. Сначала надо было открыть дверь, не снимая цепочки, и прислушаться ─ нет ли кого-нибудь в подъезде на соседних этажах. Убедившись, что все тихо, следовало выйти из квартиры, не закрывая дверь, чтобы, в случае опасности, юркнуть обратно, и посмотревни в лестничный пролет вверх и вниз, убедиться что на других этажах никого нет. При малейшей опасности следовало возвращаться в квартиру и запирать дверь на все замки.

При входе в подъезд надо было не торопиться, а вначале осмотреться ─ не идет ли или не следит ли кто-то за тобой. Правильно было остановится на некоторое время и проследить за поведением взрослых. Желательно, чтобы все прошли мимо и удалились на значительное расстояние. Если недалеко от подъезда кто-то незнакомый стоит или сидит на лавочке ─ в подъезд лучше было не входить, а погулять или поиграть на улице, дождавшись, пока этот некто уйдет. Открыв дверь в подъезд, надо было не бежать туда, а проверить, что в подъезде никого нет, что кто-нибудь не прячется под лестницей. И прочая, и прочая, и прочая...

На основе этих россказней, жизнь представлялась каким-то кошмаром, полным опасностей и страхов, где всюду прячутся убийцы и охальники, где каждый взрослый желает тебе зла. Но, на самом деле, все эти советы и правила быстро забывались, когда мы летели домой из школы, стряхнув с себя тягость школьных занятий или носились по улице, играя. Хотя, когда вечерело и я сидел в тяжелой тоске, делая домашние задания, то опасливо начинал прислушиваться ─ мне чуялись шаги по лестнице, подозрительные звуки в подъезде, где-то скрипела половица, что-то стукало в дверь, где-то слышалось странное покашливание, а иногда и тяжелое дыхание.

Но, стоило только мне встать из-за стола, отбросив в сторону ненавистные учебники и тетради, пройтись по квартире, прислушаться, приглядеться, а потом вообразить, что это - капитанский мостик корабля, бороздящего Тихий или Атлантический океан. Достать из шкафа, вместо карты, задрипанный советский «Атлас мира», где вся наша планета была с ладошку, но все же была. И, мгновенно, былые страхи уползали как тени при включении яркой лампы.

Еще одной опасностью были колдуньи и ведьмы. Под ними понимались женщины, особенно пожилые или некрасивые, с «черным глазом». «Черный глаз» был скорее определением, чем цветом, потому что любая окраска глаз в сочетании с каким-то нестандартным взором или выражением лица, могла считаться «черным глазом». Косоглазие тоже было «черным глазом». Даже сказанная похвальба, ласковое слово, вместе с брошенным в твою сторону взглядом и та могла считаться «черным глазом». А уж пристальный взгляд!.. Это точно - к несчастью!

В общем, и доброе, и недоброе расположение могло быть причиной неминуемой беды. Интересно то, что мужчины почему-то в число колдунов не включались. Никогда не слышал чтобы кто-то обвинил мужчину в «черном глазе», только женщин.

От «черного глаза» надо было убегать подальше, поскольку он насылает порчу. Неожиданные болезни, травмы, хулиганское поведение или плохие отметки всегда приписывались «черному глазу». Стоило мне закапризничать или ушибиться, как мать тотчас вспоминала, что когда мы проходили мимо какой-то скамейки, сидящая на ней пожилая женщина с «черным взглядом»(!) недовольно на меня посмотрела. Или же, наоборот, с улыбкой, произнесла: «Какой хороший мальчик!»

Меня «сглазили»!

Единственное спасение ─ «сбрызгивание» ─ шаманский обряд снятия порчи. Вся неприятность его состояла в том, что «сбрызгивание» проводилось в тот момент, когда человек к нему совершенно не готов, чтобы оно стало для него полной неожиданностью. Только при этом «сбрызгивание» будет иметь результат. Я обязательно должен быть испуган «сбрызгиванием». Мать набирала в рот воды и ходила за мной по квартире, ожидая момента, когда я отвлекусь и забуду о ней, подкрадывалась и выплевывала в мое лицо воду. От этого я всегда вздрагивал и визжал, но, честно, поток холодной воды на расшалившегося ребенка всегда действует отрезвляюще, поэтому шалить я переставал, соответственно, подтверждая уверенность в «сглазе» и необходимости «сбрызгивания».

«Сбрызгивали» меня не только от шалостей и капризов, но и от простуды, ран и ушибов, а иногда и просто так, как говорится ─ на всякий случай. Меня пытались сбрызгивать и против плохих оценок, но это не помогло и мать, чтобы не разубедиться в пользе «сбрызгивания» перестала его в этом направлении использовать, взявшись за ремень. Что подействовало намного сильнее.

Вообще в моей семье к суевериям относились с ненаигранной серьезностью и «сглаза» боялись больше всего. Поэтому, когда на детской площадке, в магазине, в поликлинике или еще где-то в людном месте, на меня кто-то начинал пристально смотреть или приглядываться, особенно если этот кто-то имел темные глаза, то меня начинали прятать, уводить, в общем, делать все, чтобы предотвратить «сглаз», поставив между мною и «сглазом» преграду. Которым, чаще всего, служила сама мать, загораживающая меня своим тогда уже мощным телом. Зачастую меня накрывали платком или еще каким-либо предметом одежды. Иногда это выглядело совсем неприлично. Ну и, естественно, «сбрызгивали» по возвращению домой.

Наверное я так много в детстве слышал про «черные глаза», что выросши мог часами смотреть в темные женские глаза. Светлых глаз для меня как будто бы и не существовало. Я их не замечал.

Мамкина Смерть

Прочувствовав, что сбрызгивание не помогает улучшить мою успеваемость в учебе, да и от ремня тоже невелика польза, мать придумала меня пугать своей смертью. Находя в дневнике очередную двойку, она устраивала истерический припадок с криками, соплями, слезами, дрыгала ногами, весь этот спектакль обязательно завершая магической фразой ─ «доведешь меня до могилы, я умру, а поскольку твой подлец-отец тебя бросил, пойдешь в интернат и все игрушки у тебя отберут!».

После чего, свалившись на диван, изображала умирающую.

Вот так да!

Смерть матери меня ни капельки не волновала! Но игрушки!

В 1970 году у меня умерла бабка и я отчетливо помню, что никаких слез я не проливал, никакой тоски не испытывал. Мне настолько была безразлична ее смерть, что даже вспоминать об этом стыдно, но что поделать ─ что было, то было. Меня не волновал и интернат, но вот ─ игрушки!

Игрушки! Это уже серьезно! Самое страшное наказание. Потерять игрушки! Что может быть страшнее для ребенка!

Я представлял себя в казенной комнате с крашенными в зеленый цвет стенами, пружинной кроватью, ОДНОГО без моих любимых машинок, без любимых карандашиков и альбомчиков, где мне так нравилось рисовать, без моих книжек, в которых я, в основном, разглядывал картинки. Жизнь без милого детского уюта, что так дорог ребенку, мне казалась гаже смерти, от чего на душе становилось страшно и горько. Хотелось не заплакать, а завыть.

Правда на мои оценки это почему-то не влияло. Я продолжал так же плохо, и учиться, и вести себя в школе. Двойки и замечания сыпались, как горох из мешка.

Эти мучения терзали меня около полугода. Мать визжала, хотя и не помирала, но корвалолом и валидолом провоняла вся квартира и мне смерть матери казалась предрешенной и довольно скорой. Страх потерять свои игрушки подтолкнул меня на решительные действия. С моим другом Колькой Пилясовым, взятым, как говорится, для смелости, я направился в интернат. Тем более, что в нашем районе их было целых две штуки. Я выбрал тот, что поближе - так, где впоследствии размещалась управа «Хорошево-Мневники». Интернат по виду ничем не отличался от обычной школы ─ такое же пятиэтажное здание, только одно был учебным, а другое ─ спальным. Мы, без опаски, зашли и спросили как пройти к директору. Какая-то нянечка с тряпкой в руке, дико на нас глянув, указала куда пройти. Директора не было и нас приняла какая-то женщина, кто она была ─ не знаю, может быть даже медсестра – вроде как на ней был белый халат, а может быть и нет. Трудновато вспомнить.

Я, как смог, так и изложил суть проблемы. Помнится, что в моем путанном рассказе я все время сбивался на игрушки ─ разрешат ли мне их взять с собою в интернат? Не знаю насколько понятно я объяснял, но женщина поняла меня. И спросила сколько лет моей маме. Я ответил ─ сорок. Тогда она спросила ─ есть ли у меня отчим. Я ответил ─ нет. «Твоя мама одинока» ─ произнесла она тихим, но очень отчетливым голосом ─ «ей тяжело одной тебя воспитывать, тем более, что ты плохо учишься и, тем самым, огорчаешь маму. Но она тоже не права ─ так запугать тебя, что ты даже пришел узнавать ─ отымут у тебя игрушки или нет. Она еще молода и ничего с ней не случится ─ не бойся, но, все-таки, учись получше, не расстраивай маму, и все будет хорошо. А главное помни ─ игрушек твоих у тебя никто никогда не отнимет.»

Так и вышло ─ мать прожила еще полвека после этого, а мои игрушки так и остались при мне. Много серьезного я потерял в этой жизни, а вот игрушек ─ никогда не терял.

Дошкольные воспоминания - Я

В детстве я был очень полным ребенком. Сказался перекорм самых ранних лет. Любовь наших родителей к своим детям, в условиях всеобщего нищенства и тотального дефицита, никак не могла найти свою форму проявления.

Как выказать свою любовь? Жене можно купить цветок. Отцу - бутылку. Матери - платочек. А ребенку?..

Купить телевизор? Самую необыкновенную и удивительную игрушку тех лет. Так копи деньги больше года. Хорошую одежду? Стой неделями в очередях. Красивую игрушку? Только если знаешь в какой день ее «выбросят» (был такой термин) на прилавок. Но главное - на все это требовались деньги. А у моих родителей именно их-то и не хватало. Отец зарабатывал 56 рублей, мать - 72.

Когда мои родители расходились, то из-за проигрывателя пластинок разгорелась свара. Я, не совсем правильно в свои пять лет понимая, что такое деньги, никак не мог уяснить причины этого. Сейчас знаю - проигрыватель стоил 59 рублей - мамкина зарплата за месяц после вычета налогов. Можно поскандалить!

А вот накормить молоком и хлебом можно было запросто. Дешевизна и доступность этих продуктов позволяла. Крупа стоила баснословно дешево и была в каждом магазине. К тому же, вырвавшиеся из тесных уз карточного распределения продуктов, люди, думали, по большей части, о еде.

Люблю - кормлю! Сильно люблю - сильно кормлю! Ничего иного малоимущие родители предложить своим детям не могли. Не думаю, что фантазия у них не играла. Ведь носил же мой отец галстук-шнурок, да и мать купила какое-то колечко с синтетическим рубином. Но все это они могли позволить только раз, отказав себе во многом на несколько месяцев. А ребенок растет, ломает, теряет...

Вот и кормили меня, словно на убой, причем все, по очереди - сначала бабка, потом мамка, а затем и отец.

Я, в те годы, видимо громко сопел при ходьбе, как старик, готовящийся к апоплексическому удару. Недаром, отец мне дал прозвище «паровоз»... Плохо, но... так было. Хотя, глядя на дошкольные фото, меня не назовешь толстяком, так – полноват, но не до омерзительности. Освинение мое началось позже – в школьные годы – и мне кажется, что в этом виновата не только низкая цена хлеба, но и развод родителей.

Мать, оставшись одна, как все одинокие женщины, не знала на кого бы выплеснуть свою, нерастраченную на мужчин, любовь. Нового мужа она не нашла, любовника тоже, бабка была уже стара и ни в чем, кроме смерти, не нуждалась, собачки-кошечки у нее не было, оставался один я, на которого и пришелся весь удар любовного безумия. Может все бы было не так плохо, если бы у мамки были деньги. Ну баловала и баловала - детям это нравится. Но, в отсутствии необходимых для балования средств, оставлось одно - булки!

Действительно, ребенок просит игрушку за 70 копеек, а булка стоит всего 10, так выгоднее купить ему две булки – и сэкономил, и накормил, и любовь материнскую выказал, а главное - дал больше, чем просили - вместо одного - два. Ребенок в ценах-то не кумекает. Пистолет не купили – жаль! Зато целых две булки - хоррошо!

Вот и понеслась… В Обжорный ряд...

И к третьему классу я стал напоминать поросенка. Скорее, даже свинью, поскольку в свои неполные 12 лет весил 66 килограмм, что привело в ужас, даже видавших виды врачей.

Но мать не понимала или не хотела понимать, что за все это мне приходится сейчас и потом придется всю жизнь расплачиваться даже не то, что здоровьем, а «качеством жизни». Ведь моя комплекция сильно ограничивала меня в возможностях - многие детские игры и шалости становились мне недоступны. К тому же, из-за этого, я становился объектом насмешек и издевательств, а также негативного отношения сверстников и, особенно, сверстниц.

Мамке это все было безразлично. Она называла моих обидчиков дураками и насмехалась над их худобой, превознося мою полноту, как признак здоровья и благополучия. Но я, всем своим существом, ощущал, что это не так, что мать врет. Трудно было поверить в то, что все люди неправы, высмеивая меня, как толстяка. Это был первый удар по нашим с матерью отношениям, приведший, через несколько лет, к полному разладу, вернее - взаимной неприязни.

Помнится еще, что меня очень много и очень долго кормили гематогеном ─ от малокровия. Почему-то в те годы модно было бороться с каким-то мифическим малокровием. Мать два-три раза в год проверяла мне уровень гемоглобина. Ее сестра Нина также боролась с малокровием своего слоноподобного сына Димки. Но тому повезло больше ─ вместо гематогена его поили Кагором ─ считалось, что именно это крепленое вино помогает от малокровия. Интересно кто пустил такую шутку? И вообще ─ мать говорила, что его делают из вишни!? Интересная трактовка. Не знаю спас ли меня гематоген от малокровия, но от худобы уж точно.

Сранюшка

В детстве, по большой нужде, я, вместо унитаза, пользовался детским стульчаком, который ласково называл «сранюшкой». Причем делал это прямо в комнате, на глазах у родителей.

Все это повелось еще с общей квартиры в отцовом доме, где мне запрещалось выходить из комнаты, хотя нашей соседкой была одна-единственная молодая женщина. Но!

Но... мать приревновала к ней отца, поскольку та была его помоложе, они оба интересовались модной музыкой и обменивались пластинками. Закончилось это кошачьей дракой и выдиранием волос, хотя милицию, как я понимаю, не вызывали. По этой причине, мать увезла отца, от греха подальше, в деревянный дом на Комсомольскую, где не было, ни воды, ни туалета, а меня оставила с бабкой, строго-настрого, запретив выходить из комнаты, чтобы «ненавистная Маришка» не причинила бы мне какого-нибудь вреда.

Ревность и ненависть к Маришке у моей мамки была настолько велика, что она возненавидела даже довольно милую певицу Майю Кристаллинскую, очень любимую, и моим отцом, и «ненавистной Маришкой». К несчастью, любовь к этой певице была передана мне по наследству. И было обидно, что, когда Кристаллинская умерла, мать возрадовавшись, сказала: «наконец сдохла».

Мораль сей басни такова - Матерей, как и любых женщин, мужчинам не понять! Мальчиков должны воспитывать мужчины!

Почему то, у мамки с бабкой вызывало умиление, если я начинал этим заниматься, когда они обедали или смотрели телевизор. Меня никогда не стыдили, не делали замечаний, не отправляли со «сранюшкой» в туалет или прихожую, ничего ─ сри где хочешь и сри сколько хочешь. В этом плане, свобода у меня была полная.

Малая нужда также справлялась в комнате, правда, вместо традиционного ночного горшка мне ставили литровую стеклянную банку. По своей небрежности, я часто забывал эту банку вылить и вымыть (хотя не помню, чтобы я, вообще, когда-нибудь ее мыл) и она стояла, воняя, весь божий день в комнате. Когда я учился в первом классе, то попадал из-за нее в неудобные ситуации, когда ко мне приходил кто-нибудь из одноклассников, особенно Марина Фомина, а у меня рядом с кроватью красовалась банка с протухшей мочой.

Значит «баночка» сопровождала меня лет до 8-9.

А вот, во сколько лет я перестал пользоваться «сранюшкой» - не помню. Видимо, когда, разжирев, перестал в ней помещаться, поскольку у нее были жесткие подлокотники. Вероятно - до первого класса.

Ложный круп

Кутали меня до неимоверности. Глядя на зимние снимки 1963 года, видишь колобка, закутанного в пальто и замотанного шарфом по самые глаза. Поэтому зимой мне всегда было томнее, чем летом, когда мне разрешали хоть как-то раздеться. Меня так берегли от простуды, что я прел заживо. Виноват в этом был «ложный круп», все детство терзавший меня страшными приступами удушья и доводивший до отчаяния мою мать.

Ложный круп, болезнь, в которой я до сих пор толком не разобрался. Откуда она у меня взялась? Почему именно у меня. Сколько я знал ровесников, детей и внуков знакомых, людей с которыми просто общался на протяжении всей своей жизни, сколько читал в книгах, сколько смотрел в кино - нигде ложного крупа не встречал. Поэтому я сомневаюсь - была ли она у меня на самом деле или это проявление какого-то другого патологического процесса в моем организме? Вопреки всем медицинским постулатам, утверждающим, что болезнь проходит к 6 годам, когда гортань ребенка расширяется, последний приступ случился у меня в 12 лет.

Это ужасная болезнь, проявляющаяся в неожиданных, нарастающих, приступах удушья. Причем приступы случаются чаще всего утром, при пробуждении. Ощущение такое, будто тебе на голову надели полиэтиленовый пакет и ты, с трудом, втягиваешь в себя воздух. Выдыхать легко. Но вдохнуть снова трудно. Поэтому добавляется еще и сильная резь в легких. Сопровождается приступ диким страхом и повышенной моторикой, когда ты пытаешься куда-то бежать, рвешься, рвешься...

Редкостная гадость, отравившая мне все детство. «Золотым» его я не назову, говенным - запросто! Я жил в постоянном страхе, каждое утро просыпаясь с мыслью - будет или не будет? Схватит или не схватит? Свистит или не свистит? Пробуя покашлять, слушал - какой кашель? Лающий? Нет! С трудом прогоняя от себя мысль: «Задохнусь или еще поживу?

Лечения от этой дряни не было, только в 1968 году появился супрастин, который, не лечил и не снимал приступы, но уменьшал их силу. После него, я свистел, но дышал, не задыхаясь и не испытывая ужаса приближающейся смерти.

Считается, что первопричина болезни в воспалении гортани, но мне кажется ─ возможно от излишнего прилива крови к гортани – от диабетического полнокровия. Ведь я был толстяк. А может просто - жир душил или аллергия на домашнюю пыль?

Во всяком случае, для матери простуда была понятной проблемой, поэтому она боялась каждого ветерка, укутывая меня зимой и летом. В квартире она так боролась со сквозняками, что устраивала душегубку.. Газенваген! Лучше мне от этого, конечно, не становилось, скорее наоборот ─ становилось хуже. Ни о каком закаливании не могло быть и речи. Я был абсолютно тепличный ребенок. Поэтому любой холодок или ветерок приносил мне болезнь. Болел простудами я долго и тяжко. То насморк, то кашель ─ долгий и упорный, то ангина, то стоматит, высокая температура ─ это было мое нормальное состояние. Болезни устраивали хоровод в нашем доме. Уходил кашель, приходила ангина. Уходила ангина, приходила еще какая-нибудь гадость. Порочный круг. Я болел, болел и болел. Причем эти страдания мучили меня не только в школе, но и, потом, в институте. И только, когда я начал работать и стал реже появляться в родном доме, они отступили. А как только я покинул свою детскую квартиру навсегда, то ангиной болел два раза за тридцать с лишним лет. Видимо домашняя пыль или еще какие-то компоненты этой квартиры действовали на меня не лучшим образом.

Поэтому в детстве я был лишен самого главного детского лакомства – мороженого. О, как я завидовал детям, которые жрали его у меня на глазах. Ух-х-х, суки…

Таптапка

Вполне естественно, что я не помню того, как учился говорить. Слишком давно это было. Но мне кажется дело не в давности, а в том, что наш организм специально прячет от нас этот процесс, оставляя лишь результат.

Благодаря матери, по какому-то странному стечению обстоятельств, о котором я поведаю ниже, сохранились два слова, напоминающее о становлении человеческой речи: «таптапка» и «упатяпа». Первое обозначало автомашину марки «Победа», второе - просто автомобиль без указания марки. Были еще какие-то словечки, начисто позабытые матерью, поскольку ее они не интересовали. Главной ее задачей было как можно быстрее научить меня говорить, поскольку она мечтала о сыне-вундеркинде.

Я, как, в общем, и все дети, сначала называл предметы своими, весьма неразборчивыми, именами. Как рассказывала бабка - бормочет что-то, бормочет, опять бормочет... пальцами тычет, улыбается, слюни пускает и все бормочет что-то. И так целый день

Из этого, я делаю вывод, что в нашем разуме заложено «двойное перекодирование» или «синонимическая структура речи», позволяющая нам выучить любой язык и даже несколько языков кряду. Похоже, что ребенок дает предметам и явлениям названия, понятные только ему, создавая свой личный, внутренний, язык, поскольку никакому иному он еще не обучен и, что важно, может быть, никогда не будет обучен, а разбираться в окружающем мире необходимо. А потом, в процессе обучения внешнему языку, связывает свои внутренние термины с теми словами, которым его учат.

Этому есть подтверждение и я сам наблюдал его однажды. При тяжелом поражении головного мозга - травме, ранении, человек, иной раз, теряет языковую память, и начинает разговаривать на непонятном для окружающих языке. По тому, как он уверенно говорит, как настойчиво повторяет, требовательно смотрит, понимаешь, что речь его осмысленна. Он не впал в идиотизм, он хочет нам о чем-то поведать, да слова эти нам незнакомы. И это не искаженная речь, ни аллитерации, ни макаронизмы, это что-то свое, не имеющее ничего общего с существующими языками. Хотя, вероятно, это тот самый «праязык», из которого произошли все, существующие на земном шаре, языки. И, если бы это поизучать, то можно было бы получить интересные результаты. Вообще, история языка - история человечества, но языковая археология до сих пор не получила признания, поскольку копаться в материальном намного проще, чем в духовном.

Так вот, у меня, достаточно быстро все эти «упатяпы» уступили место русским словам и лишь только «таптапка» застряла как кость в горле. Мать уверяет, что много раз меня пытались научить слову «Победа» и ─ безуспешно.

Меня просили: «Скажи: «По». Я говорил ─ «По».

- Теперь: «Бе-Да». Я говорил.

- Ну а теперь ─ «По-Бе-Да». Я срывался ─ «Таптапка».

И не в какую!

Попытки приучить меня к слову «Победа», заставляя произносить его по отдельным буквам, также не дали желаемого результата. Я отчетливо прочититывал «Пэ»-«Оо»-«Бэ»-«Е»-«Дэ»-«А» Ну, а слитно - «таптапка»!

И вдруг, однажды, гуляя с мамой по Кутузовскому проспекту, и увидев, стоящую у тротуара «Победу», я громко воскликнул «Победа». Как будто возрадовавшись тому, что избавился от Таптапки.

И забыл «Таптапку» навсегда.

Но в жизни все не бывает так просто, как нам кажется. Во всем присутствует некий высший смысл. Недаром я запнулся именно на слове «Победа».

Моя жизнь сложилась так, что я не познал сладость Победы, поскольку никогда никого не побеждал, оттого, что ни с кем ни боролся. Ну, если не считать драк в школе. Удача сама шла мне в руки и необходимости бороться у меня не было. Даже самого своего ненавистного врага, покусившегося на мою Первую Любовь, я не побеждал. Его сгубила Судьба, а может моя Ненависть, хотя я не пошевелил для этого деже пальцем. Но об этом я расскажу в другой раз. Видимо потому я так легко и много терял, не пытаясь бороться, чтобы удержать, ведь как гласит английская пословица: «Easy come - easy go».

Черная чайка

Как и любой ребенок, я многие вещи понимал с трудом. Осознание окружающего мира приходит, порою, только с годами, с жизненным опытом, Но есть вещь, которую я не мог для себя уяснить, ни в детстве, ни сейчас в старости. Это ─ автомобиль под названием «Чайка». В те годы достаточно модное, расхожее, слово, поскольку им называли первую женщину-космонавта Валентину Терешкову.

Мы в то время жили на Кутузовском проспекте и там «Чайка» были такой же распространенной машиной, как «Москвич» или «Волга». Несколько раз в день они проезжали мимо нас и мать всегда говорила мне: «Вон, Чайка поехала».

В тоже время, до Москвы-реки было рукой подать, и мы с матерью часто прогуливались по Шевченковской набережной, где я видел, летящих над водой, птиц чаек.

Но эти, «настоящие», чайки всегда были БЕЛОГО цвета, в отличие от машины, которая всегда была ЧЕРНОГО цвета.

И эта противоположность цветов не давала мне покоя. Именно, противоположность, а не различие! Ребенок, какой бы маленький он не был, прекрасно понимает, что день противоположен ночи, свет - тьме, а белый - черному. Будь автомобиль синий или зеленый, это бы меня меньше удивило, скорее всего, я на это и не обратил внимания. Но диаметральная противоположность - будто бы нарочное противопоставление одного другому. Дразнилка!

Я не мог понять - почему черную машину назвали «Чайка»? Зачем? Она ни капли не похожа на белую птицу. Почему одинаковое название дано таким разным предметам? Тайна объединяющая эти два предмета не давала мне покоя. Дети любят разгадывать загадки. Тренировка разума!

Много времени я посвятил этой тайне, но ни до чего догадаться не мог. Никак в моем детском разуме не помещалась черная «Чайка». Ну не могла чайка быть черной!

И лишь потом, учась в школе, разглядывая товары в магазине и читая, написанное на ценниках, я осознал очень простую истину - названия, порою, даются, то, что называется «с Бодуна». Без какой-то логической связи с предметом, который они обозначают. Соответственно могут быть, и зеленые «Чайки», коричневые «Пингвины», синие «Восходы» и белые «Закаты».

А, ставши старше, я заметил еще одну штуку - некоторые названия даются словно бы в насмешку! Опять дразнилка! Как будто бы тот, кто их сочиняет, желает поиздеваться, то ли над словом, а может над предметом, а может быть просто так - он очень веселый человек, любящий пошутить. И, может быть, обижается тому, что его шутками никто не возмущается, а значит - не понимает их.

Самым лучшим примером сказанному, был жилой комплекс «Лебедь» на Ленинградском шоссе, стоящий сразу за окружной железной дорогой. Который, несмотря на такое «белое», «изящное» название был составлен из уродливых высотных домов, облицованных темно-зеленой «военного цвета» керамической плиткой.

Видимо советские милитаристы мечтали весь мир окрасить в цвет хаки…

И их «Лебедь» был зеленым!

Раковые шейки

Вот еще одна словесная загадка, вызывающая у меня не только удивление, но и страх – конфеты «Раковые шейки».

Напомню, что в те, советские, годы конфеты были не просто конфетами, а лакомством. И, если еще, какую-нибудь шоколадную «Белочку» или «Петушка» можно было купить, поскольку они были дороги (3-4 рубля) и их старались не покупать, то карамельки, которые я любил значительно больше шоколадных конфет, встречались гораздо реже. Они были намного дешевле (50-70 копеек) и пользовались спросом. К тому же их часто брали килограммами.

Мне мать покупала обычно «Клубнику со сливками», «Барбарис» или «Сливовую», гораздо реже, любимые мною до сих пор «Лимончики», или «Снежок», аналога которому, я, к сожалению, сейчас не нахожу. А очень нежные были конфетки, рассыпающиеся во рту на множество сладких иголочек с ванильным ароматом и небольшой мятной свежестью.

Но не об этом речь. Как-то в разговоре матери с бабкой о конфетах промелькнула непривычная для меня фраза: «Раковые шейки». Она, до глубины души, потрясла и даже припугнула меня. Я говорил, что моя бабка была, не по годам, дряхла и, честно сказать, попросту постепенно умирала. Поэтому запоем (на дорожку) читала, модный среди больных и стариков, журнал «Здоровье». Прочитанное днем, вечером она пересказывала матери, когда та приходила с работы. Поэтому я становился невольным слушателем и, конечно, многое не понимая из услышанного, запоминал.

В их беседах частенько мелькало слово «Рак». Вначале, я не врубался о чем они говорят. Я знал, что рак - речное животное с одной очень здоровой клешней. В детских книжках встречалось нечто, типа, «Однажды Лебедь, Рак и Щука…» и я видел его изображения. Но оказалось, что «рак» - еще какая-то страшная болезнь от которой нет лечения, наводящая страх и ужас не только на болезненную бабку, но и на молодую и, в общем-то, здоровую как бык, мать. Видя как сужаются глаза моей бабки при слове «рак», я понимал, что это нечто жуткое, несравнимое со всякими чертями и ведьмами. Почти тоже самое, что атомная бомба, от которой нет спасения.

Дети очень хорошо ощущают не смысловую, а, именно, эмоциональную составляющую разговора. Вроде, как собаки, которые не понимая слов, легко отличают разухабистую громкую мужскую беседу, от злобной ругани.

И вот, слово «рак» стало наводить на меня ужас.

И это объяснимо - раз родители чего-то боятся, то этого всегда боится и ребенок. Родители априорно кажутся ребенку всесильными, поэтому как же не бояться того, чего боятся они.

А тут «Раковые шейки»… этот ужасный «рак», а мне надо его сесть! Пока шли только разговоры, я не ужасался так сильно. Но, представьте, какой мне пришлось испытать шок, когда мама принесла кулечек «Раковых шеек». Я, завертелся на пупу, под всякими благовидными предлогами, отказываясь их есть. Это удивило, и мать, и бабку. Они никак не могли понять, что происходит. Почему их любимое чадо отказывается есть вкусные карамельки? Уж не заболел ли я? И они приступили к допросу!

Не знаю почему они так носились с этими конфетами. Может быть оттого, что, после долгого перерыва, это было новшество советского рынка или просто оттого, что помнили их Абрикосовское происхождение18. Мать мне объясняла, что это деликатес, особенно не раскрывая в чем смысл этого слова.

Ну, в общем, на меня поднажали и я раскололся, рассказав, что меня пугает в этих конфетах. Зловещее название «раковые шейки», так похожее на «раковые опухоли» не позволяло мне насладится вкусом конфеток, Оно страшило меня и вызывало отвращение со рвотным эффектом.

Мать ласками и сказками пыталась заставить меня их попробовать. Объясняла почему их так назвали, разворачивала фантик с изображенным на нем хвостиком рака, от одного вида которого меня затошнило и я смахнул фантик со стола. Убеждала, успокаивала. Как-то, с трудом, чтобы не злить мать, с грехом пополам, я засунул в себя пару этих конфеток. Она успокоилась, бабка съела остаток… и порядок! Они встречались в продаже довольно редко, поэтому меня больше ими не терзали. Но…!

Но, ставшее старше, я продразнил их «Онкологическими шейками», а потом переименовал в «Раковые шейки матки» и есть их больше никогда не ел. Как, собственно, никогда не мог заставить себя съесть рака. Креветки, омары, крабы - пожалуйста. Но - раки! Да и сейчас, когда все детские страхи позади, меня охватывает какая-то брезгливость, когда я беру такую конфетку даже просто в руки. Что-то такое, подсознательное, грязное, противное, как скользкая лягушка или жаба, чудится мне в этих конфетах. Смертью они пахнут…

Нет не могу их есть, даже сейчас… омерзительное название…

Мама Нина

В детстве я никак не мог уяснить разницу между словом «тетя» в значении «любая женщина» и «тетя» в смысле «сестра отца или матери». Вернее, не мог понять почему эти, совершенно разные, вещи обозначаются одним и тем же словом.

К слову пришлось - я до сих пор не понимаю - у русских, что,- фантазия не играет?

В своем первом значении, «тетя» была на каждом углу – мать требовала называть «тетей» любую женщину. Соседок по дому я тоже звал «тетя», но с добавлением имени. Такова московская традиция. В большинстве губерний этого не было – там дети обращались ко взрослым по имени-отчеству, что безусловно правильно. Ибо вырастая, им не нужно менять свою манеру разговора со взрослыми (хотя правильнее было бы сказать – со старшими). Как в детстве был «Олег Сергеевич», так на всю жизнь он останется «Олегом Сергеевичем». По-московски, ребенок принижается относительно взрослых, поскольку не имеет права называть их настоящими именами. Для него существует своя, детская, игрушечная, система общения. Что больно бьет (по себе помню) по детскому самолюбию. Ибо нет того солдата, который не мечтал бы стать генералом. И нет того ребенка, который не мечтал бы стать взрослым. А насколько смехотворна ситуация, когда, по привычке, тридцатипятилетняя детина обращается к тебе прокуренным басом: «Здравствуйте! Дядя Володя!»

Так вот, вокруг меня было очень много всяких-разных теть - и Оль, и Даш, и Нин, и Свет. Но все они были «чужие», «далекие», тети, хотя существовала и «своя» близкая и родная тетя - Нина - сводная сестра матери. Мое сознание не позволяло перенести «неродной» термин на родного человека и называть ее «тетя Нина» я упорно отказывался, как бы меня не принуждали.

Я назвал ее «Мама Нина». Конечно, ход своих мыслей тогда, я, сейчас, не помню. Но не думаю, что моя логика изменилась за прошедшие полвека.

Тети - они все чужие. Значит тетей она быть ни в коем случае не может. Так кто же она? Сестра матери! То есть, как бы - вторая мама - «Мама Нина». Легко и просто. И никто, никакими силами не мог меня в этом переубедить. Так, на всю жизнь, для меня она и осталась «Мамой Ниной». Интересно то, что, по причине неприязненного отношения тещи, то есть бабки, к зятю, то есть отцу, в моем детском лексиконе практически отсутствовали слова «отец», «папа», поэтому муж Мамы Нины именовался мною «правильно» - Дядя Саша.

Отмечу тот факт, что у многих московских матерей не было и нет имен. Деревенские не только своих соседей и родню величают по имени-отчеству, но и родителей тоже. В Москве этого не принято. Мама, Папа - и все. Я сам лет до пяти, не знал, что у матери, есть имя. Потом, поскольку мы чаще стали ходить в гости, появился телефон, да и я стал внимательнее прислушиваться к разговорам взрослых, узнал, что ее зовут Юля. И уже лет в десять, рассматривая, какие-то мамкины бумаги, узнал, что ее зовут Юлия Петровна. Сама она мне про это не говорила. Странно... Поэтому, зачастую, спрашивая ребенка: «Как зовут твою маму?», в ответ слышишь: «Мама». Даже сейчас в 21 веке.

Гагарин и Титов

Через полгода после моего рождения в космос полетел Юрий Гагарин. Событие это было обставлено с помпой, поэтому слово «Гагарин» было у всех на устах. Настолько, что даже приобрело некоторый безличностный характер. Вместо «герой», «молодец», особенно детям, стали говорить: «Гагарин». Вокруг меня также витало это слово и хотя я, по малости лет своих, еще многого не понимал, однако в моей голове отложилось, что «Гагарин» ─ это хорошо.

Время шло – я рос, а осенью полетел в космос Титов. Потом – еще кто-то, шумиха вокруг космоса росла, поэтому я, едва научившись говорить, стал спрашивать у бабушки: «куда летал Гагарин?», «где космос?», «что он там делал?» и так далее. Бабка, уставшая от моих вопросов, не зная, что ответить, поскольку сама не имела ни малейшего представления, где находится космос, что это такое и, уж тем более, чего там Гагарин делал, сказала как-то мельком, что Гагарин летал на небо. А поскольку, к тому же, была большая любительница пошутить и за словом в карман не лезла, а за окном мела метель, то, махнув рукой в сторону окна, добавила, что вот теперь с неба сыпет нам на землю снег.

Прошло несколько недель.

Я сидел в теплой квартире на подоконнике и смотрел на запорошенный снегом двор. Вдруг я закричал: «Бабушка, бабушка – Гагарин и Титов!» Она, вначале, как это часто бывает с родителями, не обратила внимания на мои вопли, но поскольку я не умолкал, вынуждена была подойти ко мне. Я стучал пальцем по стеклу и повторял: «Гагарин и Титов, Гагарин и Титов…» Бабка не поленилась посмотреть в окно и увидела, что с крыши соседнего дома двое рабочих скидывают снег…

Тут-то она и вспомнила, что недавно объясняла мне, зачем Гагарин летал в космос. Я запомнил, а, увидев двух человек на крыше, решил, что Титов тоже должен сыпать снег. Чем он хуже Гагарина – ведь тоже космонавт.

Читание и писание

Читание и Писание

Совершенно не помню как меня учили читать и писать. Мать говорит, что я научился этому очень рано и феноменально быстро для своих лет. Видимо, это чистая правда, потому что, сколько помню себя, помню себя грамотным.

Характерный случай. За неделю перед тем, как пойти в Первый класс, я что-то хотел сказать своему другу Кольке, но его не было дома. Тогда я решил написать ему записку и положить ее в почтовый ящик. Для чего попросил у матери карандаш, которых у нее всегда было вдоволь, поскольку она боялась чернильных ручек, ибо они зачастую протекали и пачкали одежду. А время шариковых ручек еще только наступало. Мать ответила, что это бесполезно, поскольку Коля еще не научился читать. Меня это сильно удивило - ведь я, в то время, читал и писал достаточно свободно, а еще сильнее озадачило ─ что же мне делать?

Но ничего в жизни не проходит даром ─ за раннюю грамотность пришлось расплатиться здоровьем ─ близорукостью и искривлением позвоночника. Второе удалось исправить путем длительных тренировок, а зрение так и осталось гадким на всю жизнь. И, к сожалению, ухудшается все больше и больше, ведя меня к полной слепоте, если только врач по имени Смерть не остановит этот процесс. В то время, когда мои сверстники развивались физически в дворовых играх, я сгибался над книгой и ломал глаза. Зато я мог называться, модным в то время, с легкой подачки доктора Спока, словом «вундеркинд», что проливало бальзам на душу моей матери. С той поры я терпеть не могу два слова ─ «вундеркинд» и «акселерат».

Самой любимой моей дошкольной книгой, с которой я практически не расставался, был «Справочник инженера-строителя кабельных линий связи»! Эту книгу мать стырила с работы специально для меня. В ней было более 600 страниц и практически на каждой странице картинка ─ то изображение кабеля в разрезе, то какого-то усилителя, а главное ─ там было много различной техники ─ тракторы, кабелекуладчики, грейдеры, бульдозеры с подробными описаниями и характеристиками. Естественно, что для парня, такая книга была намного интересней и, главное, намного полезней каких-нибудь дурацких «Трех поросят» и иже с ними.

Не знаю из-за этой книги или так, по своей природе, но я любил и до сих пор люблю книги с картинками, скорее даже картинки с тестом или справочники. Чисто текстовые книги я могу слушать, когда мне их кто-нибудь читает, пусть даже синтезатор речи, но сам их читать не люблю.

Ручки-Сучки

Шести лет от роду я узнал, что существуют не только обижающие (вроде ─ дурак, козел, осел), произносить которые лишний раз было не желательно, чтобы не обидеть кого-либо и не получить по морде, но и запретные слова, произносить которые совсем запрещалось.. Этот факт потряс меня до глубины души!

С обижающими словами все было ясно и понятно. На самом деле они обижающими не были, а становились обижающими только в определенном произнесении (сказал бы контексте, но такого слова я тогда не знал). Ну, чего обидного в слове «Козел» - ничего! Название животного. И «Горный козел» тоже никого не обижает. А вот если я произносил: «Колька козел», оно становилось обижающим, поскольку я намекал на то, что Колька воняет как козел. Ибо мать мне неоднократно говорила, когда я, набегавшись, весь в поту и мыле, возвращался домой: «Козлом воняешь!»

Но запретные-то слова! Это, что еще такое?

Мое знакомство с запретными словами произошло весьма оригинально. Мать мыла меня в ванной и попросила поднять «ручки». А я ей, нараспев, ответил ─ «ру-чки-сУ-чки». Как и многие малыши я любил играть в слова, рифмовать и, конечно, петь. Но мать, ни с того, ни с сего, вдруг вспыхнула, заверещала и сказала, что такое говорить ни в коем случае нельзя. Я остолбенел! Что случилось? Я же не обзывался! Я же не дразнился! Я не понимал своей вины. Ведь я имел в виду «сучкИ», которые есть на каждом дереве и на которые человеческие руки, особливо, с растопыренными пальцами, весьма схожи. А то, что я изменил, для рифмы, ударение, мне также не казалось большим преступлением. Мы в детстве часто путали, в основном по-неграмотности, а иногда и ради шутки, ударения в словах, но никогда, ни родители, ни окружающие не говорили нам, что это запрещено. Нам объясняли, что сие неправильно, что надо произносить по-другому. Но запрета никогда не было.

Я стал спрашивать мать - почему? Она отвечало, что это слово нехорошее, стыдное. Какое? СучкИ? - удивился я. Нет - сУчки - ответила она и снова покраснела. Вот так, да! Это - стыдное, а переставил ударение - не стыдное. Как это понять шестилетнему! Да и что в нем стыдного? Я начал теребить мать, чтобы она объяснила, но та заругалась и, ничего не объяснив, прикрикнула: «Слово плохое! Сказала нельзя! Значит - нельзя!»

Я вжал голову в плечи и примолк, решив обсудить все это с Колькой, который, как мне всегда казалось, знал о жизни больше меня, поскольку у него была полная семья и целых две (!) бабки.

В моем мозгу и тогда не укладывалось, да и сейчас не укладывается, почему какие-то слова произносить можно, а какие-то ─ нельзя? Ведь слово - это всего лишь слово - колебание воздуха, как свист. Пустышка. Оно не может быть, ни плохим, ни хорошим. Оно ─ слово! И этим все сказано. Я, несмотря на малый возраст, сознавал, что есть плохие дела и хорошие дела, что многое запрещено, например, бить тех, кто моложе тебя, воровать, убивать. Но как можно запретить слово я не мог понять...

И тут я вспомнил, что мать и, особенно, бабка мне всегда крепко-накрепко запрещали свистеть дома, говоря: «Деньги высвистишь». Да и на улице я, нередко, получал от матери затрещины, когда пытался посвистеть, отчего так толком свистеть и научился.

Стало противно...

Наутро Колька объяснил мне, что «сУчки» - «мат». «Матерщина», которую произносить нельзя. Почему нельзя Колька мне объяснить не смог - он был недалеким человеком, отчего и спился, и старался не утруждать себя размышлениями. Нельзя - значит нельзя.

Я спросил его ─ если можно запретить слово, то можно запретить и букву? Вот мы и покатились с хохоту представив, что запретят, к примеру, букву «К» и тогда он станет «Оля», то есть ─ девкой, а я из «Юркова» превращусь в «Юрова». Даже, впоследствии, неоднократно играли в слова, на запрещение букв.

Тогда я вернулся к матери и спросил: «Я что - матерился?» Она опять раскричалась и выяснилось, что и само слово матерщина - тоже запретное. Мне становилось все гаже и гаже. Оказалось, что слово «хуй», которое я знал, но почти не употреблял - матерщина и оно запретное. «Так это же пиписька» - оправдался я. «Пиписька - тоже матерщина?» «Нет» - ответила мама. «А почему «хуй» запретное?» - спросил я. «Стыдно его произносить поскольку обозначает стыдное место» - вывернулась мать - «ведь стыдно ходить без трусов, поэтому стыдно его говорить». «Но почему пиписька-то - не стыдное. Тоже - без трусов!» - ляпнул в ответ я.

От моей, не испорченной догмами, детской логики мать откровенно помутило. Она тоже была недалеким и малосведующим человеком, поэтому, чтобы не заблудиться в рассуждениях, заорала, нашлепала и сказала, чтобы больше от меня такого не слышала.

Ночью, лежа в своей кроватке, я с обидой думал: «Как же так нельзя воровать, воровать - стыдно, воровать - грех большой, как говорила мне бабка, но произносить «вор», «украсть», «воровать» - можно. А «хуй» - нельзя. Хотя мне нравилось иной раз посылать Кольку на хуй. Как-то звучно и кратко получалось. Глупость какая-то.

Мир взрослых сразу показался мне каким-то не то, чтобы непонятным, а неинтересным. Вот тебе и на ─ нельзя словами поиграть. Переставил ударение ─ уже ругают. Слово «плохое»! Черти что! Учитывая то, что мне через год идти в школу, идти в школу еще сильнее не захотелось. Сколько же там придется запоминать всякой белиберды… Не хочу в школу!

Наутро я пошел к Кольке и попросил рассказать про матерщину все, что он знает. В этот день я выучил все матерные слова с подробными комментариями, чтобы знать они обозначают. Слова мне понравились, но теперь я знал, что при матери их говорить нельзя.

Но это оказалось не конец!

Буквально через неделю я пришел домой весь в слезах и, на вопрос матери, что случилось? Ответил, что Оган дал мне по яйцам. Что было! Оказалось, что и яйца - матерщина, несмотря на то, что бабка всегда просила мать купить яиц. И тут я стал понимать, что взрослым, особенно матери, надо поменьше рассказывать.

Пословицу «слово - серебро, молчание - золото» я тогда еще не знал, но смысл ее прочувствовал...

Гексаметилентетрамин

Еще одно воспоминание из раннего детства.

Коробочка с лекарством под названием «уротропин».

Моя бабка долго и безуспешно лечилась от всех мыслимых и немыслимых болезней. Во многом, ей помогал в этом и подстегивал к лечению, журнал «Здоровье», просвещающий малограмотным заковыристыми названиями болезней и лекарств.

Крестьянской женщине было невдомек, что существуют не только болезни, но и лекарства, позволяющие вылечиться от этих болезней. Простой люд считал боли и болезни божьим гневом или испытанием - болели все, страдали тоже. И не лечились. Терпели, терпели, сколько могли, до самого смертного часа. И работали… Потому что иначе они бы умерли от голода.

Городские имели больше свободного времени. Пенсионное обеспечение в старости, обещанное социалистическим строем, давало возможность не работать, а больше думать о себе и своих болячках. Причем, в отличие, от большинства развитых стран, старость в те годы начиналась у женщин в 55, а у мужчин в 60 лет. Причем моя бабка, как работающая на железной дороге, должна была идти на пенсию в 50 лет, но, пришедший на смену Сталину, Хрущев, это отменил. За что был проклят моей бабкой (наверное поэтому и попал под домашний арест).

Но и бабка сильно сдала, узнав, что ей придется работать еще долгих пять лет и отчаялась дожить до пенсии. Ее можно понять! Ведь трудится она начала только с 32 лет и, естественно, к труду была непривычна, воспринимая его, как наказание, как муку, мечтая только об одном - о пенсии, об освобождении от обязательного труда. Хотя болезней у нее действительно было много. Свое здоровье, как я понимаю, она сильно подпортила кокаином в эпоху НЭП и офицерским спиртом во время войны.

И вот, выйдя на долгожданную пенсию, она стала (как умеющая читать) просматривать журнал «Здоровье», находя в нем все новые и новые болезни у себя и, соответственно, лекарства для них. А поскольку тогда лекарства были достаточно дешевы, то она, и покупала, и принимала их бездумно и бесконтрольно. Весь наш дом был наполнен какими-то коробочками, бутылочками, порошками. (Помню, что после бабкиной смерти мать вынесла на помойку целую коробку лекарств). Мне кажется, что неуемное потребление лекарств приблизило и, без того раннюю, кончину моей бабки.

А я запомнил только одну-единственную коробочку. Почему? Попробую разобраться в этом, хотя толком не знаю насколько правомерны мои рассуждения. Может быть, все-таки, некоторая художественность этикетки, тому причиной. А может - этого лекарства у нас просто было пруд пруди и оно примелькалось до запоминаемости.

Помню - маленькую, в пол-спичечного коробка, тоненькую коробочку, на которой зелеными буквами по прямой было написано слово «уротропин», а над ним, по дуге, похожей на полную радугу, другое, очень заковыристое слово, которое, как ни странно, я запомнил с фотографической точностью: «гексаметилентетрамин». Чтобы прочитать написанное, я вертел коробочку в своих руках, то вправо, то влево, неспешно разбирая буквы и составляя из них единое слово. Учтите – я только что научился читать. Большинство слов представляло для меня еще нераскрытую тайну. А тут такое длинное, но очень певучее слово: «гекса-метилен-тетра-мин». Я влюбился в него и произносил его нараспев. Оно было необычным - никто из взрослых такого слова не произносил. Знание этого слова придавало мне какую-то сакральность, разительное отличие от всех остальных людей, которые не знали этого слова. Наверное я чувствовал себя от этого очень взрослым. Может быть…

Как бы то ни было но «гексаметилентетрамин» запомнился мне на всю жизнь и, видимо, только смерть или старческий маразм, может отнять его у меня. Кто знает, может быть именно из-за него я через несколько лет увлекусь химией и хотя химиком не стану, зато в химической школе найду свою первую любовь, которая тоже не сложится, но определит мою жизнь на все оставшиеся мне годы.

Главные слова

Весной 1967 года появился легкий и веселый фильм «Кавказская пленница» с, тогда еще молодой и красивой, Натальей Варлей, сразу же ставшей образцом женской красоты для большинства старших ребят. Да и мы, малявки, смотрели на нее, раскрывши рот, еще не совсем понимая, но уже предчувствуя половое влечение.

Многие фразы из этого фильма стали «летучими». Мы их повторяли без остановки и доповторялись до того, что и сейчас, через полвека, я помню большинство из них наизусть.

Была в этом фильме одна замечательная песня – «Песенка про медведей». Когда я слушал ее, то отчетливо представлял себе «Земную ось», которая, как бревно из болота, торчит на Северном полюсе, вокруг которой вереницей, не торопясь, важно ступают белые медведи, своими лапами вращающие нашу Землю.

Подобную ассоциацию я впоследствии встретил у Высоцкого в строках: «землю тянем руками за стебли, на себя, под себя, от себя…». Эффектная, мудрая и краткая фраза. К слову, я всегда удивляюсь краткости великих. Мне, чтобы выразить подобное потребовалась бы, наверное, целая страница текста.

Но, к своему сожалению, одно место в этой песни я никак не мог понять. «Раньше на год или два, кто-то сказал кому-то Главные Слова…» ─ что это за такие «Главные Слова» и почему их надо бы «сказать раньше». Какой в этом смысл? И вообще - о чем это? В моей жизни - жизни шестилетнего мальчишки было уже много всяких-разных слов ─ и важных, и неважных, и добрых, и запретных, и ругательных, но вот главных... Главных ─ не было!

С детским максимализмом, я воспринимал «главное», как какой-то абсолют, как какой-то пароль, дающий доступ к чему-то такому, нужному, важному, определяющему смысл всей жизни, чего я еще не знаю. Что, в общем-то, и не так далеко от правды. Не дано мне было только понять, что транскрипция этих «Главных Слов» у каждого человека своя. Хотя на самом деле это всего-навсего три-четыре слова. Но каким словесным мусором взрослые, их порою окружают. Так, и не разглядишь, и не поймешь, что они «Главные».

Я размышлял, недоумевал, смотрел фильм снова и снова, пытаясь по сюжету понять ─ что такое эти, проклятые, «Главные Слова». И не мог! Совершенно не мог понять! Тайна оставалась неразгаданной! Но разгадать ее было необходимо. Ведь это ─ «Главные Слова»! Я хотел знать про них все, понимая, что и у меня в жизни они будут «Главными». А раз они «Главные», следовательно от них будет зависеть моя жизнь.

Устав ломать голову над этой загадкой, я стал выспрашивать у матери, что это за такие «Главные Слова»? Кому и когда их говорят? Почему лучше их сказать по-раньше? А, что случится, если их не сказать совсем? Вот такими вопросами я засыпал свою бедную, тогда уже одинокую, мамашу, брошенную своим молодым мужем. По своей детскости, я не мог понять насколько, видимо, ей было больно и тяжело об этом говорить. Ее «Главные слова», наверное, еще звучали в ее душе, но вот ─ несколько лет прошло ─ измена, ссора, развод, раздел имущества. Вот тебе и «Главные Слова». Быть может мать вообще жалела, что они были ей сказаны.

Говорить о них она явно не хотела и старалась перевести разговор на другие темы. Но поскольку я настаивал, она уверяла, что сейчас мне этого не понять, что надо сначала стать взрослым, выучиться и проч. и проч. ─ в общем, несла всю ту чушь, которую говорят детям, когда, по какой-то причине, не желают или не могут ответить на, так называемые, «детские вопросы».

Раздосадованный на мать, я спросил у Кольки Пилясова про загадочные «Главные Слова». Он мне ответил просто, без кривотолков, так как понял сам и как ему объяснили родители: «это, что-то там такое ─ про любовь, ну, в общем, слова для девок…»

И мне сразу стало неинтересно, потому что моя пора заглядывать под юбки еще не пришла.

Но тайна все-таки осталась неразгаданной. Что такое «Главные словая» я так и не узнал и, видимо, поэтому, во взрослой жизни упорно обходился без них. И даже, когда пришло время первой любви, то, в тот момент, когда мне надо было их произнести, наши губы соприкоснулись... И они стали уже не нужны...

И, впоследствии, тоже...

Оказывается можно прожить и без «Главных слов»!

Главное - поступать так, как подсказывает тебя сердце...

Урод! Закрой рот

Да-да, вот именно так говорили мне приятели в детстве.

К несчастью, меня, практически с рождения, мучил тонзиллит - противная болезнь, при которой невозможно свободно дышать носом. Сопли у меня не текли, а было такое ощущение, как будто нос забит ватой. Поэтому мне, практически всегда, приходилось дышать ртом, что совершенно не красило меня. Ребята смеялись, издевались, а некоторые, самые отъявленные, поддевали снизу мою челюсть ладонью с криком: «Урод! Закрой рот!». И иногда больно прищемляли мне язык, что, порою, он даже распухал.

Быть посмешищем мне не хотелось, надо было что-то делать, что-то в себе менять. Вначале, я старался изо всех сил дышать носом, чтобы пореже открывать рот. Но получалось еще смешнее. Сначала сидев тихо-тихо, я, через некоторое время, резко вдыхал всеми легкими, широко разинув рот, чиста как ныряльщик. Гадость!

Тогда я додумался маскироваться. Рот можно было прикрыть рукою, чтобы не было видно, что он открыт. О! Гениальная идея. Придуманная мною в дошкольные годы, она помогла мне потом – в школе и в институте. Дураки-учителя принимали ее за выражение сильнейшего умственного напряжения и думали, что я, к примеру, рассуждаю над решением задачи. Ничего подобного – я прятал раскрытый рот. Позиция у меня была стандартная, причем я ее настолько сильно вогнал в себя тренируясь перед зеркалом, что потом, в зрелости, действительно использовал при размышлениях. Итак, я сжимал руку в кулак, но совсем неплотно, чтобы между пальцами оставалось побольше места для прохода воздуха. А согнутым указательным и распрямленным большим пальцем обхватывал нос с двух сторон. Вот это «хватание за нос» было тоже не простым позерством. Можно было незаметно, а порою, даже открыто, пошевелить себя за нос. Может быть кто-то и думал, что это – от размышлений, но на самом деле, пошевелив нос, я мог увеличить отверстие для прохода воздуха и прикрыть рот, чтобы мышцы отдохнули.

В начальной школе нам запрещали грызть ручки и за это сильно ругали. Но с пятого класса на это перестали обращать внимания. К тому же разрешили пользоваться пластиковыми шариковыми ручками, грызть, которые было одним удовольствием. Этот жест учителя также расценивали, как выражение умственного напряжения. А мне он давал небольшую щелочку между зубами, через которую я свободно дышал.

Вторая идея, которая пришла мне в голову – как бы замаскировать свое уродство – состояла в том, чтобы болтать без умолку. Когда ты разговариваешь, то рот, так или иначе, открыт. Никто на это не обращает внимания. Можно спокойно дышать ртом. Можно делать глубокие вздохи. Хотя желательно говорить медленно, когда движешься и, одновременно, разговариваешь, а то начинаешь задыхаться. Особенно мне это помогало, когда я гулял во дворе с ребятами. Может быть именно этот факт повлиял на то, что я говорю и хожу всю жизнь достаточно медленно. Не хватает кислорода!

Ну и третий способ, придуманный мною намного позже, уже в школе, заключался в создании определенной гримасы, с немного искривленной линией губ. При этом между губ образуется отверстие, через которое можно легко дышать. Рот не открыт, он искривлен, но дырка для воздуха есть. Эту гримасу я долго вымучивал перед зеркалом, потому что она могла выражать многие чувства, согласно обстановке. И надо было освоить все варианты. От выражения задумчивости (для урока), иронической-насмешки (при встрече с друзьями), удивления, до доброй улыбки и радости (при встрече с подругами).

Эта методика позволяла даже создавать немного загадочное безразлично-отрешенное выражения лица. Байронизм!

И так я хорошо отработал эту гримасу, что даже, когда прошедший тонзиллит освободил меня от необходимости держать рот открытым, она осталась, как мое «альтерего», как моя визитная карточка. Натренировавшись за годы детства и юности, я уже не мог освободиться от ее цепких объятий. Мы с ней слились в единое целое. Поэтому уже в совсем «взрослом» возрасте, даже до сих пор, некоторые женщины, отмечают у меня на лице некую мимолетную саркастически-задумчивую улыбку, не понимая того, что это всего лишь способ незаметно вдохнуть необходимый мне глоток воздуха.

Как тебя зовут мальчик? Косой Заяц

Моими самыми любимыми литературными произведениями в детстве были Михалковские «Веселые Зайцы», «Зайка-Зазнайка» и «Трусохвостик», а любимыми героями - Зайцы. Волшебная заячья страна настолько очаровала меня, что я включил себя в клан «Зайцев». Я посчитал самого себя зайцем, собирал фигурки, рисунки, рассказы и все-все-все, что связано с зайцами. Любое упоминание о зайцах, вызывало у меня неподдельный интерес. И я настолько утонул в заячьих фантазиях, что когда некая дама, по-моему, в кукольном театре на Маяковской19, спросила меня: «А, как тебя, мальчик, зовут?», не раздумывая, ответил: «Косой Заяц!»

Дама отнеслась к этому разумно, с пониманием, видимо она хорошо знала детскую психологию. А вот мать ахнула! И чуть не умерла со стыда, как сама мне сказала. Ее добило слово «косой». В ее недалеком понимании «косой» трактовалось как «урод». А представлять уродом, перед чужими людьми, своего любимого сыночка было для нее таким позором, который не смоешь даже кровью.

Но для меня это было всего лишь характеристикой зайца, которого завсегда, особенно в сказках, называют «косым». Было составной частью имени. Для нее ─ оскорблением. Она слезно просила меня так больше никогда не говорить. То просила, то приказывала, в общем, всем своим видом как бы говоря - никогда так не делай, сынок! Предлагала мне заменить мое «тотемное» имя на ласково-паршивое «зайчик». Какой там «зайчик»! «Зайчик» ─ это слабак, которого мама за ручку водит. А «Косой Заяц» это ─ мужчина, герой, боец, я бы сказал «супермен», если бы знал тогда это слово.

В общем, мать я не понял. А она не желала понять меня.

Это был первый случай, когда мать продемонстрировала мне двуличие взрослых. Дома она восхищалась моей любовью к зайцам и «Косой Заяц» не резал ее по ушам и не бил по сердцу. Но в присутствии чужого человека, он так занервничала, испугалась и застеснялась, что даже напрочь запретила мне «Косого Зайца». Хотя дома продолжала умиляться моей игрой в зайцев, придумывая новые сюжеты и пропуская «косого» мимо ушей.

С этого часа, мир разделился на две половины - свою и чужую. До этого я вел себя вне дома, также как и дома. Теперь - нет. Мне пришлось подстраиваться к внешнему миру, искажая в чем-то, свой домашний мир, самого себя. Мать, время от времени, добавляла к «Косому Зайцу» еще какие-то новые запреты, количество которых росло и росло. Я не очень вдумчиво относился к ним - не было, видимо, во мне актерской жилки, позволяющей легко переключаться с одного образа на другой, в зависимости от обстоятельств. Лавры Джекила и Хайда мне явно не светили.

Жаль, что мать не объяснила мне, что двуличны и лицемерны по большей части все взрослые. А то я, по неопытности, решил, что эти качества свойственны только моей матери (хотя этих слов, тогда, конечно, не знал) и стал в ее присутствии прималчивать и меньше откровенничать. А то, вдруг, мне опять запретят что-нибудь. При этом открыто со всей душой относясь к другим людям, что было, скажем так, не то, чтобы неправильно, а нерационально.

Последующие годы, показали, что мать не только не желала понять меня, а совершенно не хотела понимать меня, вдумываться в меня, считая свое мнение правильным и, к тому же, единственно-правильным, стараясь слепить меня по своим чертежам, таким, каким она хотела бы меня видеть, а не таким, каким я хочу быть.

За что, собственно, и поплатилась, впоследствии, долгими годами одиночества

Дом

В свой краткий дошкольный период жизни на новой квартире с 1965 по 1967 год, я не запомнил ни отца, ни матери, ни бабки – куда мы ходили, о чем говорили – ничего не осталось в памяти. Кроме одной сцены – как мы, втроем,─ я, отец и мать идем от пешеходного перехода20 к своему новому дому, мимо магазина «Радуга». Помню, что на фонарном столбе, рядом с магазином, висели круглые уличные часы, каждую минуту передвигающие стрелку. Мне было интересно на них смотреть - стрелка перепрыгивала к соседней цифре, а потом еще несколько секунд, тряслась, как в лихорадке, распространяя вокруг себя дребезжащий звук. Я смеялся, не понимая тогда, что это - «советское качество» от которого я, ставши взрослым, буду не смеяться, а плакать горькими слезами. Помню, что на этих часах было где-то 19-40 (семь сорок!!!) - стрелка чуть-чуть приподнялась над получасом. Дело шло к «Спокойной ночи малыши». Улица была очень пустынна – ни людей, ни машин, ни деревьев около домов. А лица матери и отца, как в дурном сне, – не помню! Только – темные фигуры, хотя знаю, что это – они, но лиц – нет как нет…

Вообще - много, чего я помню из своего детства, много... Кроме родительских лиц! Я думаю это не дефект моей памяти, а душевный протест. Вычеркнуты! Развод родителей, как ни крути, сильно повлиял на меня, на мою жизнь, на мое общение с ровесниками и взрослыми. Из обычного, чуть толстенького мальчика, я превратился в «безотцовщину», которую, одни могли безнаказанно обижать, а другие - безалаберно жалеть. Сколь не пыталась мать убедить меня, что отец-подлец бросил нас, я чувствовал в этом их обоюдную вину. Родители, в большинстве своем, возгордившись тем, что научились читать и писать, а также считать до ста, полагают детей несмышленными, неразумными и, что, уж самое глупое, неспособными делать выводы, существами. Но это не так! Предостерегаю родителей, если ребенок, что-то не понимает разумом, он поймет и прочувствует это душой. Ему открыто намного больше, чем взрослым, душа которых загрублена догмами, принципами, приличиями, воспитанием, образование и прочим - всем тем, что превращает живого человека в «сухаря». Будьте осторожны со словами при детях.

Бабку свою совсем не помню до школы. Думаю, что под впечатлением фотографий, родился какой-то образ «скелетика в платочке», но мои ли это воспоминания или наведенные – не знаю.

Переезд на новую квартиру

Самое яркое воспоминание дошкольного периода ─ переезд на новую квартиру. Помню его довольно смутно, за исключением одного момента ─ как мы ехали по улице 1905 года. Меня, естественно, посадили в кабину грузовика и я очень отчетливо запомнил чистенькие, ровненькие, как на макете, ряды беленьких, только что построенных, пятиэтажек, еще не загаженные жителями, аккуратные дворики между зданиями, еще не заросшие корявыми деревьями, улицу, не загороженную многоэтажными домами. После Кутузовского проспекта, который прорезал уже сложившуюся планировку, превратив многие улицы в тупики, изуродовав форму дворов, и загородил небо высокими зданиями, это казалось прекрасной сказкой. Такого я еще не видел.

Пророчески это место отпечаталось у меня в детской памяти. Пройдет двадцать лет и в одной из этих пятиэтажек, я буду встречаться со своими среднеазиатскими друзьями. С грустью и тоской смотреть на Нурхаят - свою неосуществившуюся мечту и понимать, что каждый год отдаляет нас друг от друга все дальше и дальше, но ничего не смогу сделать, потому что каждому овощу - свое время... Хотя все это будет через много-много лет. А пока я, не понимая еще, что такое любовь, ехал в свою новую квартиру, в свою новую жизнь, которая, к сожалению, тоже не сложилась.

Своего нового дома и квартиры я почти не запомнил. Какие-то урывки, да обрывки – окно в большой комнате (оно действительно было большим - в три створки), какие-то безобразные желтые шторы, тусклые обои, телевизор «Аврора» с маленьким красным корабликом в левом нижнем углу под экраном, ежик без головы и ножек, который бегал по квартире – вот и все.

Кое-что, оставшееся в памяти, я постараюсь поведать вам.

Отрывной календарь - численник

Запомнилась отрывной календарь или, как его называла моя бабка, ─ «численник». Он висел все время на какой-нибудь подложке - то бумажной, а потом и пластиковой, чтобы, отрывая листки грязными руками, не запачкать стену. На обороте каждого листика был какой-нибудь «полезный» текст самой разнообразной тематики. От фрагментов литературных произведений, до советов, вроде, второй жизни старой консервной банки. Были там и по-настоящему полезные советы - как завязать морской узел, население столиц мира, как сделать бумажный самолетик, или сложить и разжечь костер. Даже карточные фокусы и, конечно, - народная медицина, что притягивало к нему пожилых людей.

Немногие знают, что численник, стоимостью в три копейки, появился в 1886 году в типографии Сытина, предвосхитившего или, может быть, давшего толчок к выпуску газет-копеек и книжек-копеек.

Мать и, особенно, бабка запоем читали эти премудрости. Бабка, к тому же, сохраняла особенно ценные советы у себя, собрав целую коллекцию. Все они были посвящены одной-единственной теме - лечению. Большинство из них, от старости, были темно-желтыми и ужасно хрупкими. Хотя даже свежий календарь печатался всегда на такой гадкой бумаге, что листик надо было отрывать очень осторожно. Поэтому, зная мою детскую неаккуратность, мне этоо не позволялось. Как не дерну - обязательно порву! Или краешек оторву!

Помнится, что к середине года, от оторванных листочков оставался остаток с некрасивым рваным краем. Его моя бабка ровняла ножом долго и упорно. Это получалось всегда очень плохо, да и грязно - обрезки летели во все стороны. Став немного старше, я понял, что достаточно выдернуть большую проволочную скобку из него, как остатки листочков вывалятся сами.

Сейчас такой календарь редко где встретишь, а, порою, жаль ─ он очень хорошо демонстрировал тому, кто по малости лет, плохо разбирается в днях, неделях и месяца, а считать не умеет совсем, долго ли осталось до самого любимого детского праздника ─ Нового года, Чем тоньше оставалась пачка листиков, тем ближе и ближе подарки!

Цветы на окошках

Помню цветы на окнах – много их было ─ герань, столетник, кактусы и еще какие-то…

Мне нравились только одни, так называемые, «граммофоны» или по-умному - амарилис. Луковичные цветы с достаточно большой луковицей, которые росли длинными тонкими листьями, которые я назвал «ослиные уши». Весною луковица давала одну или две высоких и тонких «стрелки», на которых распускались три, а то и четыре крупных розовых цветка, своею формой действительно напоминающие трубу граммофона. Особенно их украшали большие желтые тычинки на тонкой ножке, все осыпанные пыльцой.

Пыльцу я слизывал ─ вкусно!

На окнах стояла целая кавалькада кактусов, разных форм и размеров, которые я всей душою ненавидел, хотя бы за то, что они колючие. Частенько, размахавшись руками, что-нибудь рассказывая, я напарывался на иглы. И меня это бесило. Бесило настолько сильно, что, как только бабка умерла, я потребовал выбросить всех кактусы. Никакие уговоры матери о том, что они, дескать, красиво цветут, что это память о бабушке, не помогли ─ кактусы полетели на помойку ─ и я стал без опаски подходить к окнам. А чем спровоцирована такая любовь моей бабки к этим отвратительным и колючим цветам - не знаю. Мать утверждала, что они целебные. Но бабка их не ела. Мне кажется, что ее душа находила в них свое самовыражение. Как говорится - каковы сами...

Хотя возможно другое. С завидной периодичностью в прессе проводится идея о чудодейственности кактусов. В начале 1990 годов, когда нашу страну заполнили трубчатые мониторы, создали миф о поглощении кактусами вредного излучения. И многие, даже очень разумные люди, ставили около монитора эти колючки. Но мода быстро проходит ─ и через год-другой кактусы исчезли.

Помню, что земля в цветочных горшках неприятно пахла сыростью и я смеялся - могила! Бабка при этом неприятно морщилась, чуя приближающуюся смерть, а мне было смешно. Иной раз из земли вылетали какие-то крылатые насекомые весевозможных размеров, которых я безуспешно пытался ловить. Горшки стояли на старых, поцарапанных, местами отколотых, потрескавшихся блюдцах, в которых собиралась вода, вытекавшая из горшка. Блюдца всегда были грязные с рыжеватым налетом, будто бы в них нассали. Я считал, что это выделения растений и только спустя много лет узнал, что это ржавчина, вымываемая из некачественных цветочных горшков.

Герань была очень вонючая – ужасно неприятный запах. Несмотря на это, листья герани я ел с превеликим удовольствием. Мне запомнилась их мохнато-бархатистая поверхность. Вкуса большого в них я не находил, но ел, значит организм находил там что-то полезное. Столетник, я тоже ел, с превеликим удовольствием. Его мясистые листья или стебли, черт знает как их назвать, были довольно вкусны, также как и сок, который я выкапывал себе в рот, разрезая лист сверху вдоль. Но потом, когда мать придумала капать мне его в нос от насморка, больше к нему не прикасался. Воротило от одного вида, поскольку эта дура сожгла им всю слизистую носа.

Вообще, моя мать, по какому-то древнему суеверию, считала, что если лекарство причиняет боль – значит действует. Вероятно реминисценция «Не бьет - не любит». Безболезненное лечение она не воспринимала. Что за интерес ─ выпил лекарство и все ─ сиди, жди, когда выздоровеешь. Неинтересно! Не ощущаешь действия! А тут ─ чувствуешь целительный эффект по полной программе. Поэтому жуткие, ныне совсем забытые, лекарства от насморка ─ Кораллгол и Протаргол, были у нее в почете. Чтобы ей их самой...

Чайный гриб

Еще, я с удовольствием пил жижу из-под китайского чайного гриба ─ очень модного тогда растения. У нас он помещался в большой трехлитровой банке, куда насыпали сахар со спитым чаем, а гриб перерабатывал его в какой-то кисловатый напиток с ярким, иногда, очень даже резко-неприятным вкусом. Видимо, все зависело от количества сахара. Не знаю насколько полезен такой «самогон», но пился он с удовольствием, учитывая полное отсутствие прохладительных напитков в то время. Недавно моя детская любовь к этому напитку объяснилась. Я прочел, что в нем может содержаться до 2,5 процентов спирта, как в хорошем барном пиве.

Я с большим интересом смотрел, как растет такой гриб. Сначала это была тонюсенькая пленочка на поверхности воды. Затем из нее опускались вниз «сопли» ─ ниточки, иногда короткие, иногда не очень, с небольшим шариком на конце. Со временем ниточки утолщались, и пленочка также становилась толще. Причем эта пленка, сверху окрашиваясь в сине-зеленый цвет, вздувалась в середине, принимая форму колокола. А внизу все росли и росли новые «сопли», переплетаясь между собой. И, в какой-то момент, я замечал, что на пленке появился еще один уровень – все выросты слились воедино. В отличие от старого уровня, новый был еще светло-серый, зато старый становился темным - болотисто-зеленым.

До этого я не замечал, как растут цветы на подоконнике ─ выросли и ладно ─ мало, очень мало, я смотрел в их сторону. А вот чайный гриб привлек мое внимание ─ ведь я по несколько раз в день отпивал из этой банки. К тому же, через стекло процесс роста был хорошо виден, а сделав засечки на стекле, можно было заметить насколько и засколько утолщается гриб. Вот так, я, непроизвольно, знакомился с ростом растений и мог, воочию, увидеть, как это происходит. За одно это можно сказать спасибо чайному грибу и моим родителям, купившим его. Когда гриб становился очень толстым ─ сантиметра полтора-два, он начинал затухать. Запах от него становился каким-то очень кислым и слишком неприятно бил в нос, вызывая какой-то рвотный эффект. Мать как-то делала от него отростки, а как я не заметил, старый выбрасывала, а новый начинал все сначала.

Как я уже сказал, помимо кислоты, гриб вырабатывал и спирт. Потому что при каком-то сочетании параметров ─ то ли много сахара, то ли слишком тепло, спирта становилось много - напиток приобретал некий, непонятный для меня тогда, привкус и меня немного «штормило» после выпитого. Это было необычно и очень приятно, создавая радостное настроение.

Вареное мыло

Насколько прилипчивы привычки детства!

Зачастую, беря в руки обмылок, я думаю, что неплохо было бы его сохранить, чтобы потом, из нескольких таких обмылков, сварить новое мыло. Потом я трясу головой, чтобы отогнать от себя нахлынувшие воспоминания детства и, ломая, выбрасываю его в унитаз.

Моя бабка любила чистоту, но на ее несчастье, жить ей пришлось именно в ту пору, когда не было самых нужных предметом - спичек, соли, мыла. Революция, Гражданка, Первая голодная пятилетка, потом война, затем послевоенная разруха и только перед пенсией она смогла жить не боясь, что завтра это исчезнет из продажи. Привыкнув экономить и копить, она держала в доме много мыла, спичек и соли, постоянно напоминая мне о том, что эти вещи первыми исчезают в неурядицах и надо иметь их запас. Ее слова подтвердились в кризисные 1980-е, когда мы получили карточки на мыло, а спичек, да и соли, днем с огнем было не сыскать.

А в детстве, ребенком, я с интересом наблюдал, как она собирала обмылки, оставшиеся в мыльнице, в большую, бывшую когда-то эмалированной, а ныне - пообколотую, кружку. Обмылки были разных цветов, чем очень привлекали меня. Когда их набиралось более, чем полкружки, бабка, заливала их водой, чтобы они рассклизлись, превратившись в тягучие сопли. Я залезал туда пальцами и разминал тягучую смесь между пальцами. Все это было безумно интересно, поскольку я мог смешивать между собой разноцветные полосы, получая необыкновенные цвета или узоры.

По прошествии нескольких дней, хорошенько перемешав содержимое, бабка, ставила кружку на газовую плиту и выпаривала воду в течении нескольких часов на маленьком огне. Вонь стояла невероятная, но мне она нравилась. Почему - не знаю. Наверное потому, что это был запах созидания.

Когда воды почти не оставалось, кружку ставили под холодную воду и сваренное мыло отскакивало от нее, вместе с кусочками оставшейся эмали. То, что не выпало, бабка соскребывала ножом.

Полученное, клалось в мыльницу для мытья рук. Мать всегда воротила нос от этого, поскольку несколько раз резалась кусочками отскочившей эмали, призывая бабку прекратить идиотничать. «Сейчас мыла много и оно недорого» - уверяла она. Но бабка была непреклонна и продолжала варить свое мыло. И только за год перед смертью бросила это занятие.

Я мыл руки им с удовольствием. Еще бы - в нем была капелька и моего труда! Гордость!

Общая обстановка

Запомнилось, что в квартире всегда было парко и душно. Готовили все, и мать, и бабка, готовили много, а, главное, долго. Домашняя кухня отличалась от промышленной только объемом работ. Полуфабрикатов тогда не существовало, простейший суп варился по четыре часа. Рядом с плитой резали, чистили, крутили фарш, мыли посуду. Грязь летела во все стороны. Кафеля не было - стены были крашены масляной краской. После каждой готовки надо было начисто вымывать кухню, но сил, да и времени, уже не было. Мамку хватало только на то, чтобы быстренько съесть приготовленное, поговорить со мною минут пятнадцать, да завалиться спать, чтобы завтра не проспать на работу. Поэтому, мягко говоря, обстановка была антисанитарной. Хотя, уверен, на мне это сказалось только в лучшую сторону.

Стиральные машины тогда представляли собой дорогую и не очень удобную игрушку, а главное - купить их было довольно сложно, даже если были деньги - дефицит. Поэтому на газовой плите не только жарили и варили, а еще и кипятили белье в огромном зеленом баке, помешивая его здоровой, отполированной руками за многие годы, до зеркального блеска. Потом белье полоскали в ванной, и вешали сушиться на кухне или в ванной комнате, а в хорошую погоду на балконе. Поэтому потолок, и в ванной, и на кухне был пятнисто-бурый от осевших на него испарений и потрескавшийся, просматриваясь через нотный стан протянутых веревок.

Мать стирала белье ночами – я ложился спать, а из ванной неслось: «жик-жик-жик» и шум воды из выживаемого белья. Когда мать вешала белье ─ это было хорошо слышно по характерному звуку табуретки, передвигаемой по кафельному полу ─ я всегда вздрагивал ─ как бы она не упала и не расшиблась. На то были веские причины. Табурет советского производства был корявым, а пол в ванной ─ неровным, и все это тряслось и качалось.

В ванную ставили металлические тазы и стиральную доску. Пластиковых тазиков тогда еще не было ─ они стали появляться где-то в начале 70-х годов ─ поэтому пользовались алюминиевыми и эмалированными, у которых эмаль местами была отколота и они чертили на ванне черные и рыжие полосы. От такого варварского использования, ванна была напрочь испорчена ─ и подрана, и поцарапана. Знал людей, которые в ванной засаливали огурцы и капусту на весь год, а мылись в раковине – были и такие «москвичи». В нашей ванне прежний жилец замешивал цемент для того, чтобы положить плитку на кухне и на балконе. После это ванна выглядела так, будто бы ее черти когтями драли, а ему было нормально. Ужас, ужас…

Люди, приехавшие после войны из деревень, не только не понимали и не принимали городской жизни и городских атрибутов, но еще и пытались приспособить городскую жизнь под свой родной деревенский уклад. Привыкши пользоваться корытом, они воспринимали ванную, как большое корыто, не понимая того, что выбросить старое и купить новое корыто – просто, а поменять ванную – очень сложно. Положение усугублялось еще и тем, что все давалось бесплатно. Никто не чувствовал, ни жалости, ни ответственности за дармовое. Черт с ней с ванной – дали одну, авось дадут и другую. Государство не обеднеет (был и такой слоган).

Может быть виновата эпоха, вначале перебившая массу народа в лагерях, а потом, кинувшая оставшихся под фашистские танки. Послевоенные люди особенно остро ощущали себя гостями на этой земле, поэтому ничего не берегли и ничем не дорожили.

Еще врезались в память вечно капающие, гудящие, крантики в ванной и на кухне, по слесарской науке, именуемые вентилями. Сейчас они встречаются довольно редко, а тогда для горячей и холодной воды были отдельные регуляторы, которыми никогда нельзя было установить нужную теплоту, поскольку давление воды то и дело скакало. Мы жили на последнем – пятом – этаже, насосы были слабые и еле-еле допихивали воду до нас, поэтому, если где-нибудь ниже открывали холодную воду (чтобы налить чайник, например), то у нас вода сразу же становилась горячее. Вот и приходилось, соответственно обстановке, вертеть вентиля, то влево, то вправо.

Внутри этих вентилей были резиновые прокладочки, купить которые можно было только по великому блату – в магазинах их не было, а, если они и появлялись в продаже, то за ними выстраивалась огромаднейшая очередь и они распродавались в момент. Иногда слесарь приносил нам две-три штучки и продавал их нам, вне зависимости от количества, за бутылку водки. Мать была одинока и слесаря вечно приставали к ней. Я помню, как она ругалась и отбивалась от их рук. Поэтому они требовали так дорого, обзывая ее «недавалкой». Резина, из которой делались прокладки, была дрянь, поэтому служили они, максимум, месяц, после чего вентиль надо было снова откручивать и менять резинку. Моя мать так лихо это делала! Но, несмотря на все ее старания, из смесителя все равно постоянно капало (иногда лило, и днями, и ночами) и на мойке сохранялось ржавое пятно.

И только, когда я закончу институт, через долгих восемнадцать лет, то научусь самостоятельно изготавливать эти резинки. И буду ими обеспечивать не только себя, но, и многочисленных друзей, и соседей, воруя листовую резину на работе.

Вентиля не только капали, но еще и выли. Когда я поворачивал его, чтобы пустить воду, то в трубе появлялся звук, тональность которого менялась от угла поворота. Начиналось обычно со свиста, воя и шипения, усиливающегося при откручивании и переходящего в барабанный бой, при котором вода из крана уже не текла, а вылетала большими крупными каплями с «пердящим» звуком и труба вся тряслась, как будто бы ее била лихорадка. Покрутив вентиль, можно было подобрать самый тихий звук, а то и полностью подавить его, хотя вода при этом имела обыкновение течь не так как надо – либо слишком слабо, либо слишком сильно. Гораздо хуже было то, что подобрав один кран нельзя было крутить второй – шум тотчас появлялся, поэтому, вертя вентили взад-вперед, я подбирал не нужную теплоту воды, а минимальную громкость. Но иногда, например, когда я мылся, приходилось мириться, и с шумом, и с грохотом, иначе мне пришлось бы обливаться либо слишком горячей или, наоборот, слишком холодной водой.

К слову о воде!

Вода содержала остаточный хлор!

И в большом количестве. Я затрудняюсь вспомнить доколе это продолжалось, но, кажется, до середины 1970-х годов (не помню чтобы вода воняла, когда я поступал в институт). А тогда, порою, это было просто невыносимо.

Помнится, как иногда в ванной, поскольку там не особо проветривалось, за время моего пребывания в школе, скапливалось столько газа, что он ел глаза. Когда я входил туда, дабы вымыть руки, придя домой, то приходилось зажмуриваться. Единственным спасением, было открыть входную дверь и дверь в ванную комнату, а, если на улице не мороз, то еще и балконную или южное окно. Поток воздуха вытягивал вонь из ванной и туда вскорости можно было зайти не кашляя и не зажмуриваясь. Поэтому, повзрослев, я сделал окошко в ванной комнате раздвижным, чтобы можно было легко проветривать ее насквозь.

Бывали случаи, особенно, если воду отключали, а это тогда случалось довольно часто (не знаю из-за чего - может многочисленные прорывы, а может быть водопровод не справлялся с нагрузкой), что в смесителе скапливался хлор. И, когда вентиль открывали, из носика, с шумом, вылетали брызги в облачке резко пахнущего газа. В таких случаях, и я, и мать, вздрогнув, с руганью, отскакивали от смесителя. Но это было не столь большой бедой, поскольку, после хлопка, обычно, текла уже нормальная вода.

Гораздо хуже было когда вода была хлорирована, но не сильно, поэтому в ванной вони не было, из крана ничего не пшикало, но стоило только включить душ и задвинуть занавеску... Многоструйный поток распылял значительно больше газа, чем толстая струя из носика, поэтому, начав мыться в нормальной атмосфере, я, не домывшись, кашляя и захлебываясь жгучей вонью, выскакивал на свежий воздух, чтобы отдышаться и проветрить ванную.

Воду из-под крана мы практически никогда не пили. Боялись. Она имела откровенный металлический привкус, как будто лижешь железяку. Дома мать держала широкую пятилитровую кастрюлю, в которой «отстаивалась» водопроводная вода. Она стояла без крышки и, время от времени, мать помешивала в ней воду половником - чтобы лучше выдыхался хлор. Из-за больших размеров кастрюли, чайник из нее наливали все тем же половником - не очень удобно, зато отстоянная вода, на самом деле, была вкуснее, чем та, которую наливали непосредственно из крана. Я, по лености, много раз забывал доливать кастрюлю и мне нередко приходилось наполнять чайник неотстоенной водой. Гадость! И вкус мерзкий, да и на поверхности чая образовывалась какая-то отвратительная пенка, желто-зеленого болотного цвета, с неприятным режущим вкусом.

Когда вода воняла особенно сильно, мать говорила, что, видимо, в воду попала какая-то кишечная палочка. Но это было совсем не так. Говорят, что сколь веревочке не виться, а конец все равно будет - в 1970 году в Москве объявили эпидемию холеры. Она, как я понимаю, ходила уже несколько лет, но советская власть замалчивала это, хотя воду хлорировала от всей души. В ленинском 1970 году, да и три последующих года вода пахла особенно гадко.

Вода не только дурно пахла, но разъедала кожу. Я перестал пользоваться ванной и всю жизнь моюсь исключительно под душем.

Пока была жива бабка, на кухне, рядом с выключателем, постоянно висели гирлянды сушеных грибов. Мне настолько сильно врезался в память их пряный запах, что не покидает меня до сих пор. Он был настолько приятен, что иногда я отламывал кусочек гриба, растирал между пальцев и подносил к носу, чтобы вдохнуть его запах. Грибной порошок, попадая мне в ноздри, заставлял чихать, оставляя очень надолго запах прелой листвы. Потом, ставши старше, подобный аромат я чувствовал в махорке и настоящем сигарном табаке, откуда-нибудь с Кубы, иногда - в каких-то сортах чая и конечно – осенью, в промокшем ночью, и, высушенном дневным солнцем, лесу, когда вся земля покрыта плотным слоем желтой, охристой, коричневой и зеленой листвою.

Грибы были черные, хотя бабка их называла «белые». Я не понимал этой тонкости и только потом догадался, что она называет «белыми грибами» любые сушеные грибы, которыми можно приправить суп. Покупала она их у каких-то старух, торговавших ими, втихаря, у магазинов или у пункта приема стеклопосуды. Потом, когда бабка перестала выходить из дома, грибы покупала мать в переходах метро, а бабка, проверяя их дома, очень часто выбрасывала, ругая мать за бестолковость и неумение отличить хорошие грибы от дурных.

Обидно, но мать так и не освоила эту премудрость. Поэтому, когда бабки не стало, вместе с нею ушли от нас и «белые» черные грибы, пропал, так любимый мною, прелый грибной запах, пропал суп с грибной приправой… В общем жизнь стала намного преснее.

Стыдно признаваться, но моя мать совсем не умела готовить. Это тема отдельного разговора, сейчас хочу отметить только одно – почему? Я долго думал, следя за ней, и понял – она не ощущала вкуса пищи, считая самым важным в еде – объем. Конечно, она могла отличить кислое от горького, но не более того. Ее любимым вкусом было сладкое, а какое сладкое – без разницы. Вполне естественно, что с такими способностями, ни о какой кулинарии не могло быть и речи. Последующий жизненный опыт показал, что этим страдает половина населения, поэтому называет домашнюю стряпню вкусной.

Еще помню, как пели трубы. В ночной тишине это было очень хорошо слышно, особенно зимой, когда все окна и форточки на ночь закрывались. Весь дом затихал и только басовитый гул труб слышался из ванной. Он был негромкий, но, скажем так, всеобъемлющий. От него нельзя было никуда спрятаться. Даже, накрывшись с головой одеялом. Равномерный, иногда с некоторыми волнообразными колебаниями тона, он не раздражал, а, наоборот, усыплял меня. Иногда я воображал, что плыву на пароходе, а там работает мотор. А раз он работает – значит – плывем – следовательно – жизнь продолжается. И мне было очень хорошо и спокойно засыпать.

А когда ночь выдавалась ветреная – в вентиляционной трубе завывал ветер, точно так же как он завывает в трубе деревенского дома или в неплотно прижатой оконной раме. Именно этот звук для меня – звук детства. Я помню как сладко спал под него в своей детской кроватке, какие прекрасные сны видел. Улучшая свою жизнь я потерял нечто такое... такое романтическое, которое невозможно купить, подделать или заменить чем-то другим. Чтобы повторить те самые ощущения сейчас, надо вернуться обратно в свой старый дом, и лечь в старую детскую кроватку, которой, к сожалению, уже в том доме нет, закрыть глаза и слушать… слушать… слушать…

Только в Турках в Иринкином доме я слышал похожий звук. Нет, конечно, не такой, какой был в детстве, а совершенно иной, но он также убаюкивал меня и уносил в сторону все печали и горести.

Все двери в нашей квартире были немного перекошенны и не закрывались полностью, поскольку бабка ими колола свои любимые грецкие орехи. Щипчики, в ее понимании, нужны были только для раскалывания сахара, а вот орехи требовалось колоть дверью. Как она делала, и до войны, и после войны, и в раннем детстве – так, как научили ее родители, так как было принято в их среде в те, далекие от нас, годы. Она быстро умерла, но трех лет хватило, чтобы испортить все двери, даже дверь в ванную.

Среди наших соседей процветало нищенство. Мать рассказывала такую историю - когда еще жили в отцовой квартире на Кутузовском, соседи сверху купили холодильник. Они взяли на работе взаймы, а чтобы вернуть долг им пришлось так экономить на еде, что они, приходя домой, лежали не двигаясь, дабы сохранить силы и не разжигать аппетит. И так - целых три месяца.

Кстати о холодильниках ─ у нас был «Саратов», без компрессора. Не знаю, чем руководствовались мои родители, покупая его, ценой ли, или они действительно хотели купить бесшумный агрегат, но мне повезло ─ этот «Саратов» действительно не шумел. Работал идеально лет пятнадцать. Единственное, что плохо – морозилка в нем была очень ребристая и, из-за высокой влажности в квартире, быстро обрастала плотной снежной «шубой». Помню, чтобы не выключать, но размораживать его, бабка, ножом обрезала, соскребала эту «шубу», кусочки которой я, незаметно, совал в рот, наслаждаясь вкусом талой воды.

Не знаю почему детей так привлекает талая вода ─ сосульки, снежинки, ледышки, мороженое, в конце концов. Проходит детство и интерес к талой воде исчезает. Я, например, лет с 12-13 сосульки больше не ел и даже потерял интерес к мороженому.

Мало, кто помнит, что тогда были, по американскому образцу, газовые холодильники, которые не расходовали электричество. Опасные, в том смысле, что газовый фитилек мог погаснуть и комната наполнится газом. Было несколько взрывов, но мало, поскольку благодаря общим кухням эта техника всегда была под присмотром. С отдельными квартирами и пьяными русскими, количество взрывов возросло, да и ущерб от них тоже.

Кстати в новом доме уже не было газовых счетчиков. В старых, они были. У моей тетки на улице Мечникова счетчик газа висел очень высоко под потолком – громадный круглый как вокзальные часы, зеленого цвета, с небольшой красной стрелочкой в углу. Удивительно, что при таком большом габарите на нем были маленькие циферки, которые я, со своего тогдашнего роста, еле-еле мог разглядеть. Так что тогда за газ надо было платить. Казалось бы кипятить белье становилось невыгодно, но малоимущих не обманешь – они обнаружили, что при очень малом расходе газа счетчик не крутится. Поэтому была такая штука, под названием «жулик», в виде диска, размером с донышко кастрюли, со множеством мелких отверстий, которая распределяла небольшое пламя на большую поверхность. Чайник нагревался, за полчаса, за час, но нагревался, а газ – не считался. Видимо поэтому, счетчики для газа и отменили.

Интересно, что в конце 1990-х годов, мои знакомые, эмигрировав России в Германию, точно также обманывали счетчики для воды, пуская воду, по малой капле, в бачок, который ставился в душевую кабину. За день наливалось около 20-30 литров - достаточно чтобы, и чая попить, и обед приготовить, и даже посуду помыть. Коммунальные службы чувствовали обман, поэтому раза два в месяц по квартирам бегал мастер-водопроводчик из арабов и искал утечки, но ничего найти не мог.

Зимой, пар от стирки и готовки осаживался на холодных окнах, образуя непрозрачную белую пленку, которая к низу стекла превращалась в наледь, достаточно толстую в треть, а то и в целый сантиметр толщиной. Я любил, тонким ножом поддев ее, сковырнуть со стекла и съесть. Холодненький приятный вкус талой воды. Наледь на стеклах - символ моего детства. Поскольку, позже ее не было ни в одном доме, в которых мне приходилось жить или просто бывать. Наши пятиэтажки, через Чехию, пришли к нам из Франции, Именно там, после варварских англо-американских бомбардировок, зародилось поточное панельное домостроение. Несмотря на теплый климат Франции в домах проектировались двойные рамы с толщиной 50 мм. Все бы было хорошо, если бы эти рамы герметизировали. Но строительство шло в спешке, все благоустройство жилья было возложено на проживающих, а те, вроде моей матери и ее знакомых, даже не понимали как сделать окна теплыми и почему в квартирах холодно. А все было очень просто ─ достаточно было запечатать пространство между двойными рамами ─ как делали в деревнях ─ замазкой, ватой, лоскутками ткани, бумагой ─ любым доступным материалом. Но моя мать почему-то налегала на щели между окном и коробкой ─ заклеивала рамы бумагой, затыкала щели поролоном, ватой, укладывала на подоконник какие-то немыслимые тряпки – было весьма живописно, но теплее не становилось. Балконная дверь, даже летом, была заложена какой-то старой (по-моему моей детской) вонючей шубой – чтобы не дуло. Становилось только душнее и душнее, поскольку приток свежего воздуха сквозь щели прекращался, а холод от остывших стекол продолжал вымораживать квартиру. Перемудрили архитекторы со стеклами, слишком большие они для нашего климата. Да, я понимаю,─ намного светлее, но и намного холоднее. Интересные цифры (я их правда получил, когда стал намного старше – лет в 13) ─ площадь большого окна ─ 3 квадратных метра. А у нас в комнате было два окна ─ целых 5 квадратных метров холодной поверхности из 45 квадратных метров площади стен. Одна шестая!

Вот мы и мерзли, як цуцики!

Так вот, когда нам в школе объяснили, что воздух очень плохо проводит тепло, до меня дошло, как утеплить квартиру. Сначала я измерил температуру стекла при помощи старинного термометра, который долгое время стоял в холодильнике. У него колбочка со спиртом не была спрятана внутри корпуса, а торчала снаружи. Я минут пять держал ее прижатой к стеклу и получил ─3 градуса, когда на улице было около ─15. Законопатив двойные рамы ватой, я выждал два или три дня и измерил температуру стекла снова. Результат превзошел все ожидания: +15 градусов. С той поры я больше никогда не видел наледи на стеклах, зато в квартире стало теплее. А вот в каком классе это было - не помню. Физику с пятого что ли проходили?

Что еще мне запомнилось в нашей старой пятиэтажке, так это греющие стены. Сейчас снова возвращаются к этому способу обогрева. И правильно! Нет ничего более приятного, чем ощущать тепло от стены. Видимо, столько поколений до нас засыпали, прислонившись к теплой стенке печи, что это вошло в привычку.

Внутри стены, между кухней и комнатой была проложена труба отопления, а сама стенка была покрыта белой штукатуркой. Матери это ужасно не нравилось, белая стена ее почему-то раздражала. Может быть она навевала воспоминания о деревянном доме, всей душой ненавидимом матерью, где была подобная оштукатуренная стена печи. Ей хотелось все заклеить обоями. Вспоминая те старые советские обои, думаешь, что штукатурка лучше. Может и пачкается, зато не выгорает. Слава богу - к штукатурке обои не клеились и, не придумав ничего умнее, мать замазала штукатурку какой-то розовой масляной краской - под цвет обоев. Розовый цвет мне понравился, но вот проблема – стена завоняла прогорклым маслом и зашелушилась розовыми листочками.

Чай моего детства

Мне запали в память чаепития моего детства.

Последние двадцать лет я, вообще, не видел байхового (рассыпного) чая и пью исключительно в пакетиках. А мои неоднократные попытки, вспомнить вкус байхового чая, путем использования каких-нибудь вспомогательных устройств для заварки чая, вроде, ложечек с крышечками, шариков с ситечками, к сожалению, успеха не имели. И причиной тому моя беспросветная леность. Ведь после одной чашки, хочется выпить другую, и пусть ситечко для заварки серебряное, но ведь его надо обязательно вымыть, прежде чем насыпать следующую порцию, да еще и подсушить. А ведь ситечком в чайную коробку не полезешь, значит еще нужна и ложка!

И вот столько дерготни, только ради того, чтобы выпить чашку чая. Нет ─ это не по мне! Недаром у китайцев или японцев ─ заваривание чая называется чайной церемонией. Действительно ─ церемония. Надо же столько церемониться! А с пакетиками просто – взял и положил в чашку. Хотя с 2016 года я начал эксперименты с френчпрессом. Вещь удобная, хотя ее тоже надо мыть, но, по крайней мере, пореже, чем ситечко, зато аккуратно, учитывая острые края сетки. Поэтому, по сей день, чайный пакетик остается основным источником чая для меня.

А тогда, когда даже ложечка с крышечкой для заваривания была экзотикой, мы готовили чай в огромном, пузатом, фаянсовом чайнике, чтобы заварки хватало с утра до вечера. Во многих домах были такие низкокачественные фаянсовые чайники, производства Дулева или Вербилок, характерной особенностью которых, были ─ отломанные ручки на крышке и выщербленные носики. Прочность их составляла желать лучшего. Помню один чайник, купленный матерью к какому-то празднику, который лопнул, когда в него первый раз налили кипяток. Она так испугалась, что меня могло обварить, что перестала покупать новые чайники. А, когда это все же пришлось сделать, то стала заваривать его не на столе, а на подоконнике в кухне - подальше от людей. На всех чайниках прослеживалась сеточка трещин, которая после многочисленных заварок приобретала темно-коричневый цвет. Носик внутри казался очень темным - даже не коричневым, а, скорее, эбеновым. Вымыть его не представлялось возможным, поскольку он был тонок и не каждый ершик туда пролезал21. А, если это и удавалось, то чистоты хватало на одну-две заварки от варварской методики заваривания, которую я опишу ниже.

Этих чайников я страшно боялся, поскольку откалывались не только носики и ручки, но и краешек у крышки, нагреваемой выходящим паром. В соседнем доме умер мальчик, выпивший чай с кусочками фаянса от треснувшей крышки. Кишки у него разболелись, родители, сдура, дали еще и слабительное, произошло прободение, да плюс наша отечественная медицина - в итоге - труп. Еще меня раздражали обколотые крышки тем, что я вечно резался ими когда мыл чайник. Поэтому, ставши старше, я аннулировал крышки, заменив их тяжелым учебником, которых в доме всегда было вдоволь.

Внутри чайников, от долгого нагрева и частого мытья эмаль на фаянсе облезала, обнажая бисквит, который мгновенно окрашивался в грязно-коричневый цвет всевозможных оттенков, отчистить который было невозможно, настолько крепко он въедался. Поэтому чайник внутри выглядел всегда неприглядно.

Процесс заварки чая, в нашем доме, действительно напоминал некий магический ритуал.

Чайник мыли, затем обдавали кипятком внутри, засыпали в него чай и заливали кипятком наполовину или чуть больше, после чего настаивали до пятнадцати минут. У некоторых для этого была специальная кукла, которую надевали на чайник, чтобы сохранить тепло. Домашняя делалась из старых тряпок, а магазинная бывала даже из поролона и изображала русскую бабу в платочке с широкими юбками, облегающими чайник со всех сторон. От постоянного намокания, перегрева, чайных испарений и прикосновения немытыми руками, кукла эта выглядела, мягко говоря, совсем неопрятно, а у некоторых ─ откровенно грязно. Подчас, подвыпившие мужчины, шутили, что она придает чаю запах пиздятины, поскольку именно этим местом садится на чайник. А иногда, перебрав отнюдь не чая, кое-кто с громким хохотом даже лазил под юбки22. Мать тоже, по общей моде, купила такую, но, сделанная плохо, она быстро расползлась по швам. Нитки не выдержали, ни тепла, ни влаги. Поэтому бабка, по старинке, засовывала чайник под подушку. Но, после того, как я, не зная, завалился на эту подушку, едва не обварившись сам и залив всю кровать черным чаем, она стала заворачивать чайник в большое махровое, китайское, полотенце. А вот уже после настаивания, чайник доливали кипятком до верха.

Все было не так просто – взял и выпил – чувствовалось, что чай это не водка!

Как бы ни старался народ, но получить из низкосортного чая тех времен, вкусный напиток было невозможно. Экстрактивность его была настолько мала, что давала светлый цвет. В принципе, этим надо было удовлетвориться и пить то, что есть. Но русский менталитет максималистичен. Качеством чая считался не вкус, а цвет, которого добивались любой ценой. Кто-то сажал кукол, кто-то томил чай под подушкой около часа, самые извращенные умы его, либо кипятили, либо добавляли в него пол-ложки соды. Голь на выдумки хитра!

Томленый чай, а уж, тем паче, кипяченый, приобретал такой отвратительный вкус, что, несмотря на то, что он остался у меня в памяти, описать его словами я не решаюсь. Могу сказать точно, что ничего, кроме отвращения он не вызывал. Несколько раз, когда бабка перебарщивала то ли с томлением, то ли с содой, меня рвало.

Вообще, для обозначения дрянного чая использовалось слово «Веник», известное еще с дореволюционных времен.

Чай заваривали чаще всего на целый день, чтобы не повторять эту утомительную процедуру повторно, а, придя с работы, быстро напиться чаю. Поэтому вечером пили, так называемый, «старый чай». Запах у этого «сорта» чая был совсем мерзким ─ кисловато-тяжелый с откровенной тухлецой. Его разбавляли водою, чтобы не так противно было пить. В некоторых семьях, пили один чайник несколько дней, тогда чай приобретал особенно гадкий кислый вкус.

Иной раз, когда в чайнике заканчивался чай, а заваривать новый было либо не охота, либо жаль, то в чайник просто доливали кипятку. Такой напиток именовался «Спитой чай». Кстати, по моему мнению, это была меньшая мерзость, поскольку не так сильно воняла. Хотя, на самом деле, это и чаем трудно было назвать.

А моя бабка, может от жадности, а может по привычке, переживши столько голодовок, сушила старый чай, растирала, а потом заваривала вторично. По каким-то, только ей ведомым признакам, она отбирала чаинки, которые выбрасывала и которые оставляла. Это называлось «Повторный чай». По всему дому лежали ее марлечки, давным-давно окрашенные во все оттенки коричневого цвета, на которых сушилась старая заварка, издавая неприятный кислый запах.

Самым противным для меня было мытье чайника. Ненависть к чаинкам, липнущим ко всему, чему только можно, до сих пор сохранилась во мне, поэтому я не люблю рассыпной чай. Куда выбрасывать старую заварку? В раковину нельзя ─ засорится. Тогда у нас «крокодилов» не было. Значит – в унитаз. Но для этого чайник надо было налить водой. Потом выплеснуть все это. Но на стенках оставались чаинки, значит ─ наливай снова. И иногда так по несколько раз. Слава богу, что у меня был совмещенный туалет. А если бы ─ раздельный? Что тогда ─ ходи из двери в дверь. Ужас!

Но русские не лыком шиты и дух Левши течет в наших жилах! Была попытка сделать пакетик для заварки из марли. Чай засыпали в марлю, завязывали и клали в чайник, потом марлю вытряхали и мыли к следующей заварке. Но у меня почему-то (видимо руки кривые) заварка, вместо того, чтобы выкатится колобочком из марли, летела веером во все стороны мимо унитаза.

Добавлю пару слов о самом чае.

Чай тогда продавался в маленьких кубиках из бумаги по 50 и 100 грамм. Мне кажется, что была даже меньшая упаковка ─ 30 грамм. Но! ─ не помню точно ─ могу и соврать. Кубик делался из темноватой, достаточно плотной бумаги светло-фиолетового или розового цвета, с внутренним фольгированием. А снаружи это схватывалосьцветной, чаще всего, зеленоватой ленточкой с весьма хитроумной картинкой-этикеткой. На грузинском чае были какие-то непонятные буквы, на индийском – тоже. Мне было интересно рассматривать их, были они какие-то загадочные, сразу чувствовалось, что это не банальное молоко из соседней деревни, а иностранный, заморский или, как называли чай-кофе до революции: «колониальный товар». Что меня потрясало до глубины души, так это логотип Московской чаеразвесочной фабрики сделанный из букв ЧМФР, где сопряженные Ч и Р составляли чайник, М ─ крышку, а Ф ─ ручку на крышке. Его можно увидеть на следующем снимке. Великолепное владение обпазами. Жаль, что имя этого художника кануло в Лету.

Я любовался логотипом, пытаясь придумать что-нибудь подобное. Но, к сожалению, ничего толкового я так и не придумал, кроме того, что заменил фашистскую свастику на сочетание букв У и Б.

Однажды я обнаружил на этикетке слово «байховый», Это слово произвело на меня ощущение чего-то мягкого, пушистого, ласкового, как будто бы я притронулся к котенку. Но что оно обозначало? Я не знал и спросил у матери… но, к сожалению, моя мать обладала очень плохим качеством ─ она никогда не признавалась в том, что чего-то не знает. К тому же, очень боясь продемонстрировать свое незнание, ни у кого ничего сама не спрашивала. Что такое «байховый» она не знала, спросить у других - стеснялась, поэтому начала врать, крутить, то вправо, то влево, что, дескать, это обозначение сорта, тыры-пыры… Я не понял ничего из ее слов, кроме одного ─ она не знает. У других взрослых я об этом не спрашивал. Просто забывал ─ этот вопрос не казался мне важным ─ было множество других вопросов, на которые я хотел получить ответ от взрослых. А этот все откладывался и откладывался на потом, откладывался… пока я сам не стал взрослым и не выяснил, что байховый ─ значит «рассыпной». В натуре ─ мягкое и пушистое! Был еще чай № 36, название которого также представляло для меня загадку. Оказалось, что в нем просто 36% индийского чая.

Сортов чая было довольно много, хотя, как сказал какой-то шутник, было только два сорта: «чай с палками» и «палки с чаем». Факт! В чайных пачках порой встречались такие дубины! Особенно, когда его стали упаковывать по 100 грамм. Мать на полном серьезе считала, что эти пачки были сделаны только с этой целью - засунуть туда длинные палки, не влезающие в 50 граммовые.

Чай был довольно дорог от 36 до 48 копеек за 50 грамм, что в 100 раз дороже картошки и в 80 раз дороже хлеба. На свою зарплату инженер мог купить всего лишь 10 килограммов чая.

Мать старалась краснодарский не покупать, считая его за помои, а отдавала предпочтение грузинскому. Ну, а если в продаже был чай и деньги на него, то покупала индийский, отзываясь о цейлонском, как о несбыточной мечте. Когда она его все-таки купила, то...

мне он не понравился. Я не скажу, что он был плох, но он не был так хорош, как расписывала его мать. Воистину - соседская курица гусыней кажется. Я помню, что тогдашний чай, весь был одинаково гадок, но краснодарский - просто отвратителен. Ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Даже грузины, считающие чай оскорблением, для своей винодельческой земли, нанесенным «русской собакой», делали лучше.

Когда денег у матери не стало совсем, то я узнал, что такое «прессованный» чай, который мы называли «Кирпичный». В магазине цокольного этажа высотки на площади Восстания продавался такой «образчик грузинской чайной культуры». Вот здесь я четко помню, что весил он килограмм, а стоил всего лишь 2 рубля. Это была плитка размером с лист А5, толщиною на два пальца, состоящая из спрессованных веток и огромных листьев чая. Его приходилось распиливать ножовкой или раскалывать щипчиками для сахара. С краев щипчиками было легко, но ближе к середине ─ практически не возможно. Поэтому, мы его, или пилили, или, поставив «на попа», били по тонкой стороне молотком. Во все стороны летели ветки длиною с человеческую кисть, обломки листьев, иногда ─ кусочки ствола. Все это собиралось, еще раз (если получалось) кололось щипчиками и засыпалось в чайник.

Вот тогда я познал вкус истинного «Веника»! Запах этого «чая» был схож с запахом намокшей конопли, хотя вкус самого пойла мне, вообще-то, нравился. По крайней мере, мать его не настаивала и он получался слабым. Пусть ─ слабым, но зато не с «выпяченным» изуродованным вкусом. Он не был, ни черным, ни зеленым, а так ─ серединка-наполовинку. Что-то промежуточное между традиционным чаем и табаком. Мне кажется туда шли все отходы, может даже и от вишни. Когда мы раскалывали его на подстеленную газетку, я находил вкусные веточки и листья, которые тут же отправлял их в рот, порою долго-долго рассасывая.

Но ни что не вечно в СССРе и «Кирпичный чай», разделив участь многих продуктов, тоже исчез из магазинов, чем поверг мать в тоску и уныние, поскольку пить чай она любила, а платить - нет. Байховый для нее был слишком дорог.

И последний чай о котором хочется вспомнить – это чай в таблетках. Он считался как бы растворимым и упаковывался в длинные картонные цилиндрики, наподобие тех, в которых сейчас продают шипучие витамины. Вообще, по рассказам матери, растворимый чай активно разрабатывали, но что-то там такое не срослось. Мне кажется - испугались, что ребенок, бездумно, накидает, ради интереса, в стакан несколько таблеток и подохнет. Действие чифиря мне удалось посмотреть - зрелище достойное. Хотя сделать его проще простого - пачка чая на стакан воды, прокипятить - и готово! Потягивай маленькими глоточками и наслаждайся. Но, к счастью, несмышленному ребенку, до такого не догадаться.

Сейчас ничего подобного я не вижу, даже фотографий этого чая не нашел. Моей матери он не нравился. Не нравился совершенно. Она признавала (женщинам нравится все большое) только крупнолистовой чай. Правда тогда другого особо и не было, но и сейчас она считает его самым лучшим. А вот в таблетках выпускался исключительно зеленый чай и эта таблетка была спрессована практически из пыли. Когда она растворялась, то на дне чашки оставался осадок, подобный кофейному. Мне этот чай нравился, но не вкусом (вкус зеленого чая никогда меня не радовал), а тем, что там не было противных чаинок и чашка легко отмывалась. К тому же он, видимо, тоже был дорог, поскольку я помню с какой неохотой мать мне его покупала. Ну, а как я пошел в школу, так он исчез вовсе.

Кстати о чифире!

Отступив от хронологии, замечу, что как-то, возвращаясь из института, зашел в нашу булочную на Народного Ополчения 20 и в чайном отделе увидел майонезную баночку с черной этикеткой и надписью, то ли «Растворимый чай», то ли «Концентрированный чай». Чифирь - мелькнуло в голове! Сколько она стоила - не помню, наверное не дешево, поскольку я купил только одну. Выходя из магазина, я столкнулся с двумя пожилыми мужчинами, живо обсуждавшими между собой что-то. До меня долетел только одно слово: «чифирь».

Придя домой, я убедился, что это настоящий чифирь, сдобренный какой-то кислятиной, может лимонным соком, а может аскорбинкой. Чифирь я не пью, но чай из него получился довольно приятный и я, назавтра, зашел в булочную снова. Но его там уже не было. Как не было, ни завтра, ни послезавтра, никогда больше не было...

Я нашел немного другую этикетку, которую размещаю для того, чтобы доказать сам факт существования концентрата чая.

Маруська

Главной достопримечательностью нашей квартиры и предметом моей гордости (еще бы ─ такого ни у кого не было!) являлась, так называемая «Маруська» ─ раскрашенная бронзовая статуя, примерно в 75 сантиметров высотой, изображающая сидящую на роскошном табурете, то ли испанку, то ли цыганку. Жаль, что краска на Маруське за годы поблекла, а местами просто отвалилась и сейчас она представляет собою довольно жалкое зрелище.

История ее такова:

С началом Великой Отечественной войны партия и правительство выдало кощунственный лозунг: «все для фронта, все для Победы», означающий новый виток истребления материальных свидетельств «старого быта», самоуничтожения страны. Мне кажется, что вся эта война была задумана и развязана только для того, чтобы «зачистить» страну от «наследия империализма», разрушить памятники истории и культуры, сжечь книги, усадьбы, стереть с лица земли целые города, которые могли напоминать потомкам о той, старой, «царской» России. Таким образом, создав новую страну, новый народ и новую история, как говорится, «с нуля». Война - благовидный предлог, для любых пакостей - от сокращения безработицы, до медицинских и научных экспериментов, к тому же безопасный - все можно свалить на противоположную сторону на, так называемого, «врага».

Ведь не все церкви еще были разрушены, не все иконостасы разграблены, да и на руках у людей еще сохранялось во множестве, и золотые украшения, и бытовые «барские» предметы, вплоть до столового серебра, украденного у бывших хозяев. Да и обстановка сожженных помещичьих усадеб, зачастую не уничтожалась, а передавалась в музеи.

Одним из таких «приемников-распределителей» предметов дореволюционного быта был музей ЦДКЖ (Центрального Дома культуры железнодорожников), который находился в одном квартале от мамкиного дома. Кстати, описанный в бессмертной книге «Двенадцать стульев» Ильфа-Петрова. Там была масса всякой всячины, (а еще больше валялось на заднем дворе под открытым небом и в подвалах23), в том числе и четыре бронзовых скульптуры, изображающих женщин в различных национальных костюмах. Откуда их привезли, из усадьбы или из городского дома, а может быть из ресторана или может быть какой-нибудь конторы, навсегда останется загадкой. Как уверяет мать в ЦДКЖ они стояли по краям какой-то лестницы. Пара - слева, пара - справа.

Итак, «для фронта и для победы» отнимались все драгоценности, в том числе, и бронзовые изделия. Кстати, не только ценности, конфисковывали еще и радиоприемники, чтобы люди не могли услышать правду о положении на фронтах. Мать поведала, что у каких-то, то ли родственников, то ли знакомых, в 1941 году приемник отобрали, а в 1947 году, по-честному, по-советски, вернули - без радиоламп и наполовину разобранный, но вернули!.

Началась кампания по сбору «лома» для фронта, туда шло все, что не представляло ценности для коммунистов ─ колокола, церковная утварь, ограды, предметы быта (подсвечники, бронзовые рамы для зеркал) и все, все, все, что не успели отнять у народа раньше. В том числе, к переплавке приговорили всю бронзу из ЦДКЖ, но, в тот момент, когда загружали подводы, чтобы отвезти лом на станцию, мимо проходил мой дед Петр Васильевич Сухов, который, то ли за деньги, то ли за водку (история об этом умалчивает) купил у рабочего две статуи и принес домой.

Одна как-то затерялась за прожитые годы ─ может ее продали, а может быть украли (мать почему-то по этому вопросу ничего не может ответить), а вторая, «Маруська» благополучно дожила до того момента, когда советская власть закончила свое бренное существование и, я уверен, переживет еще, и нас, и нынешнюю Россию тоже.

С грустью отмечаю, что судьба «Маруськи» не сложилась счастливо у нас. Сначала она стояла в мамкином деревянном доме, где топили печь, а значит была копоть и пыль, которая осаждалась на ней. К тому же по нехватке площади, скульптуру зачастую использовали, как вешалку для хранения одежды, ей на шею вешались бусы, косынки, голову повязывали платочком или надевали шляпу... Краска стиралась, грязнилась, выцветала... На нее ставили одеколоны, духи, и даже зеленку, которой один раз случайно облили с одного бока. Через двадцать с лишним лет, «Маруську» привезли в нашу новую квартиру, где было большое окно, еще не заслоненное, ни гигантскими деревьями, ни высотными домами, выходящее прямо на восток. И, в лучах солнца, на фоне светлых стен, ясно стало видно, насколько статуя грязна. Бабка не нашла ничего умнее, как вымыть ее с каустической содой, содрав местами краску, а оставшуюся, обесцветим до отвратительного грязно-бежевого цвета. Хотя, места, отчищенные от старой краски, стали блестеть благородной бронзой.

Когда родители разошлись и «Маруська» перехала в квартиру напротив, мать, маясь тоской и одиночеством, возомнила себя художником и решила реставрировать статую. Но даже не понимая, чем художественные краски отличаются от малярных, не имея никаких навыков, да и средств на покупку хороших кистей, времени и, главное - интереса к работе, она только испоганила скульптуру. Увидев, что стало хуже, она занервничала, поскольку считала «Маруську» амулетом, оберегом своего дома, кинулась в реставрационную мастерскую, но, узнав цены, начисто забыла туда дорогу. Я предложил оставшуюся краску отпарить, обнажив материал, но мать закричала: «Не смей трогать!», как будто бы это я ее портил, мыл щелочью, мазал краской и обливал зеленкой.

С той поры почти полстолетия она находится в каком-то, «замершем», состоянии, естественно, не становясь лучше, но и не хужея.

Надеюсь, что она закончит жизнь в чьей-нибудь частной коллекции, где ей придадут подобающий вид.

Старики и Домино

Конечно, сейчас я понимаю, что не такие они уж были и старики, но мне тогда они казались даже не то, чтобы старыми, а попросту древними. Вроде картинок из учебника. Живая история! Чужие! Ведь многие из них носили орденские колодки, а некоторые, самые пижонистые, даже медали и ордена, служа мишенью для острот и насмешек со стороны старушек, видимо, потерявших своих родных на фронте ─ память о прошедшей войне все еще была жива. И хоть завершилась она всего-то двадцать лет назад, мне, в мои пять лет, это казалось так давно, ну так далеко, ну как до Луны!

Запомнились Дни Победы, которые начали отмечать как раз, как только мы переехали на новую квартиру в 1965 году. Мать рассказывала, что с 1949 года День Победы отменили как выходной, поскольку два праздника 1 и 9 мая шли практически подряд и народ сильно упивался. Но, я уверен, что в отмене выходного была совсем иная причина – веселились и пили только выжившие и их родня. Остальные (причем большинство), чьи мужья, отцы, братья и сыновья не вернулись с фронта, на веселье возвратившихся глядели исподлобья. Женам и, особенно, матерям было больно видеть, как пьют и веселятся те, кто живет за ТОГО ПАРНЯ, за ИХ, погибшего, ПАРНЯ. Это потом, во времена Брежневского Маразма, когда все, настоящие24, ветераны поумирали, подобное, стали возводить чуть ли не в заслугу25. Брежнев возродил праздник, когда уже страсти поулеглись, многие из вернувшихся померли, и скажем так – счет сравнялся. А тогда случались и довольно серьезные стычки. Доходило до драки. Этих людей можно понять, одним все – и честь, и почет, и жизнь, и веселье, и ордена, и продуктовые наборы к празднику, другим же - только страдания и смерть. Обидно…

В этот день, во дворе за столиком собирались ветераны с водкой и закуской, а нас детей, особенно во время минуты молчания, утаскивали домой, или затыкали рты, чтобы мы не шумели.

Помню ─ «Тише-тише, Минута Молчания!» и мамкину руку, прижимающую меня лицом к себе, чтобы я замолчал. Минута молчания соблюдалась свято. Останавливались троллейбусы и автобусы, редкие автомобили, замирали магазины. Не знаю как это было в других районах, но в нашем 80 квартале Хорошево-Мневников было именно так. Но, буквально, уже через пять лет таких Дней Победы уже не было, да и ветераны резко подсократились26. Поумирали старики.

Ну а те, которые еще были живы, тоскуя в ожидании смерти, резались в домино. Вообще, в годы моего детства, домино было очень популярно. Ведь на зоне его, как и шахматы с шашками, не запрещали, а сколько людей перебывало в сталинских лагерях, и до войны, и во время, и после нее - миллионы. Даже мать моей тещи провела целый год в лагере поскольку полгода жила под оккупацией. Многие из играющих, размахавшись руками, иногда резко одергивали рукава рубашек, чтобы те, не обнажали наколок на руках.

Доминошные столики стояли за пределами двора, один по средней линии двора у забора детского сада, второй – неподалеку за 3 корпусом. Как говорится, - в условиях прямой видимости. И на обоих столах целый день стучали костяшками. Страсти разгорались нешуточные. Слышались крики: «рыба!», «кончил!», «на бабушке Алене!», а иной раз и более крепкие словца, из-за которых, женщины не разрешали доминошникам играть во дворе, поскольку «тут - дети играют». Хотя мы, дети, знали все эти слова не хуже стариков и даже умели их правильно использовать, хотя и не понимали смысла некоторых из них.

Из завсегдатаев доминошного стола мне хорошо запомнился только один дед, которого старики звали, то ли «председатель», то ли «управдом» ─ худощавый сухой старикан, с военной выправкой, невысокого роста, чуть-чуть согбенный и всегда опрятно одетый в один и тот же темнокоричневый костюм с тремя рядами колодок. Не знаю почему его так называли, может так переиначивалось блатное слово «смотрящий», а может быть он действительно был когда-то управдомом. Не знаю, не знаю, но все мы, мальцы, отчего-то его очень сильно боялись. Хотя не припомню ни одного случая, когда бы он нас шугал или ругался на нас. Да и вообще - обратил бы на нас хоть какое-то внимание. Его воинское звание также покрыто тайной, ибо китель с погонами он никогда не надевал, да и игруны никогда по званию к нему не обращались.

Кстати, вот еще одна примета того времени - воинские звания вместо имен. Сказывалась прошедшая война. Помнятся фразы: «Вам мат, товарищ капитан!» или «А вот вы и катом, гвардии сержант!». Хотя держались в рамках приличий и «Козел, товарищ полковник», никто, никогда, даже выпимши, не говорил. Уважали старшинство!

Во дворе

Во дворе были две песочницы ─ одна посредине двора, другая ближе к детским садам и площадка для сушки белья, расположенная ближе к моему подъезду, которая почти никогда не пустовала. Мне это хорошо запомнилось, поскольку она была главным препятствием для наших игр. Женщины постоянно опасались, что мы, либо свалим, либо запачкаем их белье. Вокруг нее, напротив нашего подъезда, росли кусты, которые нам казались ужасно большими. Играя в прятки, мы зарывались в них целиком. А буквально через пять лет этот кустик стал казаться мне таким маленьким, что я решил будто он засыхает, но это было не так ─ просто я вырос.

Дорожки, ведущие к дому, были обсажены каким-то мелким колючим кустарником, чье название я не знаю по сей день, с темно-фиолетовыми, почти черными листочками, под которым росли очень темные вяжущие ягоды - их мы называли «волчьими», но, несмотря на это, ели за обе щеки и не помирали. Этот терпкий горьковатый вяжущий вкус запомнился мне на всю жизнь, но больше таких ягод я никогда не ел никогда. Может быть оттого, что их поблизости нигде нет, а может быть потому, что детство не вернуть. Вопрос?

Я написал предыдущий абзац в 2006 году, а в 2011 неожиданно выяснилось – что этот кустарник - барбарис! Правда не обычный барбариска, а барбарис Тунберга (Berberis thunbergii). привезенный когда-то давно из Японии. Его самый миниатюрный сорт Atropurpurea Nana – вырастает не выше 50 сантиметров и образует низенькую живую ограду. В описании этого сорта подчеркивается, что плоды его несъедобны из-за горечи. Да что нам эта горечь! Ели! Дети, особенно голодные до фруктов, все съедят!

А дело было так – я в очередной раз спросил у матери – какой кустарник рос у нас во дворе? Припомни? Неожиданно она ответила – барбарис – я его собирала и ела. Я начал объяснять, что имею в виду не те раскидистые кусты, которые росли посреди газона, а живую изгородь вдоль дорожек… и, в тоже самое время, автоматически, запустил поиск барбарисов, как декоративных кустарников в Интернете. Каково же было мое изумление, когда на сайте http://www.greeninfo.ru/decor_trees/berberis.html/Article/_/aID/3208 я увидел фотографию искомого кустарника! Эти листики я не мог перепутать! Победа! 35 лет поисков закончились!

Общий вид

Berberis thunbergii

Atropurpurea Nana

листики

На середине дорожек, идущих от наших корпусов (2 и 3) к девятиэтажным «Овощам-Фруктам» и «Радуге» стояли деревянные беседки. Их фотографий я нигде не нашел, поэтому опишу их словесно. Высокие, восьмиугольные в плане, где в каждом углу был опорный столб, с остроконечной крышей, загороженные высоким (наверное метр двадцать, поскольку мы перелезали с трудом) штакетником с перилами по семи сторонам. С восьмой был вход. Вдоль штакетника тянулись лентой скамейки. Крыша поддерживалась раскосами, на которых мы любили висеть и частенько срывались оттуда, а иногда отрывали раскосы, от чего крыша шаталась, окружающие ругались и мы, в такой ситуации, старались побыстрее смыться. Днем там играли дети, а по вечерам собирались «старшие» парни с девчонками. Когда просто гомонили, когда обнимались, а иногда горланили песни под гитару, хотя песни и гитара в то время были большой редкостью. Это не наше поколение!

Примечательно, что вокруг беседки у 3 корпуса постоянно было мокро, даже в середине лета, а осенью вообще - земля хлюпала под ногами. Мы называли этот участок от беседки до помойки, на котором даже не росла трава, «болотом». Оно охватывало со всех сторон беседку, заходя немного за дорожку, отчего асфальт на ней вечно коробился, и сужалось к помойке, сходя у ее стен на нет, напоминая гигантскую стрелку, что хорошо было заметно из моего окна. Источник что ли там был или канализация протекала ─ не ведомо. Сырость, уменьшаясь с каждым годом, сохранялась лет семь.

А вот когда сгнили беседки и их снесли - не помню. Запомнилось, что их каждый год ремонтировали. Я не раз наблюдал это из окна. Строгали новые доски, которые буквально через пару месяцев опять трескались и разваливались, прибивали, красили. Лучше от этого не становилось, но работали...

Хотя - недолго музыка играла... Их построили в 1965 или 1964, а в 1977, когда я пошел учиться в институт - уже не было. Это я точно помню, поскольку подрался, учась на первом курсе, с какими-то отморозками именно на том месте, где была беседка 2 корпуса. Мы катались по пустому пространству туда-сюда, а парочка его подельников била меня ногами, но нечасто, поскольку боялись задеть своего дружка. Потом мне все-таки удалось вытащить из кармана ключи и воткнуть ему в ноздрю. Кровь, крик - дружки кинулись наутек, решив, что я его зарезал. В итоге я вышел победителем, не преминув ударить лежащего, на долгую память, разок-другой в пах.

Однажды, еще до школы, мы с Колькой забросали куриными яйцами дорожку под моим балконом. Не помню, как додумались - наверное все же насмотрелись фильмов про войну, где постоянно, то бомбили, то стреляли. На кухне лежала коробка с яйцами, а мать ушла куда-то из дому. Яйца красочно взрывались, ударяясь об асфальт, и оставляли на нем желто-белый след, что приводило нас в неописуемый восторг. Учитывая, что дело было летом, можно представить какая пошла вонь, после этой бомбардировки, буквально через час. Кончилось все тем, что мать заставила меня мыть асфальт с мылом. Хотя, я, как всегда, отлынивал и ей пришлось самой выполнить большую часть этой работы. А Колька, подлец, втихаря смотался и в своем соучастии не сознался. Урок пошел мне впрок и подобное я повторил только лишь в 7 классе (считай через 10 лет) с балкона Валерки Авдошина по Гальке Царьковой и Светке Давыдовой. Но об этом будет разговор в следующей книге.

Как-то осенью, в кустах за нашим домом, когда мы собирали какие-то ягоды, Кольку Пилясова тяпнул огромный паук-крестовик – мохнатый, падла, с огромным белым крестом на спине. Колька решил, что помрет и испугался идти домой – «ругать будут», поэтому собрался испустить дух в кустах. Но не тут-то было - он помирал час, помирал два, помирал бы еще очень долго, но за нами пришла тетя Люся (колькина мама) и отвела домой. Укус распух, но дальше дело не пошло и Колька остался жив. Ругать его, конечно, никто не стал, но и к врачу не повели. Так - ковырнул отец ножичком, прижег каленым гвоздем и залил йодом - что еще надо, тем более, ребенку.

Хотя вот эта его дурацкая позиция ─ «боюсь, ругать будут», доведет его, через три года, до воспаления легких и астмы. Когда он, промокнув, бегая по лужам, не пошел домой («ругать будут»), а обсыхал на улице, стоя на ветродуе. Сам я этого не видел - слышал с его слов. Мы тогда уже учились и я завидовали Кольке - воспаление легких - долго в школу ходить не будет. Счастливец! А когда у него открылась астма, он вообще стал Королем! Ведь в качестве лекарства ему прописали... травяные лечебные папиросы «астматол», которыми он здоровски затягивался

Мы ему завидовали ─ курит, сука!

А зря - туда входит одна дурь - дурман, белена, красавка.

Как-то, обманув Кольку, мы сперли у него эти папиросы. Лучше бы мы этого не делали! Курить их, как любой наркотик, надо медленно, смачно, а мы затянулись по-полной. Запах был приятный, травяной, трудно поддающийся описанию. Ну - как луг в начале осени. Зато состояние наше было отвратительное - нас качало, поскольку кружилась голова, в глазах туманилось, двоилось, уши слышали, как через густую вату. Ноги не то, чтобы не слушались, а шли как бы отдельно от тела, самостоятельно. Слава богу, живы остались, но блевали потом весь вечер. Наши родители стояли на ушах...

Колька и его отец с матерью на следующий день получили горяченьких от наших родителей за то, что не спрятали опасный препарат. Но как часто это бывает - пошумели денек, может другой и за будничными заботами забыли. Колька покуривал свой астматол, в одиночку, в компанию к нему, после проблевона, никто не навязывался. А мы же экспериментировали с прелыми листьями, промокашкой и старыми газетами, а потом начали тырить сигареты у ильюшкиного отца, поскольку среди наших отцов он единственный был курящий.

Но, заглядывая в будущее, отмечу, что Колька с дури так и не слез. Когда он вернется из армии, я у него найду чинарики с марихуаной, за которые он трясся так, что мне страшно стало. «Не трожь, это - мое» - крик души, навсегда запомнившийся мне, вылетел из его глотки, стоило только мне поднести этот долбан ко рту. Хотя, в конце-концов, он все-таки сопьется и умрет именно от пьянства, не дожив до сорока лет. Но кто знает, может астматол инициировал все это? Фиг разберет!

Телефоны

Еще одна характернейшая примета того времени ─ телефонная будка, стоявшая во дворе у 1 подъезда 3 корпуса (то есть у того, в котором я буду жить с 1967 года). Помнится как в нее вначале выстраивались длиннющие очереди и хвост тянулся до нашего тогдашнего подъезда, то есть - через весь двор. Трепаться долго не давали и чуть что, начинали стучать семишниками (двухкопеечная монета) по стеклу. К 1970 году, когда мы уже жили в этом подъезде, очередей почти не стало, однако, несмотря на это, телефонная будка редко пустовала. Тогда проводилась расширенная телефонизация квартир и нам (в 1969 году) поставили телефон с очень красивым номером ─ 191-00-33. Даром дали, сейчас за такие номера деньги платить приходится. Хотя - бесплатно хорошо не бывает - как бесплатно дали, так бесплатно и взяли ─ к окончанию школы его заменили на 192-35-28. Намного хуже!

Напротив наших домов, вдоль улицы Демьяна Бедного, располагалась пятиэтажная телефонная станция, хорошо видимая от нас.27 Видимо там было очень жарко от работающей аппаратуры, потому что окна на всех четырех верхних этажах были пораскрыты. Как говорила мать - там внутри работают шаговые искатели. Человек набирает номер, а на станции вертится переключатель. Все это производило такой шум, будто бы за окном кто-то постоянно трясет гигантскими счетами. Нынешнему поколению и этот звук незнаком - ну маракасами, что ли. Хотя у маракас более высокий тон. Днем, в рабочее время, шум был, порою, просто невыносим (особенно в 1965-67 годах, когда мы жили во 2 корпусе и телефонная станция была прямо за нашими окнами). К вечеру он стихал - в квартирах телефонов почти не было и звонили намного реже. Ночью шум затихал совсем. Иногда, среди ночи, я просыпался оттого, что слышал знакомый треск - какой-то срочный звонок! Я лежал и думал - кто звонит? Кому звонит? Зачем? Начинал фантазировать и, с этими мыслями, засыпал.

Переехав в подъезд напротив, я намного глуше стал слышать шум телефонной станции, поскольку ее загораживал наш старый дом. И, понемногу, забыл про него. Потом, учась в школе, мы как-то полезли туда за забор и я удивился, не услышав знакомого треска, хотя окна станции были привычно открыты. Мать объяснила, что шаговые искатели заменили на какие-то другие и теперь они работают быстрее и почти не шумят. Треск канул в Лету.

Помню, как в 1968 году, заменили шестизначные телефонные номера на семизначные. У матери была записная книжка, где были записаны, теперь уже давно забытые, буквенно-цифровые номера, вроде Д2-37-11 или Ж1-16-80 и т.п. Когда мать разрешала мне набрать номер в автомате, поднимая меня на руках вровень с диском, то на нем я видел не только цифры в кружочках для пальцев, но и выпуклые буквы на диске. Запомнилось, что телефонный диск (в автомате) часто резал и царапал пальцы своими острыми краями, а раза два или три, мой детский тонкий палец застревал между диском и циферками причиняя дикую боль. Из-за этого, автоматов в детстве я жутко боялся! Поэтому, если кто видел в фильмах, как номер на служебных телефонах и телефонах автоматах набирали карандашом или ручкой ─ помните это не было простым позерством, а средством безопасности.

По диску принято было стучать кулаком, когда плохо слышно или соединения не было, а монета не возвращалась. Мы играли неподалеку и, нередко, слышали тяжелые удары и ругань. Даже ребенком я удивлялся - откуда в людях берется столько злобы? Поэтому во многих автоматах диски были покорежены и изогнуты, а вертелись с дрожью и треском.

Диски были железные - и хорошо. Потом их стали делать из отечественной пластмассы, хрупкой и трещиноватой. Кто много звонил из автоматов, тот вечно ходил с порезанными пальцами.

Помню наш первый телефонный аппарат ─ немецкой фирмы RFT светло-зеленого, скорее салатового, цвета с витым шнуром, что в те годы было редкостью. Мальчишки, завидуя, приходили посмотреть на такой шнур. Очень красивый и удобный, хотя в нем не было лампочки о которой я так, тогда, мечтал. Поскольку в некоторых аппаратах при звонке зажигалась оранжевая неоновая лампочка. Зачем мне это было нужно - не знаю, но помню, что очень хотелось.. Главным достоинством нашего телефона было то, что он весил много и не слетал со стола, когда я, болтая с друзьями, вертелся с трубкой в руке, то вправо, то влево. А как мать гордилась, что смогла его купить! Насколько я понимаю, тогда телефоны уже не выдавали, а продавали и она заплатила за него сорок рублей. Тридцать пять его цена, а пятерку пришлось дать сверхк, иначе бы пришлось за те же деньги покупать советский, который, при всей своей любви ко Дню Победы и ненависти к Германии, мать упорно не хотела брать. Несколько раз я его все-таки ронял и у него через несколько лет уже был отбит левый край, а посередине, под трубкой, шла длинная трещина, но он продолжал служить верой и правдой. Когда я стал старше, то даже чистил в нем какие-то контакты, если он переставал нормально работать. Когда мы его выбросили ─ не помню, но лет 10-12 он прослужил. Тогда, по моей малости лет, мне это казалось так много! Теперь - совсем не очень.

А вот когда исчезла телефонная будка ─ не помню совершенно. Раньше 1975, позже - не помню.

Телебашня

На моих глазах росла Останкинская телебашня, открытая в 1967 году. Наши окна выходили как раз на северо-восток. Я помню, как над рощей, где располагалось антенное поле, понемногу поднимался ее силуэт. Потом стали делать смотровую площадку и ресторан - как будто бы на карандаш надели катушку ниток. Она долго стояла в таком виде – без тонкой верхней части. Видимо работ на этом уровне было много. Потом на ней появился кран, который поднимался все выше и выше, по мере того как росла башня. На кране сверху был громадный красный флаг, хорошо видимый даже невооруженным глазом. А когда набегали тучи, бабка или мать все спорили ─ сломалась башня или тучами закрыта ─ это было обиходной шуткой того времени. Не сломалась до сих пор и, думаю, переживет еще, и меня, и многих из нас. А вот главного я не видел ─ я не был там ─ в Останкино и глядел на строительство, только из окна собственного дома. Очень жалею, что меня мать не свозила туда. Но ее можно простить в 1965-66 году ─ родительская семейная жизнь дала глубокую трещину ─ было не до сына, не до развлечений. И, уже тем более, не до Останкинской башни.

Мильтоны

Еще одна характерная черта того времени ─ каждый вечер наш двор объезжала патрульная милицейская машина. Иногда всего раз за вечер, а иногда даже два. Мы, не понимая страшного смысла, вкладываемого в эти слова, просто копируя старших, со вздохом, называли ее «черный ворон». В душе мы, конечно, очень не любили милицию, толком еще не разобравшись за что. Просто зная, что она «сажает», а это очень-очень страшно. Менингит и все те ужасы, которыми меня пугали, в моем понимании, по сравнению с милицией, были совершенным ничто. Но, при этом, мы, все-таки, не могли врубиться в то, почему некоторые взрослые с таким трепетом смотрят на эту машину и, провожая ее взглядом с нескрываемой ненавистью, порою смачно сплевывают на землю. Время от времени, вместо машины приезжал мотоцикл с коляской, на котором друг за дружкой сидели два милиционера. Мы называли это устройство «ССовка», поскольку в фильмах про войну на таких мотоциклах ездили фрицы. Хотя старшие говорили «ванна». В эту ванну, то есть коляску, обычно засовывали пьяных, подобранных по дворам или арестованных. Наручников не было, что ли, поскольку их часто связывали веревкой.

Милиционеров мы именовали только «мильтонами», слова «мент», «волк» и «мусор» отсутствовали в нашем лексиконе.

Наш район был совершенно новый ─ все дома были только что построены на пустырях антенного поля. Хотя именно наш квартал, как я понимаю, был один из самых последних. На наших глазах разбирали антенны бывшей радиостанции Коминтерна, освобождая место для домов, а остальные кварталы уже стояли.

Хрущев начал строить, в качестве эксперимента массового строительства, свои любимые Черемушки ─ туда переселяли исключительно москвичей и, в общем-то, людей с положением. Вспомним улицу Телевидения, где жили все работники телецентра, многие артисты и проч. А наш район был местом рядовой застройки. В него переселяли людей отовсюду ─ из центра Москвы, со включенных только что в Москву окраин, из многочисленных рабочих общежитий, зачастую размещавшихся в бараках. Поэтому народец был очень разношерстный. На одной лестничной площадке могли жить и состоятельный непьющий еврей, заведующий плодоовощной базой, и нищий, вечно пьяный, русский грузчик овощного магазина. Многие только что приехали работать в Москву ─ некоторые после армии, а большинство просто сбежали со всех деревень страны, по, так называемому, лимиту прописки. Они хотели иметь «культурный» быт ─ отопление, ванную, кухню, чтобы жить не таская воды, не топя печь, не рубя дрова. Получив все это от Москвы, они так и не сумели стать горожанами, оставаясь в душе глухой деревенщиной со своими дикими деревенскими порядками. Например, молодые парни нашего района дрались, как и деревенские, «стенка на стенку». Когда мы пошли в школу, начались массовые драки школьников одного квартала с другим. (Весь район был разбит на квадраты или кварталы. Наши дома числились в 80 квартале). Мы, первоклашки, конечно, не дрались «стенка на стенку», но считались ─ кто из какого квартала ─ свой или не свой. Я, кстати, до 7 класса, с чужими не дружил. Забредать поодиночке в чужой квартал школьники боялись ─ изобьют.

Многих, очень многих, жителей арестовывали и сажали. Я помню как на подъездах развешивали объявления о выездных сессиях суда, проходивших в домоуправлении, на которых показно судили хулиганов, драчунов и воришек. Мы любили читать эти объявления, одновременно, смеясь и завидуя подсудимым. Нам было смешно, что их, дураков, повязали и будут судить, но воровская романтика тогда была в моде и мы восхищались - воры! Понемногу район вычищался от грязи ─ когда я пошел в пятый класс (в 1971 году) о драках «стенка на стенку» уже почти не вспоминали, да и о кварталах тоже ─ мы ходили туда-сюда совершенно свободно. Милицейский патруль уже почти не появлялся вечером во дворе, а после 1973 года пропал вовсе.

А тогда ─ в 1965-67 годах подвыпившие молодые парни приставали ко всем и каждому. Тогдашняя водка, московская прописка и безбедное существование в новых домах кружило голову и толкало на идиотские подвиги. Были ограбления, избиения, слышал про убийства, а вот изнасилований не помню. Слабоваты русские мужики на передок ─ сильны только кулаками. А может быть виною обилие военной тематики, в которой если и была любовная линия, то какая-то импотентная, полуплатоническая, сводившаяся к фразе «жди меня и я вернусь…» и полное отсутствие секса в фильмах того времени.

Отчетливо запомнилось одно покушение на убийство, случившееся во 2 подъезде 2 корпуса.

В дверь позвонили… Пожилой, полный мужчина в майке и тренировочных штанах открыл дверь. Звонивший, в надвинутой на глаза шляпе, три раза ткнул его вилкой (!) в живот и убежал. Жирное пузо защитило от ранения. Все закончилось анекдотом. Нападавшего, по-моему, не поймали. За что, почему, так и осталось не выясненным. Вдруг он попросту ошибся домом. И это не шутка ─ у нас три жилых комплекса были построены по одинаковой схеме – дом вдоль улицы и два флигеля, перпендикулярные ему, стоящие в глубине квартала. А может ─ ему было все равно кого убивать? Но кто знает - может толстяка порезали и за дело?.. Тайна...

Почему я сказал «тогдашняя водка», потому что после 1967 года в водку стали добавлять нечто такое, отчего ярость и бойцовское настроение пьющих, уходило куда-то далеко и они начинали вести себя как малые расшалившиеся дети,─ улыбаясь и пуская слюни. Я помню, что вначале мать старалась пробежать мимо сидящей в беседке пьяной молодежи. А один раз, со мною на руках, удирала от какого-то типа, который гнался за нами. Это было как раз между «Домовой кухней» на Мневниках и «Гастрономом» на Новохорошевском шоссе, там где был прием стеклопосуды. Врезалось в память, что было уже темно и он откуда-то сзади топал, сопел и орал «стой!», «стой!», «сука!». А когда я пошел в школу, ничего подобного уже не было. Помню, что под новый год, мать везла меня на санках мимо беседки. Ребята сидели, шумели и приторно-ласково обращались к моей маме ─ «девушка, а девушка...», призывно махали ей руками, но никто не пытался погнаться за ней, схватить… Нет-нет… Никакой агрессии, никакого буйства, одно безмятежное пьяное счастье. И, кстати, не только я заметил перемену в поведении выпивших. Многие женщины отмечали, что их мужья, выпив, стали намного спокойнее себя вести. Хотя, большинство из них, было убеждено, что мужья, повзрослели, остепенились, поэтому и забыли про свои пьяные забавы. И только соседка Валька, которая не только жила с пьяницей, но и сама была не дура выпить, говорила: «Нет, водка нынча не та...»

Сцилла и Харибда, Кошатница и Поносьевна

Вспоминая свой двор, свой подъезд, не могу не упомянуть двух наших соседок, живших на первом этаже.

Они жили по обе стороны от входа, одна - слева, другая – справа, и были, то, что называется - Север и Юг, настолько различны они были буквально во всем. Но, при этом, никогда друг с другом не ссорились, хотя и не дружили. Первую звали Анна Осиповна (за что она получила прозвище «Поносьевна» по звучанию схожее с именем-отчеством). Вторую – Варвара Федоровна, именовавшую себя Верой Федоровной, как мне кажется, стеснявшуюся «варварского» аромата своего имени. Между нами она слыла «Кошатницей», по вполне понятным причинам. Впоследствии, когда моя мать переругалась с ними обеими, то стала называть их «Сцилла и Харибда». Но такие сложные слова произнести могла только он, мы же их называли просто - «бабки».

Анна Осиповна, женщина совсем еще не старая (по моим нынешним взглядам), лет пятидесяти семи (хотя с тех моих лет она мне казалась древней старухой) статная, крупного телосложения – типичный персонаж кустодиевских полотен. Вполне вероятно, что в ее роду были купцы, а может быть и священники. На попадью она тоже походила, и внешностью, и повадками. Когда мои родители разводились и принялись делить свое скудное имущество, то именно она подсказала матери, что на пятом этаже есть человек, желающий сменять однокомнатную квартиру на двухкомнатную, что позволило нам просто переехать в подъезд напротив. Мать была ей так благодарна за это, что подарила сумку. Но от любви до ненависти - один шаг. А для моей матери - не шаг, а шажочек.

Анна Осиповна обожала сидеть у открытого окна и, глядя на улицу, попивать чаек. Мы некоторое время даже называли ее: «бабушка в окошке» - по имени одной из городошных фигур. Не помню только из чашки она пила чай или из блюдечка, но, все равно, это была, натурально, «Купчиха за чаем» в оконной раме. За чаем она любила «судачить». Летом, с утра до вечера, под ее окном, можно было видеть, то одну, то другую, женщину оживленно беседующую с нею. К тому о чем они разговаривали мы, дети, не прислушивались. Но, видимо, они то, что называется, «перемывали косточки», поскольку в их болтовне можно было расслышать различные, а порою и очень знакомые имена и фамилии.

Квартира Анны Осиповны была очень чистенькая и светлая, вся в каких-то, преимущественно белых, кружевных салфеточках, полотенчиках, подстилочках, ярких половичках и представляла довольно праздничное зрелище. Но любовались мы этим исключительно через окно. К себе в дом она никого не пускала.

Варвара Федоровна была совсем иного пошиба. Даже можно сказать - полная противоположность. В ней чувствовалось происхождение – из «этих»! Ее квартира, наоборот, была очень темной. Не мрачной, нет - именно затемненной - она редко раздвигала тяжелые бархатные шторы. Не скажу, что она пряталась от людей, но чувствовалось, что она не любила, когда за ней подсматривают. При этом она беспрепятственно пускала к себе гостей и даже нас, мальчишек. Мы любили к ней ходить, но заходили всегда не то, чтобы со страхом, а с каким-то благоговейным трепетом. Колька от природы был трусоват, к тому же обе его деревенские бабушки накачивали ему голову такою ерундой, что он договорился до того, что Варвара Федоровна - ведьма и рано или поздно, принесет нас в жертву, чтобы омолодиться и снова стать девушкой. Мы с Ильюшкой не разделяли его мнение, хотя, если приглядеться, что-то от Бабы-Яги в ней все-таки было - худощавая, с морщинистым лицом, с каким-то неприятным взглядом. Я не назову его, ни цепким, ни пронизывающим, а, скорее, угнетающим. После ее взгляда на душе оставалось явственное чувство вины, хотя за что - непонятно.

Первое, что бросалось в глаза и поражало нас, когда мы входили в ее комнату, была картина изображающая, нечто фантастическое. Может очередная копия модного по сей день «Острова Мертвых» Беклина, а может быть айвазовское кораблекрушение, но не «Девятый вал» уж точно. Вода мне запомнилась, в центре точно были какие-то люди... Плохо я разглядел и плохо запомнил эту картину, поскольку она и потемнела от времени, да и подходить к ней близко я не решался. Для нас, детей простых родителей, живопись была как «нечто из другого мира». НЛО! Ведь ни у кого из соседей или знакомых картин не висело, даже мысли такой не было - купить картину - не тот уровень. Иллюстрации, особенно из «Юности» или «у богатых» из модного глянцевого импортного журнала, приколотые кнопками или пришпиленные булавками к стене - вот это наше. Картины были там - в музее, где «руками не трогать» и «мальчик отойди».

Левее картины стоял сервант или витрина - что-то такое стеклянное, прозрачное, где находились еще какие-то предметы «барского» быта – роскошные чашки, вазы и, по-моему, какие-то фигурки. Были еще некоторые вещи, совершенно не свойственные нашему уровню и вызывающие у нас, и восхищение, и удивление. Например, громадные часы на стене, тикающие так, что их, по-моему, было слышно за стеной, чеканно отбивавшие не только каждый час, но, и получас, и даже звякающие раз в пятнадцать минут, а также сундук темного дерева с железной окантовкой. На него я, начитавшись книжек про пиратов и бредивший морем и приключениями, всегда косился, говоря ребятам, что там явно спрятаны сокровища.

Колька поделился этой мыслью со своим отцом, но тот, будучи еще молодым и веселым парнем, припугнул его, сказав, что сокровища всегда охраняет мертвец. И вполне вероятно, что в этом сундуке лежит скелет на куче золота. Это взволновало нас гораздо больше золота и бриллиантов. Мертвец-охранник! На такое следовало посмотреть! Я, который смертельно боялся скелетов, не решался, поэтому и стоял на шухере, а Илья, как самый сильный из нас, несколько раз пытался втихаря приоткрыть крышку сундука, но она не поддавалась, что еще крепче уверило нас в какой-то страшной тайне. Ведь замка-то на сундуке не было! Не было даже дырки для ключа!.

Мы называли квартиру Варвары Федоровны «музеем», что было весьма справедливо. «Надо же чего у бабки есть!» - говорили мы, ни грамма не завидуя и, уж тем более, не желая ничего своровать. Ее вещи были чужды нам и совершенно бесполезны. Магнитофон, телевизор, мопед - в конце концов! Вот это да!

Внешне, как я уже отмечал, она была полной противоположностью Анны Осиповны – лет шестидесяти с гаком, если не семидесяти, невысокая, худая, даже слишком, одетая всегда в какие-то строгие темные, подобные монашеским, одежды. Достаточно тихая, незаметная, была не то, чтобы не разговорчива, а не болтлива, в отличие от трепливой Анны Осиповны. Я помню, как она беседовала с моей матерью или другими женщинами - негромко, спокойно, без экспансии, не жестикулируя и, уж тем более, никогда не смеясь. Не похоже, чтобы она боялась, что ее слова будут услышаны, просто явно не хотела привлекать к себе внимание.

И был у нее, как говорится, «пунктик» ─ в своей квартире она держала целое полчище кошек. Кошки бродили везде – по полу, по кровати, лазали по шкафам. Поскольку квартира располагалсь на первом этаже, то кошки, через форточку, а летом через открытые окна, могли беспрепятственно входить и выходить на улицу. Для кошек это был настоящий рай, чего нельзя было сказать о нас, живущих в этом подъезде. Запах кошачьих ссак достигал даже пятого этажа. Особенно после дождя, в жаркую погоду, он приобретал какой-то очень оригинальный оттенок, от которого сразу же начинало тошнить и, очень часто, в жару, мы были вынуждены сидеть с закрытыми окнами, в духоте, лишь бы не чувствовать этой ужасной вони. Как «кошатница» сама это выдерживала не знаю – может быть у ней притупились органы чувств, а может быть любовь к кошкам, помогала преодолеть отвращение к кошачьему духу. Зато у нас, молодых, обоняние было прекрасное и нам не однажды приходилось проскакивать первый этаж с зажатым носом.

Не знаю пытались ли остальные жильцы как-то бороться с кошатницей или нет. Моя мать была труслива, дальше скандала у нее никогда дело не шло. Другие..? Не знаю, не слышал. Хотя на втором этаже и даже и Фаины на третьем запах был омерзительный.

Каждый день, после обеденного перерыва, Кошатница шла в магазин кошкам за рыбой. Обед заканчивался в 14-00, она выходила на десять минут пораньше и, с этого момента, в наш двор со всех окрестных дворов начинали стекаться кошки всех пород, мастей и размеров. Они рассаживались, как в театре перед нашим подъездом и ждали возвращения Кошатницы. Мы не раз считали их и получалось, что на обед собиралось около 30─35 кошек. Бабка возвращалась в половине третьего, когда все кошки уже были в сборе и тут начинался пир. Он рубила рыбу на подоконнике и кидала ее прямо на асфальт перед подъездом. Коты неторопливо хватали куски и отбегали в сторону покушать. Удивительно то, что в кошачьем строю всегда выдерживался образцовый порядок – они не грызлись между собой, не отнимали друг у друга куски, не пытались прорваться первыми. А так – в порядке живой очереди – окормлялись. Как Кошатница сумела их так выдрессировать – полнейшая загадка. Ведь кошки очень своенравный народ и почти не поддаются не то, что дрессировке, а даже самому элементарному воспитанию, всегда делая что им нравится, а не то, что от них требуют. Но – факт! Здесь явно не обошлось без нечистой силы и бабка, как ни крути, все-таки была ведьмой. Вот только асфальт перед домом, после смерти Кошатницы, еще много-много лет вонял рыбой, на, пусть не добрую, но, уж точно, долгую, память.

Мы с ребятами, иной раз, чтобы развлечься, устраивали «прицельное бомбометание» картошкой по котам, рассевшимся в ожидании обеда. Первый удар иногда удавался ─ кошка с громким мявканьем отпрыгивала в сторону. Но, после этого, глаза всех кошек поднимались вверх к моему балкону на пятом этаже. Они внимательно следили за движениями моей руки и всегда умело уворачивались от летящей картофелины. Только изредка сидящую кошку задевала картофелина отскочившая от земли, но такой удар был очень слабым и кошки, в этом случае, даже не мяукали и не двигались с места.

Поняв, что кошки хитрей и проворней нас, и нам ни в коем случае их не обмануть, мы прибегли к помощи «кошачьего наркотика» ─ настойки валерианы, которая приводила некоторых кошек в настоящий экстаз. На полученные от родителей деньги мы покупали пузырек валерианки (слава богу, стоила она копейки), забирались ко мне на пятый этаж и начинали лить ее вниз, стараясь попасть на асфальт, а не в кусты, поскольку на нем было хорошо видно как катаются кошки. Интересно, что на некоторых кошек валерьянка не действовала ─ они как сидели, так и продолжали сидеть. Зато большинство одуревало ─ мурчали, катались, закатывали глазки, лизали асфальт, снова катались, заставляя нас визжать от радости. Один раз мы попали картошкой в «обалдевшую» кошку, но ничего интересного не случилось ─ она как бы и не почувствовала удара. Только на какой-то момент замерла, а потом снова принялась кататься на спине и нюхать асфальт. Соседи были не в восторге от такого «развлечения» ─ ведь к запаху кошачьего ссанья теперь примешивался омерзительный запах валерьянки. Б-р-р-р – какая мерзость! Я сам скоро начал морщиться от этой вони, поэтому одурманивание кошек «наркотой» закончилось. Конечно, когда мне было особо скучно, я мог разок позволить себе это, но только изредка.

Много у Кошатницы перебывало кошек, одни умирали, других сжирали голодные собаки, появлялись новые, какие-то приходили бог знает откуда и уходили неизвестно куда, кто-то подбрасывал котят – кошачье племя то уменьшалось, то увеличивалось, но продолжало существовать. Недолог кошачий век, поэтому за десяток годков прошло четыре или пять поколений кошек. Даже после того как Кошатницы не стало, кошки долгое время жили в нашем дворе. По старой памяти, приходили к знакомому подъезду, к знакомому окну и сидели, то ли в ожидании обеда, то ли отдавая долг памяти той, которая столько лет заботилась о кошаках28.

Из множества виденных кошек мне запомнился только один кот ─ Тошка (полностью он именовался Антошка). Подобной окраски я никогда больше не встречал, если только я не преувеличиваю ее красочность в своей памяти29. Тошку покрывала длинная шерсть серо-стального цвета с белым подшерстком и длинными белыми шерстинками, которые почти все были прикрыты серой шерстью. Поэтому он никогда не имел постоянного окраса – стоило подуть ветру или пошевелиться коту, как тут же оттенок кошачьего бока менялся, а когда Тошка шел или бежал,─ вообще переливался разными цветами – от стального до ярко-белого. Уникальный был кот, только вот жаль что его потомство (а я помню два помета) было простых окрасов ни в чем не повторяя его красочности.

У большинства котов не было имен. Кошатница знала их всех в лицо, а самим кошкам имена ни к чему. Мать решила особо выдающихся кошек наградить именами, но изобретала такие имена, произнести которые, нормальному человеку было не под силу. Запомнился кот, окрещенный «Биноклем», которого весь двор звал «Бинкой». Было еще несколько таких, видоизмененных, имен, которые я, к сожалению, начисто позабыл.

Мы все считали Кошатницу одинокой старушкой, но, вдруг, летом 1966 года к ней приехали родственники из Магадана (!) с дочкой ─ моей ровесницей. Имени девочки я припомнить не могу,─ миленькая была, очень воспитанная, говорившая мягким негромким голосом и, что непривычно, для нас детей, никогда не визжавшая и не смеявшаяся взахлеб. Улыбаться она улыбалась, прихихикивала, мило прикрывая ротик ладошкой, но хохотать, ржать, кричать - никогда! В этом она походила на Варвару Федоровну, что подтверждает их близкое родство. Хотя... как знать... Кто были ее родители – не имею представления. Кошатница сказала, что их пригласили работать в Чехословакию, поэтому они ехали через Москву, в Прагу, а потом, через год, возвращались таким же путем, обратно в Магадан30. И оба раза они несколько дней жили в ее квартире. Я разговаривал, естественно, только с девочкой, поэтому толком так и не понял, кем ей доводится Кошатница. Она называла ее просто «бабушка», а какая бабушка конкретно – «мать отца» или «мать матери», а может быть «сестра матери отца» или же «седьмая вода на киселе» – я так и не узнал. Она не сказала ни слова и о самой Варваре Федоровне. А жаль! Явно там было что-то. Барские прибамбасы, зашторенные окна, неразговорчивость, родственники из солнечного Магадана (!).

На обратном пути из Праги, на прощание, девочка подарила мне книгу, пусть и на чешском языке, но с обалденными картинками – про космическое путешествие на какую-то планету. Формат у книги был громадный, наверное 30х50. Прочесть я там ничего не мог, но действие было ясно по картинкам. Это была скорее не книга, а комиксы. Удивительным для нас было то, что, при раскрытии очередной страницы, в развороте вырастал какой-нибудь предмет – то космонавт в скафандре, то рубка управления космолета, а на последней странице ─ огромный звездолет высотою в две трети книги! Красотища! В совке таких книг не было и в помине! Сколько раз я, прося мать купить мне что-нибудь подобное, получал отказ и только отказ. Я пытался показать ей свой подарок. Но: «Даже и смотреть не буду» - отвечала она - «Такого у нас нет!» Наверное это был первый гвоздь забитый в гроб моего патриотизма и любви к родине. Мы с ребятами, за два года засмотрели (а не зачитали) книгу до дыр в полном смысле этого слова. Я пытался ее подклеить, залатать, но она разваливалась и разваливалась, так что мать, в конце концов, ее выбросила. А вместо нее купила мне какую-то глупую книжку на желтой бумаге и без единой картинки! Большей тягомотины трудно представить. Читать ее я не стал! И, правильно сделал, ведь, это книга написана для взрослых, чтобы они лучше понимали своих детей. Малолетним там читать нечего - половина действия непонятна, а главный персонаж ничего, кроме отвращения не вызывает. Она называлась «Малыш и Карлсон, который живет на крыше»

Сейчас я выяснил что подобные книги носили у нас название книги-панорамы, а Там - Pop-up Books и выпускались Чехословацким издательством «Артия», а создавал их Войцех Кубашта (1914-1992) бывший архитектор, отдавший свои зрелые годы разработке детских книг.

Самой книги я так и не нашел, поэтому привожу страницы другой книги этого же автора, просто так - чтобы читатель имел представление о какой красоте идет речь.

Девочка мне понравилась, я ждал и надеялся, что, может быть, она с родителями еще раз появится в Москве. Но нет! Больше она сюда никогда не приезжала.

В 2014 году обнаружил фото именно ЭТОЙ книги, но русскоязычной, и выпущенной аж в 1961 году. Она называлась «Летим в Космос». Ее, только на чешском языке я держал в руках именно тогда, когда советские солдаты расстреливали чехов на улицах Праги.

Обе старушки растили под окнами цветы, но у Поносьевны они всегда хорошо разрастались и были пышными, высокими, красивыми. А у Кошатницы, наоборот, никогда ничего не приживалось, цветки были какие-то мелкие, гадкие, невзрачные. Помню, как мать вместе с нею посадила Календулу, то есть Ноготки. Что-то такое, конечно, выросло, но уж точно не Ноготки. Настурция тоже не пошла – это я хорошо запомнил – название памятное – «Нас Турция» – интересный оборот речи. В общем, разные были бабушки, даже очень. И по судьбе, и по характеру.

И вот с их-то цветов и начался разлад наших отношений.

Мы, разгильдяи, и до школы не занятые ничем, и, будучи школьниками, во время летних каникул, носились весь день как угорелые и, преимущественно, по своему двору. Чему способствовали наши родители (см. «Старшилки Советского Детства»), предупреждающие: «Далеко не уходите», «К чужим не подходите». А поскольку двор был достаточно большой, то нам его хватало. По правде говоря, нам хватало даже его половины - от моего до колькиного подъезда и столько же за домом. Играя, по большей части, в войну (где, то «Ура!», то «Тазы!») мы своими дикими криками (детский дискант – это нечто!) постоянно долбали голову обеим старушкам. Может быть они и вытерпели бы эту пытку, не бегай мы прямо под их окнами. К тому же – мы без разбора носились по ухоженным ими палисадникам, заминая траву, давя цветы, ломая кусты и ветки. Естественно, что они были этим недовольны и ругали нас. И правильно делали, головы бы нам пооткрутить – осознаю я это с высоты своих почти шестидесяти лет. А тогда нам, конечно, было в лом, что нам мешают играть. Детский максимализм не позволял нам найти какое-то другое место для своих игр подальше от окон. Нам хотелось именно здесь ─ около своих дверей. А кто не с нами ─ тот против нас! Поэтому мы невозлюбили бабок. На самом деле, детские обиды никогда не бывают опасными ─ ну подулись-подулись, недельку-другую, придумали бы какое-нибудь гадкое прозвище, может быть даже, прокляли и... успокоились, и... забыли, и, в конце концов, отыскали бы себе другое место для игр.

Но, когда в дело детей вмешиваются взрослые, конфликт разрастается и довольно быстро приобретает колоссальные размеры, влеча за собой угрожающие последствия. Моя мать, души не чаявшая во мне, принялась меня защищать. Вместо того, чтобы втолковать мне, разгильдяю, что мы своим ором мешаем людям жить, что от нас у старух болит голова, что нельзя портить то, что сделано другими, что надо уважать, и людей, и чужой труд, и чужую собственность. То есть объяснить все то, что составляет основу порядочности и воспитания.

Вопреки рассудку, мать накинулась на этих пожилых людей. Причем не на шутку. Ее, как-то, можно понять – матери было удобно, то есть гораздо спокойней жить, зная, что ребенок играет рядом со своим подъездом, а не бегает куда-то за дом или в другие дворы. Ей надо было подумать об окружающих и приучить к этому меня. Поскольку цивилизованность, это не образование, ни знания, ни, уж тем более, навыки, а построение отношений между людьми с позиции взаимоуважения, а не с позиции силы. Ан нет - шлея под хвост - мой ребенок будет играть там, где ему заблагорассудится - настаивала мать. Бабки вначале пытались упросить, объяснить, вразумить ее, но она, не желая ничего слушать, не поддавалась ни на какие уговоры, крича: «Он - РЕБЕНОК и может играть там, где захочет. А, если вам мешают его крики - закройте окна! Нечего сажать цветы, там, где играют дети!» В тот момент я, по наивности, считал, что она так любит меня, всеми правдами и неправдами защищая и оправдывая мои хулиганства, поэтому гордился ею и уважал ее. Но теперь, проживши жизнь, понимаю, что она заботилась не обо мне, а о себе самой. Она хотела спокойствия для себя, зная, что ее сын в своем дворе, на глазах у соседей. Правда, как к нему будут относиться эти соседи, и кем вырастет он, при таком воспитании, ее меньше всего волновало. Я, как личность, ее совершенно не интересовал.

Осознав, что мирное решение проблемы невозможно, бабки перешли к наступлению и старались, как только мы разоремся, либо вылить на нас воду, либо поймать и отодрать за уши. Первое им удавалось несравненно лучше. Причем после каждой атаки бабок на нас, я ябедничал матери, а она ─ устраивала им очередной скандал, доходя чуть ли не до рукоприкладства («как ты смеешь, тварь, трогать моего ребенка?»). Чувствуя поддержку взрослых, я распоясывался все сильнее и сильнее – мать была за меня, это придавало мне силы, делало храбрее, а вернее - все более злым, наглым и бесстыжим.

Мы с ребятами стали устраивать соревнования ─ «Кто быстрей пробежит», суть которого состояла в том, чтобы дико завопить у Поносьевны под окном, а потом, когда она попытается вылить на тебя воду, успеть убежать сухим. За это раздавали воинские звания. Уже не помню как, но десять сухих раз был генерал.

Дальше - по нарастающей. Ограничиваться криками мы стали, а принялись швырять бабкам в окна всякую грязь, собранные в мусорнице окурки (от которых Поносьевну воротило, поскольку она не переносила запаха табака), плевали, мазали гавном окна и двери, мочились под их окнами, кидали кирпичами в кошек, чтобы разнервировать Кошатницу, демонстративно вырывали цветы с корнем, ломали ветки – в общем – бесчинствовали.

Это у нас называлось «Доводить бабок».

И ржали, как жеребцы, видя, как пожилая женщина орет, как безумная, узрев, что мы топчем, посаженные ею, цветы.

Пособничество матери, которой я ежедневно докладывал про свои грязные «подвиги», распаляло и прибавляло силы. Я помню, что мы не испытывали никакой ненависти к бабкам и, если бы нашелся человек, который бы притащил нас за уши и заставил слезно каяться и извиняться перед ними, мы бы не противились. И конфликт бы окончился. Но такого человека не нашлось, а для нас это была просто очередная игра - мы не осознавали ужаса, творимого нами.

Потом Анна Осиповна вышла замуж и в ее квартире появился дед-фронтовик. Игра приняла новый оборот ─ дед, в отличие от бабки, представлял собой грозного противника. Поведя себя, как на войне, он гонялся за нами с саперной лопатой и, угрожая ею, не пускал меня в подъезд. Мать не на шутку испугалась возможного смертоубийства и вместо того, чтобы с помощью деда обуздать нас, повела атаку на него, грозя, сначала, ему милицией, а потом и просто - физической расправой. То есть - глаза выцарапаю!

Начался новый виток противостояния.

Гораздо более опасный и совершенно непредсказуемый.

Почему мать не прекратила свое и наше буйство - не понимаю? Мне думается, что она тоже «заигралась» и, в силу непомерного самомнения о своей непогрешимости, не решалась отступать. Ведь прекратив противостояние следовало признать себя виновной, извиниться. На такое мать пойти не могла! Поражение - не ее стиль! А я, ощущая за собою крепкие тылы, распоясывался по полной.

Теперь мое удальство состояло в том, чтобы, во-первых, проскочить мимо двери стариков незамеченным и непойманным, поскольку я знал, что они, тайком из-за занавески, следят за двором. Поэтому я либо крался вдоль стены дома, стараясь не шуметь под окнами и пулей влетал в подъезд, несясь до пятого этажа, либо вел обманную тактику, демонстративно удаляясь от подъезда, а потом, сломя голову, кидался обратно. Старики бегали плохо и я всегда оказывался победителем. Второе хулиганство состояло в том, чтобы, постучав им в дверь, проорать всякие гадости, типа – сволочь, козел, гад и проч., а потом, когда дед выскочит и помчится за мною, рвануть на свой этаж так, чтобы перед носом у запыхавшегося старика захлопнуть дверь. Чтобы не попасть впросак, я сначала поднимался к себе, открывал дверь и, только после этого, спускался вниз в надежде, что у деда случится инфаркт и он помрет. Но ни тут-то было. Я прибегал и валился без сил на кровать, а дед еще вопил на моей лестничной площадке и колотил мне в дверь, полный силы и злости. Вот, что значит фронтовик! Такие могли дойти до Берлина и вернуться обратно.

Не знаю чем бы все это закончилось - наверное тюрьмою, но обстоятельства и взросление спасло нас от этого. Кошатница умерла, Анна Осиповна обменяла квартиру, я притих, увлекшись разглядыванием порнокартинок и девичьих ляжек - конфликт иссяк.

Срам! Срам всем нам! И мне, и мамке, и подпевающим мне Кольке с Ильюшкой, да и молчащим в тряпочку их родителям, не повлиявшим на мою мать, не пристыдившим ее. Ведь все знали об этой войне, все наблюдали ее из окон... И никто - ни слова! Всем наплевать! Доводят ведь бабок, а не их! Традиционный эгоизм безразличия русского народа. Неужели нельзя было нас пресечь, остановить, направить на путь истинный. Пускай старики и были, в чем-то, неправы, но мы-то должны были уважать старших, а не издеваться над ними, чувствуя за собой поддержку в образе моей матери. Бляха муха, мы ходили по лезвию ножа. Еще бы немного, чуть-чуть пораспоясаться ─ кирпич в окно, кирпич в бабку – увечье, а может и труп - милиция, суд, колония… Вырисовывалась проторенная многими поколениями дорожка… Даже если бы мы не дошли до смертоубийства и тяжких телесных, то все равно, какой моральный вред мы наносили сами себе.

Вандализм, хулиганство, неуважение к окружающим, к старшим, просто хамство ─ и все это при поддержке моей матери. Как она не понимала куда это все ведет, ведь мы уже были не пятилетние мальцы, нам было по десять лет и мы уже могли с кулаками, камнем, а то и с ножом, бросаться на своих противников, пытавшихся нас поймать и отодрать за уши.

Стыдно вспоминать об этом, стыдно писать, стыдно за себя, за свою мать…

Что делать - так было, прошлое - не фига - в карман не спрячешь!

И еще - как быстро, на самом деле, проходит детство и каким же долгим оно кажется. У меня сохранилось впечатление, что этой ссоре не было конца, но ведь началась она класса со второго или третьего, когда я стал меньше болеть и больше бывать на улице, а в седьмом классе я уже вовсю носил на руках Светку Давыдову, считая, что Поносьевна и Кошатница были давным-давно, в глубоком детстве.

Иван да Марья

Хочется упомянуть и о той семье, с которой моя мать обменяла квартиру.

Муж ─ Иван Григорьевич, мужчина лет шестидесяти, невысокий, «щупленького» телосложения, работавший строителем, пивший горькую, но не до полного безобразия, страстно любил рыбалку и имел предмет моей дичайшей зависти ─ мопед «Рига-6».

Странно, но, несмотря на свой возраст, Иван Григорьевич никогда орденов и медалей не надевал, фронтовыми подвигами не хвастался, на 9 мая по двору пьяным не шастал и, если про что и рассказывал (при мне), так это исключительно про рыбную ловлю. Каким образом ему удалось открутиться от военной погибели - осталось тайной. На умного человека, сумевшего вовремя устроиться на работу, дающую бронь или севшего в тюрьму, на достаточно долгий срок, перед войной, он вроде бы не похож. Хотя, как гласит русская пословица «в тихом омуте...» Неприметный потому и неприметный, что умнее всех.

Несмотря на свое, более чем скромное, телосложение, Иван был не только сам женолюбив, но и пользовался большим успехом у женщин, что не удивительно - ведь на его зрелые годы выпало послевоенное «бабье царство», когда любое существо мужского пола, способное (да и не способное тоже) было предметом всеобщего обожания31.

Жена его, Марья Васильевна, была то ли третьей, то ли четвертой у него женой и, в противоположность мужу, была женщина плотная, как говорится «в теле», моложе его лет на семь и значительно выше ростом. Когда они шли вместе, то смотрелись, как курочка и цыпленок или как мама с великовозрастным сынком.

Иван Григорьевич, как я уже сказал, был страстный рыбак и, помимо рыбной ловли, собирал мотыля и ловил дафний, которых продавал у магазина «Природа», что располагался под мостом на улице 1905 года, зарабатывая себе на бутылку. Тем паче, что имея мопед он без труда проезжал в бывшую деревню Терехово, в старый лагерь политзаключенных, где были пруды и болотца, кишащие всякими водными насекомыми. Этих дафний он нередко привозил мне для моих аквариумных рыбок в каком-то большом алюминиевом бидоне, болтал с бабкой и матерью и, скажем так, производил впечатление, веселого и разговорчивого человека, души компании.

Мать, как-то невольно сдружилась с этой семьею, но эта дружба не была долгой. Буквально через год, после того, как они переехали в нашу квартиру, Иван Григорьевич принялся откровенно изменять Марье Васильевне, что доводило ее до слез и до желания выплакаться кому-нибудь. По ее мнению, более подходящей подушки, чем моя мать было не найти ─ ведь она тоже совсем недавно была брошена своим мужем, причем именно в той же самой квартире. Поэтому она стала почти ежедневно наведываться к нам и плакаться матери на «несчастливую квартиру», на свое горестное житье-бытье, на, любящего выпить, неверного мужа. Конечно, матери эти откровения довольно быстро надоели и она указала Марье Васильевне на дверь. После чего их знакомство прекратилось и больше я никогда не видел ни ее, ни его, у нас в доме. Моя мать, вообще, не любила слушать, как она называла «чужих» людей. Чужие проблемы, чужие интересы ее ни грамма не волновали ни в те далекие годы, ни сейчас. К тому же термин «несчастливая» в применении к квартире, которую она с таким трудом приобрела и буквально через год потеряла, да не только ее, а еще и мужа в придачу, доводил ее до белого каления.

Иван Григорьевич, в общем-то, не такой уж старый и достаточно бойкий человек, можно сказать «живчик», тихо, долго не болея, умер году в 1972. Марья Васильевна лет через семь также скончалась. Детей у них не было, родни тоже, как я понимаю, никакой - квартира отошла государству, и про них тотчас все напрочь забыли.

Оспа

У нас во дворе, в четвертом подъезде, года два прожила женщина, переболевшая оспой. Это единственный случай в моей жизни, когда я видел оспенного больного. Сейчас, судя по сводкам, оспу повывели начисто, а тогда, всего-то через двадцать лет после войны, встречалось всякое. У этой женщины был сын, по-моему, наш ровесник, а может быть годом моложе.

Мы почему-то с ее сыном не дружили, причем не только я, Колька и Ильюшка, а никто из ребят. Быть может наши родители, страшащиеся всякой заразы, запрещали с ним общаться? Не знаю, не помню, чтобы мне что-то подобное говорили. Может, это его родители не позволяли ему с нами общаться? Вполне вероятно. Но факт остается фактом - мальчик прошел стороной, очень незаметно. Никто не запомнил его имени, и у него не было прозвища! Я видел его исключительно рядом с мамой.

Которая была очень миловидная женщина, немного пухленькая, с густыми черными волосами, большими, черными как ночь, глазами, тяжелыми бровями и длинными ресницами. Уж на что я был шестилетка и то, с восхищением, поглядывал на нее, поскольку таких мам или, вернее, женщин, никогда не видел. Но щеки ее выглядели так, будто бы в них попала волчья дробь. Лунная поверхность на картинке в учебнике - вот что такое была ее щека. Ямки, ямки, ямки, побольше, поменьше, с шершавой, какого-то неприятно-неестественного цвета кожей. Зато никакая оспа не могла испортить ее ласковую и нежную улыбку. Она всегда улыбалась, глядя на своего сына и я, как-то немного, завидовал ему – милая мама ему досталась.

Однажды летом, она вышла в открытой кофточке и оказалось, что оспою обезображена и ее левая рука. Будто бы от шеи до локтя, прошлись паяльной лампой. Какая ужасная болезнь! Особенно для женщины! Хорошо, что ее больше нет.

Конопушки

Удивительно, но в наше детство было много конопатых детей.

Именно таких, про которых говорили «рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой» и пели песню «Конопатая девченка»32.

После института я, хоть и много ездил по стране, но не встречал ничего подобного, да и не встречаю и по сей день, кроме одного-единственного парня, живущего в соседнем доме и родившегося в начале 1980-х годов. Но он все-таки не был истинно конопатым. В душе я называл его «Юрахипом» из-за бледных, почти белесых, ресниц и бровей. На лице его были веснушки, но не ярко-рыжего, а светло-коричневого цвета и очень мелкие. Интересно то, что достигнув двадцатилетия, он начал темнеть. Веснушки исчезли и брови стали почти черные. Может изменился, а может, стал краситься. Кто знает?

Да, сейчас встречаются веснушчатые дети, но не конопатые, у которых лицо сплошь покрыто оранжевыми точками, загорающихся изнутри и сливающихся в одно красно-оранжевое, а иногда и багровое пятно, при любом умственном или физическом напряжении. Пренеприятнейшее зрелище.

Считается, что конопушкам должен соответствовать рыжий цвет волос. Так обыкновенно пишут в книгах, но это не правда. Мне приходилось видеть, и конопатых брюнетов, и конопатых блондинов. Почему-то запомнились только конопатые пацаны, девочек конопатых почти не помню, кроме Марины Фоминой, жившей в соседнем дворе и из-за конопушек прозванной «Солнышко». Такого милого и доброго прозвища она почему-то очень стеснялась и никогда на него не отзывалась, а даже обижалась, когда ее так называли. Но конопушки ее не портили, наоборот ─ придавали какой-то экстравагантный вид. Я ее встретил потом уже взрослой, лет двадцати пяти – веснушек меньше не стало, но, по-прежнему, она была милой и нежной девушкой.

Запомнился, ну, просто, супер-рыжий-рыжий-конопатый, с конопушками по всему лицу и светло-красным цветом волос. Он учился со мною в 831 школе с 7 по 8 класс. Звали его Сашка Коноваленко. Типичный хохол, сын, явно недавно приехавшего в Москву человека, он произносил слова с орудийным начальным «Гха», вызывая дикий хохот в классе. Отчего злился и начинал багроветь. Все его веснушки наливались кровью и выпячивались из лица, даже кожа под его рыжими волосами багровела. Истинный «Uriah Heep». Мне он был неприятен, хотя я и разговаривал с ним, но редко. Каким-то «нездешним холодком» веяло от его лица. Б-р-р-р.

И еще один рыжий-конопатый накрепко врезался в память - Александр Шмуклер, в будущем – правозащитник, автор книги «Тетрада фалло», а в те годы ─ студент факультета ДМ МАДИ. Маленький, щупленький, с головой слишком глубоко задвинутой в плечи и покрытой темнокрасными, с рыжиной, волосами. Таких, принято называть медными. В обычном состоянии, только волосы его имели такой цвет, но стоило ему заволноваться, задуматься, занервничать, как все его лицо наливалось багрянцем ─ иначе не скажешь. Поэтому ему не удавалось врать. Физиономия все выдавала. Наверное, поэтому он и стал правозащитником.

Азартные игры также выдавливали красноту на его лицо. Помню, стоило ему только начать играть в «железку», как он тут же становился красным, как вареный рак. Полковник Григоренко с военной кафедры быстро разобрался в этом и, заметив покрасневшую морду Шмульке (так мы его называли), тотчас же спрашивал: «Шмуклер, опять в карты играете?» Сашка вытягивался во весь свой небольшой рост и произносил: «Никак нет!» Отчего краснел еще сильнее, чем вызывал смех не только у полковника, но и всей аудитории.

Шмуклер мастерски читал вслух, юмористические произведения. При этом совершенно не копируя известных актеров, вроде Жванецкого и прочих, а имея свой собственный стиль, аналогов которому я до сих пор не нахожу. Хотя может быть я не слишком сильно увлекаюсь этим жанром и преувеличиваю достоинства Шмуклера, но, как бы то не было, я восхищался ранее и до сих пор восхищаюсь этим его талантом и ставлю многим в пример.

Руслан песик

Русская литература не блещет произведениями для детей.

На самом деле их попросту нет.

До революции они были, но, как несовпадающие с пролетарской моралью, слетели с книжных полок в помойное ведро. Остались только современные, которые язык не поворачивается назвать детскими и все они, по большей части, переводные. Политизированный Джанни Родари со своим Чиполлино, символический Карло Коллоди с Пиноккио-Буратино, философские Томас Милн с Винни-Пухом и Астрид Линдгрен с Карлсоном, как мне кажется, писавшие лишь для того, чтобы, прочтя их книги, взрослые, забывшие за повседневными заботами то золотое время, когда они сами были детьми, лучше бы понимали своих сыновей и дочерей.

А наше, советское? Бредятина Корнея Чуковского или Даниила Хармса? Да, детям можно всучить любое дерьмо, но выдавать это за классику перед грамотными людьми сложновато - не поверят! Опять же, насквозь политизированный Маршак (одни «Умные вещи» чего стоят), гимнюк Михалков? Один только Николай Носов все-таки создал действительно какие-то более-менее житейские, земные, произведения для детей, которые я, к слову, прочел с удовольствием. Гайдар, конечно, дерьмо, но его Школой я зачитывался...

«Швамбрания» Кассиля стоит особняком - будучи написанной в советское время, она рассказывает о «том» времени, поэтому в число «советских» я ее включить не могу, хотя это - истинная детская литература, наряду с произведениями Водовозовой и Чарской, сочетающая в себе детское и не детское, глупое и умное, историческое и выдуманное, горькое и смешное... Шедевр!

А русские сказки? Их читать страшно (прочтите неадаптат Афанасьева) - убийства, кровосмешения, воровство, неоправданная жестокость.

Где классика?

Остается Пушкин с перекладом французского на русский лад. Во многом бессмысленный, но звучный и беспримерно красивый.

Таким образом, изучая в школе, так называемые «Сказки Пушкина», мы усвоили, что Руслан - во-первых, русский, а не чучмек и, во-вторых, богатырь. Ну, если не такой богатырь, как Ильюшка Муромец, то, по крайней мере, силач, как Алеша Попович. Хотя имя Руслан (или Еруслан), как было так и оставалось татарским, сводимым к тюркскому Арслан (Аслан), что значит «Лев». Хотя тогда мы этого не знали и считали его исконно русским - ведь РУСлан.

И вот в квартире 77 нашего старого дома, как раз практически напротив моих окон, жила старушка-татарка или может не татарка, а дагестанка или еще какая-нибудь кавказка. Мы, по молодости, разницы в нациях еще не ощущали, зная только русских, да евреев, всех остальных крестя татарами. Ходила она всегда в темном, покрывая голову черным платком и у нее был карликовый пинчер такого же темного, почти черного, цвета, по имени РУСЛАН!!!

Это вызывало у меня, да и у всего двора, не только у детей, но и у взрослых, смех.. Еще бы - собачка, поменьше кошки, которую мы, мальцы, за собаку-то не считали, а взрослые поминутно оглядывались, чтобы случайно на нее не наступить, которую коты, разозлившись, гнали через весь двор, именовалась русским богатырским именем Руслан.

- Эх, старая ведьма, зачем посмеялась над Великим Поэтом? - думалось мне.

Шли годы. Бабка старела и ей уже было трудно подниматься на пятый этаж, ведь в доме отсутствовали лифты. Руслан начал гулять один, часами бегая по нашему двору. Его звонкий лай раздавался то в одном конце, то в другом. Но и он не вечен. Как-то, я встретил Русланиху (не зная ее имени мы сочинили ей такую кличку), одиноко бредущую по двору. Левая нога ее почти не сгибалась и волочилась за ней, как пришитая. Я, тогда уже студент третьего курса, чувствуя себя уверенно среди взрослых, спросил ее, почему она так жестоко посмеялась над Пушкиным, назвав маленькую собачонку, именем Руслан.

Она ответила, что никакого Пушкина не знает, просто ей одиноко и хотелось иметь именно маленькую собачку, от которой не шарахаются люди, с которой можно спокойно прогуливаться по улице и даже ездить в автобусе, если засунуть ее в сумку. А Руслан - продолжила она с таким глубоким вздохом, что мне стало не по себе, поскольку до меня дошло, что я влез в очень личную область, куда вход для чужих воспрещен - это наше имя. Мне очень хотелось, чтобы в доме я могла кого-то называть этим родным и любимым именем. Но теперь уж минуло полгода, как и этот Руслан умер. Видимо и мне пора...

Потом она спросила кто такой Пушкин и причем тут Руслан. Я, как мог, объяснил ей, а она добавила, что на вашем русском я читать почти не умею...

А через месяц не стало и ее...

Колька и Ильюшка два друга на все детство

Сдружившись, еще до школы, мы провели вместе почти все школьные годы, несмотря на то, что, и учились мы в разных школах, да и в разных классах, и принадлежали-то к совершенно разным, по социальному положению и обеспеченности, семьям. Но ничто не мешало нам весело играть вместе и только «взрослая» жизнь разлучила нас. Каждый выбрал свою дорогу и эти дороги были настолько разные, что пересечься уже не могли. Так мы и разошлись навеки.

Оба моих друга жили в 3 подъезде 3 корпуса ─ Колька Пилясов на втором этаже, а Илья Басиладзе на третьем.

Колька, по прозвищу «Пилька»,- мордвин из рабочей семьи. Отец его был столяром, хорошим столяром, к тому же, как большинство людей, сохранивших в душе мусульманские традиции, не пил и не курил. Он неплохо зарабатывал, к тому же ─ много и хорошо рукоделил. Самостоятельно сделал из проходной комнаты изолированную, кухонный гарнитур (прослуживший до наших дней, то есть, почти полвека). На балконе он смастерил не только шкафчики для хранения всякой всячины, но и (это запомнилось мне очень хорошо!) превратил внешние подоконники в мягкие сидения, на которых мы с Колькой очень часто сиживали. Ведь его балкон был на втором этаже и выходил за дом, где были только деревья и кусты, быстро выросшие за какие-нибудь три-четыре года и, почти начисто, загородившие дом напротив, да еще узенькая тропинка, по которой ходили, редкие в ту пору, собачники. Поэтому, мы запросто могли воображать, что находимся не в Москве, а в дремучем лесу экваториальной Америки или Африки. В своих детских фантазиях, подкрепленных географической картой, мы, с легкостью, преодолевали значительные расстояния и добирались до самых труднодоступных мест на планете. Его балкон становился, то кабиной паровоза, то корабельным мостиком, то кабиной пилота, то склоном Эвереста, то берегом Мадагаскара, а вот космическим кораблем ─ никогда. В такие игры мы не играли. Это считалось, как-то глупо, по-детски.

Была у нас наивная и красивая мечта ─ стать машинистами. Долго она нас будоражила - лет до тринадцати. По незнанию, мы считали, что машинист ведет поезд от начала и до конца, положим, из Москвы и до Владивостока. Это было волнительно и восхитительно. Знай мы правду, что машинисты катаются взад-вперед, по одному и тому же, не столь уж длинному, маршруту изо дня в день, как рейсовый автобус, быть может мы бы размечтались стать пилотами.

Как к нам пришла такая мысль - не помню! Может быть, причиной стала подаренная мне немецкая модель фирмы «PIKO» с великолепным паровозом и вагончиками. Хотя мне кажется, что с этой мечтою мы родились и из-за этого мать разорилась на такую дорогую по ее доходам игрушку. Я не помню, она тоже. Колька давно умер. Узнать не у кого. Вопрос остается открытым.

Но мечтали мы серьезно, смотрели на поезда, наслаждаясь запахом свежепросмоленных шпал, собирали картинки локомотивов, игрушки-паровозики, технические характеристики. Но потом, ставшее старше, я понял, что мне в машинисты путь закрыт, поскольку мое зрение становилось все гаже и гаже.

Колькин отец свою жену называл «Мадонна», почему и с чем связано это прозвище - не знаю, это их личное и с Колькой по этому поводу они не делились. Я рассказывал ему, что мою мать отец называл «Елочкой». по созвучию с Юлечка. Но про своих Колька ничего не ведал и только тупо мычал. Я видел, где-то в книжках (у нас икон никогда не было, а у Кольки-татарина33 - уж тем более), что на иконах Мадонна всегда изображалась с младенцем и у них в коридоре висела картинка, видимо из импортного календаря, с изображением полуобнаженной женщины с ребенком. «Мадонна с младенцем». Мы, приходя к Кольке, вечно пялились на эту картинку. Обнаженная натура в те годы нигде не встречалась. К сожалению его отец умер совсем не старым человеком ─ по-моему не дожив даже до 60 лет.

Колькина мать, Рая, была невысокая, очень худенькая, но фигуристая, с копной ярко-рыжих волос и выгодно отличалась от остальных матерей красивой, танцующей, походкой, сохранившейся у нее до семидесяти пяти лет, пока она не споткнулась на узкой нашей дорожке и не переломала себе ноги. Больше про нее ничего не помню.

Были у Коли еще две бабушки ─ баба Дуня и баба Таня. Первая ─ худощавая, бойкая старушка, любившая навести порядок в доме, при этом превосходно ругаясь матом. Даже не ругаясь, а скорее - разговаривая. Кстати, именно от нее, эта привычка перейдет к Кольке, а потом и ко мне, сохранившись на всю жизнь. Баба Дуня за словом в карман не лазила, чем-то напоминая мою бабку (кстати, тоже Дуню), неплохо пела, любила поговорить, посмеяться, знала массу анекдотов, поговорок, присказок, по большей части - непристойных. Баба Таня была невысокого роста, полная и очень тихая – незаметная такая. Кто из них чья мать - не знаю. Колька не говорил.

Когда мы в 1967 году пошли в школу, у Кольки родился брат Григорий, которого баба Дуня прозвала «Гагарин» - настолько она восхищалась им. «Герой родился! Гагарин» - восклицала она и за ней все остальные, но только не Колька. Ему было обидно, что он, взрослый уже парень, первоклассник, как бы гавно, а это, писающееся в пеленки, создание, не успев появиться на свет - уже герой. (В скобках замечу, что, в общем-то, все так и вышло. Колька опустился на дно и помер, а Гришка - нет. Но была ли провидцем Баба Дуня или сами виноваты - теперь не разберешь).

Да, вся семья повернулась лицом к малышу, предоставив Кольку самому себе. Конечно в этом большой беды нет. Издавна считалось, что после шести лет ребенок непосредственно в родителях не нуждается, поэтому с этого возраста и отправляли в школу. Мы тоже в родителях не нуждались и понимали, что новорожденному требуется внимание и забота, в которой мы не то, чтобы необходимости не испытывали, а, наоборот, уже чурались ее. Но! Зачем нужно было расхваливать одного ребенка, игнорируя другого? Как результат - возникновение неприязни между братьями, переросшей, впоследствии, в неприкрытую ненависть и презрение.

Но в жизни, не бывает никогда ничего чисто белого или чисто черного, поэтому в любом серьезном всегда проглядывает что-нибудь комическое. Так и здесь - неприязнь к Гришке перенеслась и на слово «Гагарин», которое в нашей речи получило презрительно-уничижительный оттенок. Так мы называли только очень плохих людей. «Гагарин» произносилось резко, как плевок. Да это и было плевком, словесным плевком в того, который не заслуживал ничего иного. Своих ребят мы так никогда не называли. Для них были «хорошие» ругательства: «Козел, Сука, Сволочь, Гад». «Гагариным» звали только чужих, особенно тех, кто дал затрещину, набил морду или отнял деньги. Понемногу, «Гагарин» вообще превратился в междометие, заменив вездесущий «Бля». Бедный космонавт, вряд ли он мог подозревать, что его фамилия будет когда-либо использована в таком контексте.

Ну, до чего же въедлива детская память. На всю жизнь этот «Гагарин» стал для меня символом кого-то или чего-то гадкого, отвратительного и омерзительного.

Шли годы, а «Гагарин» так и не сходил с языка, ни в двадцать, ни в тридцать, ни в сорок лет. Я все также продолжал выплевывать, сквозь зубы, «Гагарин», встречаясь с каким-нибудь мерзавцем или узнавая о каком-либо несчастье.

И Гагарин мне за это отомстил!

Дело в том, что к пятидесяти годам «Гагарин» ушел из моего лексикона. Появилось много других ругательных междометий до тех пор пока... я не приехал в Дом-музей Гагарина в деревне Клушино.

Возвращаясь из усадьбы Тесово, где я отдыхал, решил сделать небольшой крюк, чтобы наконец побывать в гагаринской деревне. А то, как говорится, уже и помирать пора, а я там ни разу не был.

Про сам музей рассказывать нечего - дом как дом, обычный, деревенский. Вот именно, что обычный и деревенский. Ведь и сам Гагарин был обычный, деревенский. И те, кто видел его фото, помнят, что ростом он не вышел. Короче - был мал, как большинство русских крестьян. Также невысок был и его дом. Поэтому, разговорившись со служительницей музея, я не заметил притолоки и со всего маху впаялся в нее лбом.

- Гагарин! - вспомнив давно забытое слово, выругался я...

Она же не поняв моих слов, поддакнула: - Да, Гагарин.

- Да не там, а тут! - воскликнул я, указывая рукой на притолоку.

В ответ женщина промычала нечто невнятное.

- Отомстил! Отомстил, собака! - злобно рявкнул я, догадавшись кто отомстил и за что отомстил.

Она, видя меня в ужасающем состоянии (от удара я скрючился и, не отпуская руку ото лба, скорчил, наверняка, такую рожу, что смотреть было страшно) видимо решила, что я спятил, хотя, на всякий случай посмотрела на притолоку, но Гагарина там не нашла.

В голове нехорошо зашумело и я, согнувшись в три погибели, чтобы не треснуться обо что-нибудь еще раз, вышел на крыльцо, на свежий воздух. Минут через пять мне полегчало. Я думаю, именно от свежего воздуха, поскольку не выношу гнилого дерева и от особо старого у меня даже случается рвота. И хоть дом Гагарина и восстановлен в 1971 году, но это же сорок лет!

Тут ко мне вышли служители музея, справится о моем здоровье. А я им поведал про нашу трактовку слова «Гагарин», что повергло их сначала в ужас, а потом вызвало улыбку. Думаю, они вспомнили свое детство. И закончил я свой рассказ словами:

- Вот как за это, я бы сказал, нетипичное использование своей фамилии, Гагарин мне отомстил. По лобешнику треснул. Ведь, больше сорока лет ждал!

Хотя Гагарин оказался своим, в доску, парнем. Не держал на меня зла и бил в полсилы. Отъехав пару километров от Клушина и пообедав, я понял, что удара больше почти не чувствую, голова не болит, да и шишка не прощупывается. А приехав в Москву и вовсе бы забыл про случившееся, если бы не записал его на диктофон.

Колька был, в общем-то, хорошим, спокойным парнем, хулиганили мы с ним в меру, никогда не доходя до того края, когда детские шалости переходят в преступления. Все детство мы провели вместе, расставшись только после 8 класса, когда я перешел в школу другого района, а Колька - в ПТУ. Потом у него завелась подружка (довольно симпатичная стройная девушка) и ему стало не до друзей, затем армия. И - все... Из армии он вернулся конченым алкоголиком.

Почему, отчего ─ плохо представляю. Может девченка не дождалась? Хотя сам он рассказывал мне, что служил в санитарной роте медбратом, где медицинский спирт лился рекой и они его пили, пили, пили и пили. Результат был ужасен. Он стал неузнаваем - и так от рождения худой, он высох еще сильнее, одежда повисла на нем, как на огородном пугале, лицо удлинилось, заострилось и потемнело - стало бронзовым и совершенно неживым, поскольку на нем пропала мимика. И эти вечные страшные черные круги под глазами!

Работать Колька устроился слесарем на завод «Калибр», откуда возвращался каждый день, качаясь, а иной раз, просто еле-еле переставляя ноги. Неоднократно таким я его видел в окно, учась в МАДИ. Девчонок около него не было, да и собутыльников как-то тоже. Он так и ходил через двор один-одинешенек. Видимо они пили на «Калибре»34 и расползались по своим домам в одиночку. Одно время около него нарисовался какой-то коротышка и они стали ходить, качаясь, напару. Но не прошло и месяца, как коротышка исчез навсегда.

За всю «взрослую» жизнь мы общались с ним всего два раза. Первый раз, когда мне в 1981 году приспичило переписать аудиокассету с записью лекции и, второй раз, в 1989 году, когда понадобилось выточить обручальное кольцо из баббита. Станок токарный у меня был, а вот материала такого - не было.

Когда я переписывал у него кассету, он смолил папиросу с дурью, крашеную зеленкой и руки у него дрожали ─ докатился даже до этого. Когда я спросил его, где он это берет? Он ответил: там... на заводе... навалом! Я решил не ударить лицом в грязь и закурить чинарик, из тех, что валялись у него на столе. Но он, как зверь, бросился на меня и, дав по рукам, вырвал его.

Осталось загадкой - он пожадничал? Или, как старый добрый друг, испугавшись за меня, пытался остановить?

Я, к сожалению, не спросил, поскольку в тот момент сильно осерчал на него, решив, что этот сукин сын пожадничал немного травки для меня. Но потом, через много-много лет, когда Кольки уже давно не было на свете, я задумался - оступившись сам, понимая, что выхода из этого тупика, кроме смерти, не существует, не спасал ли он меня от пагубного зелья? А я, мудак, не понял и обиделся. Ох, как часто мы, люди, не понимаем друг друга и, по разным причинам, не решаемся или не додумываемся спросить... Зря! Очень зря!

За обе эти наши встречи, мы больше ни о чем не разговаривали. Для меня Этот Колька был уже совсем не Тот Колька, с которым мы играли в машинистов, бегали по двору, кидая ножички, доводили Поносьевну, ловили голубей, привязывали консервные банки к кошкам. Это был совершенно другой человек - чуждый и, как это не грустно говорить, неприятный мне.

Семьею он так и не обзавелся, продолжая жить с матерью в своей квартире до самой смерти, последовавшей на 44 году жизни35. Брат Гришка переехал в другую квартиру, которую в свое время получила баба Дуня и я о нем больше ничего не слышал. Отец Кольки, как я уже говорил, умер, не дожив до пенсии, видимо убитый наповал колькиным пьянством, а мать - жива до сих пор и неплохо чувствует, несмотря на девятый десяток.

А в детстве Колька, в какой-то мере, был моим кумиром, весьма выдающейся личностью. Именно он придумал наши знаменитые «Тазы!» ─ клич отступления в случае опасности, замену воровскому «Шухеру». Эти «Тазы!» гремели везде ─ и во дворе, и в школе, и когда шел учитель в класс, и когда неслись с дрекольем хозяева огородов, которые мы обчищали, и во многих иных случаях, когда надо было драпать. А родилось это слово из обычного «атас», который Колька произносил очень звонко и с растяжкой, так что получалось «а-таз», ну и, соответственно, все смеялись: «таз»... «таз»… вот и появились «Тазы!». По-моему мнению, это слово значительно лучше «атаса» - произносится кратче и звонче, хотя нигде, никогда ничего подобного я больше не слышал.

И только совсем недавно я узнал, что среднеазиатская гончая собака называется «Тазы». Не знаю точного происхождения этого слова. Прочел в определении породы, что якобы из персидского языка, и означает «быстрый». Думаю, что аналогия с нашими «тазами» более чем прозрачна.

Еще Колька сотворил из слова «помойка» неологизм «помоисточка», обозначавший в нашем лексиконе все что угодно. Хотя, как ни странно, это слово не несло в себе негативного отношение к предмету и ругательным не было. «Помоисточкой» мы называли, и заветное место в роще, где играли, и любимый киоск, где продавали мороженое, и книжку, которую с интересом читали. Универсальное обозначение для всего того, что важно и дорого только для нас, а для остальных не имеет никакого значения. Многих, кому я рассказывал об этом, удивляло, что такой термин был образован из слова «помойка»? Но в этом, именно для нас, не было ничего странного, ведь помойка расположенная посредине трех домов, была любимым местом наших детских игр (об этом я расскажу в главе «Детские игры»), где мы встречались, а, главное, где находили что-то интересное, за которое, правда, нас очень сильно ругали родители.

Еще одна любимая наша фраза ─ «Из-за окон и дверей не заметишь (не видать вам) пиздюлей», тоже была брошена Колькой. Похоже она имела смысл разочарования в случае ошибки и, в тоже время, грозного предупреждения врагам, хотя мне до сих пор не очень понятен ее точный смысл.

И уж совсем загадочная фраза, сказанная Колькой, в лето, перед поступлением в школу, звучала так: «Е-мое, коза ебалась!» Это была смешилка, произносимая тогда, когда надо было, над чем-нибудь, над кем-нибудь или даже просто так посмеяться, а, в основном, как знак сильнейшего удивления.

А вот кто притащил фразу «Не ссы в компот, там повар ноги моет!» я не знаю, но она была очень расхожей до пятого класса.

Илья Басиладзе был, как следует из фамилии, грузин, но не просто, а из семьи состоятельного чиновника ─ мать его не работала, и только у них одних во дворе была черная «Волга» с желтыми противотуманками ─ предмет Ильюшкиной гордости и зависти всех окружающих. Илья рос очень высоким, крепким, ладным парнем, по физическому развитию намного опережая нас, своих сверстников. Драться с Ильей не решались даже старшие ребята. Но, при таком раскладе, он был очень мирный, спокойный, добрый и добродушный мальчик. Я бы сказал - с ленотцой и малахольный. Вроде как - дал бы тебе в морду, да возиться лень. Его силе мы даже не завидовали ─ что с него взять ─ грузин ─ не нам, русским хилякам, чета!

Сам он никогда никого не задевал и дрался только тогда, когда его очень сильно к этому вынуждали, можно сказать, заставляли.

Но, при этом, всегда заступался за нас, друзей своих, когда мы жаловались на то, что нас забижают.

По достатку его семья стояла значительно выше, и Колькиной и, уж тем более, моей. Поэтому у него всегда было все самое лучшее. И игрушки, и велосипед - многоскоростной «Турист», о котором мы даже не мечтали (стоил почти 90 рублей), и одежда. Его отец был выездной и отовсюду привозил подарки, а в Алжир на целый год они ездили вообще всей семьею. Но мы и в этом ему не завидовали ─ такой он был у нас один, особый, ─ а нашей голодранской братии вокруг нас ─ море ─ стеснятся было некого. Мы даже, наоборот, гордились своим с ним знакомством.

Хотя один момент зависти помню ─ просто врезалось в память, как Илье, из Алжира, отец привез автоматический нож-выкидуху. Этот нож был предметом его несказанной гордости. Надо было видеть каким жестом он доставал его из кармана, когда мы играли в ножички! С какой делано-небрежной грацией нажимал на кнопочку и лезвие само вылетало из костяной ручки! О! Как же мне хотелось иметь такой нож! Е-мое! (А купить смог только в начале 90-х годов, когда он, собственно говоря, мне был уже и не нужен, только лишь как память о детстве)

Помню, что на каком-то празднике у Ильи нам наливали Коку-колу, которую его отец привез, по-моему, из Чехословакии. Запомнилась тяжелая фигурная бутылка непривычной для нас формы, красочная этикетка и то, что нам ее наливали, как великую ценность ─ ровнехенько по уровню, по одному стакану на каждого ─ ведь он привез только одну бутылку! Какие же мы были гордые, что попробовали Коку-колу! Боже мой ─ бедные совковые дети ─ какую глупость мы возводили в ранг фетиша, только по той причине, что кто-то создал нам нереальную жизнь с нереальными ценностями. Но, несмотря на это, мы оставались детьми и никто из нас не желал быть пионером-героем, а Кока-колу хотел каждый.

Отец Ильи, Давид, в противоположность сыну, был невысокий, коренастый, с большими усами, ходил как-то тяжеловато, не торопясь. Запомнился он мне медленно бредущим к дому, с портфелем-бегемотом в руках, на ходу пускающим кольца ароматного дыма. Он всегда курил одни и те же сигареты ─ «Золотое руно», очень душистые и пряные, которые мы, впоследствии, уже учась в школе, будем у него подворовывать. Мать, Зина ─ высокая, красивая, не скажу крупная, а то, что называют, с формами ─ и грудь, и бедра у нее были большие, но талия, может и не такая тонкая, но значительно меньше бедер, была хорошо заметна. К сожалению, в конце жизни она долго и тяжело болела и умерла, будучи еще совсем не старой женщиной.

У Ильи была еще сестренка Нана, которую мы, с его подачки, дразнили «Нинельдрынкой». Девочка некрасивая, замкнутая, она страдала аллергией на весь окружающий мир, поэтому, и лицо, и тело ее вечно было покрыто какими-то красными, а порою и гноящимися прыщами. Ее мучила еще и аллергическая астма, поэтому на улице она бывала редко, часто кашляла, задыхалась, в общем, была слишком несчастным созданием ─ не помню, чтобы она с кем-то играла или дружила. В юности, по окончании школы, она замкнулась еще больше, поскольку рубцы и прыщи на лице не красили ее, а скорее ─ наоборот. Начались психозы, истерики, она стала запираться в комнате, отказываясь идти в школу. Насколько знаю ─ она все-таки окончила институт, пошла работать, а потом даже родила ребенка, но замуж так и не вышла36.

Илья учился отдельно от нас в Английской 56 школе, но, к неудовольству родителей, успехов в учебе не умел. Подарки учителям делали свое дело и отметки у него были достаточно хорошие, но не отличные. После школы он учиться не стал, а пошел на завод Хруничева, что на Соколе, работать модельщиком. Он резал по воску и по дереву модели отливаемых изделий. Работа ему очень нравилась. Но, отслужив армию, Илья почувствовал недостаток в средствах и решил заработать побольше, устроившись в Метрострой проходчиком. Он строил перегоны между Каширской, Кантемировской и Царицыно. Два раза на перегоне возле Кантемировской его плывуном выносило из забоя. Правда все обошлось даже без травм, но на второй раз, когда он головой пролетел в нескольких миллиметрах от металлического тюбинга, подал заявление об уходе, сразу же женился и пошел работать снова на авиазавод.

Чем старше становился Илья тем более смуглым казалось его лицо, интересно и то, что ладони его были кристально белыми, как у мулата. На это мы, мальцы, как-то не обращали внимания, вернее ─ может и обращали, но не задумывались над этим. А оказывается в их семье была тайна, которую мать поведала Илье, лишь по смерти отца. Он оказался не сыном своего отца, а пасынком. Но Илья этого не воспринял, настолько он привык считать своего отца, своим отцом, что ничто не могло поколебать его уверенности в этом.

Ребята постарше

Лучшим моим другом, вернее не моим, а нашим, поскольку он дружил со всеми ребятами двора, а не только со мной, был Генка Семиков из 2 подъезда 2 корпуса. Будучи года на четыре, если не на пять, старше меня, он, с превеликим интересом, возился с нами, малявками, и был изобретателем и заводилой большинства наших игр. Был у него удивительный талант объединителя-организатора и, не побоюсь даже сказать, пастуха. Как-то удавалось ему привлечь, заинтересовать, собрать, и, главное, уследить за тем, чтобы с нами, малышней, чего-либо гадкого не случилось. Наши родители были несказанно рады ему и его способностям. Еще бы - иметь такого, причем совершенно добровольного, помощника! Я помню, что, когда говорил матери, что иду с Генкой, то она спокойно отпускала меня, даже не спрашивая, куда иду, зачем иду и когда вернусь. Она знала - раз я с Генкой, то опасаться за меня нечего. Я находился под неусыпным присмотром. Эдакий общедворовой старший брат. Когда я увидел фильм «Усатый нянь», то сразу же вспомнил Генку. Хотите верьте, хотите нет, но даже типаж у них был схож. Только Генка без усов37.

Он постоянно выдумывал для нас какие-то занятия. Например, игру в пожарных, где мы искали и тушили всякие костры, возгорания на помойках и прочее. Но все это было поставлено не на детском уровне ─ типа, пошли, нашли и погасили ─ ура! Он заставлял нас подходить к любой игре серьезно, по-взрослому. Нам требовалось составить схему района, нарисовать наши дома, помойки, кусты, соблюдая, как получится, масштаб, Потом разбить все это на квадраты, закрепив за каждым из нас определенный участок, вести журнал учета происшествий, докладывать старшему, то есть Генке об обстановке. Было очень интересно, поскольку в этих играх не было ничего детского. Они подводили нас ко взрослой жизни.

Еще Генка придумал игру в сокровища, где одна группа прятала свой секрет, составляя краткий план, по которому его можно было бы разыскать (ну, типа, как у Стивенсона). А вторая группа, по этому плану искала секрет. Но в каждом плане обязательно была какая-то тайна. Например, было неизвестно в каком дворе этот план составлен, где на плане север-юг и мы ходили по дворам, прикидывая ─ похож ли план на этот двор, потом шли в следующий...

В общем, его игры были необычайно увлекательны, но, к сожалению, большинство из них, я, за давностью лет, позабыл. Вот помню, когда пошла мода на ЮДМ (юные друзья милиции) он придумал нечто схожее, но какие были правила - не помню, хоть убей.

Генка был удивительно добрый, отзывчивый, парнишка. Именно добрый, а не добренький. Поскольку частенько выругивал нас за всякие-разные провинности. Был требовательным, но без оскорбления и злобы. По-моему, даже затрещин никому не давал. Умел как-то наказать словом, чтобы провинившемуся действительно стало стыдно. В отличие от родителей, он не заставлял нас бояться, а заставлял понимать, стыдиться, стесняться дурных поступков, беспечности, нерадивости, несдерживания слова. Удивительный человек!

Я не представляю - курил ли он? Выпивал ли? При нас об этом он никогда речи не заводил. Вообще, Генка был какой-то слишком порядочный - не припомню даже ругался ли он матом, как мы с Колькой, или нет? Странно, но мне он не запомнился вместе со своими ровесниками. Такое впечатление, что в нашем дворе, он дружил только с малышней. К девченкам подкатывался - было. Помнится, как он, стоя под окном первого этажа третьего подъезда, где жила милая пухлешка, имя которой я не помню, нес какую-то (с нашей малышковой точки зрения) ахинею, а также клал на подоконник цветы, которые (стыдно сказать) покупал! Но никогда не рвал!

Его отец, не вылезал из тюрем. Когда освобождался ─ рождался очередной ребенок, а отец - уходил на зону снова. В нашем дворе его никто не знал. Кроме Генки, была еще сестра Ирка, года на три постарше меня и брат Сережка, лет на пять-шесть моложе меня.

Окончив восьмой класс, Генка пошел учиться на моториста речных судов и перед армией даже успел поработать на речном трамвайчике. Обещал, что когда вернется, а мы, к тому времени, станем постарше, обязательно покажет нам машинное отделение и покатает на теплоходе. Но этому, к сожалению, не суждено было сбыться. А пока он учился в ПТУ, то рассказывал нам все, что узнавал о устройстве двигателя, о работе моториста, и вообще о теплоходах. Интересно было его слушать. Хороший был человек, мир праху!

Нелепость оборвала его жизнь ─ в армии он отважился перепрыгнуть с одних строительных лесов на другие через угол строящегося дома, к работавшим там девушкам, и разбился на их глазах. Он, который так внимательно следил за нами, чтобы мы чего-такого не сотворили? Уравновешенный и спокойный! Трезвый и рассудительный! Удивительно, конечно, но... женщины... не одного его погубили!

В 88 квартире 3 корпуса жил парень по имени Игорь-профессор, постарше меня года, наверное, на три, а может и на пять, знаменитый своими необыкновенными игрушками. Это была фантастика!

Для нас, пацанов того времени, не избалованных не то, что красивыми, а вообще ─ игрушками, как таковыми, они казались верхом желания. Не знаю, кто их делал и как они к нему попали, ведь он был, хоть и ненамного, но старше и, как это бывает у детей, разговаривать с ним мы не то, чтобы боялись, а стеснялись - засмеет несмышленышей. Поэтому старались ничего не спрашивать, а только слушать, что скажет.

Была у него деревянная модель трехлинейки (винтовки), выполненная настолько точно, что местные ветераны брали ее в руки с любовью, не как игрушку, а как настоящее оружие. Хотя ствол был деревянный, а замок выполнен из обычного оконного шпингалета! Фанерная модель танка с поворотной башней, откидывающимися люками, пулеметом, двигающимися гусеницами приводила нас в неописуемый восторг. Было еще что-то о чем я начисто позабыл. На эти вещи мы смотрели затаив дыхание и с дикой завистью. Иногда он разрешал нам их потрогать и даже аккуратно поиграть, хотя при этом не сводил с нас глаз. По всему чувствовалось, что он ими очень дорожит и волнуется за них. Для нас такие моменты были несказанным счастьем. Естественно, что мы сами просить его об этом не решались.

Он был каким-то авторитетным парнем. Особым. Я не знаю, ни кто он был сам, ни кем были его родители. Где учился, чем интересовался? Почему его прозвали «профессор»? Может у него были очки? Я, честно сказать, почти не помню его лица. О нем сохранились лишь обрывочные воспоминания и то, только благодаря его удивительным игрушкам. Не помню, чтобы он слонялся по двору или играл с кем-то из ребят, наверное, он хорошо учился? Надираться к нему не решался никто, даже самые хулиганистые ребята. Почему ─ не ведаю.

Жаль ─ прожил короткую жизнь ─ умер от рака мозга не дожив даже до тридцати лет. Узнал я об этом от человека с ним совсем не знакомого, поэтому ничего больше он мне рассказать не смог.

Был у нас во дворе один очень несчастный мальчик, намного старше нас ─ когда нам было только по 6 лет ему уже было лет 16-17. Мы с ним, при такой разнице в возрасте, естественно, не разговаривали. Только смотрели издали. А общались с ним наши родители, потому, что он практически целый день проводил во дворе. У него был порок сердца. Он сидел на жарком солнце, весь синий и мерз. И говорил, что скоро умрет. Так оно и случилось. Ни имени, ни его родителей, ни где он точно жил я не знаю. Мне кажется он приходил к нам из соседнего двора. Не помню...

Ровесники

В 78 квартире 2 корпуса жил Сережка Спирин или Спиридонов. Который, став постарше, в кустах у помойки занимался онанизмом. Ходил он не выпуская руку из кармана, вечно с пунцовыми щеками, видимо, от сильного возбуждения. Мать, указывая на него пальцем, пыталась отучить меня от жиганской привычки совать руки в брюки, говоря: «Вот за кого примут!» Но привычка эта, несмотря ни на что, осталась со мною на всю жизнь, поэтому я до сих пор предпочитаю джинсы, «инженерским» костюмным брюкам. В них, даже с засунутыми в карманы рукам, не выглядишь онанистом.

С нами Сережка как-то не играл и стоял особняком, наверное из-за своей страсти к рукоблудию. Он памятен тем, что придумал для меня кличку «Плюшка», которая ко мне так и не привязалась. «Толстый» был привычней и больше подходил к парню. «Плюшка» все-таки женственное прозвище. Хотя, в каком уже не помню классе, когда изучали Гоголя, мне пытались снова повесить «Плюшку», но уже в гоголевском варианте - «Плюшкин». Но жадным я не был, а отсутствие гласной в начальном слоге затрудняло произношение. И я снова стал, как и был раньше, «Толстым». Перед окончанием школы несколько раз встречал Серегу с одним и тем же парнем – вид у них был достаточно голубоватый. Что было дальше ─ не знаю ─ они переехали на другую квартиру.

В этом же подъезде на первом этаже жил Вовка Горбоконь, по кличке «Пузырь». Его отец, будучи каким-то чином, на плодоовощной или на продуктовой базе, умер на светофоре под красный свет, в преддверии ревизии. Была ли это смерть естественной или нет - никто уже никогда не узнает. Его мать, довольно полной комплекции, с молодости страдала гипертонией за что и получила инвалидность, что, однако, не помешало ей дожить до преклонных лет. Ходила она мало и очень тяжело, к тому же задыхалась при разговоре. Сам Вовка, по молодости лет, замыслил снимать колеса с автомобилей, сколотив неплохую бригаду, в которую втянул моего юного соседа Сашку по кличке «Ушан» (тоже еврея). Но, буквально через год-полтора, все они приземлились на скамью. Вовка, может быть пошел паровозиком, а может и впрямь был организатором, за что и отмотал лет восемь. Как откинулся, стал торговать автомобилями, купил себе диплом МАДИ (о чем горделиво заявил мне), чтобы не иметь проблем с сертификацией и, в общем-то, жил неплохо. Жена, двое детей. Я видел его давно - в конце 90-х годов, на старом, но, все-таки, мерседесе, сам толстый, и дети его, и жена его – все были толстые. А бедняки, как известно, толстыми не бывают.

У Вовки была еще старшая сестра - я ее плохо помню - не наш возрастной контингент. Но, как многие еврейки, в юности была достаточно привлекательна. Кажется она все-таки свалила из совка.

В соседней квартире с Вовкой жил Королев, вроде бы Женька, по прозвищу «Король», тоже еврейчик, но худой и стройный, у него также была старшая сестра, вообще - писаная красавица. Но, как все прелестные девушки нашего двора, как назло, была намного старше меня. Может, конечно и не намного, но в юности - три-четыре года - такая существенная разница!

В квартире на 4 этаже, точно под нами, жил мальчик, Саша (опять же еврей). Его родители работали где-то по Внешторгу и, как раз перед школой, значит в 1966 году, приехали в Москву на голубом Фольксвагене-Жук. Удивительно было видеть иностранную машину в нашем дворе, да и не только во дворе, а вообще в городе. Ведь наших-то автомобилей и то, днем с огнем не найти, а тут - такое чудо. Потом они приезжали на ней еще пару раз. Полгода прожили в нашем доме и куда-то уехали. Больше про них ничего мне не известно. Как люди они были достаточно замкнутые, необщительные. С Сашкой мы никогда вместе не играли. Но с той поры, у меня нездоровая страсть к Фольсваген-Битл. Люблю эту машину, даже больше 125 ФИАТа.

В 3 корпусе на 1 этаже 2 подъезда жил Алешка, родители которого году в 1971-72 году купили «копейку» ВАЗ 2101, распространенного тогда тускло-коричневого цвета. Мыли ее, каждую неделю, натирали до зеркального блеска, начищали, и разбили, меньше, чем через полгода, после чего интерес к машине у них резко упал, хотя ездить не прекращали, но чистить-блистить перестали. Алешка, как-то не особо вписывался в нашу компанию. Мы с ним играли лишь в раннем детстве и то редко, не дружили, а с 5 класса не общались совсем.

В том же подъезде, но на 3 этаже жил татарин Рашид, которого весь двор дразнил «Рахит». Он зверел, кидался в драку, иногда били его, иногда бил он, но все это так и продолжалось много-много лет, пока мы не выросли. С ним мы никогда не то, что не дружили, а даже не разговаривали ─ у него была своя, татарская, компания. Мать его ходила по двору в цветастом халате и таком же цветастом платке ─ ни дать ни взять ─ восточный базар. Интересно, что она практически до самой старости помнила меня в лицо и называла по имени, когда я приходил в старый двор. Это странно ─ не так то хорошо мы были знакомы.

В этом же подъезде на 4 этаже жил Звягин, помладше меня, имени которого я не помню, с длинноногой старшей сестрой, бывшей, как назло, опять же старше меня. А какие у нее были ноги! Загляденье!

На 5 этаже проживали две сестренки, бывшие в детстве, ни дать, ни взять - розанчиками, но уже в начальных классах они стали как-то неуклонно прибавлять в ширину и к старшим классам, от розанчиков ничегошеньки не осталось. Свинками их назвать, язык не поворачивался, но...?

В моем подъезде на 3 этаже у Фаины была дочь - и та, по закону подлости, старше меня! Интересная, высокая, стройная с очень худенькими руками. Быстренько выйдя замуж (с такой красотой не засидишься) и родив дочь, она, неожиданно, стала меняться. Причем не в лучшую сторону! Как раз наоборот! Ее лицо, и без того немного удлиненное, приобрело массивный подбородок и стало напоминать что-то близкое Кинг-Конгу. Волосы испортились, потеряв блеск, а стройность превратилась в бесформенность. Походка, достаточно легкая, стала тяжелой поступью. Казало, что такого не может быть, но..! И всего-то за несколько лет. Муж, на этом фоне, исчез, ее дочь выросла без отца, а сама она теперь растит внучку.

Марина

В моем старом подъезде на 4 этаже в угловой квартире жила девочка Марина. Из ее родителей я хорошо запомнил только бабушку, потому что как-то, играя, я хорошенько промок, а она, увидев меня на улице, привела к себе, просушила, отогрела и, тем самым, спасла меня от жестокой простуды. Не помню, как получилось, что я оказался на улице один. Мать и отец, положим, на работе, а где была бабка? Почему у меня не было ключей? Одни вопросы.

Отец Маринки работал водителем и как-то ночью на служебной машине в нерабочее время поехал встречать жену в аэропорт и задавил какого-то молодого пьянчужку насмерть38. Приговор, как все приговоры в Этойстране, был суров ─ 7 лет. Отягчающим обстоятельством было использование социалистической собственности в личных целях. Он отмотал срок от звонка до звонка, так и не получив УДО, потом откинулся, но водителем устроиться не смог («вы отбыли наказанье...»). С тоски начал попивать пивко, раздулся, как бочка и умер, не дожив до пенсии.

Маринка была в детстве и даже в начальной школе довольно симпатичной девочкой, но начиная класса с пятого, год за годом, становилась все толще и толще. Хотя, к счастью, толстела она довольно равномерно, без перекосов фигуры. После школы выучилась на медсестру и, по-моему, училась на врача. Один раз в 1980 году, мы даже вместе сходили с ней в кино, но дальше наши отношения не продвинулись. Говоря словами классика: «полны-с… очень-с…».

Еще у нее был младший брат, Сережка, которого отец с пятилетнего возраста начал поить пивом ─ для здоровья.

Кстати, почему-то детям 1966-1972 года рождения досталось в качестве «Эликсира здоровья» пиво. Видимо его было навалом и врачи рекомендовали всем детям без разбора для крепости, для здоровья, пиво, ссылаясь на наличие в нем каких-то витаминов группы В. До этого были другие «Эликсиры здоровья» ─ послевоенным ребятам достался рыбий жир, 1950-1955 года рождения потребляли черную икру и тресковую печень, а на мои 1956-1964 годы пришелся чудодейственный Кагор, который предписывалось пить по чайной ложке.

Ну, в общем, Сережка вырос физически здоровым, но на голову ─ слабак. В пиве слишком много воды и у него случилась водянка головы, поэтому жил он, мягко говоря, ─ дурачком. Разговаривать с ним было невозможно...

Когда я закончил институт, то стал меньше появляться в своем доме и не заметил, как Марина с родителями исчезла из нашего двора. От соседей я не получил никакого вразумительного ответа.

Бывает так в жизни - что имеем не храним, потерявши - плачем. Найти ее у меня не было никакой возможности. Я даже фамилии ее не знал. Марина и Марина..

Буратина или От судьбы не уйдешь

В моем старом подъезде на 2 этаже в 84 квартире жил Игорь Илюхин по кличке «Буратина», прозванный так за свою худобу, торчащий нос и нелепую деревянную походку. В общем-то, неплохой мальчишка, но родился, прожил и умер в каком-то непрерывном пьяном угаре. Отца у него не было ─ то ли не было совсем, то ли он сидел ─ не помню. Его мать, Нина, была не то, чтобы симпатична, а, действительно, восхитительна. Стройная, тонконогая, с небольшой, но выделяющейся грудью, высокой прической по моде того времени к тому же - натуральная блондинка! При этом всегда подчеркнуто-вызывающе одетая. Ох! Мы нередко, осторожненько, чтобы мамы не заметили, бросали на нее, украдкой, взгляды полные восхищения. Хоть мы и дети малолетние были, а в женской красоте уже разбирались. В отличие от наших матерей, она носила слишком узкие и слишком короткие юбки плюс большой вырез на груди. А ноги у нее, на самом деле, были хороши и показать их было не грех. С моих, сегодняшних, лет думается, что подкрасить, да подчистить - вторая Мерелин!

Но, в противовес всем своим достоинствам, она пила. Пила много. Когда ей было двадцать пять, она еще держалась в рамках приличий и выпитое только прибавляло ей шарма, огня в глазах, да вящей раскованности. Но, с каждым годом, она пила все больше и больше, угасая просто на глазах. Работая на телефонной станции, где всегда было море спирта (для протирки контактов) и ночные дежурства, она за десять лет сошла полностью на нет, обрюзгла, обмужичилась и выглядела совершенно бесполым существом.

Узкие короткие юбки сменились каким-то мерзким засаленным халатом, туфли-лодочки - ужасом, которому трудно подобрать название, волосы повисли давно нечесанными космами... походка - ... Об этом лучше не вспоминать! Ужас! Трудно было поверить, что передо мною та красавица, которой, мы, десять лет назад, любовались как диковиной вещицей. Я много раз видел ее в окно, когда учился в институте и, после этого, могу с уверенностью заявить, что нет на свете ничего более гадкого и отвратительного, чем женское пьянство. Мужчина-пьяница может до самой смерти сохранять некое подобие человеческого облика, а пьющая женщина сначала теряет человеческий облик и только потом умирает.

Игорь в такой обстановке естественно пристрастился к выпивке. После армии стал работать шофером ─ по пьянке поругался с кем-то, ожидающим троллейбуса, дал задний ход и, разогнавшись, своим грузовиком напрочь снес остановку, где было четыре человека. Получив ходку по мокрой, на зоне и сгинул.

Таков был финал недолгой и неяркой жизни. Хотя...

Была у Буратины удивительная способность, скорее, талант ─ он абсолютно не боялся высоты, совершенно не воспринимая ее. Высота была ему безразлична. Один метр, двадцать один метр, я думаю, что и двести один тоже. Просто в наши годы поблизости таких зданий не было. Максимум девятиэтажка - чуть больше тридцати метров и все.

Неоднократно его видели ходящим по самому краю крыш близлежащих домов, лазающим с балкона на балкон и по деревьям, как обезьяна. Игорь был одним из немногих, кто, без волнения и беспокойства, проходил по бетонным колесам моста в Серебрянном бору. Причем делал это неоднократно и, явно, не для выхлопона, а сам для себя - походя, не замечая, не красуясь, например, идя с нами в парк. Мы - понизу, а он - поверху. А когда хотел поиздеваться над милицией, пытавшейся его поймать, то садился на самый край бетонной дуги, свешивал ноги и, весело ими помахивая, кричал мильтонам ─ «залезай и хватай»! Легавые не двигались с места, ожидая его внизу. Когда им это надоедало - уходили. А он, в момент, сбегал вниз.

Тяга была у него к высоте что ли?

Но мне, лично, кажется, он специально лез на рожон, чтобы предотвратить те события, которые ожидали его в будущем. Кто знает? Есть ли оно предчувствие? Но судьбу не изменить! Недаром говорят, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Так и Буратина ─ не упал и не разбился, а, поубивав людей, преспокойненько сел в тюрьму и умер.

Ставши старше, он любил сидеть на окнах ногами в сторону улицы. Неоднократно я заставал его в таком виде на окне моей соседки Татьяны, муж которой, Игорь, тогда служил в армии. Была у него еще одна подружка на 8 этаже в доме 17 по Демьяну Бедному, так там он ходил по перилам балкона и лазал с ее балкона на балкон верхнего этажа. Не знаю ─ может просто так, а может быть с целью чего-нибудь украсть.

Хотя не помню, чтобы он был замечен в воровстве, кроме одного глупого случая, когда он и старший брат Сереги Сопливого, с крыши спустились на балкон пятого этажа, а оттуда, через форточку - в квартиру. Но, на их беду, вернулся хозяин квартиры, зрелый мужчина. Схватив швабру он начал дубасить воришек. Буратино, как маленький и юркий выскочил на балкон и одним прыжком - на крышу, где и был таков. Сережкин брат был намного старше, неповоротливей, зато сильнее. Ему удалось оттолкнуть хозяина квартиры, выскочить на балкон, подняться на перила и... сорваться с высоты пятнадцати метров. Ему «повезло» - он не погиб, а переломался, отправившись прямиком в тюремный лазарет, откуда уже не вернулся. На Игоря потерпевший заявлять не стал, жалея его детство. И, как получается, - зря - мог бы, тем самым, спасти четыре жизни. Может быть и пошел на это дело, опять же, предчувствуя свою судьбу...

Но от Судьбы не уйдешь!

Ниночка

На нашей лестничной площадке, дверью напротив, жила семья какого-то мамкиного, не то сослуживца, не то начальника. Хорошо запомнилась его фамилию ─ Петровский, поскольку мать, рассказывая мне о нем, называла его исключительно по фамилии, видимо так, как привыкла называть его на работе. После узнал, что он - Ва-лен-тин Ва-силь-е-вич и понял, почему его называли только по фамилии. Такое имя-отчество не для слабонервных! Выговорить безошибочно его, для нашей русской гортани, проблематично.

Он был очень высокий, худой, спокойный до флегматичности, я бы даже сказал - до безразличия. Сколько раз я видел из своего окна, как он неспешной походкой шел с работы домой уставившись себе под ноги. Казалось, что ему без разницы, что творится вокруг, гораздо важнее - случайно не споткнуться. А может быть на сером фоне асфальта лучше ему виделись какие-то сладкие грезы, роящиеся у него в голове? И зимой, и летом, он одевался как-то невзрачно и однообразно ─ то темное длинное пальто или плащ, а то ─ такой же длинный и темный костюм. Никогда не видел его в легкой летней одежде. Да и в тяжелой зимней тоже. Вот уж впрямь - зимой и летом одним цветом! Никогда не видел его смеющимся. Поэтому мне он казался весьма скучным и неинтересным человеком, однако было в нем нечто такое, что всегда веселило меня, ребенка, и, в душе (только в душе и никогда вслух), давало повод для насмешек. Из окна, сверху, было хорошо заметно, что на самой его макушке пробивается маленькая, но яркая, лысина, которую, ни с моего детского роста, ни с роста взрослых людей, видно не было, поскольку, как я упомянул ранее, человек он был достаточно высокий.

Жена его была, как это обычно бывает в семьях, полной противоположностью своему мужу - невысокая и крупная, вернее всего - фигуристая, поскольку у нее хорошо проглядывала талия, но бедра и грудь были значительных размеров. Звали ее Валентина. Ставши старше, я всегда вспоминал Петровских, когда в афишах читал название спектакля «Валентин и Валентина». Смешно, но факт - я не только никогда не видел этого спектакля, но до сих пор не знаю, ни кто его написал, ни о чем в нем повествуется.

Были у них дети: сын ─ старше меня ─ ничего он нем не помню, да дочь Ниночка, очень миленькая, симпатичная девочка, которая в наших играх не принимала участия, поскольку была года на три-четыре моложе меня. К сожалению, как только я подрос и стал обращать внимание на девочек, а Ниночка пошла в первый класс, Петровские получили новую квартиру и уехали от нас, а в их бывшей квартире поселилась женщина с дочкой Татьяной, моей ровесницей, о которой я расскажу в главе «Любовь, собаки и инцест».

Петух

В 15 квартире, на 4 этаже, жила семья Петуховых. Отец ─ невысокий, худощавый мужчина, любитель выпить, работал кем-то на почте, поскольку достаточно часто его, немного перебравшего, подвозила до дома почтовая машина. Мать ─ полная расфуфыренная дама, по виду ─ еврейка, никогда в этом не признававшаяся, выглядела значительно старше своих лет и, уж конечно, своего мужа. Кажется, что она была еще и выше его ростом, хотя может быть это всего лишь оптическая иллюзия, поскольку она была намного его полнее и, следовательно, казалась больше. Сын их ─ мой погодок ─ Вовка.

В их семье была некая тайна, которая, как это всегда бывает со всеми тайнами, потихонечку выплыла на свет. Кто-то во дворе, уж кто сейчас не помню, клялся и божился, что жил с Петуховым-старшим в одном дворе, ходил с ним в одну школу, и в ту пору, отец Вовки, носил фамилию Дураков! Которую, женившись, сменил на фамилию жены. Известие покатилось по двору, из уст в уста, шепотом, и сколько в этом правды мне судить трудно. Хотя взаправду говорят, что «хрен редьки не слаще» и для его сына фамилия матери была совсем не сахар. По-моему, еще гаже, чем Дураков. Помню, как на весь двор гремело: «Петух! Петух! Выходи!» Вовка зверел, сопел, наливался кровью, ругался, дрался, но... «Петух» оставался на своем месте и многие взрослые, не раз кривенько усмехались, услышав такие выкрики39.

Вовка участником наших детских игр не был, он состоял в какой-то другой компании. Причем я даже не знаю в какой. До школы мы его во дворе вообще не встречали, поскольку мать водила его исключительно рядом с собой («на поводке» - как хихикал Колька Пилясов). А в школу его устроили в «сотую», которая почему-то считалась у нас в районе «поприличней», наверное из-за такого оригинального номера. После чего напрочь откололся от двора. Парень он был крупный, физически очень сильный, не в пример своему худосочному папаше и это наводило на мысль, что, и фамилию «Дураков», и фамилию «Петухов» его отец носил не зря. С первого класса он занялся легкой атлетикой, где подавал надежды и показывал весьма неплохие результаты. После школы у него случилась какая-то неприятность, вроде бы драка, а может и поножовщина - короче, ему светила статья. Но дело замяли, а Вовку отправили в армию играть в регби за ЦСКА40.

Несмотря на смену вида спорта, выступал он успешно и вначале был очень доволен своею судьбою. Стал кандидатом, а потом и мастером спорта. Несколько раз участвовал в заграничных турне, привозя оттуда матери какие-то дешевые подарки, которыми она усиленно хвалилась перед соседями ─ «Сын, привез!».

Но, потом, Вовка стал тяготиться спортом. Употребление допингов, анаболиков и прочей дряни отразилось на самочувствии. И хотя внешне он возмужал, раздался в плечах, налился мускулатурой и стал красив, как Апполон, но внутренне начал слабеть, особенно по мужской части. Да и полувоенное существование также не радовало. Трех, а то и пятимесячное пребывание в спортивных лагерях где-нибудь в казахских степях - не особо интересное занятие. Та же зона, а может еще и похуже.

Уже к 27 годам, он стал сдавать позиции под натиском шестнадцатилетней молодежи, которая, естественно, была, и сильнее, и ловчее, а, главное, выносливее его. В 1987 году мы случайно встретились на лестнице. Вовка был выпивши, жаловался мне на то, что, несмотря на свой возраст, профессии никакой не имеет, в спорте его положение более чем шаткое, на тренерскую работу он не потянул - не хватает, ни опыта, ни умения. Поэтому, чем заняться в будущем он не знает. Куда идти работать, распрощавшись со спортом? Дело плохо!

Кончилось тем, что он пошел работать вместе с отцом на почту, женился, родился сын, а дальше его след теряется, поскольку в начале 1990-х они уехали из нашего дома.

Сашка и Андрюшка

Сашка и Андрюшка

Сашка, живший в квартире № 13 под нами на четвертом этаже, был на четыре года постарше меня. Его отец, не только заядлый рыбак, но и страстный аквариумист, имел у себя предмет моей дичайшей зависти - каскадные аквариумы, занимавшие всю стену пятиметровой кухни. С подсветкой, подогревом, аэрацией, несколькими проточными фильтрами, они были сделаны так, что вода из одного аквариума, стоящего чуть выше, самотеком переливалась в следующий, стоящий чуть ниже, и так далее, а потом насосиком возвращалась в самый верхний. Все четыре аквариума, к тому же, были окружены растениями в плоских горшочках, увивавшими стенки аквариума своими ветвями и листьями. Когда я попадал к ним в квартиру, то мог любоваться этим чудом до тех пор, пока меня не выгоняли.

Отмечу, что всю эту красоту он не тошлько придумал сам, но и сделал собственными руками. Все - и аквариумы, и фильтры, и подсветку, и все, все, все. Только лампочки и моторчики у него были заводскими.

С этим у него не было проблем, поскольку работал он на авиационном заводе, где имел доступ к еще одной вещи, но об этом - попозже.

Сашкин отец носил прозвище «Рыбий глаз» за то, что один глаз у него был значительно больше другого и как-то странно выпучен из глазницы. К тому же глаза его были косые. Однако, после прочтения мною книги Кассиля «Кондуит и Швамбрания», «Рыбий глаз» заменился в моей речи на «Воблый глаз». Несмотря на свою отталкивающую внешность, характер он имел мягкий, спокойный, даже добрый. Никогда ни с кем не ссорился, неоднократно дарил мне аквариумных рыбок, сушеных дафний и еще какие-то аквариумные причиндалы.

Сам Сашка прославился тем, что часто кидал из окна отцовы рыболовные снасти (динамит, понемногу таскаемый его отцом с работы), вызывая громкие хлопки и вспышки, пугающие старушек, живших на нижних этажах или проходящих по дорожке. Динамита у них было навалом - на балконе стоял целый ящик. Слава Богу, что он не взорвался и не разнес наш дом на кусочки. Что поделать - такие были рыбаки в наше время. Сейчас тоже полно подобных рыболовов, но теперь вместо динамита они используют безобидную для окружающих электроудочку. Хотя, также как и динамит, убивающую все живое в воде.

Сашка до 10 класса охотился с рогаткой на кошек, которых у нас во дворе было великое множество. Бил он кошек с балкона, бил из окна, бил и в подъезде. Мой двоюродный брат Димка однажды поймал его за этим занятием. Великолепное зрелище, когда семнадцатилетний ублюдок, с рогаткой в руке, на лестнице по-пластунски подкрадывается к кошке. Особенно, если учесть, что Сашка был ненамного худее меня. Высокий и крупный.

Мы с Сашкой не дружили, поскольку, и разница в возрасте, и разница в характере, и разница в интересах у нас была достаточно значительная, к тому же родители наши, дружившие поначалу, через некоторое время поссорились. Сашкина мать, обладая в противоположность своему мужу, скверным склочным характером, всегда выражала недовольство тем, что я играю в квартире в мяч, громко кричу, стучу по полу. К тому же моя мамка неоднократно заливала их квартиру, что приводило сашкину мать в бешенство. Она ругалась на мою мамку с балкона, ломилась в дверь, колотила в потолок, караулила ее часами у двери а, когда они все-таки сталкивались, то, как положено женщинам, устраивали кошачии бои. Визжали, орали, махали руками, до вырывания волос, слава богу, не доходило, но Сашкина мать постоянно угрожала милицией, а моя мамка от этого слова просто-напросто зверела. Ведь на нее заявлял в милицию и даже заводил дело о хулиганстве мой отец, когда они разводились и дело дошло до мордобоя.

Рыбий глаз, как уверял Сашка, никогда не пил, да и Сашка, вслед за отцом, тоже. Поэтому, когда их мать особенно сильно расходилась, отец в одиночку, а потом, когда сын подрос, и вместе с сыном просто уходил из дома, посидеть в роще или с удочкой на реке.

Сашка дружил с Андреем, своим ровесником, жившим в соседней квартире № 14. Про Андрея я мало, что знаю. С ним мы всю жизнь только здоровались, но никогда не разговаривали. Андрей тихо, бесцветно и спокойно прожил жизнь – окончил школу, потом ПТУ, отслужил армию, вернулся - работал водителем, женился, родил сына. И все это время потихонечку попивал. У него не было запоев, он не валялся на лестнице, как знаменитый «Бобиксдох», не качался при ходьбе, как Колька Пилясов, не лез в драку, как сын татарина с третьего этажа, а принимал рюмочку за рюмочкой, придя с работы. К тридцати пяти, от пьянства, его семейная жизнь дала глубокую трещину. Он развелся, бросив жену и сына, и вернулся в родительскую квартиру, где к тому времени уже умер его отец. Стал жить вдвоем с матерью и продолжал тихо попивать. Но с годами ослаб, начал пить по черному и к сорока двум годам его выгнали из водителей. Он стал работать слесарем или уборщиком в том же самом автопредприятии, где недавно рулил. Потом, когда умерла и его мать, он вторично женился, привел жену в дом и, похоже, что пили они вместе. Ну а в пятидесят пять умер, как обычно умирают сильно пьющие люди – от инфаркта.

Зверек по имени Хорек

Зверек по имени Хорек

В квартире № 19 на нашей лестничной площадке жила Валентина, отчества которой я не знаю до сих пор, не знает его моя мать и, как я понимаю, никто из нашего подъезда тоже. Поскольку ее иначе как Валька не называли, и на то были основательные причины, о которых позже. Жила она с сыном Сашей в одной большой комнате, вторую комнату занимала некая престарелая соседка, которую собес, видимо ради смеха, заселил на пятый этаж без лифта. Выходила из дома она редко и жила, в основном, за счет Вальки. Та ей носила продукты, платила за квартиру и проч.

Отца у Сашки не было, хотя не знаю ─ не было ли его вообще, или он был и ушел, или же был, да сел. Сама Валька, была довольно некрасивой ─ невысокая, худенькая, вся какая-то угловатая, если не сказать ─ скособоченная. До сих пор не пойму - или она так скверно одевалась, или действительно имела какой-то физический недостаток. Если сравнивать ее с каким-то животным, то только с вороной - ничего иного на ум не приходит. Какая-то неопрятная, растрепанная, черная - и цвет кожи смуглый и одежда вся темная… такие неприятные женщины встречаются, зачастую, среди цыганок. Какой она была нации ─ не знаю. Голос у нее был хрипловатым, как будто бы прокуренный, хотя она, на людях никогда не курила, да и из квартиры их никогда табачным духом не несло. А лицо - скорее неприятным, чем некрасивым. В довершение, она любила выпить, но делала это так аккуратно, что только протяжный разговор и масляные глазки выдавали этот факт. Работала она на какой-то низкой должности, по-моему, уборщицей.

Но все вышесказанное не мешало ей заниматься проституцией! Она водила мужчин, от винного магазина, с улицы, черт знает откуда, где она их подбирала, но они шли к ней и платили за нее деньги. Причем возрастной разброс был очень велик. От пацанов, ненамного старше меня, до предпенсионных старперов. Диву даешься ─ либо мужчины того времени в нашем районе были настолько пьяны, что не замечали ее уродливости? Или же им так не хватало секса? А может их жены были еще хуже и гаже? Либо она владела чем-то, что для большинства женщин недоступно? Загадка!

Моя мать, которая была в сто раз симпатичней и совершенно одинокой, очень сильно дулась на Вальку, называя ее за глаза «шлюхой», «дрянью» и «проституткой» и, до самой старости, сохранила порезрительно-брезгливое отношение к ней. Я оправдываю ее поведение. С ума сойдешь от зависти, когда из двух женщин, одного возраста, мужчины предпочитают некрасивую, симпатичную же, обходя, как могилу, стороной.

Вот говорят: «ведьма», «колдунья», «чаровница» - женщина способная приворожить любого мужчину к себе одним только взглядом, одним движением. Что лежит в основе их силы? Ну уж не внешность, точно! Для меня, в общем-то, уже прожившего всю жизнь - до сих пор тайна. Я и сам, однажды, был околдован. Невысокая, нехуденькая, с коротенькими полными ножками, миниатюрной грудью, она очаровала меня своим гортанным тихим голосом, загадочной улыбкой, волосами цвета вороного крыла и еще-еще чем-то неуловимым, непонятным, мистическим, что заставило меня забыть о всех остальных женщинах на земле. Вначале мне казалось, что в основе ее «чар» лежит сугубо поведение, манера общения, но, за прошедшие тридцать лет раздумий, я извенил свое мнение. Было много женщин, манеры которых были милей, обращение - нежней, поведение - краше, внешность - беспримерно лучше, но они так не захватывали мое сердце и разум...

Ну я отвлекся... возвращаюсь...

Факт остается фактом ─ к Вальке шла походня, поэтому в средствах, ни она, ни Сашка, обижены не были. И это тоже злило мою мать, которая, несмотря на неплохие алименты, почему-то никак не могла свести концы с концами. К тому же вокруг Вальки вертелось очень много молодых парней (и это понятно ─ кто им, кроме нее, даст), даже школьников, что, в конце концов, сгубило Валькин промысел. За одним восьмиклассником принеслась мать, устроила драку с Валькой, кричала, визжала, поносила ее на чем свет стоит. Потом была милиция, суд, и с Вальки взяли подписку о том, что проституцией она заниматься больше не будет. Посадить ее, слава богу, не посадили, поскольку у нее на иждивении находился дошкольник Сашка.

Никогда не понимал таких матерей. Им, что, было бы приятней, если бы их сын дрочил в кулачок или гасил половое возбуждение водкой?

Хотя, для бедных семей, а таких в нашем районе было подавляющее большинство, кулачок был намного выгодней! Бесплатно!

Короче - Валька осталась без денег. Но ее разум не позволял жить бедно. Он переключилась на торговлю сигаретами для школьников, которым курево в ларьке не продавали. Причем она продавала их поштучно, добиваясь 150% выгоды. За два года перед своей смертью, она уверяла мою мать, что продавала сигареты и мне. Но это - ложь. Мы всегда покупали табак у ветерана войны, сидевшего на заборчике слева от табачного киоска, там, где сейчас подземный переход. Он был добряк и продавал их нам дешевле, поскольку ему, кроме водки, в жизни ничего другого не было нужно.

Еще она гнала самогон, что чувствовалось по характерному сивушному запаху, исходящему из ее квартиры и приторговывала водкой, когда, выживший из ума, Брежнев «по Заветам Ильича!»41, утвердил продажу водки с 11 до 19 часов.

Снова к Вальке потащилась походня. Но теперь иного рода - из отбросов общества - пьянчужки, пьяницы и пропойцы сновали по нашей лестнице вверх-вниз каждый день. Самый пик приходился на утро перед работой и, в особенности, на 19-20 часов ─ время после закрытия винных отделов. Некоторые приходившие не знали нужной квартиры, другие, настолько были пьяны, что не могли прочесть номер и все стучали в первую попавшуюся дверь и требовали тетю Валю. А вот, к сожалению, первой попавшейся была именно наша дверь. Поэтому несколько лет вся эта мразь не давала нам покоя, а потом - затихла. Видимо, хорошо прознав дорожку к выпивке, в наши двери, уже, и не звонили, и не стучали. Хотя разок-другой в год, иногда ночью, нас поднимали с просьбой, либо водки, либо тети Вали.

Вот в такой обстановке протекало детство Сашки. Естественно, что он не выделялся, ни красотой, ни силой, ни, тем более, умом. Лицо его, худое, вытянутое, с заостренным носом, действительно напоминало морду какого-то грызуна. Но свое прозвище «Хорек» он получил не за это. Случилось нам с Сашкой играть рядом с какими-то ребятами постарше, которых, видимо, наши крики и возня раздражали и они решили прогнать нас в другую песочницу. Я, конечно же, как трус, сразу же удрал, а Сашка, по своей тупости и заторможенности, остался. Они начали над ним издеваться - толкали, махали кулаками перед носом, щелкали по лбу, дергали за уши, а он, потеряв со страху рассудок, стоял и не двигался с места. Ребята говорили ему – «беги, а то бить будем», но Сашка продолжал стоять, в немом оцепенении. Им стало смешно, что он такой трус и дурак, и кто-то из них вдруг гаркнул – «во, харя-то какая, дурацкая!» И плюнул ему в лицо. Сашка не пошевелился. Мальчишки офигели и ретировались.

Они ушли со двора, я приполз из соседней песочницы, а Сашка все также, оцепенело, стоял, не двигаясь с места. Я убежал домой и он, видимо, очнулся, раз не стоит там до сих пор.

И с той поры «Харя» прилипла к Сашке. Понеслось ─ «харя», да «харя», «харя», да «харя». Сашка привык и не обижался. А мы, понемногу, позабыли его настоящее имя, причем настолько, что уже будучи двадцатилетним, я как-то, встретив его на лестнице, начал: «Привет...» и заткнулся, поскольку никак не мог вспомнить, как его зовут. Он помог мне, добавив: «Харя». Я рассмеялся, но, на самом деле, мне было не до смеха.

Не помню, как и когда «харя» превратилась в «хорька», но после третьего класса его звали уже однозначно – «Хорек». Видимо произносить «хорек» было намного проще, чем «харя», особенно когда на бегу горланишь во все горло.

Когда я учился в пятом классе, у Вальки появился муж, которому мы дали кличку «Бобиксдох», поскольку он несколько раз в окно выбрасывал Валькину собаку по кличке «Бобик». На четвертый или пятый раз Бобик сдох и вонял под окнами дня два. Помню знаменательный момент, когда они возвращались из ЗАГСа. Что было надето на женихе ─ не помню, зато Валентина была во всем великолепии ─ даже в белом платье. Будучи значительно моложе ее, «Бобиксдох», пил неумеренно, то, что называется «до упаду», причем этот «упад» был всамоделишный. Ежедневно «Бобиксдох», поднимаясь по лестнице, падал сразу же, как только она заканчивалась, то есть у нашей двери. Получалось, что чужой алкоголик спал на нашем коврике, как комнатная собачонка. Бороться с ним было невозможно. Никакие увещевания не помогали и приходилось попросту ногами расталкивать «Бобиксдоха» чтобы он переполз к своей двери. В самых затруднительных случаях помогала горячая или холодная вода. Несколько раз он меня раздражал настолько, что мне хотелось облить его кислотой, на долгую память, но глядя на его наивно-спящее лицо доброго идиота, я никак не мог этого совершить.

Совесть что ли мучила? Вряд ли! Скорее - простая жалость.

Алкоголь понемногу разрушал психику «Бобиксдоха» ─ он становился все злее и злее ─ участились скандалы, драки, в которых доставалось не только Вальке, но и Сашке. Не раз я видел его сидящим на лестнице, в то время как из их квартиры раздавались крики Вальки и «Бобиксдоха». Бедный Сашка! Слава богу, что через какое-то время «Бобиксдох» исчез навсегда ─ вернулся к своей матери, где через три-четыре года, с перепоя, умер.

Конечно, живя в таком бедламе, нельзя вырасти нормальным человеком, что доказал и Сашка, мало-помалу, начавши в старших классах пить, опускаясь все ниже и ниже. Последний проблеск человечности в нем произошел лет в 18, когда он неожиданно женился.

Почему неожиданно, да потому, что я никогда не видел его с девчонками. Мы с пятого класса заглядывали под юбки, хватали за сиськи, вертелись около девок, а он - ни в какую! Похоже он даже онанизмом не занимался, не находя в нем ничего приятного. Поэтому где и как он отыскал себе невесту - тайна. Удивительно - или же она насколько была дура, что пошла за него замуж, или же ей просто надо было выйти замуж? Кто знает? Помню шумную свадьбу, Сашку в черном, похоронном, костюме, удивительно трезвого, невесту его невысокую, худенькую, всю в белом ─ слишком милую и симпатичную для такого урода, как он. Гостей, гомонящих на лестнице. Все они были незнакомы мне. Наших ребят на свадьбу не пригласили! Даже меня - соседа напротив. Сашка был какой-то странный в тот день, будто бы обухом ударенный и даже не назвал мне имя своей невесты. Так она и осталась в моей памяти безымянной. Я не знаю, что их связывало ─ в общем, меньше месяца они прожили вместе и Сашка возвратился обратно в родительскую квартиру. Ни Вальку, ни самого Сашку, я об этой дурацкой свадьбе и непонятной безымянной жене никогда не расспрашивал. Стеснялся.

Вернувшись домой, Сашка, наверное с горя, начал пить по-черному. Ходил «вертуном», нигде не работал, целыми днями слоняясь по двору. Продолжая традиции «Бобиксдоха», стал не доходя до своей квартиры, валиться к нам на коврик или падать ниже этажами, засыпая на лестничных площадках. Короче, ─ началась обычная простонародная жизнь! Мать носилась с ним, как курица с яйцом ─ обмывала и обстирывала его так тщательно, что нельзя было встретить Сашку в грязных брюках или рубашке.

Время шло, Сашка продолжал пить, неоднократно падая с лестницы, несколько раз ввязывался в пьяные драки и, от многочисленных ударов по голове, у него образовалась опухоль мозга. Но, как говорится, «доброй свинье все впрок», поэтому он не умер и даже хуже не стал. Дурацкую его голову распилили, вынули лишнее и заклеили. Несколько месяцев, а может даже больше года, он ходил с перевязанной головой, потом со швом во всю башку, И потихоньку все это зажило без каких-либо осложнений, но…

потихоньку он допился до чертиков. Как то Валька пришла к моей матери и сказала, что Сашка какой-то странный, а скорую помощь она боится вызвать, поскольку он пьян и его могут забрать в вытрезвитель. Но Сашка разбуянился и скорую, все равно, пришлось вызывать. Его лечили. Лечили долго. Не знаю как это случилось, но Хорек бросил пить. Помню результат ─ трезвый Хорек! Вначале это было непривычно и даже дико. Я думал, что это ненадолго и он вскоре вернется к прежнему образу жизни, но время шло, а Сашка не пил. Потом он купил машину, стал ездить, бомбил, разбил одну машину ─ купил другую, потом женился и больше я его лично не встречал, но по рассказам моей матери, он регулярно приезжает к Вальке и привозит ей продукты.

Я и Валентина лето 2015 года

Хорек с матерью жил в двухкомнатной квартире, но занимали они в ней всего одну, большую, комнату, в другой же комнате жила вначале какая-то гаденькая старушонка по кличке «желтая шапочка». А, когда она умерла, там поселился какой-то мужчина - выпивоха лет сорока с лишком. Кем он доводился «желтой шапочке» я не знаю? Долго там он не задержался - не прошло и года, как он умер.

Умер весьма неожиданно, загадочно и поучительно.

Его сгубил сердечный приступ. Сильно выпив, он свалился на кровать мордой на подушку, в комнате было сильно накурено, окно и форточка - закрыты. От недостатка кислорода сердце не выдержало ─ разорвалось. В общем-то, ординарный случай, если бы...

за два часа до этого, Валька вместе с Хорьком демонстративно дефилировали возле дома, ни на минуту, не исчезая из вида. И это при том, что даже, когда Харя был совсем мал, Валька с ним так долго не гуляла. Потом, уже вечером, они вместе (!) пришли домой и обнаружили, что их сосед мертв.

Менты констатировали естественную смерть, да и нужно было им копаться во всем этом грязном белье. С другой стороны, после того, как Вальке запретили заниматься проституцией, он устроилась работать сначала санитаркой, а потом (на пенсии) - уборщицей, куда бы вы думали??? В госпиталь МВД, что стоит до сих пор на перекрестке улиц Народного Ополчения и Берзарина.

Теперь ей досталась вся квартира целиком.

И вот еще интересный факт – у Вальки, пока Сашка находился в непрекращающемся запое, была собака Дина, черной масти, по-моему, с самого рождения старая и драная, как сама Валька. Вместе они представляли неописуемое зрелище, настолько были похожи их повадки и внешность.

Перед новым 2017 годом Валентина все-таки умерла, как умирают многие пожилые люди - от бронхита и, последующего за ним, воспаления легких. И всплыл потрясный факт - квартира была разделена между Валькой и Сашкой покомнанто, причем Валька не платила за свою комнату, поэтому и не приватизировала ее. Сашка встал перед фактом - либо выплатить все долги по квартплате, либо лишиться большой комнаты. Он выбрал первое, взял кредит и теперь, по-моему, пять лет будет его выплачивать.

К сожалению, ни Родину, ни Мать не выбирают! А жаль...

Ушан и Аркашка

В моем подъезде жили два еврея. Один, Сашка, на три года моложе меня ─ в соседней квартире номер 18, другой ─ Аркашка, мой ровесник ─ в квартире номер 16, которая была ниже этажом. Так что, по номерам квартир, я жил между двумя евреями и мне надо было почаще загадывать желания.

Сашка обладал огромными топорщащимися ушами, напоминающими радиолокатор и, соответственно, носил прозвище «Ушан» или «Шапкаушанка». Его умственные способности подтверждали народную мудрость, что все лопоухие ─ круглые дураки. Учился он плохо, вел себя еще хуже. Водиться я с ним не водился, отчасти из-за разницы в возрасте, но, в основном, из-за разницы в уме. Не успел Сашка проучиться один год в нашей школе, как его родители получили новую квартиру и уехали от нас.

Через много лет, я встретил Ушана в компании Вовки Горбоконя, чему немало удивился. Ведь вроде они, хоть и были близки по возрасту, но никогда не дружили, да и вообще - будто бы и знакомы-то не были. Хотя на тот момент вели себя как давние закадыки. Ушан выглядел как-то особенно отвратительно. Мало того, что был нечисто одет, но и вел себя совсем неподобающе, напоминая всем своим видом зоновскую «шестерку». А, буквально через полгода, я узнал, что он сел вместе с всей бригадой, но, как говорили - благодаря родительской помощи, ненадолго. Хотя мне кажется родительская помощь здесь не причем. Комиссовали за кретинизм! А что с ним было дальше я не знаю.

Аркашка Юдевич играл с нами намного больше - ровесник. Откалываться от нашей дворовой компании он начал где-то после 4 класса, поскольку учился в 100 школе, которая считалась самой приличной, после 56 английской, и тяготел больше к своим одноклассникам. Особо про него мне вспомнить нечего, кроме одного случая. Как-то ребята постарше, обидевшись за что-то на Аркашку, решили его кастрировать.

Не удивляйтесь, что дети знали про кастрацию ─ большинство ребят были выходцами из деревень, где этому подвергали почти всех домашних животных, и хряков, и бычков, и жеребцов.

Поймали Аркашку, притащили на детскую площадку, растянули на столе и начали помахивать перочинным ножиком, расстегивая его ширинку, при этом рассказывая, всем собравшимся, о том, что такое кастрация и чем она полезна для домашнего животного. Аркашка орал так дико, будто бы его кастрировали всамоделишно. Хохоту было не только на весь двор и на целый год. Отпустили его достаточно быстро, поскольку взрослые, увидев такую картину, стали вопить из окон и пацаны разбежались. После такого Аркашка с дворовыми больше не якшался.

Умом он тоже не отличался и ему было мало одного урока.

К 8 классу он связался с какой-то компанией, не самого лучшего пошиба, где его как-то за что-то пырнули ножом, причем ─ очень грамотно пырнули. Убить не убили, но, как бы это выразиться, предупредили, что в следующий раз нож уйдет чуть-чуть в сторону и это будет конец. За что его так ─ осталось не известным, но он целую четверть провалялся в больницах. После чего притих, ушел из школы после восьмого класса и поступил в техникум. Женился, но быстро развелся, бросив жену и ребенка, и, в конце концов, оказался в Дании, где женился вторично, а впоследствии, перебрался в Израиль, где, как понимаю, живет и поныне.

Детей от второй жены у него не было. Дела его в Дании пошли совсем не в гору. Судя по тому, как его сестра Оля рассказывала, что телефон есть только у консьержа и позовет ли он Аркашку к нему или нет, целиком зависит от его настроения, поэтому дозвониться до него проблематично. Понятно, что в приличных домах такого не бывает.

Уехал в Данию он как-то странно. Ну не то, чтобы уехал, а, скажем так, смотался. Окончив геодезический техникум он работал топографом и, по долгу службы, был командирован в Чехословакию, где перебежав через границу, попросил политического убежища, как это делало в те годы большинство евреев. Странно только то, что после падения Красной власти, он не решался приехать обратно даже в гости. Его сестра объясняла, что у него нет сссровского паспорта, поэтому он не может пересечь нашу границу и из-за этого даже не был на похоронах отца. Я думаю все это полный бред и проблемы были у него с законом, кто его знает с чем он сбежал за границу и как он ее, то есть границу, пересекал.

Мать Аркашки, была, то ли маникюрщицей, то ли парикмахершей, но никогда толком нигде не работала, поскольку воспитывала детей – Ольгу - старшую и Аркашку ─ младшего. Помню, что она целыми днями прогуливалась туда-обратно по нашему двору с настоящей мальтийской болонкой на поводке. Женщина была удивительно приятная и миловидная с чудесным тихим голосом, вернее - голоском.

Судьба ее сложилась не лучшим образом ─ после того, как Аркашку порезали, муж выгнал ее из дома, как не справившуюся с материнскими обязанностями. И только после смерти мужа она вернулась в квартиру к дочери, но уже старая и больная. Выходила на улицу она очень мало, хотя и держала, по-прежнему, болонку, с которой приходилось гулять ее дочери, Ольге. Преемственность поколений!

Отец Аркашки ─ Марка Борисовича Юдевича, я, за глаза, называл Барбарисычем. Родилось это прозвище так: под Новый Год зазвонил телефон, я снял трубку и услышал рыкаший голос: «Бар-р-р Бар-р-р-рисыч Поздравляю!» Не поняв ничего, я просто повесил трубку и еще удивлялся, какого такого Барбарисыча поздравляли? Но наутро, проходя, мимо Ольгиной двери, я встретил Марка Борисовича и поздравил его с Новым Годом практически также, как услышал прошлым вечером по телефону: «Мар-р-рк Бор-р-рисович, с Новым Годом!». Я рассмеялся про себя, не показав виду, вспомнив, что наши телефоны различаются всего лишь одной цифрой.

Марк Борисович высокий, худой, с годами немного сгорбившийся, работал в СМУ, которое с 1960 года занималось строительством МАДИ. Так, сначала при его участии, а потом и под его руководством были построены, и левое крыло кафедры двигателей, и новый корпус, и столовая, и служебные помещения, подземный гараж, и многое другое в том институте, где я, сначала, учился, а затем и работал. Тогда, встретившись совершенно случайно по служебным делам, мы были удивлены, что живя много лет бок-о-бок не знали ничего друг о друге. Нашли даже общих знакомых и неплохо общались друг с другом, вплоть до того, как Марк Борисович неожиданно скончался. Он оказался очень обходительным человеком и интересным собеседником, ну а в детстве для меня он был просто Аркашкиным отцом.

Старшая сестра

Оля, сестра Аркашки ─ отдельная тема для разговора.

Она была старше меня на целых пять (!) лет, и безумно нравилась мне. Было в ее лице, что-то такое, что видишь в Мадонне Рафаэля ─ чистое, спокойное, полное какой-то неведомой, нездешней красоты и умиротворения. А какие глаза! Смотреть в такие хотелось не просто долго, а бесконечно. В таких глазах не тонут, а растворяются.

Но эти проклятые пять лет, стояли между нами непробиваемой стеной. Сколько раз я, глядя на нее с мальчишеским восторгом, хотел сказать ей, как она красива, как я восхищен ею, что каждый день стою у подъезда и жду, чтобы увидеть, как она возвращается из школы, но... ничего этого не мог вымолвить боясь, что она рассмеется надо мною, как над малым ребенком. Ведь мне было еще только одиннадцать, а ей уже целых шестнадцать.

Но годы шли, я скромно стоял в сторонке, считая, что Ольга скоро выйдет замуж, ибо в кавалерах и у такой красавицы отбоя не было.

А Ольга замуж почему-то не выходила и, как-то незаметно, мне уже стало 26, а ей всего-то 31 ─ самое время взять да объясниться, но это проклятое «Аркашкина старшая сестра» довлело надо мной и, встречаясь с ней, мы весело болтали, о том, о сем, о ни о чем. Но о главном, о том, что я хочу не отрываясь смотреть в ее глаза, гладить ее волосы, быть отцом ее детей, я, как и в проклятом детстве, никак не мог сказать. Я объяснялся многим женщинам, сходился-расходился, у меня был роман с дамой старше м еня на целых восемь лет, но, как только дело касалось «Старшей сестры», тут со мной происходило что-то неладное. Из взрослого мужчины я превращался в двенадцатилетнего мальчика, прячущегося за углом дома, чтобы оттуда, тайком, увидеть, как предмет его страсти возвращается с учебы. Стоило мне только просто подумать об объяснении, как гортань высыхала, язык дервенел, мысли путались, лицо горело и… …и я никак не решался произнести те слова, которые хотел и не просто хотел, а которые должен был произнести. Много раз, со вздохом, я глядел ей вслед и ─ молчал.

Ну и домолчался ─ жизнь пролетела необычайно быстро, быстрее, чем хотелось и намного быстрее, чем ожидалось. Я женился, раз-два-три, а Ольга замуж так и не вышла, детей у нее не было и до самой пенсии она прожила в той же самой квартире, что и в детстве. Когда умер ее отец, Марк Борисович, к ней переехала мать и они лет десять прожили вместе. Затем и мать умерла, а Оля, выйдя на пенсию, как мне впоследствии сказали, поехала в Израиль, чтобы жить там вместе с Аркашкой и его женой втроем.

За неделю перед ее отъездом мы случайно встретились на лестнице. Я случайно заехал к матери и вот - Ольга. Она поведала, что уже месяц как на пенсии, но про отъезд не обмолвилась ни словом. Мы, опять, поговорили про все и ни о чем. И тут, неожиданно, я осознал, что теперь МОГУ сказать ей то, о чем молчал всю жизнь. Горло у меня больше не пересыхает от мысли об этом, в глазах не туманится, язык не дервенеет, но разум!!! Разум подсказывал только одно - зачем? Зачем? Зачем? Жизнь прожита! Я двадцать лет в браке. Она напрочь одинока. Какой смысл бередить глупые детские страсти. Сейчас, в старости, без малейшей надежды на какое-либо совместное будущее. И я промолчал, только полюбовался ее ничуть не постаревшими глазами...

Когда мы разошлись по своим этажам меня вдруг охватила ужасная грусть. Сколько раз, за долгие годы, мы с ней точно также расходились по своим домам. Я вздыхал, страдал, иногда щемило сердце, но почему-то как-то не так. Холодная противная жаба, навалилась на меня, грусть, грусть непонятной потери, выдавившая из меня несколько предательских слезинок, увидев которые, мать с волнением, спросила: «Что случилось?»

Я не объяснил ей ничего...

Через полтора года я, заехав в старый двор, узнал, что Ольга вернулась, купила где-то квартиру и умерла! Умерла странно - в своей квартире от сердечного приступа, хотя никогда вроде бы ничем и не болела, да и 57 - не возраст. Но - увы.

Причина страшной холодной грусти объяснилась - предчувствие!

Свои слова я оставил при себе и не могу сказать ей даже на могиле, ибо не знаю, где она похоронена. Да и вряд ли мертвые могут слышать.

Евреи

Кстати в нашем доме жило довольно много евреев. В 3 подъезде 2 корпуса жил Коська ─ Константин, по кличке «Слон» или «Африканский слон», поскольку был полноват, известный тем, что занимаясь с раннего детства в музыкальной школе, сочинил песню «Дорогая моя бабка, подними ты свою юбку…», которую мы горланили на каждом углу, поскольку Коське, как мальчику из порядочной еврейской семьи разрешалось гулять во дворе только с бабушкой. Жаль, но про него я ничего не знаю. Как-то тихо, незаметно, его семья пропала из нашего двора и никто о ней не вспоминал, поскольку ни с кем они не дружились.

В 1 подъезде 2 корпуса жил Мишка Янкевский, любимое чадо мамы с папой, с которого они сдували пылинки и он ходил весь вылощеный и блестящий. Несмотря на это, парень был без выкрутасов, гордыни и напыщенности, хотя учился в английской школе, и с нами, распиздяями, не играл, разговаривая с нами только изредка, да и то украдкой. К юности, видимо, вся эта лощеная жизнь ему так осточертела, что в 10 классе он крепко запил и пил несколько лет кряду, несмотря на то, что учился в институте. К окончанию института, он перестал вязать лыко и его направили на лечение. Потаскавшись по клиникам несколько лет, протрезвился. Я его как-то встретил уже 28-летним, женатым ─ ничего ─ шел ─ трезвый! В 2014 году я увидел его стоящим на балконе родительской квартиры вместе с сыном - своей точной копией, что только без бороды. Мы малость поболтали. Чувствовалось, что он ведет трезвую, но небогатую жизнь.

Я писал это еще не зная его конца!

Недавно, зайдя к матери, был ошарашен известием, что Мишка отправился в мир иной, не дожив до 57 лет. Обстоятельства его смерти весьма туманны. По официальной версии - жена отправилась в магазин, а, когда вернулась, то обнаружила Мишку лежащим в проходе между кухней и прихожей с головой, разбитой точно в височной части. Смерть посчитали мгновенной от несчастного случая - либо он в ногах заблудился, либо полез куда-то в верхний шкаф. И, падая, точнехенько хрястнулся виском об угол кухонного стола.

Как говорится Nil admirari!

Был еще один еврейский мальчик, Виталик, приезжавший летом к своей бабушке, жившей в однокомнатной квартире на втором этаже в моем подъезде. Год-другой мы с ним дружно играли и даже продразнили «Карлсоном», за упитанное широкое лицо и какую-то отвисшую задницу, которую делали актеру Мишулину в театре Сатиры.

А потом, что-то треснуло в наших отношениях. Не помню из-за чего мы поссорились. В детстве можно разругаться на всю жизнь из-за какого-нибудь пустяка, вроде проигрыша в ножички. И мы разошлись, но он стал язвить и обзываться...

Я уже не помню, как проскочило в его адрес: «Крыса!». Кто-то сказал ─ «носик-то острый, ну вылитая крыса…». Но и старое прозвище не забылось, настолько оно было оригинально. И Виталька стал обладателем неслыханной клички ─ «Крысиный Карлсон». Вот это да! Целых два лета он получал «Крысиного Карлсона» в свой адрес, а потом сгинул куда-то, а может быть его бабка умерла ─ мы, дети, не обращали внимание на стариков. Живы, нет ли - какое, детям, до них дело.

На втором этаже моего подъезда жил Генка, которого мы звали не «Генах», а «Генахуй». Приехал он намного позже всех нас – в эту квартиру сначала поселили его бабушку, а потом родители привезли и его самого. Был он невысокого роста, казавшись от этого толстячком, хоть был намного худее меня. Учился он плоховато. Родители протащили его всеми правдами и неправдами в английскую школу, но он ее не потянул и, после пятого класса, его отчислили в обычную простонародную. Характер у него был неприятный, как бы сказать – мелкозлобный. Любую пустячную обиду он помнил долго и при случае всегда о ней напоминал. Мог, к примеру, дать пендаля под жопу за то, что «ты меня на прошлой неделе, в среду, дураком обозвал». Был очень завистлив – если видел у кого-то какую-либо обновку – то мог задираться часами, без остановки. Какая гадость у тебя, да плохая, да постыдная. Никакими словами остановить его не удавалось, поэтому его часто били. Хотя бить его было скучно, слишком слаб он был. Я, будучи младше его на два года, справлялся с ним без особого напряга, хотя со многими своими ровесниками состязаться не мог – не такой уж я и богатырь. Поэтому с нашей дворовой компанией он не спелся. Не нашел, ни поддержки, ни понимания, и стал ходить в какой-то другой двор. К пятнадцати годам начал пить, причем иногда крепко. Приезжали родители, помогали бабке его трезвить – он снова шел в школу, но, при каждом удобном случае, опять напивался.

Потом пошел куда-то учиться… бросил… и устроился работать шофером, поскольку его родители имели автомобиль и у него были права. К тому времени он переехал в дом на Народном Ополчении и я перестал его встречать. Увиделись мы с ним только один раз – он сидел в машине с какими-то полупьяными ребятами, хвастался «жиганской» жизнью – в общем – валял дурака. Больше мы не встречались. А бабка рассказывала, что он сильно пьет и родители ничего с ним сделать не могут. Отправят лечится, а он вернется и напьется...

В общем, конченный был парень, несмотря на то, что еврей и сын прекрасных родителей, в чем могу поклясться, поскольку общался с ними достаточно много. Как говорится - в семье не без урода!

Долго это продолжаться не могло и он умер даже не дотянув до тридцатилетнего возраста. Семьи у него не было.

Дом напротив - Гусь и Холера

Напротив нас, в 1 корпусе, жил Гусев, по прозвищу «Гусь», имени которого я не помню, вроде бы Игорь, а может быть и нет. Родители его были горькие пьяницы, что мать, что отец. Моя мамка его сильно жалела, поскольку он не раз рассказывал ей, что отец его бьет, что пропивает все до копейки и они, подчас, по несколько дней сидят голодными. А бил его отец, сразу скажем, часто и сильно. Не мог ударить кулаком – кидался, чем под руку придется – сковородкой, табуреткой или будильником. Их крики то и дело разносились по нашему двору, ибо форточка в их квартире была безнадежно сломана и не закрывалась. Мать сочувствовала, вздыхала, багровела от нахлынувших чувств, но никогда даже батона хлеба Гусю не давала. Когда я как-то отдал ему, купленную только что мне булку, которую держал в руке, то она, дома, отругала меня, сказав, что незачем его кормить, пусть лучше его родители бросят пить. Больше я так не поступал, но и Гуся старался обходить, поскольку мне было стыдно того, что я сытый, а он - голодный.

Рос Гусь, не скажу, что хулиганистым, а скорее, озлобленным на весь мир, ребенком. Злился, и на родителей, и на ребят, и на взрослых, и на школу, и на милицию. Конечно, так жить очень тяжело, ведь большинство ребят и, тем более, девчонок, не желало с ним водиться, что только сильнее его озлобляло. Поэтому он стал ввязываться в драки, а поскольку был слаб с голодухи, то обижал, в основном, мелюзгу, вызывая презрение среди старших ребят и взрослых, что еще больше отдаляло его от дворового коллектива. Взрослея, мало-помалу начал пить, также как и его родители, что-то натворил, пошел на зону да и сгинул там.

В этом же доме, в последнем его подъезде на первом этаже слева, жил еще один интересный тип по имени Валера. Лица его я не помню, поскольку с ним никогда лично знаком не был. Он был, и старше меня на два-три года, и учился, к тому же, в 100 школе. Так, что наши пути не пересекались. Зато у него был дед, казавшийся мне тогда дряхлым старцем, а на самом деле ему наверное не было и шестидесяти лет, но плохо поставленные зубные протезы заставляли его сильно шепелявить.

Поэтому, когда он звал домой, загулявшего и забегавшегося во дворе, Валерку, то вместо «Валера» слышалось «Холера». Мы хохотали, улюлюкали и кричали «Холера», «Холера»… Запомнив, что его требуют домой именно в пять часов вечера, мы заранее собирались у нашей беседки, чтобы, услышав «Холера», в пять или шесть, а то и семь, звонких детских глоток многократно проорать это слово.

Валера, видимо, был очень воспитанный и послушный мальчик, потому что никогда за это нас, малявок, не ругал и не колотил, а во-вторых, дед выкрикивал его не более двух раз, значит он по первому зову возвращался домой.

И еще - у Валеры всегда под Новый Год зажигались лампочки на елке. Это было редкостью в те, далекие, годы дефицита. Они специально ставили елку около окна, поскольку жили, как я уже сказал на первом этаже, чтобы все любовались ею и ощущали приближение праздника, а вместе с ним и подарков.

Прошло полвека, но каждый год, приезжая поздравить мать с Новым Годом, я, по старой привычке, бросаю взгляд на окна Холеры и мне чудится, что в этих окнах по-прежнему светится новогодняя елка моего счастливого безмятежного детства.

Написан этот рассказик был давно. А теперь с 2017 года, с той поры, как по Новохорошевскому шоссе, ныне Проспекту Жикова, вздумали проложить метро, этот дом стоит с выбитыми, как глаза у черепа, окнами, ничего, окромя грусти и тоски вокруг себе не распространяя. Говорят, что его скоро снесут.

Новоселья

Слово «Новоселье», теперь почти уже позабытое, было главным словом того времени. Его можно было видеть на открытках, во множестве продававшихся тогда, и в газетных киосках, и на почтах. В газетах также печатали о новосельях. «С новосельем», «Новоселье», «Поздравляем с Новосельем» - эти фразы мельтешили перед глазами, как назойливые мухи. Но не только слова напоминали о новосельях ─ по улицам, то там, то здесь, сновали автокраны, бетономешалки, грузовики, полные песка или кирпича, панелевозы, перевозящие целые фрагменты зданий. Иногда, стену с окошком, а порою, даже и с установленным балконом. Но в начале 70-х годов панелевозы стали встречаться все реже и реже, а к концу 70-х исчезли совсем.

Иногда панелевозы перевозили санузел в сборе - ванная комната плюс туалет - эдакий маленький домик с двумя дверями. Слышал про некого мальчика, увильнувшего от родителей и залезшего в такой санузел, пока водитель покупал себе сигареты. Этого дурака увезли куда-то на дальнюю стройку, а потом не знали как возвратить обратно, ибо, как водится у маленьких детей, адреса своего он не знал, а имена родителей сводились к «Мама», да «Папа».

Грузовики, набитые узлами, чемоданами, мебелью, были не редкостью на московских улицах. Казалось, что все население, лишившись покоя, задвигалось, поехало, забурлило. Получая новые квартиры, люди срывались с родных мест в новостройки, но не успев, как следует обжиться на новом месте, получали следующие новые квартиры. Таким образом, конец 50-х и все 60-е годы - эпоха сплошных новоселий и переездов. Даже, если взять мою лестничную площадку, то две семьи из четырех, проживавших на ней, справили, в течение десяти лет, по два новоселья. В целом по дому, процент новоновосельщиков был конечно ниже, хотя, все равно, все копошились, как на вокзале. Рождались дети, семьи увеличивались и народ кочевал из одной квартиры в другую. Именно в тот период глобальных переездов, люди позабыли смысл понятий «мой дом», «мой двор», «мои соседи» ─ все это стало временным. Сейчас ты здесь, а завтра ─ новоселье и прощайте старые друзья на всю оставшуюся жизнь. Поэтому и отношения между людьми стали такими же временными ─ никто не заводил закадычных знакомств, ожидая переезда в следующую «новую» квартиру.

И это не моя выдумка. Я хорошо помню, как моя бабка, только что переехав в новую квартиру на Хорошевку, уже заговорила о том, что это жилье временное и скоро мы получим еще одну «новую квартиру». Она уверяла, что строились эти дома всего на 25 лет и скоро их снесут и мы переедем в новые, хорошие, большие квартиры. Причем, бабка была в этом так же твердо уверена, как в том, что я буду жить при коммунизме42. Все эти «новоселья» вносили какой-то нездоровый оттенок временности и, самое отвратительное, - разобщали и перемешивали людей, лишая трудящихся сплоченности и единства. Не нравились они мне.

По пожилым людям они нанесли страшнейший удар. Расстраиваясь на пустырях, Москва разрослась весьма быстро, а транспортная сеть с трудом подтягивалась к новостройкам. Выезжать из новых районов было проблематично. Но это полбеды. Опять же моя, бабка ─ Евдокия Дмитриевна ─ прожила в своем дворе у Казанского вокзала более 32 лет. Всем двором, перенесли тяготы военных лет, прячась в бомбоубежищах и гася зажигалки, и послевоенный бандитизм, когда прямо на улицах грабили и убивали, и улучшения жизни 50-х годов. Все были знакомы друг с другом на протяжении многих лет, знали не только соседей, но и родителей соседей, бабок, дедов, детей, внуков, братьев, сватьев …

И вот, моя мать, получив квартиру на Хорошевке, увозит туда и мою бабку, а весь двор - получает квартиры на Открытом шоссе! Диаметрально противоположные места. Как добраться старушке до своих давних знакомых? Метро проведут только в 1973 году, да и то - станции будут довольно далеко от нас. Троллейбус до Белорусской или Краснопресненской шел, как ни странно, при тогдашних пустынных улицах, 35-40 минут. Затем на метро с пересадкой до «Сокольников», а там еще минут 20 на трамвае! Бабке это было не под силу.

Так она, стала «живым мертвецом», навсегда простившись со своими соседями, с которыми прожила бок о бок более тридцати лет. Телефона тогда, ни у нас, ни у них не было. Правда в 1969 году, когда бабке останется жить чуть более полугода, его установят, но на Открытом шоссе его еще не будет43. Бабка доживала свои последние годы в тоске и одиночестве, не имея возможности, ни поговорить с кем-либо по душам, ни повспоминать былое. Конечно, чтобы просто поболтать народа вокруг хватало, но задушевность и общность отсутствовала.

А сколько таких же, как моя бабка, несчастных стариков, отрезанных от своей среды, от своего прошлого, появилось в те годы. Ведь все ехали в новые квартиры со своими родителями и даже дедами, надеясь на то, что они не вечны и вскорости умрут, а их жилплощадь перейдет к молодым.

Даже мы, дети, чувствовали себя неуютно от этого бесконечного переселения. Начиная учиться в школе с одними ребятами, мы продолжали уже с другими, ведь одни уезжали, другие ─ приезжали, поскольку чей-то дом сносили, а какой-то дом отстраивали. Только познакомились, сдружились ─ привет ─ расставайся, сдруживайся, знакомься с новыми. Неуютно.

Удивительно то, что простолюдины, выбравшиеся из своих мокрых и грязных подвалов и полуподвалов, понаехавшие в Москву после получения паспортов, крестьяне, короче - все те, кто бесплатно получил при Хрущеве квартиры, не только не почтили его признательностью, а как бы, наоборот, считали для себя унижением, свои новые дома44.

Для начала, они окрестили их «хрущобами», несмотря на то, что по сравнению с прежними жилищами, эти «хрущобы» выглядели хоромами. Помимо этого пошел вал анекдотов, типа того, что «Хрущев соединил ванную с туалетом, но не успел соединить пол с потолком» и многие-многие другие, подчеркивающие негативное отношение народа к своему собственному жилищу.

Почему подобное произошло, почему люди возмущались стандартными для Европу потолками 2=50, хотя в деревенских домах потолки всегда были еще ниже, почему им не нравилось качество центрального отопления, почему они хаяли все и вся вокруг? Да потому что, метать бисер перед свиньями не просто глупо, но еще и опасно. Хрущев не понял этого, за что и поплатился, войдя в историю с погонялом «кукурузник». Хотя, крестьяне обязаны поклониться ему за выдачу паспортов, женщины - за упрощение разводов и разрешение абортов, рабочие - за разрешение увольняться «по собственному желанию». Но никто, никто, ничего хорошего о Хрущеве не говорил. И только гордые чеченцы почтили его память за реабилитацию своего народа и назвали в 1991 году Октябрьскую площадь в Грозном именем Хрущева. Но, невезучая Звезда Никиты Сергеевича и здесь сыграла с ним злую шутку. Площадь Хрущева в 1995 году, снова изменила свое название, став Площадью Минутка. Хотя в 2007 году Рамзан Кадыров все же переименовал Площадь Орджоникидзе в Площадь Хрущева.

Недаром общество всегда делилось на низы и верхи. Низы общества должны всегда быть в самом низу, не поднимаясь наверх. Им нельзя давать поблажки ─ они этого не понимают и, по большей части, не хотят. Можно ослаблять поводок, но не надолго, кормя их впроголодь, чтобы они перегрызались между собой за любой мало-мальский дополнительный кусок. Но стоит только закормить быдло, как оно распускается, мнит себя центром Вселенной, требуя все больших и больших благ для себя, ничего не давая взамен.

Рассказывать об этом нет смысла, поскольку об этом довольно ярко поведал нам в «Собачьем сердце» Булгаков.

Прогулка в Филевский парк

Прогулка в Филевский парк

Это было еще до школы. Кто-то решил нас, дворовых ребят, свозить в Филевский парк. Мне почему-то кажется, что это все организовала Маринкина бабка, но я не уверен.

При всем при том, что место для строительства нашего района было выбрано более-менее новое, ранее не застроенное и, казалось бы, Серебряный бор был рядом, но так, с детьми, погулять было негде. Озелененная территория радиостанции – строго охраняема. Серебряный бор – семь троллейбусных остановок. Набережная Москва-реки – минут десять ходу, но насколько же она была неблагоустроена! Страшно сказать! Там велись какие-то земляные работы, потом все остановилось – траву и кусты содрали, наделали множество глубоких ям, перекопанная земля страшно пылила, дорожек не было и только одинокая старая деревянная пристань внизу, к которой вела узенькая извилистая тропинка, представляла какой-то момент цивилизации в этом заброшенном краю. Была еще небольшая березовая роща у 130 школы, но популярностью она не пользовалась. Может виноваты градирни ТЭЦ, от выбросов которых, в роще постоянно моросил мелкий дождик, может быть нечистый воздух, поскольку в то время ТЭЦ зачастую топили углем, а может из-за того, что она вся была изрыта окопами, оврагами, ямами - все-таки бывшие артиллерийские склады. Не знаю!

А вот Филевский парк был постарше и поблагоустроенней. Кроме того, до него ходил рейсовый речной трамвайчик, проплывавший от Киевского вокзала, мимо нашей пристани Мневники.

С кем мы ездили – тоже загадка – не помню. Мне кажется, что матери с нами не было. Это похоже не правду – она должна была быть на работе. Бабка моя, к тому времени, уже еле-еле передвигалась, так что вполне вероятно, что я был без родителей.

Итак, нас собрали – четверых-пятерых ребят (кто был со мной не помню) и повели пешком к пристани «Мневники». Никакой транспорт от нас туда не ходил. Можно было подъехать на 43 троллейбусе, но он останавливался у шлюза, а оттуда до пристани идти довольно далеко. 48 автобус проходил по набережной, и останавливался над пристанью, но он объезжал наш дом по улице Мневники. Поэтому было проще пройти пешком на Карамышевскую набережную. Спустившись по извилистой земляной дорожке к пристани, мы стали ждать теплохода. Интервалы между рейсами были большие - около часа. Хотя это время не было нами потеряно всуе - мы побегали и поиграли вокруг пустынной пристани, поднимая своими ногами тучи пыли. От чего вскоре раскашлялись.

Дождавшись теплохода, мы проплыли мимо темных и загадочных ворот шлюза, вызывавших в детстве у меня какое-то благоговейный трепет - страх и восхищение одновременно. Что-то было величественное и пугающее в огромных, с целый многоэтажный дом, черных и мокрых, кессонированных, воротах, раскрывавшихся медленно и беззвучно. Потом вдоль пустынного берега с забором завода Хруничева до пристани «Фили». Сейчас не могу вспомнить – только одна там была пристань или две – одна с одного, а другая – с другого конца парка. И до какой конкретно мы плыли. Да и это теперь уже не важно.

Важно другое – что я запомнил.

А запомнил я из всей нашей прогулки, только огромное множество родничков, ключей и ключиков, бивших из высокого и крутого, сплошь заросшего лесом, филевского берега. Местами через ручейки были перекинуты деревянные мостики, а кое-где приходилось просто проходить по текущей воде и это меня поразило!

Ведь я первый раз в жизни видел как рождается вода!

В свои шесть лет я видел, и реки, и пруды, и лужи, видел дождь и снег, град, пользовался водою из крана, но никогда не видел откуда берется вода! Я даже колодца обыкновенного и то не видел.

А тут – родники! Для меня это было открытием!

Хотя, в детстве, каждый прожитый день - это маленькое открытие, но, все равно - Здорово!

Помню, что берег, вдоль которого мы ходили, может быть и не так сильно заросший кустами и деревьями, мне, малому, казался совершенно непроходимым. Он был сильно размыт, или самими родниками, или дождями, поскольку мне запомнились голые корни деревьев висящие в воздухе. Многие деревья были сильно наклонены.

Но главное, что осталось в памяти - моя борьба с водой. Я, с невиданным упорством, и раз, и два, и три, пытался заткнуть руками ключик, но вода, с неумолимой силой, выталкивала мои пальцы, продолжая выливаться наружу. Никоим образом остановить ее я не мог. Иногда мне казалось, что я заткнул родник и он уже не силах выпихнуть мою руку, но, через секунду-другую, вода все-таки прорывалась сквозь землю, пускай в другом месте, и родник снова весело журчал, как бы насмехаясь над моими потугами.

Так я получил первый урок, что совладать с природой очень-очень трудно, а, правдивее сказать, попросту невозможно, поскольку у природы нет времени, а у человека оно есть.

Ох и холоднющая же была вода в этих ключах…

Новогодия

Самым ярким и самым памятным моментом моего детства были предновогодние дни.

Я уже упоминал, что мир того времени был достаточно тусклым, не скажу, что черно-белым, а каким-то однообразным. Да, он был многоцветным, но цвета эти были настолько блеклыми, что почти не отличались друг от друга. И только перед Новым Годом все вокруг неожиданно приобретало цвет и свет. Даже самые отъявленные жадины, в конце декабря, зажигали в комнатах поярче свет, ставили поближе к окну елки с цветными игрушками. Я, который постоянно, от скуки, пялился в окно со своего пятого этажа, поскольку меня, то не выпускали на улицу из-за того, что болел, то из-за того, что холодно, то из-за того, что не выучил уроки, хорошо ощущал приближение праздника по увеличению количества светящихся окон.

На улицах появлялись какие-то, пусть и немногочисленные, но все-таки светящиеся, гирлянды, иногда даже цветные, особенно на елочных базарах. Мода на настоящие елки была в те годы беспрецедентной – мало у кого в домах были ковры, хорошая мягкая мебель, красивые двери и качественные обои. Боятся испортить было нечего. А елка привносила некий элемент праздника в скучные советские будни. И пусть, когда ее заносили, подчас обдирали углы и двери, а иной раз и потолок, пускай с нее сыпались иголки, которые, например, в моей квартире, можно было обнаружить и в июне, зато ощущалось таинство Новогодия, единственного праздника с удивительным свежесмолистым хвойным запахом. А найденные летом в углах квартиры пожелтевшие иголки, не раздражали, а, наоборот, напоминали о радости былого веселья.

Сейчас я вряд ли бы поставил к себе в дом настоящую ель. Да и зачем? Сырость, иголки, запах… как пронести елку через квартиру не зацепив ничего, не покорябав двери и стены, не загрязнив лифт? А как вынести ее, не обсыпав лестницу рыжими скользкими иголками, на которых люди случайно могут поскользнуться45. Нет – не хочу такого. Сейчас слишком много праздников, слишком много удовольствий, которые создают гораздо меньше проблем.

Зачем, в конце концов, тащить елку к себе в дом, когда можно сходить или съездить в лес и посмотреть на настоящую ЖИВУЮ!, а не на издыхающую, как больная собака, в ведре с водой, елку.

А тогда – по улицам там и сям можно было увидеть людей с елками, иногда завернутыми в марлю, чтобы они никого не царапали, а иногда и просто закрученными веревкой, которые тащили их в троллейбусах и метро через весь город. В те годы транспорт был дешев и людям было выгодней, толкая всех налево и направо своей елкой, проволочь ее в общественном транспорте, чем купить где-нибудь поближе от дома, но подороже, или воспользоваться такси. Помню, мне мать покупала елку на работе (там отправлялся в лес грузовик с топорами, рубивший елки на все предприятие), и тащила ее с Мясницкой улицы на Хорошевку через весь город. Хоть на елочных потаскунов и ругались, иной раз, в транспорте, все равно, настроение было праздничным, и от самого вида перевозимых елок, и от неповторимого хвойного запаха, который ощущался везде, и в троллейбусах, и в автобусах, и в метро. И даже в магазинах. Да, да – люди с елками заходили даже в продуктовые магазины, держа в одной руке елку, а в другой – сумку с продуктами и протискивались сквозь толпу.

Время тотального дефицита сказывалось. Для меня до сих пор Новый год и мандарины - неразрывные понятия. Хотя, если бы меня спросили про символ советского Нового года, то я бы ответил ─ хурма! Ужасный, отвратительного вкуса, мягкий, вяжущий рот, плод, противного оранжевого цвета, покупался задолго до Нового года, еще крепким и зеленым, укладывался в теплое место, типа ─ на шкаф в кухню, где понемногу доходил. Доходил! Действительно, доходил, до такого состояния, что наполовину сгнивал и, когда я брал его в руки, из черной гнилой части выплескивалась какая-то неприятно пахнущая жидкость грязно-желтого цвета. Эту часть отрезали, остальное заставляли съесть. По-моему, приятнее есть дохлую кошку, чем протухшую хурму. Но моя мать была помешана на каких-то витаминах, про существование которых, советский народ тогда только что узнал, поэтому засовывала эту пакость в меня, несмотря на все мои протесты.

Однажды, уже практически через сорок пять лет после этого, знакомая продавщица, уроженка Азербайджана, узнав про мое негативное отношение к хурме, привезла мне ее из сада своей бабушки под Баку. Я демонстративно съел, похвалил и улыбался с трудом сдерживая рвоту. Что делать - девушка была редкостной красоты и обижать ее я был не вправе.

Вообще – новогодние праздники, и тогда, да и сейчас, были самыми обжорными днями в году. Ни дни рождения, ни первое мая, ни какие-либо другие торжества не отличались таким обилием съестного, как Новый год. Бытовало суеверие, что как встретишь Новый год, так весь год и проживешь. Поэтому, у панически боявшегося, с войны и довоенных лет, голода, советского народонаселения в Новый год столы просто ломились от яств.

На последние деньги, накупали советских деликатесов ─ икру, колбасу, белую и красную рыбу, сыр и наваливали все это на стол грудой. Люди победнее довольствовались (впрочем, как и сейчас) многочисленными салатами, большая часть в которых приходилась на майонез. Этот ужас назывался, видимо в шутку, Оливье. Половина из всего этого, конечно, не съедалась, а протухала и выбрасывалась, бог бы с ней! Главное ─ соблюсти видимость изобилия в надежде на то, что это принесет сытость на целый год.

В Этой Стране любой праздник сводился и сводится сейчас к пьянству и обжорству. Видимо, причиной этого постоянный (со времен Владимира-крестителя) дефицит и дороговизна еды. Мало того, что многие продукты питания были дороги для людей, так их еще и невозможно было купить. Зато бухалово всегда везде было и в большом количестве. В праздники упивались до положения риз, причем практически все, не исключая и малых детей. Если сейчас в Новый год можно встретить на улице чуть подвыпивших, а то и совершенно трезвых людей, то тогда такого не было – напивались все – праздник!

Даже моя мать, которая никогда не пила, в некоторые праздники упивалась, до блевотни, до головной боли, до рукотряски. Зачем – непонятно? Но у простых людей почему-то было принято выпивать все до последней капли. Бутылка не может быть отпита, она должна быть допита - как говорил мой дядя Саша. Дикость? Дикость! Создавалось впечатление, что привыкшие к общежитийному образу жизни, люди боялись друг-друга. Не успеешь выпить ты - выпьет за тебя другой! Гадко то, что эта дикость продолжается и до сих пор, и будет продолжаться пока стоит земля русская.

Зато после новогодних торжеств на помойку начинали выбрасываться елки. Первые появлялись там уже 2 января. Мне было их очень жаль. Они выглядели еще вполне живыми, зелененькими, а их уже приговорили к уничтожению. Наверное, люди боялись осыпания иголок, а, вместе с тем и пожара. Праздник закончился ─ начинаются будни ─ вот их принцип.

Сжигать старые, пожелтевшие, обсыпавшиеся, елки, нам, пацанам, не было жалко. Точно так же, как не было жалко провожать на кладбище своих старых бабушек и дедушек. В этом мы ощущали дух обновления - освобождения мира от дряхлого во имя молодого, подрастающего, то есть для себя. Но сжечь зеленые ели просто не поднималась рука и мы, зачастую, утаскивали их с помойки, куда-нибудь в укромное место - за дом или за детский сад - туда, где начинался забор радиостанции Коминтерна и где висел плакат «Костры не разжигать», поскольку почва была нашпигована неразорвавшимися снарядами. А, иногда, затаскивали их в наши беседки и пытались продлить их жизнь, накручивая на них обрывки цветной бумаги, разноцветные провода, украденные с телефонной станции, надевая самодельные, вырезанные из тетрадных листов, игрушки.

Но все равно - рано или поздно эти елки умирали, что действовало на меня очень угнетающе. Я чувствовал в этом неумолимый ход времени, а, вместе с тем, неуклонное приближение собственной смерти, которой, как я уже сказал выше, безумно боялся. Поэтому, дотянув до семилетнего возраста, я потребовал купить пластиковую елку. Смотреть, как в твоем доме, медленно, но верно, умирает живое существо я не мог. Мать была в шоке. Она брызгала слюной, кричала, пыталась убедить меня в обратном, рассказывала, как вредна пластмасса для моего организма, но я был неумолим - пластиковую или никакую. Она подергалась-подергалась и уступила. Я был несказанно рад - теперь хоть неделю, хоть месяц, а хотя бы и целый год, новогодняя елка стояла свежей, зеленой, не осыпалась, и не гнулась, и не сгибалась, как пожилой и больной человек. В глубине души я понимал, что и она не вечна, но это ощущение «маленькой вечности», грело мою душу и немного приглушало страх приближающейся смерти и ожидания того дня, когда меня не станет.

Все это привело к тому, что с течением времени, Новый год стал для меня не радостным, а отвратительным днем. Днем, когда я ощущаю, что на один год сократилась жизнь и на один год приблизилась смерть. Если в детстве я, очень удачно родившись в «нулевой» 1960 год, отсчитывал: 1965 - пять лет, 1966 - шесть, 1967 - семь - десять лет до взрослости. То теперь, глядя на цифру 2017 я со страхом думаю - сколько осталось? И эта неизвестность, с одной стороны радует, давая некоторую надежду и полет фантазии, а с другой стороны - убивает, завтрашней возможностью.

Но, вернемся к елкам!

В большинстве семей, особенно в тех, где были дети, елки стояли до Старого Нового Года ─ как раз до конца новогодних каникул. И после этого на помойке вырастала целая куча сухих елей. Ах! какой был соблазн все это поджечь! И поджигали! И как полыхало! Иной раз приезжала пожарная машина. И что интересно ─ от тех детских лет, количество елок на помойке уменьшалось, с каждым годом. Сейчас, спустя полвека, бывает всего лишь одна-две, а в некоторые годы ─ и ни одной.

Но главным в Новогоднем празднике были все-таки Длинные Каникулы!

И подарки!

Ох, как ждал я эти заветные подарки, как мечтательно поглядывал на календарь, как не терпелось мне узнать, что же мать подарит мне на этот год. Какая это была сладкая мука.

Я знал, что мать покупает их заранее ─ тогда нельзя было поступить по-другому ─ дефицит. И сколько раз, в преддверии Нового года, я, оставшись один, методично перерывал всю квартиру, чтобы обнаружить - где спрятан подарок. Я знал, что вернее всего она спрячет его в постельном белье и начинал поиск оттуда. Но, даже найдя подарок, я только дотрагивался до него, но ни в коем случае не вынимал и даже не смотрел на него. Ведь тогда я лишался самого главного ─ радости неожиданности. Мне только хотелось убедиться в том, что он есть! Большего не нужно, приятно было провести несколько дней в сладком томлении, чтобы найти сюрприз в Новый год под Елкой и обрадоваться ему.

Никакой другой праздник не оставил такого яркого следа в моей детской памяти, как Новый Год. Даже Дни Рождения, для меня, были намного тусклее. Ведь этот праздник был лично для меня, а Новый Год справляли все вместе. Ощущение всеобщей радости – удивительно и ни с чем несравнимо. В этот праздник, я никогда не чувствовал себя самим собой, я ощущал себя частичкой общего торжества. Некой песчинкой в человеческом бархане.

Свой день рождения я носил в себе, а здесь радость выплескивалась наружу. И хотя в дни рождения мать и говорила мне, что я стал на год старше, но я этого не ощущал. Только в Новый год я по-настоящему взрослел на год – я это чувствовал – прошел Год – я стал старше – значит скоро окончу ненавистную школу, пойду работать, стану самостоятельным и не буду зависеть от нудной мамаши. Вот о чем я думал и мечтал в детстве под Новый год.

Теперь я старик и каждый Новый год не прибавляет, а убавляет Год из моей жизни. Но я, все равно, рад этому празднику сам не знаю почему и именую его: «ласковый убийца». И, когда я выхожу на заснеженную улицу и вижу, как все вокруг смеются, веселятся и радуются, то понимаю – праздник не для человека, он – для людей. Уйду я – придут другие и нечего плакаться о том, что впереди намного меньше, чем позади. Не важно, что жизнь подходит к концу, а важно то, что она – была. Хорошая или плохая – не важно – но она была!

В Новый год я ощущаю, что если я не могу радоваться за себя, то могу порадоваться, по крайней мере, за других и это придает мне силы жить, чтобы дожить до следующего Нового Года.

Другие воспоминания о том, что вокруг

Что еще мне запомнилось в те, дошкольные, годы.

Заставка «Спокойной ночи малыши» с Жирафом, который, засыпая, наклонял свою голову до земли.

Небольшой бетонный завод, который долгое время стоял на бульваре Генерала Карбышева, на пересечении с улицей Тухачевского. По моему, я уже проучился в школе несколько лет, а он все еще стоял. Не работал, но стоял. Потом его как-то быстро демонтировали, но на его месте еще долгое время сохранялся пустырь – на оставшейся от заводе процементированной щебенке не росло ни травинки. Но все же, помаленьку, год за годом, пустырь зарастал и может быть все-таки зарос, как перед каким-то праздником (наверное очередным съездом КПСС) бульвар реконструировали ─ проложили дорожки, высадили траву, деревья, построили туалет (который буквально через месяц закрыли навсегда) и от цементного завода ни осталось ни следа.

Автобаза на месте современной остановки «Улица Демьяна Бедного» по направлению в центр города. Там, где сейчас проходит сама улица Демьяна Бедного, точнее ее продолжение к улице Мневники, были ворота автобазы, причем въезд в нее был намного ниже уровня дороги (учитывая мой возраст и мой рост ─ это весьма необъективно). Я помню, что по этому склону я катался на самокате, который мне мать купила за 3 рубля и сторожа гоняли меня оттуда, поскольку скрипел он нещадно и слушать его на протяжении долгого времени мог только ребенок, которому нравится кататься. Вообще, отмечу, что детям почему-то нравится шуметь. Наверное это защитная реакция, сохранившаяся, видимо, с тех пор, когда, живя в лесах, ребенок мог легко потеряться, и от матери, и от всего рода. А так, производимый им шум, позволял без проблем найти его даже среди кустарников или в высокой траве. Я помню, что мы приделывали на велосипеды специальные трещотки из бумаги и пластика, звоночки и гудочки. И не было большего наслаждения, чем погудеть или позвонить.

Автобаза или пакгауз (уж точно не помню) на месте современного девятиэтажного дома № 16 по проспекту Жукова. Запомнился он мне мрачным, из почерневшего от времени красного кирпича, одноэтажным длинным зданием, фасад которого выходил на улицу Демьяна Бедного. Мне кажется, что он тянулся на всю длину современного дома 16, но по всей вероятности это только впечатление ─ наверное там было несколько отдельных зданий зданий. Причем самый его конец находился на искусственном холме - до сих пор восточная часть дома 16 приподнята над улицей.

Рекламу на торце современного дома 9 по ул. Демьяна Бедного «Храните деньги в сберкассе и пользуйтесь аккредитивом». Она была гигантская ─ этажа в три, если не во все четыре, высотой и по ширине равная глухому торцу здания. Несмотря на то, что район был достаточно молодой, реклама выглядела совсем не ново. Я помню выцветшие, отмытые дождями краски, которые изображали поезд, автомобильчик и самолет, над которыми была нарисована, модная в то время эмблема туристов,─ четырехконечная звезда. Из-за этих картинок я и запомнил рекламу. Мне так хотелось куда-либо поехать на поезде или автомобиле, может быть даже полететь на самолете ─ по-моему тогда я не боялся ничего, что проходя мимо вечерами с мамой за ручку, всегда мечтательно поглядывал на нее. И думал: какую помощь в путешествиях оказывает аккредитив?

Календарь в сберкассе на котором можно было увидеть не только день, но и месяц и день недели. Нигде больше такого календаря я не встречал.

Наша старая библиотека, которая находилась на углу Карамышевской набережной и улицы Демьяна Бедного в одиноком девятиэтажном здании на углу улицы и на самом краю жилого массива. Я стоял снаружи, ожидая мать (она не брала меня с собой, боясь, что я буду шуметь и ей сделают замечание) и мне было как-то страшновато, настолько там было тихо и пустынно. Я не думаю, что это был поздний вечер ─ ведь библиотека работала наверное часов до 19. Значит, было шесть-семь часов вечера. Помню, что асфальт вокруг библиотеки был в трещинах, через которые пробивалась трава, в некоторых местах их него вылезали металлические прутья ─ на одном из них я пытался покачаться. Тогда я не знал и не понимал, что прошло всего-то два-три года как этот дом был построен, а в наличии ─ такие разрушения. Впереди за библиотекой был «парк» (буйные заросли) вдоль Москвы-реки, а слева ─ территория овощной базы (сейчас там жилой комплекс «Атом») ─ много-много пакгаузов к которым подходили железнодорожные пути. Поэтому, если мы ехали на 48 автобусе, который останавливался напротив 115 поликлиники, то не доезжая нее по улице Мневники были сплошные железнодорожные переезды. Мне кажется было их штук 10-12. Я четко запомнил как качался и подпрыгивал автобус на этих рельсах, полосатые красно-белые шлагбаумы, светофоры на переездах с двумя красными огнями, которые мигали попеременно, когда закрывался шлагбаум и шел поезд. Иногда, можно было увидеть вагоны грязно-коричневого цвета, которые стояли на путях, а, если повезет, и сам сине-оранжевый маневровый тепловоз, неторопливо двигающийся по рельсам. Истории этой базы я не знаю ─ оставалась ли она от старых военных складов или была построена после революции, а может быть в войну-после войны? Не знаю и никаких документов не нашел. Помню в детстве мы рассматривали рельсы на железнодорожных путях и на них стояла дата выпуска 1943 год. Но может быть рельсы просто заменили в войну? Хотя вряд ли. А может база была и раньше, а в войну к ней просто проложили железную дорогу? Кто знает? Сломали базу ─ и как корова языком слизнула память о ней.

Хруничевский вой

Очень хорошо мне запомнились дикие звуки, разносившиеся по всему району, с завода Хруничева, расположенного в Филевской пойме, как раз через Москва-реку от нас. Там то ли испытывали двигатели на стенде, то ли включали аэродинамическую трубу – точно не знаю – и что интересно, за столько лет я не разу этим не поинтересовался, хотя знаю нескольких людей, работавших долгое время на этом заводе. Но звук был фантастический - как будто бы ревет какое-то допотопное животное. Душераздирающий, очень тревожный, волнующий звук, проникал в каждую клеточку моего тела, раскачивая, расшатывая все внутри, он, иногда, наводил на меня какой-то панический страх. Трудно было, слыша его, усидеть на месте. Хотелось убежать, спрятаться, зарыться под подушку, под землю – лишь бы не слышать этот рев. Но звук был такой силы, что в доме просто не было места, где бы от нго можно было укрыться. Даже под подушку, накинутую на голову, он проникал беспокойством и низким-низким басом – раскачиваясь, то громче, то тише, то громче, то тише.

Я его всегда, ну не то, чтобы боялся, а, скажем так, остерегался. Мне чудилось, что этот звук ни к чему хорошему не приведет. Либо взрыв будет, либо бомбежка – ну горе какое-то обязательно случится. В дошкольный период эти звуки были слышны довольно часто, потом все реже и реже, и, к 6-7 классу, прекратились совсем.

В те годы завод Хруничева я видел несколько раз с берега Москва-реки, стоя возле нашей старой библиотеки. Там, где сейчас жилой район, прикрывающий от нескромных взгляд этот завод, было огромное, обнесенное бетонным забором, поле, на котором можно было видеть вертолеты. Мне кажется, что обычно их было штук пять-шесть. Некоторые из них были укрыты брезентом, некоторые стояли открытыми. Была еще какая-то техника, но какая – не помню. У меня тогда не было бинокля - о таком чуде, ставшим в наши годы обыденностью, я не мог даже и мечтать. Даже, если бы их и продавали, мать все равно бы не купила, чтобы не тратить деньги «на ерунду».

Завод строго охранялся. Когда ребята, переплывая Москва-реру, пытались подплыть к берегу, чтобы передохнуть, часовые с винтовками, всегда прогоняли их. Но в середине 1970-х годов, часовых с оружием, видимо, перевели на территорию завода, потому что наши ребята сидели на филевском берегу, прямо под забором хруничевского завода и их никто не гонял.

Портрет из цветов

Не помню точно, но до 1977 года, а может быть даже до Олимпиады-80, около главного входа на ТЭЦ-16 сохранялся портрет Ленина сделанный из живых цветов. Он представлял собой наклонный газон, на котором цветы различных оттенков создавали лицо В.И.Ленина. В те годы это был, по-моему, последний и единственный цветочный портрет. Потом уже никогда ничего подобного мне не приходилось в нашем городе встречать.

Сам я не видел, но мать говорила, что на площади Трех Вокзалов, правее Северного вокзала (а ныне Ярославского), между жилым домом и вокзалом, там, где сейчас вход в подземный переход, стояли парные портреты Ленина и Сталина также сделанные из цветов. Когда Сталина обосрал Хрущев, то остался один Ленин, да и то – не надолго.

Черный снег

Еще я помню, как ТЭЦ-16 топили углем. Хорошо это ощущалось в 1965-67 годах, когда наши окна выходили непосредственно на ТЭЦ и мы видели три огромных черных хвоста, которые тянулись от труб. Роза ветров благоприятствовала нам и чаще всего хвосты отворачивались от нас в сторону ул. Куусинена, но иногда все-таки, ветер дул с востока и тогда весь наш район был засыпан пеплом как Помпея. Зимой, в такие дни, снег становился черным и только кое-где проглядывали белые проплешины. Окна покрывались какой-то маслянистой пленкой серого цвета, иной раз налетал сильный кашель, першило в горле. Помню, после прогулки в такие дни, мое лицо было покрыто тонким слоем сажи и отмывалось с трудом. Вот такова был плата за отопление и горячее водоснабжение. Хорошо, что понемногу, а после 1970 года вроде, как полностью, от угля отказались и перешли на мазут и дешевый газ. Сначала черные хвосты стали время-от-времени исчезать, потом появлялись все реже и реже и, наконец, пропали совсем. Хотя в какие-то моменты, даже еще в конце 1970 годов, ни с того ни с сего вдруг принимались за уголь и снова наши дома покрывались сажей. Но это бывало очень редко и не надолго.

Вороны

Вспоминаю, что над нашим домом, невысоко, каждый день пролетали шумные стаи ворон. Утром они летели на север, вечером – возвращались на юг. Мать говорила, что они летают на северные (Долгопрудненские) свалки кормиться, а вечером возвращаются на свои гнездовья в Филевский парк. Насколько это правда ─ не знаю. Одно помню ─ жуткий звук, который они производили своим хоровым карканьем, целую тучу ворон, которые закрывали небо своими черными крыльями. Апокалипсис! Эта туча перемещалась медленно-медленно, поскольку вороны – странные летуны - они не могут лететь стаей, как летят гуси-лебеди, утки и многие другие птицы. Они шарахаются из стороны в сторону, неожиданно возвращаясь обратно, вертятся как холуи, вправо-влево, вверх-вниз. Их движение в стае сродни броуновскому движению молекул. Когда смотришь на эту кучу птиц (а я смотрел на них ежедневно, поскольку перелет ворон на север происходил в то время, когда я собирался в школу), кажется, что в ней царит полный хаос, шум и беспорядок и она не сдвинется с места. Но, по прошествии некоторого времени, замечаешь, что несмотря ни на что, стая ворон неуклонно движется к северу и ничто не может остановить ее. Мне всегда это казалось удивительным. Даже сейчас, в старости, когда я смотрю на воронью стаю, мне кажется, что она стоит на месте, что птицы носятся по кругу. Но – нет ─ я оказываюсь, в очередной раз, неправ ─ летят! Интересная политика ─ скрывать свои намерения за беспорядочными движениями. Или, наоборот, создать такое хаотическое движение, которое бы точно вело тебя к цели! Интересная и умная птица ворона.

Голуби

Кроме ворон, в детстве, я видел только двух птиц – голубей и воробьев. Нет, я не буду утверждать, как другие, что никаких других птиц в городе не было. Просто я их и не замечал, а если и видел, то не знал, как они называются. Ну, к примеру, соловей – тот же самый воробей, только стройный. Да и синица, тот же воробей, только с цветными крыльями – при соответствующем освещении и скорости полета – можно и не отличить. Как однажды, уже в начале 2000-х годов моя мать мне взахлеб рассказывала, что в Серебряном Бору она видела воробья-альбиноса! Обычный воробей, только белый! Он клевал крошки хлеба, вместе с остальными воробьями и она, всем сидящим на лавочке рассказывала о том, что он – альбинос и какое это редкое явление в животном мире. Я слушал-слушал и потом спросил – он был действительно снежно-белый или, может быть, желтоватый? Ну, да,- ответила она – немного желтоватый, как бы лимонный. Вот тебе и альбинос – Иволга – обычная иволга! Пугливая, гадина, но видимо привыкла уже к городу и запросто подходит к людям – жрать-то хочется. Так и мы – знали только тех животных, которых нам называли наши родители. А поскольку родители были, в основном, рабочие, а не крестьяне, то, кроме воробья и голубя (так хорошо отличимых друг от друга) никаких других не знали.

Воробьев мы всегда называли «жидами». Мне казалось, что так их прозвали потому, что они много и сильно кричат. Причем на разные голоса. Действительно, когда соберутся на базаре местечковые евреи, шум стоит точно такой же. Хотя взрослые, с кивком на Русскую Православную Церковь,уверяли нас, что, когда распинали Христа, голуби пытались клювиками вытащить гвозди, а воробьи, наоборот, эти гвозди и подносили. Откуда взялась такая сказка – не знаю. Как не старалась церковь уничтожить наше родное язычество, полностью ей это не удалось и очень многие языческие предания в виде суеверий или баек, влились в христианство.

А голубей в нашем квартале было видимо-невидимо. Такого обилия птиц я больше никогда и нигде (имеются в виду большие города) не видел. Обычно они рассаживались на жердочке, которая тянулась вдоль всей крыши и должна была изображать из себя перила или загородку. И представьте себе – их было так много, что они занимали половину этой жердочки. А дом наш, какой-никакой – девяносто метров длиной. В детстве мы его замерили. Поэтому, поднявшись в воздух, голуби нашего двора представляли собою внушительную стаю. Летом, в солнечную погоду, от них можно даже было увидеть движущуюся тень – ведь двор наш еще не был таким заросшим и даже травы в нем, как таковой, не было. Грязи от воробьев было – не в сказке сказать, ни пером описать. Край крыши целиком покрывался птичьим пометом. Мы жили на пятом этаже, над балконом не было козырька, поэтому я хорошо помню, как он быстро засерался птицами. Белье повесить было нельзя – его пришлось бы стирать повторно. Поэтому некоторые (кто мог) делали козыречки над балконами, иные – накрывали повешенное белье клеенкой или (потом, когда она появилась) полиэтиленовой пленкой. Третьи – старались повесить белье поздно вечером, а снять – рано утром, когда еще его не успели обгадить птицы. В общем,- каждый выворачивался по-своему от этого несчастья. Зимой, естественно, все было намного лучше. Голубь – птица теплолюбивая.

Самым, угаженным голубями местом, была помойка, расположенная прямо посредке нашего двора. Добросердечные старушки, не зная чем бы замолить грехи своей молодости, там кормили этих птиц, считая это богоугодным делом. Одна бабка, даже сказала нам слова, якобы из Библии, что они не жнут, не сеют, а бог, нашими руками, питает их. Ну, не знаю как Богу, а нам от этих голубей было тягостно. Иногда, когда бабки, не имея никакого стыда и совести, сыпали крошки хлеба прямо на асфальт, голуби обсерали его так, что можно было запросто поскользнуться. Нам, детям, это было в тягость, поскольку мимо помойки подходила прямая асфальтовая дорожка, на которой было очень удобно играть в банки. Узнав, что некоторые люди, вешали над балконом паленого голубя, чтобы те не пачкали их белье, мы решили поступить также. Поймали голубя, свернули ему шею, наложили бумаги и подожгли. Вонь пошла невероятная. Все мы провоняли этим паленым голубем. Но результата никакого не получили. Бросив дохлого голубя около помойки, мы вокруг него насыпали хлеба и что же – живые голуби не обращали никакого внимания на своего мертвого соплеменника. Они как-то осторожненько обходили его, но не более…

Живя на последнем этаже, летом, я просыпался и засыпал под голубиное курлыкание. Некоторые мои знакомые, позднее, говорили, что это очень романтично. Моя мать, наоборот, не могла нормально засыпать, под этот звук. Он ее раздражал и бесил до ужаса. Иной раз она вскакивала и бегала по комнате, причитая, что эти голуби ее с ума сведут. Ее можно понять – молодая еще, одинокая женщина, раздражается любой мелочью. Особенно романтичной! Если бы я не находил каждое утро на балконе слой птичьего помета у меня эти бы птицы не вызывали никакого отвращения. А какой шум от хлопающий крыльев стоял, когда голубиная стая, неожиданно, испугавшись чего-то, резко взмывала в воздух! Как будто бы хлопали в сотню хлопушек! Интересно! Весной же к голубиному курлыканью добавлялся писк голубиной молоди. Действительно – романтично, романтично…

Но мы, дети, были лишены романтики. Для нас голубь не был «божьей» птицей, а, наоборот, тупой, глупой курицей, носившей презрительное прозвище «сизарь», на которой очень удобно тренироваться в стрельбе. Сначала мы били голубей из рогаток, ловили тазом или ящиком, потом перешли на духовые трубки, затем, самые ловкие, стали ловить голубей руками. Иногда голубей ловили тазом или подъездом.

Последний способ лова – самый оригинальный. Двери нашего подъезда закрывались весьма тугими пружинами. К ручке двери мы привязывали длинную веревку, на которую голуби не обращали никакого внимания и открывали дверь, предварительно накрошив хлеба внутри подъезда. Голуби, в поиске еды, заходили внутрь, мы отпускали веревку, дверь захлопывалась, ну а дальше – дело техники – руками мы сбивали голубя, который обычно бился либо у двери, либо под потолком.

Ловя тазом или ящиком, мы подпирали ящик или таз палкой, в неустойчивое равновесие, предварительно привязав к ней веревку и насыпав под тазом хлебных крошек. Оставалось только дождаться хорошего голубя и дернуть веревку. Ящик или таз накрывали его.

Несмотря на то, что голуби были достаточно легкой добычей, никто их никогда не ел. Уж очень они были гадкие. Какие-то корявые, с больными исковерканными лапками, с растрепанными перьями – они были на самом деле неприятны на вид. И служили, в основном, только мишенью при обучения стрельбе. Ящиком и подъездом мы старались поймать только улетевших с чужих голубятен породистых голубей. Удивительно, как мы ничем не заразились. Но, видимо, наш иммунитет, еще не испорченный отечественной медициной был невероятно силен. Не скажу, что слабых детей не было – были, но они с нами не играли и вообще – умирали быстрее, чем сейчас, еще в младенчестве.

Мать говорила мне, что появление сизарей в Москве пошло с того, что в 1957 году во время Фестиваля молодежи выпустили много голубей, как символ мира. В центре выпускали белых, красивых, породистых, ну, а подальше от центра, выпускали обычных скальных сизых, которые весьма хорошо освоились на новом месте. Высокие дома со слуховыми окошками, обширными чердаками прекрасно заменили им привычные условия существования. Сизари активно размножались, пока не заполонили всю Москву. Скажем так: не заполонили, а загадили и не было от них никакого спасу, пока не запустили соколов, сумевших в несколько лет резко сократить их поголовье до разумного уровня. Помните - обосраный памятник Пушкину на Страстной площади, загаженная брусчатка около Исторического музея – сейчас это все стало чистым и только благодаря соколам.

Мать рассказывала, что по Красной площади, рано утром, ходит машина-пылесос, засасывающая голубей; что на улицах сыплют отравленный корм от которого у голубей не рождаются птенцы и еще какую-то блажь, в которую я совершенно не верю - слишком хитроумно все это для нашей примитивной страны. По крайней мере соколов я видел и как они бьют голубей прямо над улицей - тоже. А машину-пылесос никогда!

Вообще, мне кажется, что распространению голубей способствовала необыкновенная дешевизна хлеба в Брежневском СССР. Люди покупали целый (!) батон хлеба, чтобы скормить его голубям. И для их, довольно тощего, кошелька это не было большим ударом. Моя мать, хоть и не смыслила ничего в экономике, но была в ней, эдакая внутренняя мудрость. Поэтому она говорила: «Люди скармливают хлеб голубям не от того, что они богаты, а потому, что хлеб унизительно дешев». Ей, пережившую, и военный голод, и послевоенную разруху смотреть на это было противно. Интересно, что в те годы в каждой булочной висел плакатик «Умейте хлебом дорожить». Но, несмотря на это, выкидывание хлеба в помойное ведро было обычным делом. И, когда ребенок ронял кусок булки на землю, родители не отряхивали его, а вырывали из рук у ребенка и выбрасывали. Да, к сожалению, люди не умеют дорожить дешевым.

Магазины моего детства

Плоховато помню магазины дошкольного периода ─ про Дом Игрушки я уже рассказал, других магазинов на Кутузовском проспекте не помню, за исключением Книжного, напротив гостиницы «Украина». Он запомнился мне темным, мрачным, с огромными (при моем тогдашнем малом росте) дубовыми шкафами, достававшими до очень высокого потолка, полностью заполненными книгами. Книги все были «взрослые» в солидных переплетах темных цветов, отчего магазин казался еще более неприветливым и скучным. Хотя на меня он производил какое-то волнующее впечатление своей загадочностью, таинственностью и академической суровостью ─ будто бы я входил в храм. (Подобное чувство впоследствии у меня возникнет только один раз ─ когда я впервые войду в коридор химфака МГУ, снова увижу полумрак от редких неярких лампочек, темные дубовые панели на стенах и высокие, будто бы уходящие в бесконечность потолки). Я удивлялся ─ о чем же написано в этих бесчисленных книгах? Какие там хранятся тайны? Почему люди так внимательно их смотрят? Что их там привлекает? Ответа на этот вопрос я тогда не находил. А вот на самом углу здания был отдел, торгующий детскими книгами и грампластинками. Помню только пластинки ─ обложки у них были не то чтобы яркие, но по крайней мере, светлые.

Что мне в этом магазине покупали и покупали ли вообще в те годы ─ не помню. Вряд ли! Наверно мать или отец, который тогда учился в заочном, могли там покупать различные книги.

А вот в школьные годы мы достаточно часто приезжали в этот магазин (мать любила его), покупать мне учебники и книги по школьной программе. Но там продавались пластинки с записью КОАПП (была такая радиопередача – о ней я позже расскажу в разделе «Школьные годы. Радио»), которые мне очень хотелось купить, но они стоили 1=45 и мать из всего набора купила мне только одну, которую я, впоследствии, заслушал до дыр.

Вообще магазины, тогда еще не выглядели так убого, как потом в «брежневскую» пору. Может быть я просто был меньше и наивнее, и мне все казалось большим, солидным и красивым. Но все же ─ в магазинах (особенно в хлебных) я помню дубовые (!) прилавки, заполненные товаром. В двухэтажном здании, где в 80-е годы была почта № 423 находилась булочная ─ мы там часто бывали с матерью. И мне всегда покупали что-нибудь вкусное (почему я и растолстел). Я помню, как мать давала мне деньги или чек, которые я передавал кассирше или продавщице Кассирша помещалась в отдельной деревянной кабинке, загороженной со всех сторон прозрачными стеклами, как в аквариуме, Спереди было прорезано небольшое полукруглое окошко, через которое надо было просунуть деньги и получить чек. Помню, что я никак не мог попасть в него рукой, когда меня поднимали повыше, поскольку я был так мал, что не мог самостоятельно дотянуться до окошка. Кассирш я никогда не видел, поскольку они были скрыты от меня огромным кассовым аппаратом, который страшно трещал, выдавая чек. Помню как мне отпускали булочку или конфеты, за которыми я тянулся вверх по покатому стеклу прилавка. И мне запомнилось, что за стеклом прилавка лежали конфеты в стеклянных чашах на ножке. Много было таких чаш, значит много было разных конфет. Народ в магазине мне помнится, но были ли очереди, такие, как скажем, в конце 1970-х годов ─ не помню.

Еще вспоминаю галантерейный магазин, который был в том же здании, что и булочная, только на втором этаже. Для меня он был очень интересным ─ там по кругу, загораживая окна, в несколько рядов висело много всякой одежды из-за чего он казался достаточно темным, но зато разноцветным ─ женская одежда все-таки была не только серого цвета, как мужские костюмы. Кроме этого там продавались всякие интересные блестящие предметы, смысла которых я еще не понимал, но меня они завораживали своим видом, блеском и формой. В некоторых я узнавал что-то уже виденное и знакомое ─ бабочек, цветочки, узелки, а некоторые мне были совершенно незнакомы и, следовательно, притягательны. Я мог стоять часами у стеклянной витрины. Врезался в память (наверное, один из последних) автомат по разбрызгиванию одеколона. Опустив в него монетку и нажав кнопку, меня обдавало облаком одеколона. Помню, что я не дотягивался до разбрызгивателя, и мать поднимала меня на руках. Вообще в те годы одеколоны были в моде ─ в продаже я видел несколько моделей пульверизаторов. Я просил и мать покупала мне несколько раз (поскольку я их быстро ломал) самый простой пульверизатор из которого я брызгался, но не одеколоном, а водой, особенно на бабушкины растения. Он имел большую резиновую грушу в нитяной оплетке, которую я сначала надувал, зато потом около минуты он непрерывно и равномерно распылял воду. Был он дешев, поскольку надевался на обычную баночку, а были и дорогие, с собственными флаконами. Особенно мне нравился золотой с флаконом из синего стекла, но он стоил около 7 рублей и я даже не решался просить его купить.

ГУМ, ЦУМ, Детский Мир

Хочу в нескольких словах рассказать о своих впечатлениях от первых посещений двух самых известных московских магазинов ─ ГУМа и ЦУМа. Отмечу, что эта «великая Троица» ─ «ГУМ, ЦУМ, Детский Мир», любимая всеми приезжими, была очень своеобразна. Ни один из этих магазинов не был похож на другой и, уж тем более, на любой «обычный» московский или немосковский магазин. У каждого их них было свое лицо, свои особенности, поэтому для меня, ребенка, посещение какого-либо из этих магазинов всегда было праздником, поскольку оно выбивалось из рутинной повседневности.

О Детском Мире я расскажу отдельно, в следующей главе, а вот про ГУМ и ЦУМ ─ сейчас.

Похоже, первый крупный магазин, который я увидел, был ГУМ. К нему достаточно близко подходило метро, тем более, что оттуда прямая ветка до Белорусской. Наше метро «Полежаевская» построили только в 1973 году, поэтому до этого мы ездили на 20 троллейбусе или 10 автобусе до Белорусской или на 35 троллейбусе до Краснопресненской. Само это путешествие до метро занимало достаточно много времени ─ около получаса, а то и более. Поэтому я как бы ощущал вот эту важность события (поездка в ГУМ) даже по той усталости, которую я испытывал от дороги.

К ГУМУ от метро вел надземный тоннель, построенный внутри зданий. Меня он всегда, в детстве, удивлял. Вроде бы как и обычный подземный переход, по виду (те же стены, покрытые белой кафельной плиткой, беленый потолок с выступающими балками конструкций), но к нему надо было не спускаться, а подниматься, по крутой лестнице (в раннем детстве она казалась мне намного круче) от метро вдоль стены Музея Ленина. Мне запомнилось, что в этом переходе всегда было много народа, плотная толпа шла туда и такая же толпа шла навстречу. Народ шел очень быстро, беспрестанно обгоняя и заталкивая меня. (Здесь я может быть преувеличиваю, поскольку всю свою жизнь хожу очень медленно и мне всегда кажется, что все куда-то спешат). Меня привлекали две вещи ─ окошки с левой стороны перехода, через которые можно было видеть окружающую застройку и башню Славяно-греко-латинской академии, невидимую практически с улицы, особенно с моего-то роста. А главное, то, что на верхах всех стен была накручена колючая проволока и сами окошки были закрыты частой металлической сеткой. Второе ─ театральная касса у самого конца перехода с огромной, во всю стену, витриной, подсвечиваемой синеватыми люминесцентными лампами, в которой размещались афиши театров. Да и сама будочка кассы, отделанная деревянными реечками и крашенная светлым, как паркет, лаком также была очень интересна и необычна для моего тогдашнего, малого, опыта. Мне всегда хотелось задержаться и посмотреть на афиши, на людей, которые толкались у кассы. Не знаю, что меня привлекало, но что-то привлекало.

ГУМ был очень оригинальный магазин ─ построенный по принципу пассажа, в виде трех длинных и широких проходов с застекленным потолком. Каждый торговый отдел скрывался за арочкой, где располагался обычно стеклянный прилавок. Каждый отдел торговал своим товаром и мне это было очень интересно, поскольку в нашем районе был только универмаг, книжный, магазин тканей да и все. А здесь, отойдя от одного прилавка, к другому, ты попадал, словно в другой магазин. Я ходил направо и налево и рассматривал много, по большей части непонятных мне вещей, только потому, что они были разноцветными и их было много. Меня еще поражали защитные рольставни, которыми закрывали неработающие прилавки. Это было нечто! Такого в те годы нигде нельзя было увидеть! Только в ГУМе! Я всегда мечтал посмотреть, как они закрываются, но удалось это мне за все детство только один или два раза. Но даже без этого, вид свернутых в рулон металлических дверей меня потрясал. Я понимал – ГУМ!

Хотя его очень сильно роднили с нашими убогими магазинами стенки, крашенные какой-то непонятной то ли светло-коричневой, то ли бежевой краской. Над краской стены были оштукатурены, то там, то здесь встречались отколоченные белые фрагменты, особенно на элементах декора ─ поясках, карнизах, молдингах. Местами, особенно ближе к выходу и на лестницах, краска была настолько замызгана внизу, что цвета уже не было видно, а оставались только грязно-серые подтеки.

Еще один факт, который был свойственен только ГУМу. Металлические контейнеры с надписью Карачарово. Они представляли собой ящик метр на метр высотой около полутора метров из нержавеющей стали на колесиках. В них перевозили товары, особенно, как я помню, одежду. Большинство запиралось, от воров, на висячий замок. Я все думал ─ а что такое Карачарово? Такое таинственно слово, значения которого я не знал. Я много раз прочитывал его не понимая сути. Тайна! Как это все-таки в детстве было здорово! Тайны! Тайны, которые хотелось разгадать. А сейчас ─ знаешь почти все, а что не знаешь и знать-то не хочется. Никаких тайн! Почему я не спросил у матери, что это значит. Не знаю! Может и спрашивал, только уверен, что и он не знала, ни о существовании Карачаровского механического завода, ни даже о существовании самого района Карачарова. Знание Москвы у моей матери ограничивалось только центром города.

Ближе к центру ГУМа, у фонтана, который практически всегда действовал, были угловые полностью застекленные павильоны. В них продавалось что-то очень красивое, но видимо очень дорогое (наверное ювелирка, сувениры), поскольку помню, как я стоял около стеклянных витрин, даже не заходя внутрь и не помню, чтобы мне что-нибудь там покупали. Покупку в таком красивом месте я бы обязательно запомнил.

Часто мы ходили на второй этаж, где было значительно темнее и малолюднее. На второй этаж вели узенькие лестницы, буквально на два человека шириной с сильно заношенными, местами отколотыми ступенями. Лестницы эти, как я помню, освещены не были и стены их были сильно загрязнены и исцарапаны, поскольку, если ты поднимался, а кто-то другой спускался, то приходилось прижиматься к стене, протираясь по ее поверхности.

На втором этаже мне нравились переходные мостики небольшой арочной формы, Они были неширокие, но с высокими и красивыми оградами с большими и побитыми временем дубовыми перилами. Эти переходы напоминали мне мосты через речки, встав на них я мог смотреть как внизу, под моими ногами, льется человеческая река первого этажа. Мне было очень интересно рассматривать людей сверху ─ такой не очень обычный ракурс, позволяющий увидеть нечто интересное. Шляпы, платочки, лысины, ─ все то, что при моем малом тогда росте мне трудно было лицезреть. Иногда, стоя на этом мостике, я представлял себя капитаном корабля и пытался крутить несуществующий штурвал. Интересно было!

Один раз мы с матерью даже поднимались на третий, совсем пустынный этаж. Там размещались какие-то службы, куда никого не пускали, и лишь над выходами из ГУМа размещались отделы для покупателей. По-моему там было ателье, потому что я запомнил надпись про демонстрационный зал и демонстрацию моделей. Мало впечатлений ─ очень узкая и, как мне показалось, крутая металлическая лестница, полумрак, серые стены и черное небо, просвечивающее сквозь стеклянный потолок. Какие-то контейнеры в углу, я стою, жду мать, смотрю на эти контейнеры, на лестницу во мраке, на скучные серые стены, конечно, мне неинтересно и грустно ─ когда придет мама? Да и ─ все!

Как раз перед выходом из ГУМа в подвале между линиями размещался туалет, в который я иной раз заходил. Сам туалет не запомнил, помню только широченные лестницы между линиями, совершенно темные и вход в туалет, который, слава богу, был освещен.

В отличие от распластанного, почти одноэтажного, ГУМа, ЦУМ поразил меня своей компактностью и высотностью. Не помню, сколько торговых этажей было в нем. Четыре или даже пять? Помню, огромный, почти квадратный, зал, свободный от прилавков, в который мы входили. А, если поднять голову, то можно было увидеть все вышележащие этажи. Две вещи, которые давным-давно исчезли из ЦУМа, мне удалось увидеть. Первая ─ переходные галереи вдоль глухой стены, напротив входа, отделанные дубовыми ограждениями и такими же зеленоватыми дубовыми перилами, сохранившимися со времен Мюра и Мерлиза. По ним было здорово бегать. Они довольно громко отзывались на топот моих детских ботинок и, видимо поэтому, достаточно быстро исчезли. Сначала на них появилась надпись «Проход воспрещен», а потом, во время очередной реконструкции, их снесли, чтобы не ремонтировать. Конечно ЦУМ сразу же лишился своего неповторимого облика. Второе ─ старые американские кассовые аппараты. Тогда уже таких нигде не было, кроме как в ЦУМе. Огромные, тяжеловесные, видимо засыпные как сейфы, покрашенные коричневой краской, они возвышались над моей головой, когда я с мамой стоял в очереди. Но самое запоминающееся в них было, это ─ цифры, которые показывали суммарную стоимость. Крупные, уже потемневшие от времени, вытянутые по вертикали, он неторопливо вращались с громким звуком. Причем после набора каждой цены звучал звоночек. Мне они очень нравились. Я любил, приходя в ЦУМ на них смотреть, потому что они коренным образом отличались от привычных мне, по нашим, районным, магазинам, кассовых аппаратов. Те были небольшие, иногда синенькие, коричневые, зеленоватые, с маленькими закругленными цифрами на черном фоне и неяркой витиеватой надписью «САМ». Я все время думал ─ почему «САМ», потому что сам считает и сам выдает чек? Или потому что сам собой работает? Много вариантов, придумывал я, пока не разглядел на каком-то аппарате расшифровку надписи: «Завод Счетно-Аналитических Машин». Вот что такое «САМ».

Помню как мы с матерью спускались с какого-то верхнего этажа и двигаясь по лестнице, я, не отрываясь, смотрел на зал внизу. Меня очень восхищало, что он такой большой и мы все ближе и ближе к нему. Почему-то эти лестницы мне запомнились как очень крутые. Не думаю, что так было на самом деле...

Больше никаких воспоминаний о ЦУМе не осталось. Какие там продавались товары, что мать покупала,─ не запомнилось ничего.

Детский мир

Когда мы уехали с Кутузовского проспекта, где Дом Игрушки был всего лишь через дорогу, возникла проблема ─ где покупать мне игрушки? В обычном Универмаге выбор был настолько постный, что даже говорить об этом не хотелось. К тому же детская одежда? Где ее-то покупать? Магазинов было мало, а товаров еще меньше. Поэтому мать стала возить меня в Детский Мир, что на площади Дзержинского (Лубянской).

Никогда не забуду свои первые впечатления от Детского Мира. После тесного и узкого Дома Игрушки, который был вытянут, как глиста, вдоль всего дома, Детский Мир производил впечатление дворца или, вернее всего, Храма. Настолько разительно обстановка там отличалась не только от Дома Игрушки, но и от всех московских магазинов, включая вышеупомянутые ГУМ и ЦУМ.

Даже сам вход в Детский Мир был необыкновенным. Если двери в ГУМ и ЦУМ я мог своими детскими силенками открыть, то двери Детского Мира мне были не по силам. Огромные, высокие, с металлическим красивым рельефом внизу и с тугими пружинами, они явно рассчитывались не для детского магазина. Когда в магазин шла толпа, тогда было еще ничего ─ все придерживали друг другу двери. Но как только поток прерывался, дверь с ужасающей силой начинала закрываться, сметая все и вся на своем пути. Помню, как мать отскакивала от закрывающейся двери, чтобы поймать ее уже на том моменте, когда она снова пойдет внутрь здания. И даже, ставши взрослым, я проклинал архитекторов и инженеров, спроектировавших Детский Мир.

Мать мне рассказывала байку, что это здание было спроектировано для еще одной сталинской высотки, но Хрущев, придя к власти, навел экономию, высотки сократил и поэтому получилось такое странное распластанное сооружение, как бы отрезанное сверху. Смотря на фотографию Детского мира, понимаешь, что здание как-то незакончено ─ нет какой-то венчающей его части. Как торт, который ребенок отрезал, чтобы взять себе самую вкусную, кремовую, верхушку. Однако, на сайте «Детский Мир» я прочел следующее ─ «Самый крупный в Европе магазин детских товаров открылся в 1957 году. Всего за три года было построено здание общей площадью 54 тыс. кв м, из них 22,5 тыс. кВ м приходилось непосредственно на торговые площади. Уникальность этого сооружения была также в том, что это было первое здание, спроектированное и построенное именно для магазина детских товаров». Именно для магазина Детских товаров! Неплохо! Это с такими-то дверями, от которых мать прятала меня, чтобы они меня не убили! Ох, раскудри-то мать, всех этих бумажно-инженерных червей.

Зато, пройдя внутрь, я сразу понимал, что попал в необыкновенный магазин, потому что сразу за дверями начинался десятиметровый тамбур с зеркальными стенами. Фантастическое зрелище ─ металлическая фурнитура, очень рельефной формы (что там было изображено не помню!), зеркальные стены, в которых отражался я, люди, которые шли мимо меня, зеркало на противоположной стене и уходящий в бесконечность коридор отражений. Я любил остановиться, постоять и посмотреть на быстроменяющиеся образы проходящих мимо людей, уходящие в бесконечность. Я все пытался посчитать, сколько же там отражений, сосчитал или нет ─ не помню. И, если не ошибаюсь, стены там быль красного гранита.

За наслаждение красотой приходилось расплачиваться проходом через еще одни такие же, неоткрываемые, двери. После чего я попадал в зал, который можно было сравнить только с залом католического собора. Построенный практически по трехнефной схеме, с зеркальными колоннами, зеркальным потолком и зеркалами на стенах, с прилавками, окантованными светлой нержавейкой, со стильными светильниками из нержавейки, с красивой галереей-гульбищем на втором ярусе, он поразил меня в первый раз и продолжал поражать каждый раз, когда мы с мамой приезжали туда. Хотелось остановиться и снять шапку, замерев в благоговейном восторге перед божественной красотой. Я помню как мать водила меня по этому залу между прилавками, помню, как много всего разного там было, но! Запомнилось, что в магазине было больше девчачьих игрушек ─ всяких там кукол, кукольных платьев и проч, чем игрушек для мальчиков. Так это на самом деле или моя фантазия ─ не знаю. Игрушками меня не осыпали, поскольку моя семья была бедна.

Остальные залы были отделаны намного скромнее. Появлялась краска скучных блеклых цветов на стенах, а отдел, где продавались всякие инструменты, конструкторы и поделочный материал, вообще выглядел как полуподвал со стенами, крашеными в полцвета зеленой краской, без каких-либо украшений на стенах. Сразу было видно, что частный труд советская власть недолюбливает. Запретить совсем не может, но не приветствует. Поэтому куклы покупайте среди зеркал и украшений, а отвертки ─ в подвале.

Помнится зал электрифицированной игрушки. Он находился почти рядом с лестницей и эскалатором. Вот еще один момент, выделяющий Детский мир из всех остальных магазинов - в нем были эскалаторы, как в метро! Нигде, даже в высоком ЦУМе, такого не было. В этом отделе всегда толпилось много народа, хотя практически у всех прилавков было много народа, но около этого ─ особенно. А в некоторые отделы вход регламентировался охранником. Пускали партиями по пять-шесть человек. Много я смотрел всего в этом отделе, но не покупал ничего ─ все было очень дорого ─ не для меня. И, кстати, таких бедных детишек, завороженно смотрящих на железнодорожные модельки, рельсы, самодвижущиеся танки и луноходы, было там очень много. Поэтому и толпа. Покупали редко и мало.

Помню, как мы с матерью поднимались на второй и третий этажи по огромной лестнице, которая сама была как небольшое здание. Стены лестницы были покрашены все той же зеленой краской, лестничный проем был заделан сеткой, чтобы никто, дай бог, не свалился в него. По лестнице всегда дефилировали толпы народа. Вниз, вверх, туда-оттуда. Чувствовалось, что это ─ всесоюзный магазин. Иногда мы ездили на эскалаторе, но эскалатор в Детском мире был значительно уже, чем в метро ─ на одного человека. Вообще, мы почему-то редко поднимались дальше первого этажа, потому что игрушечное царство было здесь, а на верхних этажах была детская одежда из которой я быстро вырос, товары для новорожденных и еще что-то. На втором этаже мне заказывали школьную форму к первому классу, поскольку я был толстяк и стандартный костюм на меня не налезал.

Еще припоминаю то, что в Детском Мире я никогда не мог запомнить как куда пройти. Мне его схема казалась настолько сложной и непонятной, что я все время плутал по его коридорам, прежде чем находил нужный мне отдел. Причем это было не только в детстве, но и во взрослом возрасте. Последний раз я был в Детском Мире году в 1988 и точно также плутал по его бессистемным, бесчисленным проходам, заполненными людьми.

Магазин "Природа"

Время от времени, мы с матерью, заходили в магазин «Природа», который размещался в пятиэтажке у моста через железную дорогу, напротив Ваганьковского кладбища. Он был от нас достаточно далеко, троллейбусы ходили не часто (даже в 1976 году 35 троллейбуса можно было прождать 20-30 минут), и, к тому же, это все-таки очень специфичный магазин. Зато в нем было очень интересно. Запомнилось мне следующее ─ стены крашеные зеленой краской в пол-цвета ─ грустный-грустный хром; запах ─ неповторимый запах, соединяющий в себе ароматы скотного двора, сеновала и большого-большого светлого болота. Причем мне кажется, что болото превалировало. Вдоль стен там стояло множество очень интересных по форме, но совершенно непонятных мне предметов. Некоторые я узнавал ─ лопаты, тачки, топорики, но остальные… нет. И был там еще один заветный закуток, где по стенам висели аквариумы с рыбками. Все аквариумы подсвечивались, создавая интересную мозаичную картину. В каждом аквариуме были рыбки определенной породы, все они были очень красивые и разноцветные ─ я не отрываясь смотрел на них долго, очень долго… Дома у меня рыбки жили в обычной трехлитровой банке ─ у матери не было денег на аквариум. Долго они там не задерживались, а понемногу дохли и дохли. Мы покупали новых, а потом и вовсе отказались от этой затеи.

Еще хочу отметить, насколько гадко был расположен этот магазин. Он находился слева от Ваганьковского путепровода, если ехать от Беговой улицы к улице 1905 года. Зажатый между железнодорожными путями и трамвайным депо, был неприятен тем, что буквально в 10 метрах от магазина проходила автодорога и трамвайные рельсы. От остановки троллейбуса идти надо было довольно долго. Все это было очень неудобно для родителей с детьми. Я помню, что мать всегда следила за мной, как бы я не попал под трамвай, который поворачивал под мост напротив магазина, особливо зимой, когда было скользко, а я бегал вдоль витрин, потому что на улице стояли частные торговцы рыбками, попугаями, живым и сухим кормом и проч…

Такое впечатление, что, открывая этот магазин, советская власть, стыдливо хотела его запрятать. И это объяснимо ─ ведь тогда прошло только 10 лет с того момента, когда разрешили садово-дачные товарищества. Эта была первая и очень серьезная уступка капитализму, выражающаяся в том, что у рабочего теперь появились СВОИ продукты питания и он стал, в некоторой степени, независим от системы. А главное, что они были не общественные, а его СОБСТВЕННЫЕ, которые он мог съесть сам, дать другу, а мог захотеть и продать! Вот с этим-то и боролась система.

Ну, а партия не хотела признавать поражение, поэтому магазин для дачников, был спрятан от глаз подальше.

Магазин "Гастроном" прием стеклопосуды

Магазин «Гастроном», в котором сейчас (пр-т Жукова, д. 27, 2011 г.) продают «Шины и диски», в пору моего детства, представлял обычный продуктовый магазин. Вход располагался в середине фасада, внутри – старинная планировка с прилавками по стенам и двумя кассами в центре зала. Кассы были оформлены в дубовых киосках с большими прозрачными стеклами. Я плохо помню внутренности «Гастронома». Видимо меня там ничего не интересовало, вот оно и не отложилось в моей памяти. Много ли было продуктов, какие они были – ничего не помню. Запомнилось только, что в кассу всегда стояла очередь, а зал – был практически пустой и у прилавков немноголюдно. Еще помню, что в то время в продуктовых магазинах не было хлеба. Хлеб был только в хлебных, поэтому мне запомнилось, что сначала мы с матерью шли в булочную на Мневники, а на обратном пути заходили в «Гастроном». Таким образом, скучать было некогда, да и задумываться тоже. Туда - четверть часа, сюда - четверть часа, полчаса - с глаз долой, очередь, дом, готовка - вот и вечер пролетел незаметно... Мне кажется, что этот дефицит создавался больше с политической точки зрения, чтобы отвлечь народ от всего, превратиь его в тупых муравьев, что, собственно, и получилось.

После 1970 года в Москве все магазины стали на западный образец преобразовываться в универсамы, как их тогда называли «магазин без продавца». Агония умирающего советского государства проявлялась во всем, а в торговле – особенно. Торговать было нечем, продавцы бездельничали почти всю смену, поэтому было решено их количество подсократить. И наш «Гастроном» был перестроен – парадный вход (прямо по Булгакову) был заколочен. А справа, в бывшей лестничной клетке был сделан вход, как положено – по-советски – гадко. Потому что, входя в магазин, ты попадал в квадратный зал из которого налево вели два проема – один для тех, кто входил, другой – для тех, кто выходил. В этом квадратном зале входящие и выходящие перемешивались и только мешали друг другу, что приводило к ругани «куда ты прешь», а иногда и к травмам. Помню как меня затолкали и отшвырнули куда-то в противоположный угол, где я шлепнулся на задницу, поэтому мать не могла меня увидеть и ужасно распсиховалась. Поставить какие-нибудь перила, чтобы разграничить потоки у нас не смогли.

Поэтому, чтобы не быть сметенным, войдя в зал, надо было резко повернуть влево, чтобы войти в магазин. Но! Просто так в советский магазин войти было нельзя! Прямо за проемом начинался прилавок, где покупатели были обязаны сдавать свои сумки, чтобы входить в торговый зал с универсамовскими корзинками.

Все было сделано как можно хуже для покупателей, чтобы простой советский человек постоянно, в торговле, чувствовал себя униженным и оскорбленным. Сумок не хватало и дюжая тетка с жопой 60-го размера перегораживала вход в магазин, пока выходящие не сдадут свои сумки, вызывая давку и толкотню. Некоторым удавалось в конце очереди схватить пустую сумку и тогда он лез через толпу, наступая всем на ноги, пихая их в животы и спины, под громкую ругань отпихиваемых.

Но это было еще не все – прежде чем попасть в эту очередь надо было сдать свою сумку. А там стояла бабушка лет ста с лишним, которая еле-еле двигалась, почти ничего не видела и никуда никогда не спешила. Прилавок был длинный, даже очень, ей со всех сторон совали сумки и она, как факир, брала ту, которая ей больше всего понравилась. Некоторые люди долгое время не могли сдать свои сумки, ругались, скандалили, но на бабушку это не действовало. Тяжелые сумки она не принимала (а я не подниму!), когда покупатель говорил, что может сам поставить сумку на полку, то она отвечала, что входить посторонним за прилавок запрещено. И вот такая карусель творилась с утра до ночи. Но, такое было только в выходные дни, когда голодные советские люди бродили по городу в поисках продуктов.

В будни, когда в магазин ходил я, без матери, которая была на работе, было намного более спокойно. Но лужа грязи перед дверями магазина просыхала только жарким летом. Зимой, осенью и весной она была. В мою память врезалось - черная каша под ногами, где плавали обрывки картонных коробок, газет, которые клали для того, чтобы впитывать воду. Иногда выходила уборщица и огромным совком вычерпывала воду в ведро. Но, почему то, грязь тут же появлялась снова. То ли город был такой грязный, то ли убирать надо было чаще – не знаю, не ведаю. Примечательно, что уборщица всегда убирала в тот момент, когда в магазине было много народа. Она не могла выждать удобный, свободный, момент. Своей шваброй она брызгала грязью на брюки, юбки, шубы, кричала – разойдись, отойди, не мешай работать, чувствуя себя верховным главнокомандующим и, естественно, больше гадила, чем помогала.

Помню, работала в «Гастрономе» одна не очень старая, но испитая, невысокая, очень худая женщина, вечно пьяная и постоянно курящая, ходившая исключительно закутанной, можно сказать, завернутой, в черный халат. Так мы с пацанами специально ходили смотреть, как она выплескивает грязь из магазина. Зрелище было примечальное. Она отходила к стене, противоположной дверям, ставила на пол свою пустую (имеется в виду без тряпки) деревянную швабру и начинала разбег. Когда швабра достигала лужи, то влево и вправо разлетались брызги, через саму швабру перекатывался целый вал грязи под ноги уборщице, она начинала скользить, разбрызгивая еще больше грязь по сторонам, но старалась не сбавлять ход, сдвигая волну грязи к дверям, которые были вечно открыты. И, наконец, выпихивала черные потоки на улицу, которые весьма живописно растекались, напоминая картинки вулканической лавы в школьном учебнике. Труднее всего было тем, кто подходил к дверям магазина! Они же не знали, какое их ждет западло. Очень многих она обливала грязью, а, если они начинали роптать, то еще и матерной руганью.

В самом магазине царила такая же грязь. Мне запомнились черные грязевые дорожки вдоль прилавков, натоптанные покупателями которые никто не убирал. Прилавки были пустоваты. За таким продуктом, как глазированные сырки, которые я очень любил, мгновенно выстраивалась очередь. Очередь не для того, чтобы купить, а для того, чтобы дождаться, когда их привезут. Они стояли где-нибудь с краешку и, как только, коробку с сырками выносили в зал, кидались к ней. Тут же находилась какая-нибудь пожилая женщина, которая кричала что-нибудь такое, типа: «По три сырка в руки! Товарищ продавец! Проследите!» Начинался гвалт, суматоха, люди толкали друг друга, выхватывали эти сырки друг у друга и быстро убегали к кассе, чтобы их не догнали. Иногда продавщица, желая показать себя хозяином положения, отталкивала стоящих от коробки и начинала каждому выдавать сырки. По столько штук, по сколько ей захочется – иногда по три, иногда по пять – смотря сколько было сырков и сколько народа.

Гибла страна и вместе с ней погибал наш «Гастроном». С каждым годом все больше пустели прилавки, зато прибавлялось грязи в нем. К 1974 году половину магазина отгородили за ненадобностью. Что там было – не знаю, помню, что торговый зал стал совсем куцый. И большую часть площади занимал рыбный прилавок, всегда залитый рассолом. Вонючий как дохлая кошка, он вызывал у меня рвотный эффект и я старался пробежать мимо него как можно быстрее к молочному прилавку. Хотя прилавком это трудно было назвать. Молочный отдел представлял собою угол перед самым выходом из магазина, где прямо на полу стояли ящики или проволочные корзины с бутылками. Ужас, насколько были тяжелы молочные бутылки. Я так любил кефир, но покупал его очень редко, поскольку не желал таскать такую тяжесть. Бутылки закупоривались крышечками из фольги, и по цвету крышки можно было определить содержимое. Фиолетовый соответствовал ацидофилину, зеленый – кефиру, оранжевый – ряженке, зеленый с полосочками – маложирному кефиру, стальной - молоку. К сожалению крышечки эти почти не держались на бутылках, бутылку нельзя было наклонить – тогда бы все вытекло. К тому же через смятую или пробитую крышку в бутылку проникала вся грязь со всех дорог и складов. Но что ж – такое гавно приходилось есть – другого не было. Иногда бутылки падали, разбиваясь, и по полу разливалась молочная река. Эти лужи убирались редко, поэтому приходилась ботинками шлепать по молоку. Но гаже бутылок были пакеты, особенно старинные шведские «тетрапак» в виде пирамидки. Они текли всегда, причем, по всем швам. Если не было бутылок, брали, скрепя сердце, пакеты, хотя знали что он потечет, поэтому взяв его в руки сжимали, чтобы знать с какого края течет больше всего, чтобы этот край поднять вверх. Некоторые старались завернуть пакет в газету, чтобы не испортить сумку. Как помню «молочные реки» сохранялись до тех пор, пока существовал социализм.

Гораздо больше, чем магазин, мне запомнился прием стеклопосуды, находящийся в складском помещении за магазином. Слева от магазина, за палаткой «Мороженое» в кирпичной стене, правда покрашеной в бежевый цвет, размещалось окошечко с грязной, корявой надписью «Прием стеклопосуды». Место это невозможно было не заметить, ведь около него всегда толпилось столько живописного отребья, одетого в неописуемые лохмотья. Особенно зимой. А какие лица! Заросшие щетиной, немытые, со шрамами, синяками, со спутанными грязными волосами, с дырками во рту от выбитых зубов, они представляли для маленького ребенка запоминающееся зрелище. Как будто бы злые персонажи из всех сказок собрались здесь на шабаш. И ведьмы, и кикиморы, и кащеи бессмертные, и вся лесная нечисть. Мне было всегда интересно на них смотреть, но при этом меня никогда не покидало чувство страха. Казалось – вот они учуют меня, повернутся, и, накинувшись, разорвут в клочья. А проход между приемом стеклопосуды и соседним жилым домом был (в те годы) достаточно узким. Поэтому всегда, когда мы с матерью, проходили мимо, я, по старинному поверью, старался не глядеть на этот сброд, в надежде, что они, соответственно, не заметят меня46.

Когда я стал старше, классе в третьем-четвертом, мы с ребятами принялись сдавать бутылки, чтобы заполучить деньги на мороженое и на табак. В те годы бутылки так просто на улице не валялись. Только иногда можно было найти какую-нибудь пивную бутылку, брошенную честными семьянинами, боящимся идти домой с бутылкой пива (жена убьет). Найти молочную бутылку было еще сложнее. Мы, в основном, сдавали бутылки родителей, ну, и, если повезет, то находили во всяких труднодоступных местах, куда пролезть могут только дети. Например, в подвале или помойке, в рабочей бытовке или среди строительного мусора..

Малу-помалу сдать бутылку становилось все труднее и труднее. То не было тары, то приемщица уходила на несколько дней в запой. Часто не было денег, чтобы оплатить сданную бутылку. Ясно, что умирающему советскому государству надо было любой ценой заполучить деньги, за эту бутылку, которых по всей стране было миллионы и двадцать копеек, помноженные на такое количество, приносило неплохой барыш, вроде сталинского «заёма восстановления и развития народного хозяйства». Вроде бы как деньги насовсем не отнимались, но и получить их обратно было невозможно.

Бидструп

Помню, что в нашем книжном магазине «Юность»47, продавался альбом с карикатурами Херлуфа Бидструпа ─ модного в то время датского карикатуриста-коммуниста, которого наша страна подняла на недосягаемую высоту. Он рисовал комиксы на различные темы ─ бытовые, любовные, политические, но этот альбом назывался «Сотворение мира», хотя там были и житейско-бытовые картинки. Этот альбом каждый день продавцы открывали на новой странице, таким образом, я мог просмотреть его целиком. Помню Бога в образе доброго старца, Адама и Еву, прикрывающих стыд какими-то листиками, еще какие-то картинки в том же роде ─ мне нравилось ─ во-первых, книжка с картинками (!), во-вторых ─ картинки Бидструпа не били по глазам какой-то резкостью и натянутостью, как, например, рисунки Кукрыниксов, или, печатающиеся в каждом номере «Правды», Бориса Ефимова. Их карикатуры были какими-то злобно-нахально-грубыми, с четкой направленностью на вызывание у смотрящего отвращения и ненависти к изображенным персонажам. К тому же, все их творения были сиюминутны и сильно политизированы, чтобы быть понятными шестилетнему ребенку. Бидструп, наоборот, был мягок, его рисунки, затрагивая вечные темы (человеческую жизнь и отношения людей), заставляли меня (как тогда, так и сейчас) лишь добро улыбнуться. Он не поливал грязью религию, не втаптывал в дерьмо ни попов ни церковь, а просто показал библейские события глазами шутника. Мы, дети, также себе представляли все это, когда старики разглагольствовали о боге, аде и рае, о праведниках и грешниках, и о неизбежной божьей каре для них. (Очень часто под грешниками подразумевались мы, слишком расшалившиеся, дети). Житейские его карикатуры не всегда мне были понятны, но, та милая простота и душевность, с которой они были нарисованы, привлекала и даже, не побоюсь сказать, проясняла некоторые неясные моменты жизни взрослых. Но, к сожалению, сколь не просил я у матери эту книжку, она мне ее не купила, видимо, она была очень дорогой. Потому что, со слов матери, я понял, что Бидструп ей тоже нравился. Раз не купила - значит точно – слишком дорого.

Улицы

Как раз перед тем, как я пошел в первый класс, появились светофоры с круглыми огоньками для пешеходов. До этого они были, но были, на американский образец, небольшие, прямоугольные, сильно вытянутые в длину с красным словом «Стой» и зеленым «Идите». Они были так невзрачны, что я их попросту не замечал. А круглые большие огоньки для пешеходов, были такого же размера, как огонек для машин, и их вряд ли можно было бы не заметить. Когда зажигался зеленый, который разрешал переход, ноги у фигур, изображенных на линзе светофора, начинали двигаться. Нам, малышам, это очень нравилось. Помню, я задерживал мать надолго на переходе, чтобы посмотреть еще несколько раз на двигающиеся ножки48.

Мне было интересно видеть, как светофор переключает свои огонечки. Красный─желтый─зеленый и обратно! Но, где-то в конце 1960 годов со светофоров стал исчезать желтый свет. Нет, сама линза осталась, а вот включать желтый свет перестали. Сразу за красным включался зеленый. Якобы, это убыстряло движение на улицах. Не знаю так ли оно было, но интерес к разглядыванию светофоров у меня отбили.

Уличное движение до 1967 года было очень-и-очень небольшим. У меня сохранились фото на которых видна пустынная улица или одинокий троллейбус, которого приходилось ждать десятки минут. А, стоя на остановке, можно было так и не увидеть ни одной машины. Правда после 1970 года, когда запустили Волжский автозавод и расширили вдвое Горьковский) ситуация стала быстро меняться. И, когда я пошел в пятый класс, то есть через пять лет, движение по новопостроенной улице Народного Ополчения было настолько активным, что приходилось останавливаться и пережидать двигающийся транспорт. Но все равно ─ в те годы светофором мы не пользовались, а проскакивали так, без особого испуга. Хотя в начале 1974 года меня чуть было не задавило на Лесной улице, но об этом я расскажу позже.

Еще одна примета того времени ─ активное строительство «островков безопасности» на пешеходных переходах. На средней линии дороги выстраивали два колесоотбоя ─ до и после перехода и указатель перехода или светофор. Не могу сказать насколько это было эффективно ─ здесь как-то противоречиво все. Хотя мне нравилось стоять за таким «бруствером», когда мы с матерью переходили улицу. Но почему-то после 1970 года они все потихоньку исчезли без следа.

Запомнил как мать повела меня в детскую поликлинику, которая была невдалеке от 7 холодильника и мы минут пять простояли на островке безопасности не решаясь перейти. Может движение было очень сильным там (?), может мать была уставшей и нервной (что вернее) ─ не могу знать. Пока стояли, она проклинала Хрущева, который ради экономии электричества сократил светофоры на пешеходных переходах, сделав их нерегулируемыми. Правда это или мамкина блажь – загадка.

Железнодорожные перезды

Мало, кто помнит сейчас о, существовавших в мое детство, железнодорожных переездах.

Всего в районе было 5 переездов – два их них сохранились до нашего времени. Один – на пересечении ветки идущей от Московской Кольцевой дороги к Институту Курчатова с улицей Народного ополчения и второй – на той же ветке с Третьей Хорошевской улицей. Там хоть и установлены современные автоматические шлагбаумы и новые кирпичные будочки, но выглядят они точно также как и полвека назад. Время как-то замерло в этом месте. Только поезда ходят теперь намного реже. А вот в начале 70-х годов к Курчатнику по несколько раз на дню ходил туда-сюда поезд. Я это хорошо запомнил, поскольку между этими переездами поезд двигался вдоль улицы Берзарина, а там, сделали некоторое подобие сквера и понастроили жилых домов. Мы, часто там бывали, что не могло не волновать наших родителей – как бы мы не попали под поезд. Хотя поезда ходили с очень малой скоростью, поминутно сигналя, чтобы распугивать прохожих, но дети – есть дети.

Переезд на Третьей Хорошевской улицы, как был, так и остался – кривой, косой и ужасно неудобный. Мало того, что он стоит на Т-образном перекрестке, так он еще и находится в какой-то выемке. Насколько я понимаю (хотя сам не видел) вначале улица Берзарина не соединялась с Третьей Хорошевской. Улицу подсыпали, ровняли и она стала выше рельсового пути. А потом взяли и пробили проезд.

Мы очень любили ходить в эти места, поскольку можно было смотреть на автоматические шлагбаумы (тогда это была редкость) как они поднимались и опускались без постороннего участия. На нас это производило какое-то сказочное впечатление.

В отличие от них, ныне давно уже исчезнувшие переезды по трассе бывшего Воскресенского шоссе (от платформы Беговая до Серебряного бора) долгое время были неавтоматические и представляли собой поворотную раму покрашенную в красно-белый цвет полосками, которую старушка-смотритель поворачивала руками. Запомнилась картинка – совершенно пустая улица, троллейбус-«колбаса», как мы его называли (сочлененный СВАРЗ извечно красного цвета), останавливается, из желтой деревянной будочки выходит бабушка, одетая в громадную телогрейку, такую, что нельзя понять, то ли бабушка толстая, то ли телогрейка очень теплая, и начинает поворачивать шлагбаум, который завсегда поскрипывал и повизгивал. Чтобы его не сдуло ветром она пристегивает его какой-то цепью. С противоположной стороны дороги, другая бабушка поворачивает второй шлагбаум. Были случаи, когда одной служительнице приходилось поворачивать оба шлагбаума поодиночке – сначала один, потом другой. При этом она очень спешила, торопилась, размахивала беспрестанно руками и шумела. Видимо напарница либо болела, либо уволилась.

Все это мероприятие занимало ужасно много времени. Но как-то никто не спешил, видимо, потому что некому было торопиться. В наше время в каком-нибудь заштатном городе вроде Кашина или Бежецка жизнь бурлит намного сильнее, чем в нашем районе в то время. Надо помнить, что это была дальняя окраина города – около наших новостроек сохранялись еще деревни – Мневники, Хорошево, Строгино, Татарово – сколько их было. За мостом в Серебряный бор городской застройки вообще нигде не было. Так что троллейбус стоял довольно долго на переезде в ожидании локомотива, тянущего два-три вагона. Хотя так было не всегда – иной раз с плодоовощной базы проходили составы в 28 вагонов. Я был мал и любил считать. Тем более вагоны! Любил я железную дорогу.

Ну а теперь укажу, где располагались эти два железнодорожных переезда.

Один находился у казарм за нынешним метро «Беговая», если двигаться от него в сторону Серебряного бора, то первым справа будет небольшой двухэтажный дом «пленнонемецкой» постройки (соврем. номер. 32), затем, со сдвигом от красной линии большой помпезный дом (совр. номер 34), напротив которого влево отходит Второй Хорошевский проезд. Так вот – вдоль этого проезда идет небольшая выемка по которой и проходила линия железной дороги. Она пересекала улицу под косым углом, поэтому, если служащая была одна, то ей приходилось проделывать очень большой путь от одного шлагбаума до другого.

Другой – за развилкой Проспекта Жукова, улиц Мневники и Третьей Хорошевской, прямиком за малоэтажным зданием по правую руку. Вдоль этого здания как раз и проходила однопутная железнодорожная линия, а на Проспекте Жукова стоял шлагбаум. Слева от переезда (если смотреть на Серебряный Бор) шло большое поле, на котором было множество стрелок – именно там пути разветвлялись перед тем как подойти к плодоовощной базе. Там было много интересных, расположенных у самой земли, маленьких светофорчиков, на которые я очень любил смотреть. Меня удивляло в них наличие синего сигнала. До сих пор я восхищаюсь этим цветом – настолько он мне кажется сочным, насыщенным и приятным. Я никак не мог понять, что же это за синий цвет такой? Мать, естественно, ничего рассказать мне не могла, ребята вообще не петрили в этом ничего, но, на мое счастье, мать, всеми правдами и неправдами, выписывала журнал «Наука и жизнь»49. И в нем я прочел о железной дороге. Это оказались маневровые светофоры, регламентирующие не езду, а маневры, то есть движение туда-сюда.

За этим полем как раз и находился пятый переезд, точнее не переезд, а группа переездов, уничтоженных при сносе плодовоовощной базы для строительства первого МЖК – «Атом». С каким трудом пробирался автобус через эти переезды я уже рассказал выше.

Немногие знают, что строительство этого МЖК задумано и организовано при участии будущего первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина.

Сахарная голова

Мне удалось увидеть «преданье старины глубокой» - сахарную голову, которую очень обожала моя бабка, как привет из своего детства. Ведь в мое детство, сахарная голова уже стала редкостью и мать, по-моему, смогла ее купить всего лишь два или три раза. Сахарная голова - это отливка в форме конуса с закругленной, заглаженной, вершиной. Сахар - весьма прочный материал и, если он застынет, то разбивать его нужно будет взрывом. С ростом технологий научились колоть и пилить его на заводах, прессовать кубики из сахарного песка, а в 19 веке применяли такие формы, из которых довольно легко можно было бы вынуть отливку. К слову - сахарный песок получить намного сложнее, чем отлить сахарную голову - там требуется сложное оборудование, а здесь только чан для варки, да и все - самогон сделать сложнее - нужен змеевик.

Я смотрел с удивлением и интересом на это «произведение», не зная как к нему подступиться. Не было это похоже на тот сахар, которым пользовались у нас в доме. Мать ненавидела быстрорастворимый за то, что он рассыпается в руках, да и размокает весьма быстро. Поэтому покупали либо кусковой-рассыпной, либо пиленый в длинной прямоугольной упаковке. А сахарная голова - нечто из другого мира! Меня восхищала ее гладкая, блестящая с искринками, снежно-белая, поверхность. Я рванулся тотчас попробовать ее на вкус, но не тут-то было. Попытка поцарапать или укусить ни к чему не привела. Вот уж, как говорится, близок локоток да не укусишь. Я пробовал лизнуть, но поверхность была такая плотная, такая гладкая, что язык скользил, не собирая на себя никакой сладости. С таким же успехом, я мог бы лизать свой блестящий лакированный письменный стол.

Бабка пользовалась щипчиками для сахара (тоже начисто забытый ныне инструмент) - откалывала с краешка основания маленькие кусочки. Потом, когда весь край начинал представлять собою совершеннейшую «грызню», то есть, становился рваным и ободранным, она звала мать, чтобы та разбила сахарную голову молотком. Это было крутое зрелище. Я смотрел на него во все глаза, хотя меня и не подпускали к нему близко, а отгоняли в угол комнаты. Мать, не чаявшая во мне души, очень боялась, что вдруг молоток сорвется или кусок сахара, отскочив, выбьет мне глаз.

На полу раскладывалась газета, молотком или чем-нибудь еще тяжелым стукали по сахарной голове - во все стороны разлетались куски и конечно обязательно - мимо газеты, поднималась сахарная пыль, а молоток, вылетевший из мамкиной руки оставлял в паркетном полу вмятину. Но на это никто не обращал внимания - ведь бабка заверяла, что это - временное жилье, поэтому тут можно гадить без застенчивости - скоро дадут новое, постоянное. А любовь к сахарной голове начисто застилала разум. Я как-то, пока мать ыбла на кухне, а бабка в туалете, попробовал размочить сахарную голову с вершины. Перевернул ее кверху дном и опустил в чашку с чаем, но не удержал (тяжелая стерва) и она грохнулась в чашку, разбив ее на мелкие кусочки. К тому же, падая, она зацепила, и заварочный, и обычный чайники, все это растеклось по столу и гробанулось на пол...

Короче - весело жили! Слава богу, что это merde быстренько исчезло из продажи.

А бабка рассказывала, что в ее детстве, значит с 1910 по 1917 сахар-песок был страшно дорог и Пелагея Прохоровна - ее мать, а моя прабабка, - тетка злая и жадная, покупала исключительно сахарные головы, которые не дробились, а ставились в буфет. Потом, к чаю, сахарная голова водружалась на стол и все, по-очереди, облизывали ее. Глотнут чайку и лизнут мокрым языком, глотнут и лизнут. Надолго хватало одной головки и, что интересно, она не размокала и не разваливалась, а только уменьшалась в размерах. Ну не бедняки были, которые пили «вприглядку», вперившись глазами в кусок сахара, при этом пытаясь представить вкус сладости у себя во рту. Такие детишки жили во множестве пососедству и моя бабка понимала, почему сахарные головы не кололи. Ведь она бы не выдержала и отнесла кусочек кому-нибудь из этих нищих, а этого ее мать вынести не смогла бы.

Но, вот когда бабка вышла замуж, а вышла замуж она перед революцией в 12 лет, то муж ее настолько любил, что покупал ей исключительно сахарный песок. Но его убили в революцию, а бабка, играя беременной с девченками во дворе, добегалась до выкидыша. А тут и голод наступил послереволюционный и о всяких там сахарах пришлось надолго забыть.

Вологодское масло

Моя мать и бабка, очень любили масло («маслице, маслице, азохен вей! Не было бы маслица - помирай, еврей!») Я, в противовес своим предкам, коровьего масла не переносил. Из-за чего не терпел и старые советские торты, пропитанные им до самого основания. Да и сейчас, если уж захочется чего-нибудь маслянистого, то покупаю легкий спред, маргарин или нечто подобное, желательно с оливковым или пальмовым маслом.

Ну, а мать и, уж тем более, бабка жили в ту пору, когда не только масло, а любой продукт был редкостью и считался деликатесом. Хотя, в середине 1950-х, как раз перед моим рождением, по крайней мере в Москве, продукты появились и даже без карточек. Вот тут началось обжорство. Моего двоюродного брата кормили так, что превратили в настоящую свинью, закармливая его очень полезной для глаз тресковой печенью. Мне тоже пришлось пережить нелегкие времена, но, к счастью, моя мать была, и победней, и пожадней, да и годы уже были не те. С 1967 продукты, понемногу, стали исчезать с полок, а цены - расти, поэтому мне, в какой-то мере, повезло. Хоть и тоже рос весьма нехудым ребенком, но, по крайней мере, не уродом.

Около дома отца был магазин «Вологодское масло», который я хорошо запомнил с раннего детства, хотя мы туда никогда не заходили. Но - мы, довольно частенько, смотрели Электрогазету, установленную как раз на этом доме, и таких, как мы, было немало в те годы. Видимо, бегущие светящиеся буквы производили на народ такое же впечатление, как зеркальце на папуаса. Мне врезалось в память, как мать говорила, что именно в этом магазине и только в нем продается вологодское масло в бочонке. Не просто - в бумажке, а именно - в деревянном бочонке. Этот бочонок привлекал ее, как меня - игрушечная железная дорога. Но, и то, и другое было весьма дорого, поэтому, эти наши желания были неисполнимы. Не помню точной цены, но, если вологодское масло стоило 3=80 против 3=60 обычного масла, то есть всего на 20 копеек дороже, то бочонок с вологодским тянул чуть ли не на 7 рублей. Могу ошибаться по прошествию полувека, но даже и 5 рублей в те годы были очень дорого для нищего инженера с окладом 125 рублей.

Короче, мы успели переехать на Хорошевку, мать с отцом развестись, а вологодское масло, по-прежнему, витало в области мечтаний. Даже мне на семилетие купили, пусть небольшую, но, настоящую, немецкую!!! железную дорогу PICO, где вагоны, рельсы и локомотив были сделаны так искусно, что ничего подобного я больше в этой стране не встречал.

Время шло. Мать несколько лет бредила этим вологодским в бочонке, пока, наконец, когда я уже пошел в третий класс, решилась, несмотря на откровенную дороговизну, его купить. И мы отправились на Кутузовский. Я надеялся, что мать отведет меня глянуть, пусть издалека, на дом, где я провел свое раннее детство и, может быть, зайдет со мною в «Дом игрушки», но не тут-то было. Ее политика «любишь меня - люби и мою собачку» инвертировалось в «тебя не люблю и собаку твою ненавижу», поэтом она наотрез отказалась приближаться к отцову дома, заодно открутившись от посещения «Дома Игрушки». Даже к вологодскому магазину, от метро «Киевская», мы шли по набережной, а не по Украинскому бульвару, чтобы находиться на как можно большем удалении от ненавистного дома моего отца.

Мать столько мне твердила всякого-разного про этот магазин, что, как только я его увидел, тут же пригрустнел. Он был небольшой (не то, что «Дом Игрушки») с лесенкой в пять ступенек перед входом и пустым окном, не превращенным в витрину. Единственное, что его отличало от других - неоновая надпись «Вологодское масло», которая к сожалению не светилась, поскольку мы приехали в субботу днем. Внутри он оказался еще скучнее, чем снаружи - крашеные белые стены, беленый потолок, яркое освещение. Не знаю, но мне почему-то запомнился яркий свет. Так ли это, или же сие - игра воображения - не знаю. Может быть, обилие светлых тонов произвело на меня впечатление яркого освещения.

В магазине было пусто, и по качеству покупателей, и по качеству товаров. В этом он предвосхищал магазины конца 1980-х годов, то есть как бы забежал лет на двадцать вперед. Запомнилась какая-то пожилая дама, что-то покупавшая, пара человек стоящих позади нас и, по-моему, ничего не собравшиеся покупать, а также моя мать у прилавка, который был почти пустой. Там валялся какой-то громадный кусина масла, укутанный вощеной бумагой, несколько пачечек и бутылки с молоком. А на полках, высоко над прилавком, стояли заветные бочонки с вологодским маслом. Кажется бочонки были разного размера. Одни - побольше, другие - поменьше. Мать выбрала, который поменьше и это - естественно.

Больше мне ничего не запомнилось из этого путешествия. Зато хорошо запомнилась его концовка, когда бочонок с маслом был водружен на стол и к нему, с чашками полными свежезаваренного индийского чая, подсели мы с бабушкой. Мать носилась, как угорелая, то в кухню, то из кухни и, от радости, никак не могла успокоиться. Ведь сбылась ее заветная мечта - попробовать НАСТОЯЩЕЕ вологодское масло! Стоял такой сыр-бор, что мне это порядком прискучило и я уж хотел выпить, втихомолку, чаю и смотаться из-за стола, поскольку, как сказал выше - коровье масло терпеть не мог. Но тут, наконец-то, мать уселась за стол и отодрала крышку с бочонка. Да-да, буквально отодрала, поскольку та была приклеена. Комнату тотчас наполнил горьковатый запах. Бабка сделала ошарашенную морду, но мать ее успокоила: «Сейчас выветрится это пахнет упаковка» и попыталась выковырять масло из бочонка.

Но не тут-то было. Это тебе не от брусочка ломтик отрезать. Масло находилось внутри бочонка, намного ниже краев, бочонок шириной с чайное блюдце - засунуть туда нож, дабы что-нибудь отщипнуть, напоминало басню Крылова «Лиса и Журавель». Наконец, после пары-тройки неудачных попыток, бабушка сказала: «Юль, вилку возьми!»

Вилкой, мне первому, как любимчику, вытащили исковерканный кусочек масла и положили на хлеб. Вслед за этим кусочком, потянулся неприятный запах. Я поморщился, но стерпел - тогда я еще старался во всем потокать матери, и отправил этот кусок в рот, даже не размазывая по хлебу.

Не прошел!

Вкус был настолько отвратителен, что масло развернувшись в моем рту, возвернулось обратно, на стол, на пол, на бабку - веерным плевком.

- Тьфу, какая гадость - не сдержавшись, честно сказал я.

Мать, дико глянув на меня, быстро вытащила еще один кусочек и намазав его тонком слоем по хлебу отправила в рот.

- Ничего... так... вологодское... - помолчав, произнесла она.

Бабка, до этого равнодушно следившая за нашей дегустацией, вытащив чайную ложечку из чашки с чаем, прямо так, мокрой, залезла в злополучный бочонок и, прихватив там небольшой кусочек, проглотила его.

- Оно прогорклое! - с возмущением сказала она! - Гадость-то какая.

И тут началась перепалка матери и бабки, длившаяся весь вечер от которой я тотчас же сбежал, но до меня долетали их слова и я понял лишь одно - дорогое никто не берет и он залеживается, лучше покупать в простом магазине не вологодское, но, по крайней мере свежее, масло, чем таскаться черти куда и покупать задорого тухлятину. Мать упиралась, утверждая, что это не тухлятина, а особый вкус вологодского масла, о котором везде так много пишут. Хотя, как мне кажется, отлично понимала, что врет.

Запомнилось, что ночью мать на кухне рыдала...

Куда делось это масло - не знаю...

А вот бочонок бабушка отмыла от отвратительного запаха и хранила в нем соль, уверяя, что в деревянной посуде соль не отсыревает и не комкуется. Прошло полвека и один год - этот злополучный бочонок до сих пор стоит в мамкиной квартире полный соли. И соль действительно не отсыревает. Наверное бочонок был произведен в Финляндии, где выпускали любимый не только мною, но и многими советскими детьми, сыр Viola.

Это тебе не вологодское масло!

Казеиновые циферки

Любимая игрушка моего детства - синие, почти черные, казеиновые циферки, вставлявшиеся в головки сыра, продававшегося в магазинах.

Сейчас, в современных магазинах уже не встретишь сырных головок, как таковых. Сыр продается, или нарезкой, или брусочком и я даже не знаю существуют ли эти цифры сейчас. В те годы, сыр в продаже еще был. Я помню громадные цилиндры с вырезанными дольками, лежавшие на желтой, словно масляной, провощенной бумаге. Покупали его плохо - он был дорог, стоил как масло, но масло, почему-то русский народ уважал больше. Из-за его пластичности что ли? Мамка, наоборот, любила сыр и, в отличие от других, покупавших 50-100 грамм, да еще просивших порезать50, брала по полкило, как минимум. А то, если в получку, то и по килограмму. И на этом куске обязательно оказывалась какая-нибудь цифра.

Вначале, я просил мать поклянчить у продавщицы, наковырять мне еще пару-тройку цифр. Некоторые соглашались, другие артачились, а какая-то молоденькая и, что удивительно для продавщиц того времени, - худенькая, видимо, не забывшая еще свое деревенское детство и деревянные игрушки, громадным ножом обскребла все головки, лежавшие на прилавки, навалив мне штук пятнадцать этих цифр.

Потом, когда их у меня стало довольно много, я придумал игру - загадывать - какая мне сегодня выпадет цифра. Я считал так - если угадаю, значит меня ждет удача, а если нет - значит нет.

Из этих циферок я складывал числа, пытался приклеить их куда-то, хотя они не клеились, поскольку были сделаны из воска с казеином. Честно говоря, как я в них играл, позабыл за давностью лет.

Вот то, что я их ел - помню совершенно точно. Запомнился вкус - молочно-восковой. Не скажу, чтобы он мне нравился, но почему-то я их ел. И это, как раз, стало первым, что заставило меня потерять интерес к циферкам. В начале 1970-х их стали делать из пластика. Первая такая цифирь застряла между зубов, не желая, ни вылезать, ни растворяться. Казеиновые, через некоторое время, всегда растворялись, поэтому я не волновался, когда они липли к зубам. Эта же - нет! Пришлось выковыривать ее останки обложкой тетрадки, да потом еще минут десять плеваться - ведь вкус у пластика был совершенно отвратительный. А еще через несколько лет совпали два события, заставившие меня начисто забыть об этих штуках. Я стал старше и начал интересоваться больше девочками, чем цифрами, к тому же, в магазинах стал пропадать сыр, а, если он и появлялся, то уже убогими кусочками, а не головками. Участь цифр была решена.

Я долго думал - чем же они меня так привлекали и кажется понял - объемностью. Да - мое детство, если можно так выразиться, было совершенно плоским. Что мы видели в детстве - тетрадку, книжку, доску, землю, песок. Мы могли нарисовать, написать, но сварганить что-нибудь объемное - не получалось. Под рукой не было пластичной глины, а когда было мокро и из грунта можно было бы что-либо построить, то родители не пускали нас на улицу, да и, вообще, ругали за грязь. Никаких замков из песка мы не строили и крепостей из снега не лепили. Зимой нас укутывали как колобков и следили, чтобы мы не замерзли. Только к классу пятому у меня начнется строительство снежных крепостей. А до это этого - бери лист бумаги - рисуй!

Поэтому с объемом мы не фантазировали. Был, конечно, пластилин, но он и сейчас - дрянь. А тогда - былинное советское качество, превращало пластилин в твердый и хрупкий материал, негодный даже на то, чтобы использовать его как жвачку. Дрянь, короче.

И еще - объемные цифры и буквы мне казались очень «значительными», поскольку я их видел только в «серьезных», «взрослых» местах. Номера кабинетов в суде, помню, были из объемных желтых цифр, а номера наших квартир - написаны на стекляшке.

1966 г. Первый кинофильм "Три толстяка"

В начале 1966 года я первый раз в жизни посетил кинотеатр, естественно, вместе с матерью. Фильм, который мы смотрели, назывался «Три толстяка» ─ как говорят, достаточно красочный и динамичный, но я в нем остановил свой взор только на юной Суок ─ весь остальной фильм для меня как бы прошел мимо. Что меня так приковало к ней ─ не знаю. Чем Лина Бракните поразила меня ─ загадка. Вроде бы обычная девочка, каких я ежедневно видел во дворе и на улице. Может быть, слишком откровенная одежда и манера поведения уже не ребенка, а взрослой женщины, на которых я тогда совсем не обращал внимания, привлекли меня. Кстати, с той поры, я этот фильм ни разу не пересматривал, поэтому ничего толком, со взрослого уровня, про него сказать не могу.

Получилось по поговорке ─ смотрю в книгу, а вижу фигу. Просмотрел фильм и не заметил ничего. Не поразил меня, ни огромный цветной экран кинотеатра «Россия» (ныне «Пушкинский»), ни громадный зал, ни громкий звук, а только Суок.

Многие ребята после миниатюрных (тогда еще во многих домах стояли КВН-49 с линзочкой из машинного масла) голубых экранов телевизоров с хрипатыми динамиками, были просто в шоке от кинотеатра, настолько их восхитили гигантские цветные картинки. Нет, все это прошло мимо меня. Ничего не удивило и не восхитило. Я не стал киноманом, как, например, мой отец или некоторые друзья. К кинематографу я отнесся очень спокойно. Мне не понравилось, что в зале было очень много людей, все сидели в пальто, как на улице или в троллейбусе. Пахло потом а от некоторых мужчин ужасно несло табаком и перегаром. Мне было как-то неуютно, от чужого дыхания, шепота, скрипа кресел. Я любовался Суок, а вокруг сопели, кряхтели, переговаривались, и меня это откровенно бесило. Сейчас я бы сказал, что у меня было такое ощущение, будто бы занимаюсь любовью в людном месте, но тогда я таких не то, чтобы слов, а даже понятий не знал. Поэтому я никак не мог объяснить, ни самому себе, ни своим приятелям, что же мне не понравилось в кинотеатре. Не понравилось ─ и все. Вот только Суок ни один раз являлась мне во сне.

Мальчишки после такого махнули на меня рукой - дурак - что с него взять и делиться своими впечатлениями от киношек перестали. Колька даже смеялся - девченку смотрел, кина не видел!

Удивительно то, что мать совершенно не интересовало как я воспринял фильм, и вообще - первое в жизни посещение кинотеатра - как оно?

Потом я неоднократно бывал в кино, и с матерью в детстве, и, в более старшем возрасте, с друзьями, и подругами, но никогда большого восторга от фильмов не испытывал. Чаще всего они утомляли меня, болели глаза, я уставал, а порою дело доходило до головной боли. В моем характере есть тяга к интимности ─ не люблю я шумных сборищ для зрелищ, даже книги я не могу читать, когда рядом кто-нибудь ходит, а уж тем более разговаривает. В детстве я старался читать по ночам, когда мать ложилась спать или накрывался с головой подушкой, чтобы ничего не слышать, и ничего, кроме книги, не видеть. Единственное шумное мероприятие, которое я любил, это ─ танцы-дискотеки. Там мне никогда не мешало общество, скорее даже ─ помогало.

1967 г. Развод родителей

В марте 1967 года, как раз перед тем, как мне идти в школу, мои родители развелись. Как развивался у них разлад – я не помню, не помню даже ссорились ли они или нет. Может все было настолько тихо и мирно, что я не обратил внимания, хотя мать уверяет, что отец скандалил и даже вызывал милицию, но я не запомнил ничего. Либо мне все это было совершенно безразлично, либо мой разум вычеркнул все связанное с отцом. Ушел он, ушла и память о нем...

Запомнились только два момента.

Первый ─ суд народный ─ зачем меня туда притащила мать не понимаю. Наверное, чтобы продемонстрировать судье, какого чудесного ребенка бросает истец. Вообще, в этой стране женщины любят прикрываться детьми. Моя жизнь в том порука. Во всех спорных случаях их главный аргумент - у меня же ребенок! «Да, я взяла из кассы денег, но у меня же ребенок!» - мне приходилось слышать и такие оправдания. Поэтому неудивительно, что Родина-Мать превратила детей в пионеров-героев, когда защищаться уже было нечем.

Хотя большинство женщин всюду таскают с собою детей, поскольку им не хватает компаньона, сопереживателя. Поэтому, особенно, в госучреждениях, поликлиниках и магазинах так много детей. Их притаскивают даже на биржу труда и в ГАИ, где они совершенно не нужны. Скучно? Поговорить не с кем? Ну заведи тогда себе собачонку, которая именно для этого и предназначена - развлекать одиноких и скучающих людей. А ребенок – не собачка – он – личность. Думают ли матери о том, какая тяжесть для него просидеть где-нибудь в шумном и душном месте несколько часов, в сплошных запретах типа: «не шуми», «не бегай», не понимая, что здесь происходит, почему он здесь и, самое главное, чего от него хотят. Нет, конечно, не думают, - они думают больше о себе, о том, как тяжело им оставаться одним, наедине со своими думами, и о том, что в компании время идет веселее.

В зал суда, слава богу, меня не пустили (никогда бы там не быть, хотя от тюрьмы и сумы не зарекаются).

Помню, что я сидел на широком подоконнике окна лестничной площадки, мимо меня, вверх и вниз по лестнице, суетились люди, а я сидел и ждал мать. Мне было, и скучно, и грустно. Чтобы чем-то занять меня, она купила мне акварельные краски в бумажной коробочке пенальчиком ─ целых восемь цветов. У акварели всегда был неповторимый запах, и до сегодняшнего времени мне его трудно забыть. Но рисовать мне не хотелось - обстановка была не та. Я смотрел в окно, но там тоже ничего не было видно. Какой-то кургузый дворик, проходящие люди, да стена соседнего здания. Я помню, что суд располагался рядом с красивым, красного цвета, старинным зданием на углу Садового и Нового Арбата, но где точно - забыл. Много ли времени прошло пока вернулась мать или нет – не знаю, но потом мы наконец-то пошли домой.

Что тогда произошло в моей судьбе я совершенно не понял. Я даже не знаю с какого времени отец перестал жить с нами. Может потеря была столь невелика, что как поется в песенке: «отряд не заметил потери бойца...» Или мне на все это было наплевать? И я точно так же мог не заметить потерю матери, лишь бы кормили да играли ─ а кто играет и зачем кормит ─ мне было все равно. Трудно сказать. Может быть ужас приближающейся учебы в школе затмил весь мой разум? Хотя непохоже ─ помню, что этот страх накатил на меня только летом, когда все дворовые друзья заголосили о школе.

Второй ─ последняя встреча с отцом. Несмотря на развод и на то, что мы разменяли квартиру, он хранил у нас какие-то свои пожитки. Мы переехали в соседний дом, уже прожили там какое-то время, и тут отец явился за ними. Я помню, что тогда стоял во дворе, возле подъезда, а отец и его друзья, укладывали что-то в машину. Не помню ─ задумывался я над тем, что происходит? По-моему ─ нет. Ничего меня не волновало. Подобно Архимеду, хотелось сказать ─ не троньте мои игрушки! (Кстати, у меня есть такая неприятная черта характера ─ в некоторые, важные, жизненные моменты, когда надо либо переживать, либо принимать какое-то решение, меня охватывает полное безразличие к происходящему. Сколько раз в жизни мне это, ой, как мешало!) Закончив погрузку, отец подошел ко мне и дал руку, в последний раз, на прощание. Но я, руку свою не подал, а наоборот ─ спрятал за спину. Что выражал этот жест, о чем я думал в тот момент ─ убей не помню!

Может это был протест против расставания с отцом. Я не пожал ему руку, поскольку не хотел, чтобы он уходил. Или, наоборот, я хотел показать неприязнь к уходящему навсегда отцу ─ не знаю. Не помню никаких своих мыслей и чувств по этому поводу. Видимо их и не было, потому что через месяц я пойду в школу и до сих пор отлично помню свое отношение, и к школе, и к своей учительнице. Значит память не подводит. Не было, ни слез, ни грусти. Ушел и ушел ─ продолжаю играть! Подобное ощущение у меня было в 1970 году, когда хоронили мою бабку. Она тяжело болела, мы ходили к ней в больницу. Потом она умерла. Но я не помню никакой грусти и тоски по ушедшему родственнику. Больше всего меня интересовало ─ простят ли мне по этому великому случаю несделанные домашние задания и пустят ли в этот день играть во двор. И все.

Зато на мать мой жест произвел неизгладимое впечатление. Она истолковала его по-своему, ни разу даже не спросив меня, что я хотел этим сказать. Для нее это было прежде всего - «сын против отца» - и радовало до безумия. Я уже стал взрослым, мне было лет пятнадцать, а она продолжала рассказывать всем встречным и поперечным, какой у нее умный ребенок - не подал отцу руку на прощание. Что думали об этом те, которые слушали - не знаю? Никто, никогда, даже, когда меня и рядом не было, не давал никакой оценки этому случаю. Мне было интересно и я, когда чувствовал, что мать заносит на этот разговор, обычно прятался, дабы не смущать ее собеседника и пытался подслушать, но... ничего не слышал в ответ, кроме нелепого мычания в знак согласия и ничего не значащих слов типа: «да», «нет», «вот-вот» и «так бывает».

Главное несчастье, в расставании с отцом, заключалось в том, что вместе с ним ушел и телевизор. Не мог мой папан оставить его сыну. За это я его проклял и, может быть, поэтому, он, через сорок лет, практически полностью ослеп. А поскольку моя мать была бедна, то смогла купить телевизор, лишь в 1970 году. И целых три года я, во-первых, был лишен передачи «Спокойной ночи, малыши», а во-вторых, остался без всех новых фильмов про войну, которые мы в детстве так любили смотреть. Я не видел «Семнадцать мгновений весны» - первый советский сериал! Все ребята пересказывали друг другу увиденное, играли в «Семнадцать мгновений…», а я сидел как кусок дерьма, не вмешиваясь в их разговоры. Обидно, в натуре, обидно. Сука, папашка, мог бы сыну-то, родному игрушку-то и оставить. Но, видимо, молод был - сам не наигрался… Тридцать лет ему только было. Щенок!

Но мамка не дала ему проигрыватель для грампластинок, несмотря на то, что суд присудил его отцу, а то бы я остался еще, и без сказок, и песенок. Совсем бы тоскливо было… Я не видел, поскольку был на улице, когда отец выносил вещи, но мать уверяет, что стоило ему только взять проигрыватель, как она вцепилась в него обеими руками и дернула на себя. Отец потянул к себе, мать – к себе. Так они принялись играть в тяни-толкай, но мать была старше на пять лет, а, следовательно, опытнее и сильнее, поэтому проигрыватель остался у нее. Мне он запомнился своим цветом. Простой чемоданчик темно-бордового цвета, в верхней крышке которого был динамик, отделанный решеточкой цвета слоновой кости, а в нижней ─ сам проигрыватель тоже цвета слоновой кости. Рядом с динамиком был пластиковый барельеф Петропавловской крепости опять же цвета слоновой кости. Потом было много проигрывателей – черных, серых, стальных, но такого благородного сочетания цветов мне уже никогда не доводилось увидеть. И только почти через полвека, в Instagam под тегом abandoned отыскался снимок с аналогичным проигрывателем, тех же самых цветов. Никаких комментариев не было. Америка это или Япония, Франция, Испания - неизвестно.

Барельеф Петропавловки мне очень нравился. Тогда любили делать подобные шильдики. Взять классического оленя на «ГАЗ-21» или медведя на «ЯМЗ», даже на нашем телевизоре «Аврора» и то было барельефное изображение серой «Авроры» с красным лучом прожектора ─ замечательное украшение. Такие штуки здорово разнообразили внешний вид предметов. Жаль, что сегодня эта традиция полностью забыта. Остались тупые названия фирм-производителей без малейшего намека на художественность.

И еще, когда я включал проигрыватель, то спереди загоралась небольшая красная лампочка. Она меня настолько заворажила, что порою я, просто так, по несколько раз, включал и выключал проигрыватель, лишь бы увидеть как зажигается и как гаснет эта штучка. Плафончик для нее был весьма хитроумной конструкции ─ с несколькими выступающими полукольцами. Поэтому она не смотрелась простым красным пятном на поверхности, а меняла свою форму и оттенок, стоило только подвигать головой. Какие-то отблески, искорки были в этой лампочке - все то, что привлекает нас в драгоценных камнях ─ неожиданная и непредсказуемая игра света и цвета.

Что интересно ─ я встретился с отцом через восемнадцать лет и узнал его сразу ─ у нас характерная форма передних зубов, да и изменился он не так сильно. Но! Но ─ никакого ощущения родственности не было. Ну ─ человек и человек, малознакомый даже ─ и все. И все... Были какие-то у нас общие точки для беседы, но больше ─ ничего. Я ожидал от этой встречи большего. Я хотел почувствовать своего ОТЦА! А увидел пожилого мужчину ничем мне не интересного с совершенно «неродным» хрипловатым голосом. Видимо мне не дано ощущать какую-то особливость родственников. После этого мы с ним виделись буквально три-четыре раза и все.

Вполне возможно, что сыграло в этом определенную роль материнское воспитание, которое, после ухода отца, было направлено на развитие неприязни и ненависти к нему. Она постоянно напоминала, что в отсутствии телевизора вина отца, а ее заслуга, в том, что она сохранила для меня проигрыватель. Мать вечно твердила: «отец ─ подлец». Эту фразу я быстренько запомнил и начал ею пользоваться в корыстных целях. Когда мне надо было выпросить себе конфетку или новую игрушку, загладить какую-либо провинность, я тотчас произносил фразу про отца-подлеца, добавляя при этом, что люблю маму. Мать, или верила всей этой брехне, или не верила, а ей просто, как говорится, было приятно слышать, но желания мои исполнялись беспрекословно. Поэтому, я наглел и наглел с каждым днем. Ключ к сердцу матери был у меня в руках. Спасибо Господу, что он сохранил меня от беспредела. Куда бы все это могло меня завести страшно подумать.

Стоило мне только пойти в школу, как я вмиг пожалел о том, что мать свой развод вынесла на всеобщее обсуждение, а не придумала для меня и окружающих какой-нибудь слезливый рассказик о погибшем летчике-испытателе или просто об, утонувшем во время купания, отце. Когда бы я узнал всю правду, то был бы уже в том возрасте, когда подобные обманы понимаешь и оправдываешь. Но в этом случае в школе я бы считался сиротой, а не безотцовщиной! А это большая разница. Никакой сукин сын не мог бы сказать мне: «тебя даже отец бросил, какое же ты гавно!» или «я верну тебе тетрадку, когда покажешь своего отца!», под общий хохот одноклассников. Обидные высказывания «инкубаторский» и «безотцовщина» не липли бы ко мне. Никто бы не похихикивал над «одноночкой» и ее сыном. Да и самому мне было бы приятней ощущать себя сиротою, чем отброском.

У всех были отцы, ребята ими гордились и хвалились. Чей-то отец мог велосипед починить или шкаф сделать, чей-то помочь выучить уроки, чей-то выпить две бутылки водки, не захмелев при этом. А главное ─ отец был защитником. Если кто-то из старших обижал нас, малышню, то такое безобразие сразу переводило стрелки на отца. «Посмотрим, как ты с моим отцом говорить будешь...» ─ обычно произносилось в таком случае, со всеми вытекающими последствиями для обидчика. Меня же никто не мог защитить.

Но!

У меня не просто не было отца ─ он нас бросил! Это было хорошо понятно детям ─ мы, дети, то же кое-что бросали, мы знали что это такое. Мы бросали осточертевшие уроки, сломанную игрушку, невкусную булку, обидевшего тебя товарища. Бросали все то, что было ненужно или противно. Значит, и я, и моя мать, были такими же ненужными или противными вещами, коли нас бросил отец. Подобные мысли постоянно роились в моей детской голове. Мне было бы намного проще, и учится, и общаться со своими сверстниками, если бы, и я, и они считали моего отца покойником. Смерть естественный процесс, мы постоянно смотрели фильмы про войну и знали, что смерть не щадит, ни плохих, ни хороших. Да и вообще – почему-то в то время, в книгах, в фильмах, главный герой, самый лучший персонаж, обычно в конце погибал. Никто не застрахован от смерти. Я бы имел право мечтательно сказать: «вот если бы мой отец был бы жив!» И это произвело бы впечатление на других и укрепило бы меня в осознании себя как личности. Я чувствовал бы себя уверенней и сильнее. Мой отец хороший, он любил меня, вот только подлая смерть отняла его у меня ─ вот что думал бы я в этом случае.

Но мать сводила свои счеты со своим мужем и ей было не до меня! Она хотела чтобы все знали, что он подлец, раз бросил ее, а как это отзовется на моей судьбе, попросту не задумывалась.

Современные родители - учитесь на чужих ошибках.

1967 г. Долгова - сука - зубной врач

В августе 1967 года, как раз перед началом учебного года, мать решила вылечить мне зуб в поликлинике. До этого мои молочные зубы лечились проверенным дедовским способом ─ при помощи нитки и двери. Свечкой, слава богу, мне в лицо не тыкали, а просто дергали дверь. И все было нормально. Я, конечно, боялся, лил слезы, но все это быстро проходило и забывалось. А тут ─ поход к зубному врачу. Запомнилось, да так, что на всю жизнь! Пятно!

Помню убогий коридор детской поликлиники (современный адрес Хорошевское шоссе д. 21-а), темный... видимо был вечер (когда матери вести меня в поликлинику ─ только вечером после работы), лампы, в виде больших белых шариков, горели через две на третью… народа было мало ─ прием подходил к концу… кое-где уже мыли пол… Помню, что я шел вдоль каких-то стеклянных стен наполовину закрашенных белой краской и отделявших кабинеты от прохода. Было грустно и немного страшновато. Не страшно, а, именно, страшновато. Я надеялся, что все это будет практически также, как и дома. Ведь мне уже столько зубов выдернули дома. Неприятно, болезненно - да и все. Но как я жестоко ошибался!

Полутемный кабинет, кожаное, жесткое, скрипучее, кресло, в которое меня усадили, врач ─ огромная толстая бабища (какой она мне показалась с моих неполных семи лет), закутанная в белое по самые глаза, нависшая надо мною, ледяной горой, яркий свет в лицо ─ все это навело на меня теперь уже не страх, а ужас. Я крепился, держался, пока мать была рядом, но когда ее выпроводили в коридор со словами – «тут ерунда, подождите немного…», я почувствовал себя на грани срыва. Все естество мое затрепетало в преддверии готовящейся экзекуции. Врачиха рывком схватила щипцы и полезла мне в рот, не сделав анестезии, посчитав, что щипцами с молочными зубами она справится в два счета, не хуже чем моя мать с дверью, и я особенно боли не почувствую. Но руки матери ─ одно, а руки бездушного врача, который, тем более, торопится побыстрее закончить прием и свалить домой ─ другое. Стоило ей только немного потянуть мой зуб, как меня пронзила адская боль. Может быть, она и не показалось бы мне такой сильной, будь я дома или, хотя бы, будь мать рядом. Но здесь, в убогой обстановке советской поликлиники, в одиночестве, я испугался не на шутку и заорал явно сильнее чем нужно. В такой ситуации, единственным спасением, пришедшим мне на ум, было бегство и я рванулся из кресла. Врачиха навалилась на меня своим пузом, пытаясь удержать, но я сопротивлялся не на шутку (силы вырастают стократ, когда речь идет о жизни и смерти) и, несмотря на мой юный возраст, справится со мною ей было довольно проблематично. Некоторое время мы боролись, но, потом, понимая, что проигрывает, она крикнула двух своих прислужниц, которые схватили мои руки и прижали к подлокотникам кресла, при этом стараясь еще и удержать мою голову. Я продолжал вопить и яростно сопротивляться и уже не помню как, но мне удалось на секунду освободиться и кого-то из своих мучителей тяпнуть за руку. Раздался еще более громкий крик, теперь уже женский, и тогда, окончательно испугавшись за происходящее, в кабинет, с криком: «что здесь происходит», влетела моя мать. Руки врачей ослабли и мне удалось вывернуться из кресла и убежать. Правда недалеко - в коридоре я поскользнулся на свежевымытом полу и растянулся без сил...

Что было дальше помню плохо… мать вела меня к остановке троллейбуса, поминая всеми ругательствами врачиху, поликлинику, советскую медицину и проч. Из ее причитаний я понял, что врачи отругали мою мать за то, что она вырастила такого невоспитанного ребенка, который посмел (!) в свои неполные семь лет укусить врача (!). Извинятся за причиненную мне боль врачи, естественно, не собирались. Мне было, и больно, и обидно, но уже не страшно…

Также, из мамкиных слов, мне запомнилась фамилия врачихи ─ «Долгова». В течение нескольких лет после этого случая я вздрагивал при упоминании этой фамилии. Оно вызывало такую же боль, какую я испытал в зубном кресле. Потом время залечило раны, но неприятие этой фамилии сохранялось в течение многих-многих лет. Помнится мне было уже около двадцати пяти, когда по службе мне пришлось встретится с человеком по фамилии Долгов. Услышав, как его зовут, я скорчил такую рожу, что он даже спросил меня ─ «что-нибудь случилось?». Мне пришлось что-то быстро наврать дабы выйти из этого некорректного состояния.

Помню, что возвращаясь домой, я поклялся убить Долгову, как только вырасту. Слава богу, что когда я дорос до того возраста, когда смог бы ее прикончить, Долгову отправили на пенсию. Но все равно ─ проезжая по Хорошевскому шоссе, хоть изредка, да брошу взгляд на это угрюмое серое здание, где была моя детская поликлиника. Сейчас это вспоминается почти с улыбкой, но холодок по спине все же пробегает….

После этого «лечения» у меня на всю жизнь отложился страх перед зубным врачом. Все прожитые годы я до смерти боялся и продолжаю боятся зубных врачей. Даже сейчас, когда лечении зубов боли не приносит, я вздрагиваю, входя в кабинет зубного врача. У меня нет сил победить тот, почти подсознательный, детский страх перед зубным креслом.

Да, кстати, - совсем забыл, что через день-другой, бабка выдернула мне этот злополучный зуб дверью безо всякой боли, добавив при этом «сволочи»!

1969 г. Первый спектакль - "Тартюф"

Я называю его первым спектаклем, который видел, хотя думаю, что к этому времени уже побывал на каких-нибудь детских или кукольных представлениях, потонувших[ во мраке беспамятства по их незначительности. Ведь детям, по большей части, стараются впихнуть, либо полную глупость, либо откровенную халтуру, прикрываясь тем, что «Они все равно ничего не понимают». Скажем так - «Тартюф» был первым спектаклем, который я запомнил. Ведь он был ВЗРОСЛЫЙ! Конечно и о нем остались обрывочные воспоминания, но ведь ─ остались ─ значит действительно замечательный был спектакль.

Хорошо помню, как мать гордилась, что достала эти билеты. Она говорила, что спектакль совершенно новый и очень-очень модный, что это Таганка и это - Любимов. Посему я решил, что смотрел его в 1969 году, поскольку премьера состоялась в 1968 году. Что такое Таганка я тогда плохо представлял, хотя песню «Таганка ночами полная огня...» знал, а Любимова мой детский слух переделал в любомого. И я недоумевал - кто любимый? Чей любимый? Спектакль? Театр? Но у матери спрашивать не стал.

Как, где и каким образом она достала билеты ─ не представляю. Может их ей подарил какой-нибудь кавалер. Она тогда только, что развелась, имела, пусть однокомнатную, но отдельную квартиру, да и сорока ей еще не было, поэтому около нее вертелось много ухажеров. Хотя возможно, что их распределили и на работе. В ту пору мать служила в войсковой части, будучи там одной из двух вольнонаемных женщин. Военные люди, как известно, в цирке не смеются и в театры не ходят, поэтому могли отдать билеты женщинам. На их месте, уверен, что поступил бы точно также.

В те годы, билеты на спектакль были таким же дефицитом, как джинсы или стиральные машинки. Ведь музеи, театры, кино и книги были единственным доступным развлечением советского народа. Путешествия в те годы попросту не существовали, кроме дикарства с палатками и спальными мешками. Цивилизованный отдых был привилегией руководящей верхушки. Ювелирные изделия, антиквариат, живопись, мебель, одежда, рестораны, хобби ─ непомерно дороги. Коренные москвичи помнят поговорку - «Хочешь разорить родственника - подари ему фотоаппарат». Концерты (кроме тоскливо-народных завываний) ─ запрещены. Даже за игру в карты на улице можно было очутиться за решеткой.

А что же оставалось рабочему и служащему с их грошевой зарплатой? Читать книги. Ходить в кино и театр. Тем более, что на «интеллигентные» формы развлечений «сверху» насаждалась мода. Надо было развести людей по разные стороны «железного занавеса». У вас там низкие «попсовые» вестерны, рок и буги-вуги, а у нас, коммунистов, высокое искусство ─ театр со допотопными пьесами, заунывная народная музыка и пресная классическая литература. Вся современность сводилась к, ставшей притчей во языцех, производственной и военной тематике.

Все!

Никаких приключений, детективов и даже простейших «женских романов» советская литература не знала. Логика сводилась к тому, что «чем скучнее искусство, тем оно выше».

К тому же, в хрущевские времена, усиленно раздувался культ ученых и учености. Везде – и в литературе, и в кино, и в спектаклях. Ученые были необходимы «холодной войне», чтобы превратить ее в «горячую». Хиросима показала, что механическое оружие уже больше не оружие, а так ─ устройство самообороны. А настоящее оружие, способное уничтожать целые армии и страны, сводится к фундаментальным открытиям в области физики и химии, а особенно ядерной физики. Туда необходимо было затащить как можно больше народа, поскольку в этих весьма опасных отраслях, мелкий персонал вымирал с очень высокой скоростью. Поэтому труд ученого романтизировался и превозносился. Ну, а какой ученый без книг? «Любите книгу ─ источник знаний!» ─ самый известный лозунг коммунистического периода, в котором, правда, забыли указать, источником каких ─ плохих или хороших знаний является книга. Поэтому, несмотря на культ книги, советская власть вела ожесточенную борьбу с книгами. Книги запрещались, на границе отбирались, а некоторые книги приводили в лагеря, причем надолго.

Но, отбросим размышления и продолжим вспоминать.

Яркое впечатление ─ бой с билетершей ─ невысокой старушкой в синем пиджачке, наотрез отказывавшейся пропустить меня в зал, ссылаясь на то, что спектакль взрослый, а мне еще нет восемнадцати лет. Мать долго препиралась с ней, стараясь не повышать голос. Я стоял как оплеванный и уже начинал внутренне злится на мать за то, что она выставила меня на всеобщее осмеяние. Мимо нас проходили люди, предъявляя свои билеты, косились на нас и заходили в зал. Кто-то, даже очень откровенно, с усмешкой, таращился. Хорошо, хоть пальцами не показывали, а то бы я не выдержал и, как положено всем трусам, ударился бы в бега.

Не знаю, чем бы все это закончилось, но тут появился мужчина, точно помню, что крупный мужчина в черном костюме и сказал билетерше такое, что я могу только очень отдаленно передать, поскольку его речь была довольно витеиватая - непривычная для моего простонародного детского слуха. Смысл сказанного я понял - он сводился к тому, что если не дать детям Мольера, то возвратится тьма. Потом он сказал ей еще какую-то фразу, которую моя память, к сожалению, не сохранила, хотя моя мать, потом уже, дома, повторила ее несколько раз, рассказывая бабке о происшедшем. Видимо очень непонятная была, для моего детского разума, эта фраза. Они охали и вздыхали ─ как это он осмелился ей так резко, прямо в глаза. Я помню, что, услышав это, билетерша, как-то охнула, завертелась на месте, отвернулась и… пропустила нас. Кто был этот «черный человек», который смог всего одной фразой урезонить зарвавшуюся служку, был ли он зритель, или работник театра ─ не знаю, не знаю...

Удивительная и отвратительная реальность того времени ─ зависимость индивидуума от мнения, а чаще всего просто от настроения, ничтожной, по своему социальному положению, личности, в обязанности которой входило как раз обслуживание того самого индивидуума. В числе примеров, уборщица, которая могла в поликлинике, разогнать больных, заставив встать со стульев, потому что «я здесь мою!», продавщица, которая могла не продать вам товар, поскольку: «а ты вчера уже покупал!», врач, который на робкий стук больного в дверь, кричал: «как вы смеете! Я занят!»

Мне хорошо запомнилась пустая черная сцена со стоящими на ней портретами, через которые выходили персонажи. Мать трактовала это так - от людей той эпохи костей-то даже не осталось ─ только лишь одни портреты, вот мы как бы и видим ожившие портреты.

Самого спектакля я не запомнил, поскольку действия, как такового, не было, ведь у Мольера главное ─ искрометные диалоги, игра словами и со словами. Я, к сожалению, оценить это тогда, по малости лет, еще не мог. Запомнилась сцена, как Тартюф пытается овладеть хозяйкой дома. Построено это было в гротескной манере и, как мне показалось, слишком гротескной и слишком затянутой. У рампы стоял то ли стол, то ли комод – не помню совершенно. В общем, Тартюф валил ее за этот предмет и начинал размахивать руками, разбрасывая по сцене предметы женского туалета. Причем делал это довольно долго и их было слишком много. Все дико хохотали. А мне это смешным не показалось. Нет, не то, чтобы я не понял смысла происходящего, что ты ─ сексу детей учить не надо, это тебе не математика. Такие вещи понимаются в любом, даже самом малом возрасте. Я не нашел в этом жонглировании тряпками ничего юмористического. Вот момент входа Оргона, который увидев это дело, как заведенный, повторял: «Он хотел … мою жену», вызвал у меня смех. Этот момент мне, как будущему мужчине показался очень пикантным, но, отмечу, что я никогда в такой ситуации не был. Уж не знаю ─ к счастью или к сожалению, но ─ не был. Предпочитал разведенных или одиноких женщин.

Остальное скрыто мраком времен. Про то время теперь, через полвека, тоже можно сказать: остались только портреты, да, только портреты и больше ничего.

Отзвуки ходынских взрывов

Наши три корпуса (Проспект Жукова дом 20 или, по-старому, ─ Новохорошевское шоссе дом 24) были построены на месте Ходынского военного поля, которое до Революции простиралось между Санкт-Петербургским (Ленинградским проспектом) и Воскресенским шоссе (ул. Мневники) от Петровского парка на востоке до Москвы-реки на западе. Там располагались, и военные плацы, и казармы, и артиллерийские склады, и еще ─ огромное множество различных подземных сооружений и ходов, которые, как я понимаю строились десятилетиями, потом забрасывались, строились заново и т.д. Недаром на месте старых казарм и военного городка были построены такие сверхсекретные и опасные для всего окружающего объекты как Институт атомной энергии им. И. В. Курчатова с его могильником, ГУ НИИ эпидемиологии и микробиологии имени Н.Ф. Гамалеи, институт Вирусологии и институт Биофизики, чье мрачное безжизненное здание и по сей день возвышается на крутом берегу Москвы-реки на нынешней Живописной улице. В общем ─ райончик тот еще. И ядерное, и биологическое, и химическое, и пятое, и десятое...

А в Первую Мировую войну среди военных складов, на краю военного поля, для обеспечения связи с войсками была построена радиостанция, которая занимала впоследствии (в 50-е гг. ХХ века) целый район от 3-ей Хорошевской улицы до бульвара Генерала Карбышева. С годами надобность в радиостанции отпала ─ строились более мощные станции за пределами города и на ее месте появились жилые массивы ─ в непосредственной близости от работающих радиоантенн. Можно было бы считать, что весь наш район обречен на постепенное вымирание от электромагнитного излучения, если бы не ныне здравствующие старожилы (среди которых моя мать, прожившая безвыездно с 1965 по настоящее время 2019). На их примере, понимаешь, что вся эта опасность раздута журналистами и ничего серьезного на самом деле не представляет.

Но была, да и по сей день осталась, в нашем районе и реальная опасность, связанная с пожаром 9 мая 1920 года на Артиллерийских складах. Из взрывающихся складов, неразорвавшиеся снаряды разлетались на значительно расстояние и тут же присыпались землею от все новых и новых взрывов. Где-то я читал, что они долетали даже до Грузинской улицы. Что-то после пожара сумели найти, а большую часть потеряли в общей суете, сумятице и неразберихе. Годы шли ─ на месте старых пороховых амбаров построили совхоз «Тепличный», который подпитывался теплой водой от ТЭЦ-18, школу № 130 и небольшой жилой район, центром которого стал Первый Новохорошевский проезд. Помню, что за 130 школой была березовая роща, испещренная ходами сообщений. Мы думали, что это окопы Второй мировой для обороны ТЭЦ. Детьми, мы даже не знали, когда ТЭЦ была построена. Что Вторая мировая, что строительство ТЭЦ были для нас таким далеким прошлым, что сливались воедино. На самом деле это были остатки старых укреплений возле пороховых амбаров, а может быть и сами амбары. Мы очень любили там кататься на велосипедах ─ с горки на горку, преодолевая трамплины, рвы, корни деревьев и прочие препятствия.

Я был там в 1985 ─ холмики значительно осели, рвы заплыли, но общий характер местности еще сохранялся. Потом зашел в 2018 - местность заровняли, сделали какое-то подобие парка. Именно, подобие, а не парк. Стало скучно и грустно - детство ушло невозвратно. Но я понимал, что живу в России и ничего здесь до конца не доводят. Пошел по закраинам, и впрямь - ближе к забору я нашел остатки старых рвов густо заросших кривыми березками и кустами. Ой, какими неглубокими они мне показались в мои 58 лет! Но, все равно, - кусочек моего детства сохранился, а следовательно - меня не вычеркнули из Книги Жизни.

Разлетевшиеся при пожаре снаряды много лет пролежали в земле и порядочно сгнили, пока их не стали тревожить при строительстве нашего района. С моего балкона (дом 20 корп.3) было хорошо видно улицу Демьяна Бедного, когда там шло строительство пятиэтажных домов (№ 18, 20 и 22), и не раз, и не два стройплощадку оцепляли военные, приезжала бронированная машина (не помню БТР или другая), разминировать местность. По всему району висели плакаты «Костры не разжигать». Не слышао, что были взрывы от костров, но, если такие плакаты висели, значит могли бы и случится. Это нас, детей, повергало в уныние, поскольку мы любили печь картошку. Приходилось пользоваться проверенными местами, где кто-нибудь до нас уже разжигал огонь. Любимое нами, проверенное, место находилось за северным фасадом дома 17 по ул. Демьяна Бедного. Маленький кусочек земли, взрыхленный при строительстве здания, заключенный между деревянным забором радиостанции и стеною дома. Хороший мягкий грунт позволял легко вырыть кострище, а то, что здесь недавно копались, сводил возможность взрыва к нулю. К сожалению, это не мои соображения, я был тогда совсем мал, чтобы догадаться до такого. Это объяснил нам Генка Семиков, про которого я уже упоминал выше. Хотя печь картошку приходилось под плакатиком «Костры не разжигать» и Колька, который был тот еще разгильдяй, всегда показно отходил подальше, заявляя: «а то ебнет». Генка же советовал ему отойти, как минимум, к телефонной станции - жив останешься, но не узнаешь, когда испечется картошка.

Взрывы все-таки были, но ─ не случайные. Взрывались только те, кто выкапывал снаряды, желая заполучить взрывчатку для глушения рыбы. Рыбалка тогда была в моде. Хотя мода на нее не сходит и сейчас, но в те годы - что-то особенно. В окно я часто видел многих наших соседей, идущих с удочкой, то с рыбалки, то на нее. Ловили рыбу, и на канале у шлюза, и за плотиной, и даже на каких-то прудах около деревни Терехово и завода Галалит. Кто-то таскался на Новикова-Прибоя. Не знаю, что это было ─ хобби или насущная потребность. От скуки, или с голодухи. Но это было. Многие ловили на удочку, кто-то сетью или телевизором, а иные и динамитом. Про соседа снизу я уже рассказывал.

И были взрывы. Про три случая я слышал от матери и во всех них вытапливали взрывчатку прямо во дворе над костром. Причем помню, что в одном случае погибли не только мужчины-рыболовы, но и их дети, которые собрались посмотреть, как родители плавят тротил. По-моему их было пятеро. Хотя могу и ошибаться. Был еще случай ─ взорвались трое или четверо ребят, откопавшие снаряд и, видимо, решившие его разобрать. Но на самом деле ничего страшного не было ─ больше было шума и крика от наших родителей, пугавших нас этими снарядами да взрывами. Их можно понять ─ пусть погибнут всего лишь два-три человека, но каждый родитель боится, что именно его сын или дочь будет в их числе. Но не я ни мои дворовые друзья, слава богу, никаких снарядов не находили и остались живы, чтобы умереть потом от пьянства, болезней или старости.

Для нас гораздо большую опасность представляла радиостанция, точнее антенное поле, а если еще точнее ─ те огороды, которые работники радиостанции разбивали между антеннами. Хорошо было заметно не только с верхних этажей дома 17 по ул. Демьяна Бедного, но даже с забора радиостанции, что вся местность, напоминала кладбище ─ корявые оградки защищали кусочки обработанной земли от непрошеных гостей. Между этими оградками вилась путаная сеть тропинок. Все было криво, косо и бессистемно. Но ─ там росла клубника!!! Помимо нее еще, и вишни, и яблони, и груши. Короче ─ соблазна до фига. Поэтому, собравшись небольшой, человек в 6─7, бандой, мы устраивали смелые набеги на огороды, прекрасно зная, что это - радиостанция, а значит - охрана вооружена. Была опасность, что какой-нибудь ретивый служака пальнул бы по нам, может не очередью, а одиночными, если бы кто-то, кроме нас, мог знать, как пробираться между огородами. Мы находились в приоритете, потому что могли сверху (с дома № 17) изучать и запоминать проходы, а охрана и хозяева огородов такой возможности были лишены. Они сами застревали в мотках колючей проволоки, которую разбрасывали для нас. Поэтому нам, практически всегда, удавалось уходить от погони. Вся сложность заключалась в пересечении забора, ведь вдоль него шла расчищенная полоса, по которой охранники могли беспрепятственно передвигаться. Но мы всегда оказывались проворнее и хитрее. Слышал, что каких-то ребят ловили, водили в комендатуру, вызывали родителей, но с моими знакомыми такого не было.

Традиция набегов на огороды сохранилась и после того, как часть антенного поля была расчищена для строительства домов 20, 22 по ул. Демьяна Бедного. Строить эти дома принялись только в 1975, а антенное поле было ликвидировано чуть ли не в 1971 и огороды сохранились. Правда теперь тут не было охраны, не было высокого забора с колючей проволокой, поэтому огородникам приходилось самим охранять свои участки и защищаться от наших набегов.

Какие только способы не выдумывали досужие огородники. От окручивания своего участка кольцами старой колючей проволоки до рытья волчьих ям и установки капканов. Несколько ребят попали в такие замаскированные ямы с кольями внутри и побили ноги, кто-то попадал в фирменные (как в «Берегись автомобиля») или самодельные капканы, сделанные из расщепленных бревен. Кое-где делали защитные полосы, присыпая землей или сеном доски с вбитыми в них гвоздями. И все же, несмотря на получаемые травмы и увечья, ребята снова шли грабить огороды. Удивительно! Ради чего ─ ради горстки незрелой и кислой клубники, между взрослыми и детьми шла война, в которой, по счастливой случайности, смертей не было, но травмы случались то и дело. Глупо! Что делать ─ все ─ и мы, и огородники были из низов общества, поэтому мы воровали, а они ─ дрались за горстку ягод. Хорошо, что город наступал и огороды мало-помалу сносили - постепенно многолетняя война между детьми и взрослыми сама собою прекратилась.

Кстати, через артиллерийские склады, когда-то протекала река Кабаниха, начинавшаяся в районе Песчаного пруда (совр. Песчаная площадь), что, видимо, и повлияло на выбор места для складов. Наличие реки гарантировало пожарную безопасность. Хотя при постройке Окружной железной дороги река оказалась по одну сторону от нее, а склады ─ по другую. Эта река, засыпанная видимо в начале 50-х гг. ХХ века при строительстве ТЭЦ-16 протекала восточнее Окружной железной дороги там, где сейчас гаражи и промзона, включая завод Кампомос. Кстати ─ южнее моста Окружной железной дороги долгое время сохранялся прудик ─ один из пожарных прудов артиллерийских складов. Понятно, что вместе с рекой, в ходе жилищного строительства, были засыпаны и ее притоки. Но ничего не исчезает бесследно, особенно реки. В 1977 году один такой засыпанный ручеек проснулся и потек под землей. Учитывая, что вся здешняя местность была перекопана пороховыми складами и перепахана взрывами 1920 года ─ грунт был очень неплотный. При строительстве домов местность выровняли песком и мусором, как обычно, особо не уплотнив. Поэтому проснувшийся ручей легко размывал грунт, образовывая провалы. И надо же было такому случится, что один из трех провалов оказался ровно посередине пятиэтажного дома № 3 по Новохорошевскому проезду. Где-то в пять-шесть вечера, когда люди возвращались с работы, в кухне на 3 этаже с потолка посыпались кирпичи. Народ кинулся из квартир на улицу, а дом стал понемногу проседать. Причем проседал он между лестничными пролетами и лестницы почти не разрушились, а только немного наклонились, дав возможность всем жителям без помех спуститься. Второй провал возник на противоположной (четной) стороне Новхорошевского проезда. Там от торца пятиэтажного дома откололся целый подъезд, стоявший недели две, как Пизанская башня, пока окончательно не завалился. Все обошлось без жертв, ибо был вечер и никто еще не спал. Горноспасатели вынесли людские пожитки, а пострадавших разместили на несколько дней в школе, а потом куда-то переселили.

Помню, что поглазеть на происшествие собралось великое множество народа. Все стояли и заворожено смотрели как осаживается грунт и разрушается дом, понемногу разламываясь надвое. В пустом доме гулко стукали падающие со стен кирпичи, хрустела ломающаяся мебель, звенела разбитая посуда. Время от времени громыхала лавина кирпичей от какой-нибудь рухнувшей стены, поднималось облачко пыли ─ и снова наступала тишина. Не помню, чтобы кто-то плакал или причитал. Все было тихо и спокойно. На пострадавших никто не обращал внимание. Зеваки обсуждали вопросы ─ а что это за речка? А речка ли это или карстовая пещера? По которым было видно, что они не знают историю данного места и, вообще, мало в чем разбираются. Никакого сострадания к горемыкам, которые не успели поужинать до того как их дом развалился, я не заметил.

Удивительно ─ зачем вообще в таком месте надо былоселить людей. Инженеры прекрасно знали, и о артиллерийских складах, и о пожаре, и о снарядах в земле, и о подземных водах. Но все равно ─ как будто бы назло природе, застраивали этот район. Как будто бы не было другой, более удобной площадки. Полный идиотизм. Причем строительство начиналось именно здесь ─ в двухстах метрах от ТЭЦ на старых пороховых складах! И только потом переместилось подальше ─ на современный бульвар Карбышева. Архитектор Краснобогатырского района Москвы объяснил мне, что строительство начали вблизи ТЭЦ, поскольку прокладка труб с горячей водой очень дорога и трудоемка

1968 г. Катастрофа в Белых Столбах

Насколько я помню, это произошло, когда я уже перешел во второй класс51. Тогдашнее время всеобщего замалчивания и дефицита информации, порождало неимоверные слухи. Они переходили от человека к человеку, обрастая откровенным враньем и домыслами-вымыслами, как снежный ком. Мало того, что изначальные сведения, из-за запретов и секретности, были скудны или не совсем достоверны, так еще и людская молва примешивала такое, что волосы становились дыбом.

Официальным сообщениям никто не верил! Советская власть настолько замарала себя оптимистической ложью, что Люди читали газету «типа, наоборот». Если в газете восхищались необычайным урожаем зерна, значит засуха и все погибло. Если третий день трубят о космических успехах, значит где-то на шахте взрыв или самолет свалился.

Яркий пример тому ─ катастрофа в Белых Столбах, где в лобовую столкнулась электричка с товарняком, груженым углем. Погибло несколько десятков человек. Слетели, вероятно, вагона три, в первом - месилово, в остальных - не очень. Ну, 50-70 трупов...

Но как это передавала мать! Сначала строго-настрого запретив кому-либо об этом рассказывать. Она предупреждала, что за это могут посадить. Еще помнил народ указ о распространении слухов52, который загнал человеческое общение в такие потемки, что страшно было сказать. Беседовали «с оглядкой». А потом поведала мне такие страхи, что все детские страшилки отправились отдыхать всерьез и надолго. Он рассказывала о вагонах, набитых доверху трупами из которых текла кровь, как вода из ванной. Один вагон, уверяла она, целиком был смят в гармошку и пассажиров порубило, как мясо в мясорубке. Из него доставали исключительно человеческие части - ноги, руки, головы. Чтобы определить, что кому принадлежит, куски раскладывали прям тут же около рельсов, чтобы разобрать - кому принадлежит найденный фрагмент. В куче разрубленных тел находились и живые, полузадохнувшиеся и пропитанные кровью, которых сразу же отправляли в психушку, ибо их разум не выдержал такого. Но круче всего было повествование о «безголовых трупах». Мать уверяла, что удар был такой силы, что, в задних вагонах, у сидящих людей, инерцией, оторвало головы. Они так и продолжали сидеть, ничуть не шелохнувшись, но без голов. Затем она добавила о девочке, державшей куклу в руках, но при этом «БЕЗ ГОЛОВЫ ! ! !».

Не знаю, но на этом месте мне стало дико смешно. Я, естественно, сдержался - ведь мать могла обидеться и замолчать, а мне хотелось послушать эти бредни. Но, представив себе сидящую девочку с куклой в руках и без головы, я почувствовал подвох. Если до этого я как-то сомневался - верить росказням или не верить, то тут вовсю запахло русскими народными сказками. Уж как мы в детстве, ни шлепались об асфальт, ни падали с деревьев, но головы наши оставались на месте. Опыт веков, глубинный подсознательный опыт, подсказывал - чушь, треп, болтовня! Сам я еще, по молодости лет, не мог точно установить, что здесь правдоподобно, а что - вранье, но чувствовал несуразицу. Тут я понял - хочешь правдиво врать - не перегибай палку, не раздувай костер, ври - ниже травы, тише воды. Никаких летающих тарелок, милиции, злобных кусачих собак! Все должно быть житейско-естественно. Впоследствии, я легко обводил вокруг пальца доверчивых училок рассказами о том, что мне за завтраком попала в глаза соль или перец и я их мыл, то водой, то чаем, тер тряпкой, мама вылизывала мне их языком, потом сидел, пока боль не утихнет, поэтому и опоздал на два урока. Но при этом, подходя к классу, не забывал потереть кулаком глаза, чтобы они заслезились и покраснели. Врать надо - правдоподобно!

Но люди любят страшные сказки. Почему? Страх заставляет нас вырваться из повседневности и задуматься. Да, да - страх заставляет думать! Поэтому, особенно дети, так часто играют со смертью. Не будь страха мы бы пребывали в счастливом неведении и бездумно улыбались бы всему вокруг, как малые дети или идиоты. Поэтому глупо поступала советская власть запрещая фильмы и книги ужасов, детективные романы и прочую бульварную чешую, которая как показывает время, пользуется гораздо большим спросом, чем все другие виды литературы - меньше бы рождалось уродливых слухов.

Мои игрушки

Игрушки своего самого раннего детства я толком не помню. Одно воспоминание, о котором я уже упоминал, осталось, - я иду с отцом и матерью по Кутузовскому проспекту, таща за собой на веревочке трактор с прицепом из полиэтилена. Запомнилась даже расцветка (поскольку других не выпускалось и я, даже через много лет, встречал подобные) ─ ярко желтый с красными колесами. При движении он ужасно грохотал ─ колеса были полые и гремели как барабаны.

Других воспоминаний о игрушках до семилетнего возраста у меня не сохранилось. Видимо, покупали мало, поскольку мне, в качестве игрушек давали награды дедов и грамоты бабки, которые я благополучно испоганил, прежде чем осознал, что это такое и какое значение имеют эти книжечки, коробочки, ленточки и листочки бумаги. К сожалению, все документы были превращены моей детской рукой в альбомы для рисования - закрашены, замазаны и их пришлось выкинуть ─ и наградные листы, и наградные книжки – все без остатка. Даже медали я умудрился поломать. Не знаю, что уж я с ними делал, но на Отличном железнодорожнике, барельеф черного паровоза был затерт до неузнаваемости. Медаль «Отличник пищевой промышленности» лишилась осетра и еще какой-то живности, которая была приклепана к медали. Зачем мои родители так поступали ─ не понимаю. Ну, не было денег на игрушки,─ дай мне палку какую-нибудь, камешки, брусочки, как это всегда было в деревнях, и сто, и двести, и пятьсот лет назад. Зачем надо было уничтожать моими руками семейные реликвии ─ этого я не понимаю. Ну, видимо такое уж было отношение к своему прошлому в моей семье по материнской линии ─ наплевательское, жили одним днем, прошлым не интересовались, а в будущее страшились заглянуть. День прошел ─ ну и хер с ним. Жизнь прошла ─ ну и хер с ней. Моя мать потеряла, и могилу своей бабки, и могилу своего отца, вот только могилу своей матери ─ единственное, что сохранилось от ее прошлого, она свято охраняла ─ ну и то хлеб, как говорится. (Фото из каталога - не мои)

Подарки на семилетие

На семилетие, мне надарили безумную кучу подарков. Мне кажется, что мамка хотела таким образом загладить свою вину передо мной за то, что не сохранила семью и лишила меня отца. Хотя, может быть, я и не прав. У нее я об этом никогда не спрашивал, поскольку знал, что это бесполезно - все равно ничего толкового не скажет. Если она чувствует свою вину в чем-либо, то будет выкручиваться, придумывая, выдумывая, но никогда честно ни в чем не признается

Седьмой день рождения я запомнил не по подаркам - это был первый школьный день рождения. Моя жизнь резко изменилась в том году. Если до этого я был знаком с пятью, ну, максимум, десятью ребятами, то теперь знакомых стало более сотни! В 131 школе было 6 первых классов по 30-35 человек. По словам матери, на мой день рождения пригласили почти весь класс ─ такая у нас в школе была традиция. Я не помню! Не уверен! Где бы они все поместились в нашей квартире? Может быть, приходили - уходили? А может быть это родительская гипербола для придания важности моменту. Я не помню. Запомнилось, что был шум и суета. Мать носилась, как угорелая, из комнаты в кухню и обратно с кастрюльками, тарелками и прочей утварью. Какие-то взрослые, гомонили не хуже детей. Моя бабка, хоть не старая по годам, но необычайно дряхлая, забилась куда-то в угол...

Но возвратимся к подаркам

Первым был Атомоход «Ленин» ─ огромный, около полуметра, белый пластиковый корабль с красным вертолетиком на юте, который можно было снять. Поэтому я мог им водить над судном ─ типа, летаю. Несколько лет я пускал его плавать по ванне. Отличная игрушка, хотя и занимала много места, а мы с матерью и бабкой жили в одной комнате ─ ставить его было некуда. Поэтому днем он лежал на моей кровати, а на ночь отправлялся в плавание по полу.

Второй подарок (самый замечательный) ─ немецкая железная дорога Piko 12 мм ─ лучшая игрушка из всех тех, какие у меня были. Простой круг с паровозом, двумя пассажирскими и одним почтовым вагоном. Пульт управления изменял направление движения и плавно регулировал скорость. С советской, простите за выражение, дрянью, такое нельзя сопоставить. Эта штука позволяла не просто играть, а изучать. Все было выполнено натурально со скрупулезной точностью. На миниатюрных рельсах можно было увидеть не только, как крепятся рельсы к шпалам, но и саму фактуру дерева. Правда, иной раз приходилось брать увеличительное стекло, настолько эти элементы были малы. Вагоны как настоящие - входи, садись, да езжай. Как я мечтал увидеть мир из свого вагончика. Уже вовсю шагало телевиденье. Я представлял - вот бы такую маленькую камеру туда, внутрь. Едет игрушечный поезд, а я наблюдаю свою комнату оттуда через телевизор. Была мечта - а ныне - реальность! Сегодняшние мальчишки смотрят на мир из своих квадрокоптеров, танков, автомобилей и не на телевизоре, а прямо в очках.

Вот только двери не открывались в моих вагонах и в салонах не горел свет. Мне так хотелось влепить туда лампочку, но эта мечта осталась неосуществимой для моих детских рук. Днище вагона рельефно отображало трубопроводы, была даже дырка для сортира, колесные пары имели фиктивные рессоры. На паровозе были все трубопроводы, рычаги управления, а в тендере проглядывался насыпанный уголь. Мне кажется, что эта игрушка дала мне намного больше в изучении механики, чем школа с убогими уроками труда. Пусть автосцепка была не очень точна в размерах, но работала также как настоящая!

Гонять паровозик по кругу мне очень быстро наскучило. Захотелось чего-нибудь посложнее - станцию, тупичок, стрелку. В общем ─ сделать нечто похожее на то, что я видел, из окон электрички. Но! Эти модельки продавались в Москве только в двух магазинах ─ в Доме игрушек на Кутузовском и в Детском мире на Лубянской площади (Дзержинского). И если бы они там продавались ─ проблем бы не было! Но в те времена ─ времена тотального дефицита, ничего так просто не продавалось. За фурнитурой ─ рельсами, стрелками, станциями, несмотря на их высокую цену, выстраивались очереди. Товар заканчивался в момент и на следующую продажу составлялась запись. Локомотивы продавались свободно, но сколько они стоили! Маленький локомотив стоил 9 рублей, а красивый современный скоростной, как Токио-Киото ─ целых 25. Я копил-копил деньги и, конечно, так и не накопил. Мать наскребла немного денег и времени, чтобы съездить и купить мне четверо прямых рельсов для увеличения размера круга и все. Понемногу интерес к игрушке стал снижаться. Я все реже доставал ее, а потом и совсем забросил.

Потом много раз в течение своей жизни я пытался создать макет железной дороги, но, то времени не хватало, то денег, а то просто-напросто терпения. Так эта моя мечта и осталась мечтой. А теперь, на старости лет, когда есть и деньги, и терпение, исчез интерес...

В Детском Мире я как-то в конце 1990-х годов встретил отличный макет и всего-то за 1300 долларов, но подумал - зачем? Зачем? Для того, чтобы включить один раз, посмотреть минут пять и забросить надолго, если не навсегда?

Только в раннем детстве мы мыслим сердцем, с каждым годом, начиная все больше и больше думать головой. А старость, это - чистый и трезвый разум!

Еще мне подарили игрушечную заводную рыбку и катер. Очень красивые, раскрашенные игрушки, с хорошей деталировкой ─ на катере был прорисован весь такелаж, а у рыбки ─ плавнички и чешуйки, но, к сожалению, сделанные из железа, они слишком быстро заржавели и испортились. Жаль - рыбка была класс - махала хвостиком и за этот счет плыла - почти как настоящая.

Хочу отметить, что в те годы большинство игрушек делалось из железа. Мне подарили еще заводной мотоцикл, который был сделан так, что катался по кругу. Сейчас же много игрушек делается из пластика, что, по-моему мнению, не слишком удачно. Я понимаю, что пластик дешевле, красочнее и долговечнее, но, когда берешь в руки железную игрушку, и чувствуешь в руках, ни с чем несравнимый холод металла, ощущаешь значительный вес этой игрушки, то проникаешься к ней уважением. Видно, что это первый шаг к настоящему, чувствуешь себя приобщенным к миру взрослых. А пластиковая игрушка у меня таких чувств не вызывает ─ подделка да и все. Она словно говорит: подрасти, сынок, потом можно будет и настоящее потрогать. Игрушка и не более… Обидная игрушка…

И самое удивительное ─ мне подарили две куклы ─ негритенка и еще какого-то мужика. Негритенку я тут же, не отходя от кассы, при всем честном народе, отвернул голову и его сразу пришлось выбросить, что разобидело мать. Почему - не знаю? Может его черная морда с выпученными губами (кстати - сделан был очень искусно и натуралистично) мне была противна, может неосознанное проявление национализма, а может обида - что я девка какая-то, чтобы в куклы играть ─ кто сейчас поймет. Куда делась вторая кукла ─ не знаю, видимо, тоже выбросил.

Помню, Андрей Карпов мне подарил какую-то книгу. Что это была за книга ─ не могу вспомнить. Что-то детское, типа Аркадия Гайдара, запомнилось, что она была большого, подарочного, формата, с крупными картинками отличного качества. Куда она делась? Ума не приложу.

Еще мне запомнилась пожарная машина немецкого производства. Вообще, в те годы, самые лучшие игрушки производила Германия. Да и сейчас, по-моему, Германия и Швейцария ─ лучшие производители моделей и технических игрушек. Машинка была класс ─ в не работало все, как в настоящей. Выдвигалась, при помощи рукоятки, трехколенная лестница, ручкой - поворачивалась платформа, рычагами - устанавливались упоры. Все было сделано достаточно точно и аккуратно. Выдвигалась лестница без скрипа, вращалась хорошо, дверки в кабину открывались, внутри был руль и панель приборов. Играть в нее было одним удовольствием.

Еще, правда уже на восьмилетие, мне подарили отечественный экскаватор с прямой лопатой. К чести наших, скажу - как настоящий, металлический, с полным управлением на тросиках. У него все работало ─ двери открывались, платформа поворачивалась, стрела поднималась, ковш открывался. С такой игрушкой можно было учиться на экскаваторщика. Хотя рукоятки управления были не настоящие, но сам смысл работы был реальным. Вот только покрашен он был гадкой тоскливо-тусклой зеленой и синей краской. Сохранилось в памяти, как я под дождем (!) этим экскаватором копаю мокрую землю перед подъездом. Вот насколько была интересная игрушка, что я не мог оторваться от нее и никакая непогода не была помехой. Только гусениц у экскаватора не было ─ они были фальшивые и в них были встроены колеса. Не помню куда она делась, то ли я ее сломал, то ли кому-то отдали ─ все-таки игрушка дорогая. Ничего не помню!

Подобные игрушки еще долго продавались ─ мне было уже лет 12, а они все еще лежали на прилавках магазинов. Потом как-то тихо-тихо исчезли. Видимо ─ перестали выпускать. Делать их было нелегко, стоили они недешево ─ рублей 9 или 12, инфляция росла, если бы на них поставили цену 15 рублей ─ их бы никто не купил. Вот так и не стало очень красивых и натуралистических моделей. Правда, потом, году в 1976, я видел, что-то вроде экскаватора, но из пластика, какого-то петушиного красно-желтого цвета. Такая гадость!

Некоторые игрушки я больше никогда в жизни не видел, даже похожих не припоминаю. Была у меня какая-то насосная станция, куда наливалась вода, потом по трубам попадавшая в фонтанчик. Помню, было очень красиво и занятно ─ я заигрывался и часто ее переворачивал ─ вода выливалась, а мать ругалась. Поэтому она эту игрушку не любила и, когда та сломалась, вздохнула свободнее и новой такой мне не купила. А потом они навсегда исчезли из продажи.

Очень любил я гараж с качающимся коромыслом, где один автомобильчик сначала заезжал на первый, следующий на второй этаж, а потом, поочередно, съезжали вниз. Сейчас нечто подобное продается, но из пластика и намного примитивнее сделано. Что говорит о том - меняется время, меняется техника, меняются и игрушки. В наши годы уже никто не играл в деревянных лошадок, предпочитая им автомобили. Видимо пришло время и автомобилям уступить пальму первенства, компьютерам и космическим кораблям.

Электрические игрушки

На девятый мой день рождения, мать подарила планетоход латвийского производства. Тогда все электрофицированные игрушки делались только там. Выпускали «Веселого пекаря», который пританцовывая, подкидывал на сковородке блин, «Планетоход», «Стиральную машину» и еще какие-то игрушки, о которых я уже позабыл. Мне они особенно не светили, поскольку стоили для нас целое состояние. Планетоход потянул на 7 рублей. Много-много, для зарплаты в 125 рублей, из которой надо было, и одежду купить, и нас двоих накормить, и квартиру оплатить и все-все-все... Зато он стоил того. Светло желтый, с прозрачной кабиной, где сидели фигурки двух космонавтов, с подпружиненной антенной на крыше, двумя стабилизаторами на корме, он имел в передней части большую полусферу из матового стекла, под которой был спрятан вращающийся диск с пупырышками, окрашенный в три цвета, подсвечиваемый двумя лампами, создающий фантастические цветовые картины53. Особенно красиво это смотрелось в темноте или полумраке. Но это не все ─ игрушка умела обходить препятствия. Упершись в ножку стула, она бурчала на месте несколько секунд, качаясь из стороны в сторону, как бы выбирая направление обхода и двигалась дальше, обходя препятствие54. Интересная штука.

Жаль, что пластик того времени был недолговечен, от пребывания на свету он быстро хрупчал ─ через год-другой отвалились кормовые стабилизаторы (которые я несколько раз приклеивал), потом затуманились стекла кабины, с цветного диска стал осыпаться лак (а ведь прозрачного цветного лака в СССР нельзя было купить ─ первый цветной лак я смог купить только в 1989 году), а через четыре года ─ корпус треснул сам собою и игрушку пришлось выкинуть со слезами на глазах.

Вообще, в те годы иметь электрическую игрушку было очень проблематично. Батарейки! Предмет страшнейшего дефицита! Все электрические игрушки, приемники, фонарики были в тягость, из-за того, что купить батарейки было очень сложно, практически невозможно. У многих из-за этого месяцами не работали, ни приемники, ни и магнитофоны. Для ребенка, которому купили электрическую игрушку, батарейки… а вернее ─ дефицит батареек, был страшной карой.

Вот вспоминается, подаренный на мое десятилетие «Танк КН-70». Обалденная игрушка ─ с настоящими, не рисованными, резиновыми гусеницами, которые двигались (!!), вращающейся башней, и мигающей красной лампочкой в стволе. На длинном проводе размещался довольно красиво выполненный блок управления, в который засовывались две батарейки КБС55. Танк ездил вперед-назад, вертел напра-налево башней, мигал и издавал звук, похожий на звук выстрелов. Я был готов играть в него весь день, да не тут-то было! Оказалось, что два мотора и лампочка жрет столько, что батареек хватало на 15-20 минут. Таскать батарейки килограммами не получалось - их не было в продаже! Купить адаптер от сети также было невозможно. Поэтому некоторое время я возил танк руками, а потом и вовсе забросил его на шкаф, где он благополучно покрылся пылью и растрескался. В 1974 году, почувствовав, что Галька и Светка гораздо более интереснее, я его выбросил.

Фонарики

Сколько у меня было фонариков! Как же мне нравилось ходить вечером при свете карманного фонаря! Но все это омрачалось буквально через двадцать минут, когда фонарик тух. Надо было идти за батарейками, а где их купить? Вот в чем вопрос!

Помню, у меня был сигнальный фонарик (квадратный) с двумя цветными стеклышками ─ зеленым и красным. Его мне подарил двоюродный брат Димка. Ох, как мне было нравилось переключать эти стеклышки и глядеть на цветной свет, струящийся из него. Современным людям, а тем более детям, меня трудно будет понять, поскольку современный мир очень-очень цветной. А наш мир был черно-белым. Черно-белый телевизор ─ раз. Одежда, в которой преобладали темные и белые тона ─ два. Оранжевых, лиловых, розовых кофточек найти было невозможно. Белый, черный, темно-синий, коричневый ─ выбор невелик. Мертвенно-синее освещение на улицах ─ три. Черно-белые, точнее желто-белые, журналы и книги, в которых цветные вкладки были такой редкостью, что только ради них порою и покупали журнал. Никаких цветных реклам, ни подсветок витрин ─ ничего. Дай бог, чтобы на магазине имелась, светящаяся белым или голубым неоном, надпись «Гастроном» или «Продмаг». Мне повезло ─ около моего дома существовал магазин тканей под названием «Радуга»56. Так вот на нем название «Радуга» было сложено из разноцветных (!) неоновых трубок. Эту надпись многие жители рассматривали с изумлением и любовались ей. Ничего подобного в нашем районе больше не было. Самым цветным был исключительно светофор ─ я часто подолгу задерживался около него, глядя, как он переключает свои огонечки.

И только в 1984 году в Минске я приобрел аккумуляторный фонарь местного завода, который проработал около 5 лет. В 1988 году, зимой (!), в лесу, я при его свете прошагал около 40 минут! Ну, естественно, я экономил, и в неопасных местах его выключал. Но все равно ─ 40 минут для карманного фонаря тех лет ─ фантастический результат. Потом, когда аккумуляторы сдохли я, с большим трудом, купил новые ─ на них он светил только минут пять. Даже помню маркировку Д-0,1 1989 года выпуска. Все полетело в помойку!

Кстати - все фонари до 1980 года были металлическими. Поэтому сильно ржавели, поскольку батарейки содержали что-то едкое и буквально через год фонарь внутри покрывался ржавыми пятнами. Клеммы закисали, он переставал светить, приходилось чистить...

Чтобы не мучиться с батарейками, продавались фонарики с встроенной динамкой, которые мы называли «лекарством от онанизма». Работали они безотказно, но рука (особенно детская) уставала очень быстро.

Другие игрушки

Когда я жил еще на Кутузовском проспекте у меня было несколько забавных «народных» игрушек. Ведь в доме №17, стоящим рядом с отцовым домом был магазин «Сувениры», просуществовавший до середины 1990-х, где продавали, в расчете на иностранцев, товары, так называемых, народных промыслов.

Пластмассовая лошадка, сделанная из бусинок натянутых на резинки. Она стояла на подставке с кнопочкой. Кнопочку нажимаешь - резинка ослабевает, и лошадь рассыпается, превращаясь в ниточки и бусинки. Отпускаешь кнопку ─ лошадь снова крепко стоит на ногах. Мне очень нравилась эта штучка, я раз по сто в день нажимал и отпускал кнопку, собирая и разваливая фигурку лошадки.

Несколько похожих по цвету и материалу пластмассовых свистулек, в которые наливалась вода и они свистели на разные голоса. Мне кажется, что эти звуки бабке моей даже нравились, поскольку она безропотно наливала в них воду, стоило мне только ее об этом попросить. Чего нельзя сказать о следующей игрушке.

«Клюющие курочки», которые существуют уже более 400 лет, и, несмотря на все новые модные веяния, наверное просуществую еще лет 400. Это диск, на котором расположены фигурки курочек с качающимися головами, к которым привязаны ниточки, собранные под диском тяжелым деревянным шариком. Диск покачиваешь, шарик на ниточках крутится, а курочки, поочередно, клюют носами. Хорошая игрушка, да ужасно шумная. Бабка вечно охала-вздыхала, стоило мне только взять ее в руки. А когда деревянные куры начинали клевать фанеру так, будто бригада плотников забивает гвозди, она вылетала из комнаты в коридор и стояла там, время от времени заглядывая через приоткрываемую дверь, до тех пор пока я не переставал в нее играть. Дети, кстати, обожают шум, производимый их игрушками. Шум оживляет игрушку или игру. Ведь все живое порождает звук ─ собака лает, лошадь стучит копытами, птица поет, машина гудит, паровоз… И чтобы почувствовать, что паровоз настоящий, ребенку приходится дудеть, пыхтеть, свистеть. Тогда игра становится более реальной. Поэтому детей и не раздражает шум от игрушек, чего нельзя сказать о взрослых.

У меня была еще одна деревянная игрушка – «медведь с мужиком». Двигаешь палочку взад-вперед и по очереди то мужик ударит топором, то медведь. Сделана была эта игрушка очень мастерски, поэтому стоила дорого, видимо намного дороже «курочек», поэтому мне ее долгое время не покупали, хоть я и просил.

Когда я перехал на Хорошевку, в магазине «Универмаг», что ныне под номером 23 по Проспекту Жукова продавались (и мне не достались) юмористические сувениры – «топор» и «пила». Первый изображал топор вбитый в пень с надписью на топоре «Не руби с плеча», второй аналогично, только вместо топора была пила с какой точно надписью – не помню, что-то вроде «Не пили, пила». Мать говорила, оправдывая то, что не покупает их мне, это – для взрослых, свадебные сувениры. Мужу - не руби с плеча, жене - не пили. Мне они нравились, но - не судьба. А когда я смог себе самостоятельно что-либо покупать, то такие предметы уже вышли из моды и исчезли навсегда.

Годы шли – менялся интерес к игрушкам. Все чаще стали встречаться оружейные игрушки. И это естественно, - время шло, пора было становится мужчиной. Благо в те годы, на фоне истерии о Второй мировой войне в средствах массовой информации, любимой нашей игрой была войнушка. Нам повезло еще и тем, что где-то в 1971-72 годах в наших дворах велись какие-то строительные работы. Может быть это прокладывали телефон (тогда пошла всеобщая телефонизация наших квартир), может вели еще какие-то коммуникации - не важно. Главное – нарыли много траншей, котлованов, пусть небольших, но для нас это были «настоящие» окопы, ходы сообщения, блиндажи. Для которых мы таскали с помойки и отовсюду, где можно, какие-то картонки, доски и прочий хлам. Война шла не на шутку.

Много у меня было пистолетов. Запомнилось, во-первых, все они были железные, а не пластиковые, во-вторых, что большинство из них стреляли пистонами. Один пистолет, я помню, постоянно прищемлял мне палец и на нем не сходила много месяцев царапина, пока этот пистолет не сломался или потерялся. Хоть пистоны достать было трудно – не так часто они бывали в продаже, но зато позволяли почувствовать настоящий «запах боя» - ни с чем не сравнимый запах горелого пороха. До сих пор для меня это самый лучший аромат – наверное многие поколения охотников и воинов оставили любовь к пороху в моих генах. Пистоны бывали в виде кружочков – после каждого выстрела их надо было менять и ленточные – которые позволяли сделать двадцать выстрелов без замены ленты. Потом, как-то пистоны стали исчезать из продажи, а пистолетики начали «стрелять» трещоткой – совершенно не интересно «понарошку». Слава богу – тут и детство кончилось.

Был у меня и автомат ППШ – практически точная копия, с деревянным ложем и прикладом, который, к сожалению, стрелял трещоткой, но был достаточно тяжелый и выглядел как настоящий. Это было круто, поскольку, в отличие от пистолетов, игрушечные автоматы в те годы принялись лепить из пластмассы, что, конечно, понижало их игровые достоинства. Уж очень «игрушечные» они были.

Была у меня еще одна штука – всем игрушкам игрушка – точная копия пистолета Люггера «Парабеллум» с единственным недостатком – это была отливка – в ней ни одна деталь не двигалась. Зато по весу она была даже тяжелее настоящего пистолета. Как она попала ко мне и откуда – загадка. Для чего она была сделана? Вернее всего для музея, вряд ли для коллекции, поскольку она точно воспроизводила только внешний вид оружия, но не его устройство. Парабеллум отличался необычайно удобным хватом – я до сих помню, как он хорошо ложился даже в мою детскую руку. Когда я, через много лет, возьму в руки настоящий, боевой, парабеллум, то сразу вспомню модель далекого детства – настолько они были похожи. К сожалению, какая-то дура из числа подруг моей матери, сказала, что с таким пистолетом они (то есть мы - я да Колька) пойдут грабить магазины и мать тайком выбросила его в Москву-реку. Это был финал! Моя истерика длилась несколько недель. Мать дурила мне башку, что я сам виноват, что не помню куда положил любимую игрушку. Я перерыл всю квартиру сантиметр за сантиметром, но ничего не нашел! Никому из ребят такую ценность я дать не мог. Пришлось надавить на мать и она раскололась. Слез было море. Отвращение к матери - велико! Смотреть на нее без содрогания я смог, по-моему, только через месяц-другой.

Неужели такую красоту надо было уничтожать! Спрятала бы или передала дяде Саше на хранение, коли боялась за меня. Жалко, очень жалко.

Но, как ни странно, самой лучшей игрушкой для меня были листы ватмана или рулоны миллиметровки, которые притаскивала с работы для меня мать. Из них я мог сотворить, что угодно! Я застилал ими весь пол в комнате и рисовал то, что хотел. Чаще всего это были реминисценции из прочитанных книг. Прочтя «Год садовода» Карела Чапека, я изображал клумбы и цветники, прокладывал тропинки, пересаживал цветы с одного места на другое. Прочтя «Морские рассказы» Станюковича я превращал пол в моря и океаны, рисовал острова, порты, гавани. Можно было вырезать какие-то фигурки и без проблем перемещать их по бумажному фону. Так я плавал на кораблях, летал на самолетах, устраивал сражения, перемещал клумбы и цветники, а иногда и целые города.

.И конечно – солдатики – гениальная игрушка всех времен и народов. Плох тот солдат, который не желает стать генералом. Солдатики позволяли ощутить себя командиром, великим стратегом. Мне повезло иметь настоящих, трофейных, оловянных солдатиков, которые подарил мне мой кузен Димка, поскольку к тому времени он уже вырос из детских игр. Они были, как настоящие, только из металла. Одежда, обувь, амуниция, погоны - все выписано, вырезано с величайшей точностью. Помимо солдат у меня были еще две пушки, мотоцикл с коляской и какие-то боевые машины. На колесах оружейных лафетов можно было разглядеть спицы и резиновые шины (!) ─ не покрашенный металл, а именно – надетые сверху резиновые шины. Здорово!

Солдатики моего детства уже отличались халтурностью – так более-менее передавая облик солдата. А в начале 1970-х годов появились пластиковые, которые хоть и были более красочными, и даже более натуралистическими, но они были легкими! Что это за солдаты, когда небольшой ветерок опрокидывал их. На неровной поверхности они вообще не держались. А ведь летом мы играли во дворе на реальной местности. Рыли окопы и вели бои мелкими камушками. Поэтому тяжесть для солдатиков была очень и очень важна.

Еще мне нравились настольные игры. Не шахматы и шашки, которых я никогда не понимал и, поэтому, не любил (об этом отдельный рассказ). А игры, которых в те годы было очень много и которые представляли собою лист картона с нарисованными дорожками. На каждой дорожке были обозначены места куда можно было ставить фишку. А перемещалась фишка путем бросания обычных игральных костей – сколько очков выпадет - на столько мест и сдвигаемся. Но в некоторых местах существовали определенные условия – то ли возвращаешься назад, то ли проскакиваешь вперед и проч. Причем игра была посвящена какой-нибудь сказочной теме – не могу упомнить, что точно было, но по каким-то сказкам, книжкам, а иногда и просто – самокройно выдуманным. Запомнилось одно - как я бродил по какому-то подземелью с гномами, кобольдами и прочей нечистью. Сам маршрут всегда был красочно разрисован, что привлекало.

Была у нас какая-то игра, где ходили по горам. Всего в ней было где-то около ста точек, но первые тридцать вели вверх, в горы, а следующие тридцать - вниз, с гор. И мы, играя с Колькой, представляли ее как жизнь человека. Шестьдесят лет - пенсия - для нас это было несусветной цифрой, моральной смертью и, вообще, казалось недостижимым. Пенсионеры, да это же глубокие старики, уроды и инвалиды. Значит - до тридцати лет мы растем, идем в гору, а после тридцати - стареем и катимся с горы. Мы все время, смеясь, пытались на ней угадать - когда сдохнем, кидали кости, считали очки. Но не угадали!

Еще помню «Рыбалку» игру немного иного плана, на все равно интересную. Были удочки, у которых на нитке болтались маленькие магнитики и рыбки с металлическими нашлепками на носах. Из картона собирался непрозрачный кубик, куда засыпались рыбки. А дальше – закидываешь удочку и ловишь. У рыбок были очки. Чем меньше рыбка - тем больше очков. Первые рыбки ловились весьма легко, последние - тяжко. К тому же, удочкой не разрешалось водить по дну - ее можно было только забрасывать. За каждый заброс очки убавлялись.

А вот о такой игре мне оставалось только мечтать. Я не помню сколько она стоила, но мать говорила - «Даже не мечтай - тебе мячик купила, иди во двор и гоняй с Колькой».

Детские игры

Войнушка

Самой основной и любимой нашей игрой в те годы была «игра в войну». Мне кажется, каждому ребенку хочется воевать, так уж устроена человеческая природа. Борьба ─ основной фактор развития. А наша фантазия, постоянно подпитываемая, и книгами, и фильмами, и рассказами ветеранов, и болтовней учителей в школе о войне, заставляла играть в войну почти что каждый день. Тем более, что игрушечного оружия в продаже было навалом - милитаризированность общества сказывалась. Пусть оно было и не очень хорошего качества, но нам-то что ─ мы очень быстро, то теряли, а то ломали свои игрушки. Главным для нас было не качество игрушек, а их разнообразие.

Другим немаловажным фактором, заставляющим играть в войну, являлось то, что наш район был совершенно новый и в нем то и дело копали какие-то канавы, то для телефона, то для электричества. Мы же использовали их, как окопы и укрытия. К тому же, за пять-шесть лет существования нашего двора выросли кусты и подросли деревья. От этого «Игра в войну» приобретала особый интерес. Ползание по-пластунски по окопам, штурм долговременных укреплений ─ все было почти по-настоящему, за исключением огнестрела. Огнестрел был игрушечный и главным отличием игре от настоящего боя было: «Ты ─ убит! Вставай!»

Несмотря на значительную приближенность к реальности, мы обходились без серьезных травм. Царапины, порезы, синяки и шишки ─ вот и все «военные трофеи». Ни переломов, ни даже растяжений мы не получали, не говоря уже о более серьезных травмах. То ли слабоваты мы были, чтобы причинить друг другу такое, то ли, наоборот, были слишком ловкими. Игра в войну давала нам самые главные знания, которые в жизни, намного нужнее, чем математика, физика и прочие науки, изучаемые нами в школе. Мы учились быть наблюдательными, осторожными, ловкими, хитрыми, смелыми и одновременно становились сильнее физически. Игра в войну учила нас армейскому братству. Ведь играющие были с одного двора. Но одни считались ─ «наши», а другие ─ «чужие». И мы учились, убивать «чужих» и защищать «своих», запоминая, что «чужими» могут стать те, кто живет рядом с тобой, порою даже самые близкие люди. И братство это не только общность языка, территории и проч., а гораздо более сложное понятие, находящееся уже не в материальной, а, скорее, в духовной части нашего мира.

Банки

Наверное, это была самая увекательная, после войнушки, игра, неожиданно и неизвестно откуда появившаяся (поскольку наши родители о такой игре слыхом не слыхивали), и, так же неожиданно, в конце 1970-х годов канувшая в Лету. С одной стороны, мне кажется, что это были приспособленные к городским условиям городки, поскольку их роднит идея - разбить палкой комбинацию предметов. С другой стороны, зная нашу народную ограниченность, можно предположить, что это игра городских низов, подчерпнутая из какого-нибудь итальянского, а может и американского фильма. Уж не знаю откуда она пришла, но имею предположение, почему она исчезла.

Это была чисто городская игра. Для нее, на самом деле, не требовалось много места. Хватало небольшого дворового проезда, шириной в одну машину. Еще нужна была помойка, откуда доставались пустые консервные банки. В нашем дворе для этой игры было раздолье - от первого корпуса к нашему дому как раз и проходил небольшой проезд, посредине которого стояла заветная помойка. Требовалось только отсутствие машин и людей. Именно так и было в те далекие, полувековой давности, годы. Автомобилей не было и в помине на нашей, далекой от центра, окраине, а пешеходов тем более. В этом и состоял весь финт - праздношатающихся людей тогда было мало!

Сейчас я, как старик, сижу у окна и смотрю во двор. Ходят, ходят, ходят. То туда, то сюда, то - обратно. Старые, молодые, дети, совсем старые, все копошатся, идут, ползают, бегают, катаются на велосипедах, самокатах, роликах... А тогда... Тогда я тоже часами просиживал у окна, глядя во двор, когда из-за очередной простуды, вывихнутой ноги или разодранных коленок, меня не пускали гулять. Сидел, и смотрел, и никого не видел. Изредка неторопясь шла какая-нибудь старушка в магазин... Все!

Наш район был новый, заселенный, в большинстве своем, молодежью с детьми. Пенсионеров было мало - сказались и сталинские лагеря, и война, и многочисленные голодовки, и невыносимые условия жизни, поэтому днем, почти все были на работе, оставляя нам, детям, двор в полное распоряжение.

Годы шли и стариками пополняся район, многие семьи, наплодив детей, получили новые квартиры. Пятиэтажки получили прозвище «позорных», сюда стал собираться не народ, а народец, и днем на улице людей поприбавилось. Играть в банки становилось все труднее и труднее - то одного пропусти, то другого. К тому же - дачи! Дачи сожрали детей. В мое детство детей летом во дворе было до фига. Кого-то отправляли в лагеря, но не всех, а весьма немногих. Одним не хватало лагерей, другим - денег на эти лагеря, третьи, как моя мать, боялись дурного влияния на любимое чадо. Но дачное движение росло и, с его ростом, в каникулы выдувались дети их двора. А когда играть в банки? Только летом, Весною и осенью - мокро. От палки - брызги. Банки - скользкие, палки - скользкие, а, главное, скользкий асфальт. Помню, как-то после своего дня рождения, значит, в середине октября я так растянулся, гонясь за катящейся банкой, что трахнулся челюстью об асфальт и на некоторое время отключился в нокдауне. А на дачах в банки не поиграешь - нет ровного пространства. Это чисто городская игра. Вот и закат игры...

А правила были очень простые ─ поперек дороги прочерчивались несколько параллельных линий. Каждая имела свое название. Слышал, что иногда их просто нумеровали, но у нас, они носили воинские звания. «Рядовой», «Сержант», «Лейтенант», «Полковник» и «Генерал». После чего, за генеральской линией, иногда на очень-очень небольшом расстоянии от нее, помещалась башня из двух-трех, а то и четырех, желательно помятых, консервных банок, поставленных одна на другую.

Затем определялся водящий. Для этого, каждый из играющих, ставил свою палку на мысок ботинка, придерживая другой конец рукою. По команде все швыряли ногою палки и тот, чья улетала на кратчайшее расстояние, становился водящим.

Иногда, после этого, все собирались на линии «Солдат», то есть на самой дальней от банок, а иногда - по тому, как закинули палки, получали звания. Самая далеко заброшенная палка давалка «генерала» и так далее.

А затем начиналась игра. По очереди палок ─ то есть, тот кто закинул палку чуть дальше водящего, было номером первым, кто еще дальше ─ номером вторым и так далее ─ рукою кидали палку с целью сбить банки. Если никто не сбивал банки, после последнего бросавшего, игроки шли разбирать свои палки. Водящий должен был осалить палкой игрока и после этого сбить банки. Осаленный становился водящим и кидался собирать из разбросанных банок башню. Пока он ее не собрал, водящего не было и все без опаски расхватывали свои палки.

Если игроку удавалось взять свою палку, то он имел право сбить банки, если его не осалил ведущий. За это начислялось одно очко. А остальные игроки опять же быстро расхватывали свои палки.

Ну а если банки сбивались во время броска палки, то за это начислялось 2 или 5 очков (толком уже не помню, была какая-то заумная система подсчетов) и все, уже бросившие свои палки, кидались за ними. Плохо приходилось тому, кто не успел бросить свою палку ─ потому что следующий кон игры начинался с него и если он оставался последним, то уж точно становился водящим, если не сбивал банки или не проявлял чудеса юркости.

Вот так мы играли часами. Мне часто приходилось водить, пока я не умел метко бросать палку, а водить мне было сложно, поскольку, из-за своей пузатости, я был достаточно неповоротлив и небыстр.

Через сколько-то очков тебе присваивался следующий чин и ты переходил на более ближнюю к банкам линию. Порою генеральская линия была так близко к банкам, что генералу даже бросать палку не требовалось. А так, лениво, махнет и собьет банки, чтобы, например, выручить какого-нибудь неудачника.

У «Генерала» были какие-то особые права. То ли он мог подходить и сбивать банки, не бросая палку - не помню. Да это и не важно сейчас - ныне никто в громыхающие консервные банки играть не будет. Это время ушло навсегда.

Не везло тому, чья палка падала ближе всего к банкам ─ водящему легко было его осалить. Хотя не всегда! Некоторые (я никогда этого не делал) скользя по асфальту пузом, хватали палку и, продолжая скользить, сбивали банки вперед водящего. Победа была налицо, а некоторые неприятности, вроде ссадин, царапин и грязи, не могли затмить отвагу.

Палки, конечно, мы старались припрятывать, чтобы никто другой ими не пользовался. У некоторых даже были обломки клюшек, а у иных - стальные трубки с самодельными ручками, сделанными из изоленты. Но у большинства были обычные палки, поэтому мы не очень страдали от их потери. Потерялась ─ отломаем от дерева или выдерем из какого-нибудь заборчика.

Удачно получалось, когда палки разлетались веером, чтобы хотя бы одна легла подальше от банок. Но ведь все мы хотели сбить банки и получить заветные очки, поэтому редкостью были «договорные» броски, когда кто-то специально кидал свою палку в сторону. Откровенная наглось наказывалась ─ снималось звание, очки. Приходилось хитрить ─ вроде как бы случайно.

Нет, что ни говори, а игра исключительно городская, играть в нее за городом, не на асфальте невозможно. Все полетит вкривь и вкось, да и где найти там консервные банки? Кстати, какие-то, видимо недавно приехавшие из деревни, ребята, пытались внедрить «Чижа». И что ─ не получилось. Чиж постоянно улетал черти куда ─ то в кусты, то на клумбу с цветами, то в палисадник к Кошатнице, то, при лихом ударе, шмякался о стену дома. Это типично деревенская игра для обширных пространств, вроде лугов и полян, где никакая преграда не мешает полету твоего чижа, а пересеченность местности только придает интерес игре и непредсказуемостью удара.

Отрезание земли

В эту игру удавалось играть только на свободных от травы участках. Нам повезло ─ в те годы в середине двора, около бельевой сушилки, трава почти не росла или, может быть, росла, но очень-очень хилая.

На земле рисовался круг, который разбивался на сектора по количеству играющих. Затем считалкой выявлялся первый игрок.

И начиналось.

Правила очень просты ─ стоя в своем секторе, воткнуть нож в сектор соседа, а затем по направлению лезвия прочертить черту от своей границы до следующей или до края круга. Кусок между краем круга и полученной чертой становился твоим и ты получал право на еще один бросок. При этом можно было встать на только что приобретенный участок. Игра продолжалась, пока вся земля не переходила к кому-нибудь одному.

Играли только складными (перочинными) ножами. Финок у нас не было, поскольку складной нож, как бы игрушка, а финка - холодное оружие. Если нож не не втыкался в землю, право броска переходило к следующему по часовой стрелке участнику. А вот если нож втыкался, но ручка его складывалась и касалась земли, то земля тебе доставалась, но право броска ты терял.

Ой! Сколько было споров - коснулся или не коснулся. Ползали по земле - смотрели - есть зазор или нет. Весело!

Вождение войск

В эту игру можно было играть везде ─ была бы земля, а чем больше на ней всяких препятствий, вроде кустов, лавочек, клумб, камней ─ так это только лучше.

Правила были совсем простые ─ привести свою армию во вражеский город и захватить его.

В качестве города назначался круг, не помню какого размера, но помню, что город надо было застолбить. То есть там, где я собирался назначить город, приходилось несколько раз подряд удачно бросить нож в это место. Если нож не падал ни разу, то город был застолблен, а коли нет, то надо было выбирать иное место. А место для города требовалось выбирать с умом, поскольку чтобы завоевать город, надо было бы также несколько раз подряд удачно бросить в, изображающий город круг, нож. Если нож падал, то начиналась осада и владелец города мог обороняться, то есть бросать в войско нападающего нож. Если все броски были удачны, то нападающая армия считалась разбитой и игрок отправлялся обратно в свой город собирать новую армию, а весь его путь стирался. Поэтому, выбирая место для города, приходить обращать внимание на то, как он расположен. Удачные места были ─ за деревом, рядом с клумбой ─ там, где грунт пожестче (чтобы нож не втыкался) да подход ограничен (труднее подойти). Особенно ценились места, где ветки и кусты. Там нож было трудно бросать, но так же трудно было застолбить город.

А армия перемещалась также путем бросания ножа. Начинался путь из твоего города. Если нож удачно втыкался, то можно было от города по направлению лезвия ножа провести черту условной длины (как мы ее выбирали не помню!!! то ли она равнялась длине ботинка, то ли куда бросишь туда и переместишься). Ты становился в конец черты и снова бросал нож, таким образом, отдаляясь от своего города, Как только нож падал, право броска переходило к соседу.

Очень увлекательная и интересная игра, не только на ловкость, но и на логику. Приходилось думать, как двигать свои войска. Кратчайший путь, знакомый по математике ─ прямая, не подходил, поскольку могли встречаться и трава и камни. Мы прокладывали по двору порою такие трассы… Здоровская игра.

Ножички

Иногда мы играли в самые обыкновенные ножички. Надо было набрать, либо максимальное количество удачных бросков, либо максимальное количество удачных бросков подряд. А иногда ─ по сумме и того и другого. Существовали еще какие-то правила, которые я позабыл, изменявшие место для бросков и еще что-то навсегда ушедшее из памяти.

И вообще, хочу сказать, что нож участвовал во многих наших играх ─ от тех, со сложными правилами, про которые я рассказал, до примитивного метания в землю, дерево или забор. Те, кто моложе нас, все меньше и меньше играли ножами. Создается такое впечатление, что они совсем не умеют ими пользоваться. Ни то, что кинуть, даже элементарно курицу или собаку зарезать не смогут, не говоря уж о человеке.

Секретики

Игра, которую я чуть было не упустил из виду, называлась «секретики».

Играли мы в нее в самом раннем детстве – до школы и потом, класса, наверное, до второго. Я долго вспоминал – какие в этой игре были правила и никак не мог вспомнить. Ломал голову и так, и сяк, а потом понял – никаких правил в этой игре не было! Главное в «секретиках» было - по каким-то, одному тебе ведомым приметам, разыскать свой «секретик».

Брали что-нибудь яркое или цветное, иногда просто заметное, красивое, интересное, необычное – фантик от конфет, яркие ягодки или цветочки, обрывок открытки, цветной книжки и закапывали это в землю, прикрыв кусочком битого стекла. Особенно любили осколки молочных бутылок, поскольку они имели арочную форму и, как бы играли роль увеличительного стекла. Некоторые девочки даже старались создать какую-либо композицию из цветков, плодов и т.д. У нас, парней, на это никогда, ни ума, ни терпения не хватало. Сверху прикрывали тем, что рядом было: землею, листьями, травою, ветками, так, чтобы нельзя было догадаться о том, что тут что-то спрятано.

Затем мы хвастались друг перед другом, своими «секретиками». И после вопроса: «Покажи», требовалось быстро найти их. А, если учесть, что закапывали мы их всегда в безлюдных и заросших кустами и крапивой местах (за 3 корпусом, где почти никто не ходил, на березовой аллее возле дома 17, и, став постарше, возле радиостанции), то можно понять, что это, порою, было сделать нелегко. Многие «секретики» так и остались не найденными по сей день.

Что ж - подарок археологам будущего!

Автобусы

Были случаи (но очень редко), когда мы играли в совершенно мирные игры, без всяких боев. Помню, когда у меня появился велосипед, мы с Колькой стали играть в автобусы.

Прокладывали по кварталу маршрут, назначали остановки, на видных местах вешая кусочки бумаги с их названиями. Придумывали себе номера маршрутов, которые писали в картонном кружочке, закрепленном на руле велосипеда и катались по маршруту, открывая воображаемые двери, объявляя остановки в микрофон, сделанный из какой-нибудь коробочки, найденной на помойке, сажая и высаживая пассажиров, и даже отдыхая на конечной ─ совсем как настоящие водители гортранспорта. Я помню составил схему маршрутов нашего квартала, по которым мы могли ездить. Помимо реальных объектов, вроде радиостанции, школ и магазинов, там были и различные вымышленные. Так было интересней.

Паровозы

Еще одна мирная игра, в которую мы играли только с Пилясовым, наверное потому, что оба мечтали стать машинистами, а может быть потому, что его балкон находился на втором этаже и был сделан необыкновенно. Вместо наружных подоконников - два мягких сидения, на которых мы могли сидеть справа и слева от двери, совсем как в настоящем локомотиве. Ну, может быть, не в железнодорожном, но совершенно также, как в метрополитеновском. Мы крутили какие-то ручки, сделанные колькиным отцом специально для нас, гудели, дундели, изображая звук, то локомотива, то стучащих колес и смотрели вперед, представляя перед собой бесконечный железнодорожный путь, светофоры, станции. Мы летели вперед, обгоняя свою жизнь, летели к мечте, а мечтали о счастье и об исполнении наших самых сокровенных детских мечтаний.

Счастья мы не получили, детские мечты не сбылись, а жизнь оказалась не столь уж длинная, да и не столь уж и хорошая, чтобы так рваться в нее из глупого безмятежного детства.

Пьяные

Особенно сильно мы любили играть в «пьяных», быстро раскручиваясь на одном месте, чтобы в голове все завертелось, закрутилось, замелькало перед глазами. После чего надо было попытаться сделать несколько шагов вперед. Но мало кому это удавалось! Нас качало из стороны в сторону, земля дыбилась под ногами, то справа, то слева, ноги не слушались – шаги были, то шире, то короче.

Никак не могу вспомнить, кто, все-таки, мог пройти по прямой. Илья, как самый физически крепкий из нас, в эту игру не играл. В основном, только мы с Колькой и игрались. Немаловажный факт - один из нас (Колька) стал настоящим алкоголиком и помер, не дожив до сорока лет. Я же - всегда соблюдал трезвость. Мораль - по детским играм и забавам невозможно установаить кем вырастет ваш ребенок.

А нам нравилось играть втроем или вчетвером, потому что тогда можно было налетать друг на друга, спотыкаться вместе, друг за друга схватившись. Можно было всем вместе шлепнуться на землю, прямо как «настоящие пьяные», при этом вопя во все горло: «Я пьяный!.. Я пьяный!».

В эту игру мы играли до школы и, может быть, класса до третьего. Потом, интерес к ней стал угас. Нашлись другие, более интересные и более подвижные игры. Пьяные люди, пьянство продолжало вызывать, и смех, и живой интерес, но «игра в пьяных» прекратилась.

Вот я и хочу понять – почему мы просто не изображали пьяных, а доводили себя до головокружения? Зачем это было нужно? Ведь, когда мы играли в войну и «убивали» друг друга, нам не требовалось для этого кидать камни или какие-то другие предметы. Может быть оттого, что в глубине нашего подсознания головокружение однозначно связано с наслаждением? Вспомните, как сладко кружится голова в юности от одного воспоминания о любимом человеке, о ласках, о поцелуях. А оргазм! Какое сильное головокружение, порою сравнимое со свободным падением, испытываем мы.

Может по этой причине люди и пьют спиртное? Возможно, что те, кому недостает оргазмов, пытаются заполучить эрзац-оргазм при помощи спирта?

Бутылки

На меня в десятилетнем возрасте очень большое впечатление производили книги о море. Что интересно – плавать я не умел, моряком стать не мечтал и, даже, не стремился к морским путешествиям. Многие пацаны мечтали увидеть заморские страны, кто - Африку с ее пирамидами и водопадом Виктория, кто примитивный Париж или Рим, кто – еще какие-то диковины. А я – нет. Но слушать рассказы о путешествиях или читать о них мне очень нравилось.

Моими любимыми авторами были Житков и Станюкович, Конан-Дойль и, конечно, патриарх морской литературы – Стивенсон. Я перечитывал их по несколько раз. В книге Станюковича меня привлекала схема парусного корабля с полным описанием парусного вооружения. Поэтому читая морские книги я легко мог представить какие паруса поднимались, какие спускались и понять сущность происходящего.

Начитавшись о записках в бутылках, мы решили тоже отправлять такие письма, благо река была у нас под боком. Вдоль нее проходил чахлый парк, куда пролетариат приходил вечером пить водку с пивом. Пролетарий был разный – были совсем нищие, а были и гордецы, изображавшие богачей. Он не уносили с собой бутылки, чтобы потом их сдать, а либо оставляли их там, где пили, либо кидали куда-нибудь в кусты или в реку (полвека прошло, а пролетарий не изменился – все также – где жрет, там и срет). Вот эти бутылки мы и собирали.

Пробки тоже проблемы не составляли – порыскав по помойным ящикам, без труда находили винные пробки или пивные «кепочки», которые мы зачеканивали повторно. Ну а чтобы вода не так быстро проникала в бутылку пробку старались обмазать (поскольку сургуча у нас не было) пластилином или замазкой. Замечу что замазки тогда было завались. Ведь во многих домах стекла держались не на штапиках, а на замазке, что более логично в нашем северном климате. И я, когда подрос, отодрав хрупкие березовые штапики, поставил стекла на замазку.

Что мы писали в записках – плохо помню. Начинали с сообщениях о несуществующих кладах и преступлениях, вроде того, что «меня зарезал Колька Пилясов, я все равно умру, хочешь найти мои деньги – они закопаны у дома 20 по Новохорошевскому шоссе, где у первого подъезда растет березка, от нее два шага на запад» и что-то вроде того.

Иногда переходили на личности – писали гадости про своих нелюбимых учителей, вроде «Козлиха-сука поставила мне двойку, кто найдет эту бутылку должен пожелать ей сдохнуть десять раз, иначе проклятье падет на него самого».

Было время, когда мы закидывали по десятку бутылок в день. Не знаю сколько всего мы накидали в Москва-реку таких посланий. Думаю очень много. Вот интересно будет, если лет через двести-триста, какой-нибудь досужий археолог найдет хотя бы одну из них и воспримет написанное там за чистую монету!

Кстати бумагу мы брали не всякую. Иногда халтурили – и писали на обрывках тетрадных листов. Но самые лучшие послания я писал на обрывках книжек 30-40 годов – бумага желтая, как бы старинная. А иногда для непромокаемости и «натурального» вида мы закапывали листочек стеарином со свечки.

Прятки

До школы, да и в начальных классах мы часто играли в прятки – традиционную игру, правила которой всем хорошо известны.

Водящий подходит к «жмурному месту», в качестве которого выступала, чаще всего, стена дома или телефонной кабины, иногда - дерево. Прижимается к нему лицом, иногда вдобавок закрывая глаза ладонями, и считает до определенного числа. За это время все играющие должны спрятаться. Кто не успел – становился водящим.

Мы играли в нее без осаливания – то есть, если водящий видел кого-то, то тыча рукой в направлении места, где прятался играющий, говорил «имярек выходи», причем имя надо было назвать правильно! Это было очень важно, поскольку если водящий ошибался, то раздавался крик «обознатушки – перепрятушки» и все начиналось снова. Поэтому, когда мы прятались, то, порою, менялись шапками, а то и рубашками, чтобы ввести водящего в обман.

Если имя было названо правильно, то и игрок и водящий бежали к «жмурному месту». Кто первый дотронется – выиграл. Если успевал водящий, то он выходил из игры, а игрок становился водящим. В этом плане эта игра была для меня проблематична, поскольку, как толстяк, бегал я скверно, поэтому, когда водил, старался не удаляться от «жмурного места», а бродить вокруг да около, выводя играющих из терпения, ожидая, что они совершат ошибку, решив поближе подкрасться к «жмурному месту» и я смогу их заметить.

В других дворах играли с осаливанием, то есть, если водящий замечал кого-то, то должен был обязательно поймать его, раньше, чем тот добежит до «жмурного места». Поэтому там можно было блефовать и убегать в сторону от «жмурного места», уводя за собой одуревшего от бега водящего, в то время, как все другие игроки в этот момент сбегались к нему. Как говорится – один за всех.

Обнаруженный становился водящим и играла продолжалась.

Если водящий смотрел в другую сторону, то можно было выскочив из укрытия, добежать до жмурного места и отметиться – за это давали какие-то очки, которые тут же записывали мелом на асфальте. Хотя на самом деле не мелом – откуда нам было взять мел – мы использовали известковый гравий, который в изобилии валялся везде, поскольку строили новые дома, дороги, пешеходные дорожки и им же засыпали топкие места. А вот как мы эти очки учитывали – забыл. Вспоминается, что там, так же как и в «Банках» были воинские звания, а вот какие они давали привилегии – не помню. По-моему, высокие звания давали право перепрятываться, если тебя обнаружат – но это – под вопросом.

Прятки, в отличие от остальных наших игр, приносили много неудобств жителям домов, поскольку мы издавали такие дикие крики, когда бежали к «жмурному месту», пытаясь обогнать водящего, что кровь стыла в жилах. Недаром солдаты орут «ура» – резкий выдох и крик намного облегчает бег и, главное, притупляет боль. К сожалению, наш крик не давал спокойно встретить старость пенсионерам, который в наших пятиэтажках без лифта расселяли по первым и вторым этажам.

Были случаи, когда играющие наносили весьма ощутимые моральные травмы и материальный ущерб окружающим – представьте себе испуг шестидесятилетней старушки, распахивающей дверь своего подъезда, как раз в тот момент, когда оттуда с воплем «а-а-а-а…» пулей вылетает восьмилетний разгильдяй – можно получить инфаркт. А со мною, точнее с Домной Ивановной – единственной бабулькой, жившей на пятом этаже, получилось хуже. Я бежал через кусты, не разбирая дороги, и, выскочив из кустов, налетел на плетущуюся к двери подъезда с двумя большими сумками Домну Ивановну. Мало того, что я так ударил ее головой в живот, что она минут пять не могла разогнуться, да еще и выбил у нее сумки, на которые вдобавок наступил, раздавив картошку с огурцами и растянулся на асфальте, не успев добежать до «жмурного места». Пока бабушка пыталась продохнуть, я, плюнув на разбитые коленки, игру, стыд и совесть, позорно бросился наутек. Так Домна Ивановна и не узнала, кто ее так отфигачил. А может быть она и не хотела узнавать, будучи с моей матерью в хороших отношениях. А может быть считала, что дети – есть дети, они не просто должны, а обязаны играть и, именно в такие, подвижные игры. Домна Ивановна была родом из глухой орловской деревни и понимала жизнь правильно.

Вышибалы

Были еще и вышибалы, в которые мы играли по общеизвестным правилам, без каких-либо своих добавлений. Двое игроков - «кидалы» становились на определенном расстоянии друг от друга, между ними бегало и прыгало несколько человек, уворачиваясь от мяча. В кого попадали – выходил из игры. Тот, кто задерживался в игре надолго – пользовался уважением. Если кому-то удавалось поймать мяч на лету, пока он не ударился о землю – менялся местами с тем, кто этот мяч кинул.

Но… но – мы играли в вышибалы на асфальте, поэтому неизбежные падения были весьма болезненны. Что делать – мы были горожанами – детьми асфальта. Содранные коленки и расцарапанные ляжки были в порядке вещей. Играя в вышибалы мы очень часто хватались друг за друга, чтобы не упасть на асфальт, а поскольку в эту игру играли, и мальчишки, и девчонки, то уже лет с десяти я стал ощущать, что схватиться за девчонку – совсем не то, что за мальчишку. Какие-то совсем иные ощущения пробивались в моей душе – тревожные и сладостные одновременно. Начиналось пробуждение пола. Наши девчонки испытывали аналогичные чувства, поэтому, взрослея, начисто отказались играть с нами.

Картошка

Картошка внешне напоминала волейбол в кружок, за малым исключением – в начале игры первый, кто не поймал мяч, садился в круг и любой играющий мог резким ударом шмякнуть его мячом. Если он попадал – очко. Не попадал – садился рядом. Если сидящий ловил мяч на лету, то он менялся местами с гасящим. Было правило: «картошка не резиновая» – подпрыгивать за мячом не разрешалось. Когда оставался один гасящий, после того как промахнется его последний партнер, то он должен был «разбить картошку» – подкидывая мяч, поочередно выбивать всех сидящих.

Мне «повезло» – Илья как-то раз так погасил мяч об мою голову, что я вскочил и, под громкий хохот ребят, шатаясь как пьяный, куда-то отправился. Да так настойчиво, что меня еле-еле удерживали. Я махал руками, молол что-то нечленораздельное, вырвался из рук ребят, прошел метра два и свалился. И – вот с этого момента – стал ощущать себя - очнулся лежа на асфальте. Состояние контузии начисто вычеркнулось из моей памяти.

Это была очень шумная игра, даже слишком шумная. Поэтому ее больше всего ненавидели пенсионеры-первоэтажники и всячески старались нам помешать. Пока мы были малы, они ловили и протыкали шилом наши мячи, жаловались на нас родителям и даже дошли до такой наглости, что написали на нас в милицию. Но мы быстро повзрослели и первое, выбитое кирпичом, стекло, поставило точку в противостоянии дедов и внуков – старые пердуны поджали хвостики и, боясь остаться в мороз без стекол, сжав зубы, терпели наши крики и вопли.

Сейчас я и сам старик, но не понимаю – чем мы мешали этим старым дуракам и дурам. Мне радостно, когда дети играют и кричат во дворе – жизнь, значитца, продолжается! Детский крик, как пение птиц - когда он утихает на душе становится тягостно. А им хотелось покоя, который они и нашли в своих могилах. Туда им и дорога!

Царь Горы

Правила Царя Горы повторять бессмысленно – их и так все знают. А вот гора – другое дело. Тут возможны варианты! Я уже говорил, что в нашем дворе без конца чего-то копали – то ремонтировали водопровод, потом прокладывали телефон, затем прокладывали трубы к новопостроенным домам – поэтому земляных куч было много и мы весело играли в Царя Горы, безболезненно скатываясь по мягкой глине или песку. Хотя матерей это не радовало – настолько грязные мы приходили домой.

Но – год-другой – и строительства прекратились, зато во дворе оформили детскую площадку, где был поставлен столик и гимнастическое бревно. Сначала мы попробовали играть в Царя Горы на столике, но наши матери воспротивились, поскольку за столиком девчонки пекли свои традиционные куличики. Бедные девочки – в детстве пекли куличики из песка, а став взрослыми – пекли куличики из теста и все пекли… пекли… и пекли до самой смерти – никакой жизни, одна готовка. Пришлось перенести игру на гимнастическое бревно, возвышающееся над землей почти на метр, падение с которого было весьма небезопасно. Кольку, было дело, приложили затылком так, что он потерял сознание. А мы, со страху, разбежались по домам, думая, что он сдох. А пока сидели и решали, что нам будет за убийство, Колька очнулся и с идиотской ухмылкой ходил в непонятках туда-сюда по двору. Как потом выяснилось – он никак не мог вспомнить, где его квартира. Первым в окно углядел живого Кольку Илья, обрадовался и выскочил во двор, а вслед за ним высыпали и мы. За этот случай Кольку дразнили «покойником» целый месяц если не больше. Видимо, у него все же произошло сотрясение мозга, поскольку с неделю болела голова, да и вид был какой-то «мертвецкий».

Классики

Иногда, когда было уже совсем скучно, мы играли с девчонками в «классики» – рисовали мелом прямоугольную таблицу в два столбца по пять клеток в каждом и прыгали по ним по какому-то правилу.

Сначала, точно - на одной ноге опрыгивали все клетки с 1 по 10, а что потом – не помню. Запомнилось только, что игра начиналась, когда биту (круглую жестяную коробочку из-под гуталина, такую в которой сейчас пакуют Киви), наполненную песком надо было бросить в определенный квадратик так, чтобы она не вылетела из него, а потом – прыгать на одной ноге, поддевая ею же биту на следующую клетку. Если проходил первый кон, то начинались какие-то сложные схемы.

Остальные игры моего детства были довольно традиционны, что тогда, что и сейчас ─ футбол, хоккей, одно или два касания.

В хоккей мы всегда играли в нашей хоккейной коробке «на простых ботинках», коньки мало у кого были. Наше детство было триумфом фигурного катания – его смотрели родители по телевизору. Девочкам покупали фигурные коньки, чтобы они стали фигуристками. Поэтому мы относились к конькам с пренебрежением – девчачий спорт. Хоккей стоял особняком, но для него (по нашему мнению) коньки были не нужны. Главное – клюшка. К ужасу, клюшки делались из низкопробной фанеры, размокали, расслаивались, трескались, а стоили, видимо, дорого, поскольку я помню, как мать, покупая мне очередную клюшку, наставляла: «на целую зиму – что хочешь делай – новую только на следующий год». Вот и заматывали мы сломанные клюшки изоляцией, подставляя в сломанные места какие-нибудь деревянные или металлические штуки, а порою и просто ветки, отломанные с дерева. Не жаловались – весело было. Ильюшке, помнится, родители купили алюминевую клюшку, у которой «кидало» было перфорировано дырками, чтобы оно не упиралось за воздух при резком щелчке. Ничего – максимум через неделю он ее сломал как раз по перфорации. Когда клюшке приходил конец, то играли оставшейся палкой.

Зато шайбы были неубиваемые – резиновые, тяжелые как смерть они били ужасно больно. Сколько раз, после попадания шайбы, некоторые из нас, скрючившись, минут по пять валялись на льду, понемногу приходя в себя. А с одним мальчиком произошла трагедия, но об этом я расскажу в другой главе.

Футбол, естественно, проходил в той же хоккейной коробке с малым количеством игроков. Вместо травы поле было покрыто мелким щебнем, что учило нас ловкости, осторожности и осмотрительности. Шлепнуться «рыбкой» на таком поле в погоне за мячом было не просто геройством, а героизмом!

Из азартных игр только домино и лото. В карты не дулись.

Сначала играли на щелбаны, а потом и на деньги.

В школе прибавилась скучно-тоскливая логическая игра «Морской бой», но во что только не будешь играть, чтобы скоротать сорок пять минут урока, выброшенных из нормальной детской жизни.

Детские книжки

Я ранее отмечал, что меня принялись учить читать и писать в очень раннем возрасте. Мать мечтала во мне открыть вундеркинда, как модно было говорить в то время. Может быть это слово вползло в умы простого народа после демонстрации антифашистского фильма «Мы – вундеркинды», а может быть повлияла, очень модная в то время, книга Доктора Спока «Ребенок и уход за ним». Хотя написана она была еще в 1946 году, но у нас появилась, по-моему, после визита Хрущева в Америку. Моя мамка и все ее знакомые читали ее запоем. Дурь какая-то – сотни тысяч поколений рождались и воспитывались безо всяких книг, систем и теорий – и выросли нормальными людьми. Гарантия тому – факт нашего существованию! Вдруг появляется краснобай, который советует как растить детей. И все, что удивительно, прислушиваются к его мнению. Не к словам старших, не к словам своих родителей, и даже не к собственному сердцу, а к словам какого-то трепача… Бред! Но факт!

Впоследствии, меня так же потешала Камасутра, по-моему, это такие области, которые в теориях не нуждаются.

В общем, читать я научился рано, вундеркиндом, правда, на горе своей матери, не стал, зато испортил себе зрение, что перевернуло всю мою взрослую жизнь. Романтика для меня была перечеркнута крест-накрест ─ я не мог стать, ни геологом, ни офицером, ни машинистом электровоза (о чем я очень сильно мечтал в раннем детстве). Даже профессия строителя и та - не для меня! Какой, к черту, строитель в очках! Смех – да и только! Вор или бандит из меня бы также не вышел. Не дай бог потерять очки - куда бежать, в какую сторону махать кулаками или ножом? Мне оставалось только тупое сидение за столом в какой-нибудь конторе или научном институте. Жалкое существование...

Поэтому, ставши взрослым, книги я особенно не жалую. Мне кажется, что люди должны больше слушать или смотреть книги. Приблизительно так, как наша Мать-Природа рассказывает нам шумом водопада или птичьим пением и показывает в поле или с холма. А не ломать глаза при плохом освещении, держа в руках, вблизи глаз, качающуюся книжку. Ведь все «природные» функции человека, связаны намного больше со смотрением вдаль, чем со смотрением вблизь. Охота, собирательство, сельское хозяйство, строительство – минимальное расстояние более полуметра. А дети держат книги в своих ручонках на расстоянии 15 сантиметров, причем многие часы! Вот и вырабатывается близорукость.

Если кого-то удивило слово качающуюся, то вспомните какого-формата делались тогда детские книжки. Большого! Еще добавить к этому плотную мелованную бумагу - вес получится тот еще. Удержать такую тяжесть четырехлетнему ребенку трудно. Вот и скачут перед глазами буквы, словно зайцы, унося куда-то далеко твое зрение.

Детских, сугубо детских, я прочел очень мало.

Из них мне в память крепко-накрепко въелись, полные бессмыслицы, строки: «А синички, взяли спички, к морю синему пошли, море синее зажгли…» Почему – чем глупее текст, тем крепче он врезается в память. Но это - непреложный факт! Не только я один запомнил эти, полные идиотизма, строки. Много людей, их до сих пор помнят.

Примечательно что когда, в конце 1970-х годов, создали мультфильм на эти дебильные стишки, там «синички» стали в «лисичками». Художники не решились визуализировать тот факт, что синицы берут в клювики спичку, а в лапки ─ коробок и поджигают море. Видимо им показалось это слишком нереальным. Неверно! Поэзия абсурда, должна плавно перетекать в кинематографию абсурда.

Принадлежат эти вирши, самому гадкому, по моему мнению, писателю ─ Корнею Чуковскому. Мать, бездумно, читала мне этот бред – «Тараканище», «Айболит», «Мойдодыр» и, наконец, «Бибигон». Я выдержал три бредятины с честью, но, когда мать дошла до «Бибигона», я сломался и начал вопить так, что чтение пришлось отложить. Несколько раз она пыталась продолжить начатое, но я сразу же начинал визжать и замолкал только тогда, когда она умолкала. Я ей так честно и сказал – «Бибигона» не хочу. Хотя фразу «стал, как негр черномазым» помню до сих пор и поддеваю ею, иной раз, своих приятелей «северных негров», родившихся в Этойстране и отлично понимающих русский язык.

Воспитанный на ласковых мамкиных колыбельных с понятными словами и объяснимыми чувствами, я не мог воспринимать «поэзию абсурда», оценить красоту бессмысленности фраз. Возьмем «Тараканище»: «Ехали медведи. На велосипеде. А за ними кот. Задом наперед». Рифма «кот» ─ «задом наперед» запоминается отлично. Но это же полный бред – задом наперед ходит рак, а не кот. Зачем этот Корнюшка дурит голову детям?

Читаем «Айболит»! Даже совсем маленьким (что значит инстинкт самосохранения), я понимал, что ─ одно дело ─ ужалила оса или стукнули в нос, а другое дело ─ попал зайчик под трамвай и ему ножки отрезало. Слушая этот словесный понос, я никак не мог поверить в то, что отрезанные ножки можно пришить. А также почему «шакал на кобыле прискакал».

(Много лет спустя в пьяной компании таких же охальников как и я, мы догадались, что Зайчик - это намек на Маресьева, а «шакал на кобыле прискакал» - грязная насмешка над основателем Чечни Буденным, везущим телеграмму из Кремля от Кремлевского Бегемота)

Ну, а «Мойдодыр», осмеяный вдоль и поперек великим пародистом Ивановым. «Вдруг из маминой из спальни, Кривоногий и хромой, Выбегает умывальник И качает головой…» Это ли не бред? Со времени сочинения Чуковским этого шедевра до моего детства прошло около сорока лет. Жизнь изменилась и я не видел никогда тот «настоящий» умывальник, именуемый «Мойдодыром». В мои годы их уже не ставили в спальнях, в наших домах была ванная комната. Я заходил туда к блестящей керамической штуке, которую мать называла «умывальник» и думал: «Как она может убежать, если приделана к стене на таких больших железных держалах?»

И много, очень много, из этого словесного поноса, оказалось ложью. Практически все. А дети не прощают тех, кто им врет. Дети вообще не любят, когда их принимают за детей, то есть выделяют из «взрослого» сообщества, когда им подсовывают именно «детские» книги, музыку, одежду, пряча от них «взрослое». Дети хотят идти со взрослыми наравне, а им ─ «кот, задом наперед…». Сплошная ложь.

Вот сказки ─ другое дело, недаром говорится, что «сказка ложь, да в ней намек». Там тоже разговаривают звери и деревья, там совершаются чудеса… Но это ─ мечта, а не ложь. А это большая разница. Волк в сказках, остается волком, несмотря на то, что ходит на задних лапах и беседует с зайцами. Может и характер у него в сказках совсем не волчий, но – он волк. Серый, громадный с нечесаным хвостом. Такой же как и в действительности.

А в «детских» шедеврах Чуковского мир стоит дыбом. Ничего близкого с реальностью. Очень обидно то, что пронеся в памяти через всю свою жизнь такие, не побоюсь этого слова, дурацкие, строки, я позабыл и Пушкина, и Лермонтова, и могу вспомнить только: «Мой дяд самых честных правил...», как хрестоматийное, да «Я помню чудное мгновенье..» и то, только благодаря романсу Михаила Ивановича Глинки. Обидно…

Когда я вспоминаю произведения Чуковского, то мне кажется это для него Максим Горький сказал: «Для детей, как для взрослых, только лучше…». К сожалению большинство, так называемых, «детских писателей», совершенно не помнят себя детьми и очень высокого мнения о себе. Посему, считая детей существами низшего умственного сорта, пишут для них полную околесицу. Вроде как ─ взрослые такое читать не будут, а детям все сойдет ─ они же глупые – не поймут, что околесица. Ой, неправы! Ой, неправы! Поймут, поймут и всю жизнь будут их проклинать за то, что в детстве, вместо прекрасных стихов Тютчева или Фета им приходилось слышать: «А подушка, как лягушка ускакала от меня…» Б-р-р-р-р!

Но были и другие книжки ─ хорошие ─ например, «Как я ловил Человечков» Бориса Житкова. Мне достался отменный экземпляр большого формата с картинкой парусника во весь лист. Да… Как завороженный я смотрел часами на этот корабль. Мне казалось, что если долго на него смотреть, то можно оказаться на нем, среди маленьких матросов и уплыть куда-то далеко, туда, где чудеса.

Мне очень нравился Носов, но не всем известный «Незнайка», которого я терпеть не мог, а «Веселая семейка», зачитанную мною до дыр. Там было все понятно и просто. Я даже хотел смастерить инкубатор, чтобы вывести цыплят, но мать предупредила, что из продажных яиц цыплята не получатся, надо брать яйца из-под курицы.

Был очарован произведениями Михалкова. «Веселые зайцы», «Трусохвостик» настолько сильно полюбились мне, что я включил себя в клан «Зайцев». Я превозносил зайцев, собирал фигурки, рисунки, рассказы о зайцах. Потом и себя стал считать зайцем.

Недавно я почитал снова эти произведения и понял, что меня в них так привлекало. Ну, конечно же ─ естественность и правдивость! Какие там к черту зайцы! Это обыкновенные люди с человеческими чувствами и страстями, с масками зайцев. Маскарад! Даже не сказка и, уж тем более. Не околесица. Трусохвостик боится, также как боимся мы, Зайка-Зазнайка ─ врет и зазнается, тоже как мы. И ничего фантастического, нереального. В этих произведениях я видел то же самое, что и в окружающем мире. Поучительные и полезные книги, эзоповым языком растолковывающие детям понятия этики, морали и поведения. Учебник жизни.

Еще мне нравилась книга «Буратино в Ленинграде» или, как я недавно выяснил, «Побежденный Карабас» Елены Данько. Что меня в ней восхитило? Наверное – современность. К сожалению, Алексей Толстой просто переписал старинную книжку про Пиннокио, сменив идеологию, но не изменив старинно-сказочной обстановки. Для меня эта сказка как бы висела в воздухе. Я, по малости лет, даже не мог предположить когда и где такое могло случиться. Сто лет назад, двести, триста? Никаких опознавательных знаков, кроме итальянских имен, не было,. А у Данько, был и самолетик, был и конкретный город Ленинград, были реальные современные люди и современные сказочные персонажи, вроде, Айболита. Читалась она очень живо и интересно и ее, как все любимые книги, я зачитал до дыр. Но купить ее повторно, ни матери, ни мне, не удалось ─ в те годы книги (хорошие) были таким же дефицитом, как и колбаса. Слава Богу, сейчас есть Интернет, позволивший перечитать эту книгу. И был очень-очень удивлен тем, что она написана в 1941 году ─ за двадцать пять лет до того, как я ее прочитал, такой современной она мне показалась. Хотя, если бы я был внимательнее, взрослее и умнее, то заметил бы, что там нет ни слова о, модной тогда, военной теме. Значит - книга довоенная. Но...

Попала мне в руки такая необычная книга, что полностью перевернула мое представление о книгах вообще. Не помню - сам ли я ее увидел в книжном магазине или мне принесла ее мамка. Не помню. Она называлась «Остров Тайн» Акеньтьева и Лобачева. Удивительная книга, полная ребусов, шарад, загадок и прочих хитростей. Я до этого уже разгадывал, и шарады, и кроссворды, и ребусы. Но! Они были сами по себе. А в этой чудесной книге загадки вмешивались в описываемое действие. Эту книгу нельзя было «просто читать» ─ не разгадав загадку нельзя было понять смысла дальнейшего. Поэтому хочешь-не хочешь, а приходилось ломать голову и разбираться. Потрясающее произведение. Сколько времени я провел над разгадыванием загадок в этой книге! Ой! Много! Зато разгадал все. И дочитал книгу до конца. Осталась только одна неясность ─ я не знал слова «бравада». Про написанное шифром сообщение персонаж говорит «глупая бравада». Обидно, что и мать не смогла разъяснить его смысл. Не могу считать себя знатоком русской литературы, но мне кажется, что второй подобной книги на русском языке нет. А жаль!

Читал с удовольствием книги «Занимательной» серии Перельмана – физику, математику, геометрию. Много полезного, интересного и примечательного я подчерпнул там. Если бы так писались школьные учебники, я бы, наверное, с интересом учился в школе. Могу сказать, что этими сведениями я прожил все десять классов, стараясь заглядывать в учебники только в случае крайней необходимости.

«Учебной» книгой, которую я читал с несоизмеримым удовольствием была Левшинская «Карликания и аль-Джебра». Настолько интересно (в чем большая заслуга автора иллюстраций, фамилию которого я не помню, но до сих пор помню Икса в его черном плаще) и занимательно преподнести основы арифметики и алгебры, мог только истинный мастер. Спасибо автору за его труд. Математику, которую я не любил в детстве, и не люблю до сих пор, считая, «неестественной» наукой, я изучал по интересным приключениям Нулика в волшебной стране. Чудесное было время.

И последняя «детская» книга, которую я прочитал, была «Карлсон, который живет на крыше». Мне, русскому, было в этой, шведской, книжке понятно все ─ и юношеская любовь Бетан, и безразличие Боссе к Малышу, как к младшему брату. Но от хамства Карлсона меня воротило! Я тогда еще не мог понять, что Малыш и Карлсон ─ это две стороны одного и того же человека. Что все в мире имеет две противоположные стороны, находящиеся в постоянном соперничестве. Поэтому я очень переживал за Малыша, насколько же он одинок по жизни, что вынужден дружить с этим, стервецом, Карлсоном, который обманывая, пользуясь доверчивостью мальчика, постоянно остается в выйгрыше. Карлсон мне дико не нравился, поэтому все картинки с ним я исчеркал черным карандашом. А, после того, как прочел книгу в третий раз, просто выбросил в помойку. И только впоследствии осознал, что «Карлсон...» не детская книга, а книга про деьтей для взрослых, дабы они лучше понимали своих чад.

Других детских книг у меня либо не было, либо они, не произведя на меня никакого впечатления, начисто вылетели из памяти.

Помнится в каком-то классе нам потребовали прочесть какого-то «Оле Лукойе». Такой книги у меня в доме не было, я пошел в библиотеку, но и там ее не было. Второй раз было идти лень да и читать не хотелось, поэтому я спросил у ребят - про что там и кое-как, на троечку, сдал изложение

Я очень рано потянулся ко «взрослым» книгам, которых у нас было предостаточно - мать покупала первые попавшиеся книги, разных заграничных авторов, но по занятости и, одновременно, своей лености, не читала их. Поэтому на огромной книжной полке я мог найти, и Стендаля, и рассказы австралийских авторов, Стефана Цвейга и африканскую лирику, Альфонса Доде и воспоминания Ивана Рахилло, Греческие Эпиграммы и даже «Золотого осла» Апулея с пикантными иллюстрациями, несвойственными нашему социалистическому книгоиздательству. Я же набрасывался на них, как голодный на буханку, поскольку пытался найти в них то, что прятали от нас детские борзописцы в «детских» книжках - ПРАВДУ ЖИЗНИ!

Детские шалости и хулиганства

В этой теме мне похвалиться нечем. Мои детские хулиганства не вышли за пределы традиционных. Да, я не сочинил ничего нового, а двигался давным-давно проторенным путем. Мы издевались над взрослыми, над животными и расписывали стены непристойными надписями.

Взрослые и кошельки

Любимым занятием было передразнивать пьяных, тем паче, что недостатка в них не было. Когда пьяный шел по нашему двору или приближался к нему, то мы, обычно, гурьбой пристраивались за ним и гротескно повторяли его движения. Стоило ему покачнуться, то мы шатались так, что слетали с дорожки или шлепались на колени. А если он рыгал или начинал блевать, то мы изображали это с таким усердием, что нас на самом деле начинало тошнить. При этом мы вопили как свора чертей и иногда пьяные нас замечали. Чаще всего они просто ругались матом, иногда умильно улыбались, но всегда продолжали путь, не задерживаясь на наши выходки. Услышав, что пьяным в белой горячке мерещатся черти, мы принялись показывать им рожки пальцами или веточками. Бывало, что брали веревку, обматывали вокруг шеи и, поднимая свободный конец вверх, высовывали язык, намекая на то, что белгорячечники зачастую вешаются. Многие хохотали, но находились отморозки, которые зверели с пол-оборота и кидались за нами в погоню, Чаще всего обходилось без серьезных происшествий, но помню, что нескольких пьяных подводили ноги и тогда они, падая, бились лицом об землю или о корни деревьев. Мы делали шухер, зная что пьяный рассержен не на шутку, поэтому не могли увидеть, как и в каком состоянии он встает с земли. Иногда мы специально кидали пьяному под ноги какую-нибудь ветку или натягивали веревку, чтобы тот упал. Ну так ─ для смеха. В общем, наши отношения к пьяным были самые разнообразные ─ от простого насмехательства до ненависти. Видимо, виноваты в этом были наши родители, проклинающие пьяных и пьянство, а также кино и телевидение, постоянно высмеивающее пьяных и обличающее пьянство.

Только сейчас я понимаю, почему в то время так сильно шла борьба, даже скорее не борьба, а именно ─ обличение пьянства. Некоторые круги пытались поставить знак равенства между словами «русский» и «пьяница». Посмотрите тогдашние фильмы - нигде вы не увидите, ни пьяного грузина, ни пьяного еврея, только русские, русские и русские. Подняв после войны тост за Русский Народ, Сталин, тем самым подписал ему тернистый путь насмешек и оскорблений, но зато сумел расколоть фронтовое братство, да и всю страну. А после смерти Сталина начинается открытое насмехательство, преподношение русских как самого пьяного, глупого и недотепистого народа. В это немалый вклад внесли известные артисты ─ Аркадий Райкин, Георгий Вицин, Юрий Никулин.

Издевательствам над двумя старухами, Поносьевной и Кошатницей, жившими в нашем подъезде, я посвятил целую главу и повторяться не буду.

Нравилось нам привязывать кошелек на веревочку и дергать его в тот момент, когда человек нацелится на него рукой. Здесь нужно было иметь отменную реакцию, иначе кошелек мог попасть в руки взрослого, а он у нас был один-единственный, купленный в складчину, на уворованные у родителей деньги. Делали мы это обычно у магазина «Радуга». Вход в него располагался с правой стороны, если смотреть с фасада ─ совсем не так, как сейчас у магазина «Магнолия»57. Выступающая витрина, оставляла в самом низу ненаблюдаемое пространство, где можно было без проблем протянуть веревку и спрятаться. Вся команда стояла неподалеку от входа и наблюдала за людьми, а «водящий» (назовем его так) на карачках прятался под выступающей витриной, следя за тем, чтобы кошелек не достался врагу. Мимо водящего почти никто мимо не проходил и не обращал на него внимания, ибо переход располагался точно там же, где сейчас подземный и все шли оттуда к дверям магазина. Жители 26 дома обходили «Радугу» слева, поэтому около водящего мог пройти, либо житель самой «Радуги», либо, кто-то из нашего двора, а таких было немного. Еще одно, что может быть непонятно современному читателю (ведь полвека прошло) - по тротуару, вдоль сломанного ныне 1 корпуса 24 дома никто не ходил. Вообще, гуляющих без дела, личностей, как сейчас, тогда почти не было.

У Дольского есть такая фраза «как жестоки наши юные года…», насколько кратко и насколько емко сказано про то, что детство не знает милосердия и жалости. Не испытав страданий, не страшась смерти, оно, порою, обрекает других на мучения и гибель. Причем обрекает со смехом, не задумываясь, что же произошло.

Вот ─ забавная игра, но сколько с ней связано неприятностей для взрослых. Помню, старушка, слишком сильно рванувшись за убегающим кошельком, не удержала равновесие и упала сначала на колени, а потом и на ладони. Колени у нее были начисто содраны, она стонала, а мы бегали рядом и кричали: «молись Богу!, лбом, лбом стучи ─ Бог подаст кошелек». Боже мой с какой ненавистью смотрели на нас работницы магазина, которые выскочили помочь старушке подняться.

Один мужчина, который шел в толпе, решил схитрить и чтобы никто не видел, как он поднимает кошелек, присел, будто бы завязать шнурки. А потом правой резко дернулся за кошельком. И ухватил его! Тогда водящий (не помню кто дергал веревку тогда) рванул ее изо всех сил, всем своим туловищем. Ну оборвет веревку ─ так оборвет, что же делать! Не отдавать же кошелек мужику. Тот держал его очень крепко и это его сгубило. Рывок веревки нарушил шаткое равновесие и приложил его башкою аккуратно об бетонный выступ витрины. Удар был звучный! Кошелек он выпустил и даже вскочил, но схватившись обеими руками за голову покачиваясь присел и бормотал какие-то проклятья. Как всегда в таких случаях, мы сделали атас.

Дети ─ упертые создания. Взрослый бы, играя в эту игру, пошалил бы два-три раза и успокоился. Мы же ходили на нее как на работу, заставляя каждый день людей падать, ударяться и ронять авоськи с продуктами.

Один раз мы чуть было не попались. Кто-то, видимо, уже ученый или заметивший нездоровый детский ажиотаж около дверей магазина, торгующего тканями, сделал вид, что глядит на кошелек, а сам рванулся к водящему. И, если бы не его быстрые ноги и мы, которые стали бросаться в него песком (наша дворовая тактика - сколько раз мне глаза засыпали, наверное, поэтому к старости и подослеп), то не сдобровать бы водящему ─ потащили бы его в детскую комнату милиции, а может быть оборвали бы уши.

Наученные горьким опытом, мы вечерком, пока никто не видит, протянули леску, взятую у рыболова Ивана, между деревцем росшим прямо у самой витрины и телефонной будкой стоявшей поодаль у автомобильного проезда во двор. Это нам несказанно помогло в тот момент, когда еще один умный мужчина решил поймать дергальщика кошельков. Ух! Как он полетел, причем не плашмя на грудь, а, подсеченный леской, он повернулся и упал на плечо с таким визгом, как собака, которой на лапу уронили кирпич.

Конечно, все это не могло пройти безнаказанно. Сначала, мы, выполняя роль шухера, засекли во дворе 28 дома участкового. Он, дурак, не сняв форму, стоял и караулил, когда мы начнем хулиганить. Передав по цепи «атас», все разбежались.

На некоторое время мы прекратили свои бесчинства. Но время шло, нас никто не беспокоил, и захотелось снова поиздеваться над глупыми и жадными людьми. Проведя несколько успешных операций, мы услышали, что по улице катит милицейский мотоцикл с двумя мильтонами. Улицы были пусты, такого дикого шума как сейчас не было и треск мотоцикла мог не расслышать только глухой. А куда легавым угнаться за нами, мальчишками, на своем мотоцикле! Никого не поймали! Но ─ напугали, то есть, свое дело сделали. Больше мы кошелек на веревочку не привязывали.

Но кошелек остался, ему надо было найти какое-нибудь применение. Решили набить его своим дерьмом, а потом положить около помойки ─ будто бы кто-то потерял, выбрасывая утром мусор. Мусоропроводов у нас не было и мусор приходилось самим относить в помойку, которая стояла посередине между тремя домами. Лишний раз никому ходить не хотелось, поэтому малочисленный в то время мусор или заворачивали в газетку или клали в авоську, которую засовывали в сумку или карман, после того, как вытряхнули мусор.

Но тут возникли проблемы ─ всем хотелось увидеть, что будет, когда жадюга, охочий до находок, подымет кошелек с дерьмом, но никому не хотелось набивать его этим. Поняв, что шутка номер один срывается, на это решился я. Но шутка все-таки сорвалась. Вернее сорвалась для нас - о том, что произошло мы могли только предполагать и, по-моему, нам это было только на руку, поскольку мы могли фантазировать и хохотать до упаду.

А было так ─ кошелек с дерьмом был брошен около мусорного ящика. Две бабушки, выносившие мусор, не обратили на него никакого внимания. То ли они были слепы, то ли не привыкли брать чужое, а может, испугались, что хозяин кошелька сейчас обнаружит пропажу и вернется за ним и им, вследствие старости, не удастся от него убежать, сжимая в руке его кошелек. Придется отдавать, что стыдно и неприятно. Мы были в шоке ─ что народ разбогател до офигения? Почему никто не нагибается за кошельком? Может на нас обращают внимания и стесняются? Тогда решили отойти от помойки подальше и сделать вид, будто беспечно играем, а самим - наблюдать. Благо тогда в нашем дворе деревьев не было и территория хорошо просматривалась. А скажу погода была что ни на есть отвратительная и торчать на холоде и мелком противном дождике было неприятно, но мы хотели увидеть как счастливый обладатель кошелька вляпается в дерьмо. Поэтому мокли, мерзли, но терпеливо ждали.

Наконец из первого корпуса вышла дородная тетка лет сорока одетая в светленький, неопределенного цвета и рисунка, домашний халатик советского образца, который висел на ней как мешок для картошки, прикрывая громадные телеса. Ее жаркая натура допускала нахождение на такой погоде с голыми руками и ногами. В руках она держала оцинкованное помойное ведро, заполненное какими-то очистками. Опрокинув с размаха ведро в контейнер, она скосила глаз вниз и увидела кошелек. Мы замерли ─ сейчас должна быть ржачка! Тетка, несмотря на свои внушительные размеры, так быстро присела, оголив толстые ляжки, и так резко схватила кошелек, что, если кто-то не знал, то и не понял бы что произошло. Мы ждали главного, но она также быстро сунула его в карман своего халатика и не торопясь двинулась обратно.

Кошелек пропал и больше мы так не шутили.

Животные

Мы издевались не только над людьми, но и над животными тоже. Хотя в гораздо меньшей степени, поскольку животные, несмотря на свои скромные размеры, могли дать нам достойный отпор и, практически всегда, выходили победителями.

В кошек и собак камнями мы не кидали. Во-первых, хрен в них попадешь, а, во-вторых, после этого кошка или собака убегала так далеко, что становилось совершенно не интересно. Таскать кошек за хвосты тоже не таскали. Я рискнул один раз, а потом мать долго лечила мне руку, ругая и меня, дурака, и поганую кошку.

Несколько раз мы пытались запустить «ракету» ─ кошку или собаку с привязанными к ней консервными банками, которых всегда было вдоволь на помойке. К тому же, мы изо дня в день играли «в банки», поэтому определенный запас у нас был припрятан всегда. Старшие ребята уверяли, что это уморительное зрелище - кошка летит по двору, как угорелая, а за нею на веревке с диким шумом несутся банки. Они лет пять-семь назад пускали у себя в деревне - потом этих кошек уже никто больше не встречал. Значит они, или добегали до райцентра, или тонули в реке.

Но у нас ничего не получалось. Кошка пробегала несколько метров и замирала, понимая, что грохот замолк. Двигалась снова ─ грохот начинался. Она снова замирала и до нее доходило, что виновата веревка, которую к ней привязали. После чего, пыталась любой ценой освободиться от нее. Если мы кидались на кошку с палками, топали ногами, она отбегала от нас подальше, останавливалась и начинала отгрызать веревку. А иногда она проносилась среди кустов и резким рывком срывала с себя веревку. Похоже, что московские кошки, за долгое время общения с людьми цивилизовались и стали хоть что-то соображать. И лишь только раз мы насладились этим зрелищем. Сопливый Серега, приволок здоровенного кота, подманив его на объедок, выуженный из помойки. Вот тот летел, действительно, ракетой! Мы попытались его догнать, но не тут то было. Он сиганул по двору так, что пятки сверкали. Хотя весь этот ужас длился всего несколько секунд - пронесшись по двору, кот залетел в детский сад, у которого (сохранилась до сих пор 2018 г.) ограда представляла собой частую решетку. Кот проскочил в отверстие, а банки - нет и оторвались.

Собаки вели себя еще хуже ─ они просто не реагировали на консервный грохот. Гремит и гремит, а им-то что! Самые дурные начинали чуть ли не играть с этими банками. Другие ходили весь день по двору грохоча консервами, пока какой-нибудь взрослый, проклиная малолетних идиотов, не отвязывал их. Видимо раньше в Москве было менее шумно и собаки боялись грохота. Поэтому старшие ребята и могли запускать «ракеты». А мы такого удовольствия были начисто лишены, поскольку наши, районные, собаченции к шуму и грохоту были привычны. Сколько я помню свое детство ─ постоянно, что-то строилось. Сначала АТС, потом дом 17, затем еще какие-то здания, то выроют яму, то закопают, то опять выроют...

Несколько раз мы пытались связать между собой кошку и собаку. Но это было совсем не интересно. Увидев собаку, кошка начинала биться в руках так, что удержать ее не было никакой возможности. Да и собаку приходилось держать изо всех сил, чтобы она не порвала кошку раньше времени. Только один раз, найдя каких-то малохольных, что кота, что собаку, мы связали их веревкой. Собаке привязали к ошейнику, который на ней, к нашему удивлению, был, а кота обмотали веревкой с несколькими узлами. Они стояли совершенно не реагируя друг на друга. Дав пинка под зад собаке, мы, практически, натащили ее на кота. Он, наконец, испугался и побежал, но тут же, даже не дав натянуться веревке, полез на дерево. Собака поставила лапы на ствол и принялась лаять. Кот полез еще выше ─ на всю длину веревки. Но тут, гавкнув всего раз пять, собака решила дать задний ход. Ха! Не тут то было ─ ее ошейник соединялся туго натянутой веревкой с сидящим высоко на дереве котом. Собака ошалела и, стоя на задних лапах, начала дергать головой из стороны в сторону, пытаясь оторвать кота от ствола дерева. Но фига!. Двадцать кошачьих когтей держались крепко. Мы хохотали до упаду! Нам очень было смешно как собака «танцует». Кот тоже начал громко мявкать, поскольку веревка тянула его вниз, к собаке. Мы стали спорить ─ сможет ли собака стащить кота и сожрет ли она его или от страху припустится наутек, таща кота за собой. Но наши споры разрешились весьма неожиданно и просто – узел на коте растянулся и веревка быстрой змейкой сползла к собачьим лапам. Встав, наконец, на все четыре ноги, собака почувствовав свободу, рванула так, что мы только ее и видели, волоча за собой прекрасную бельевую веревку, на которой тетя Зоя сушила белье. Жаль, что она теперь ее больше не увидит. Расстроится ─ украли веревку! Мы-то надеялись, наигравшись с собакой, веревку вернуть. Но наказания мы не ожидали. Веревки тогда были дороги и редки, да и магазинов было мало, поэтому крали их женщины друг у друга довольно часто. На нас не подумают.

Еще были голуби. Для нас это были всего лишь мишени в стрельбе из рогатки. Никаких чувств к поганым сизарям мы не испытывали. У меня такое ощущение, что мы их даже за живых-то существ не принимали. Кошачий корм – и только. В нашем дворе было очень много кошек и, если кто-то, удачно, пулькой, сделанной из гвоздя, попадал голубю по башке и тот подыхал, то его сразу же съедали кошки. И нам казалось, что они благодарны нам за это, поскольку, нажравшись свежатинки, становились добрыми, катались по земле, давали чесать свое пузо, громко урчали и никогда не выпускали когти. Поэтому голубей мы старались бить почаще. Хотя для того, чтобы свалить голубя надо было попасть ему точно в голову. Ну а это не всегда и не каждому удавалось. Обычно охота заканчивалась тем, что голуби подпрыгивали на метр, махали крыльями и снова возвращались на исходную позицию, дай бог, что потеряв одно перо.

Мы ловили голубей, дабы отдать их кошкам на съедение. Обычно мы связывали голубю крылья и клали его перед подъездом, любуюсь, как к нему с разных сторон подкрадываются кошки. Теребят его своими лапами, а он дергается, замирая от страха. Затем, наигравшись, кошки набрасываются на него и, в конце концов, сжирают, при этом дерясь друг с другом за самые лакомые кусочки.

Ловили мы сизарей тазом или ящиком, ставя его на палку, к которой была привязана веревка. Под таз насыпались хлебные крошки и в нужный момент дергалась веревка. Если ящика или таза под рукой не было, мы привязывали веревку к ручке двери подъезда, которая была на пружине, и держали дверь открытой. В подъезд насыпали опять же хлебных крошек. Увидев, что несколько голубей переступили порог, веревку отпускали. Остальное было несложно.

И только Илья Басиладзе мог поймать голубя на помойке голыми руками. Но он ловил только белых, породистых, голубей, которых мы разводили на чердаке второго корпуса, над квартирой Генки Семикова. Помойка была обнесена забором в полтора кирпича, на который насыпался хлеб. Илья присаживался под забором и ждал, когда над ним начнет клевать нужный голубь. Рывок - и он держал голубя в ладонях, которого мы бережно относили в импровизированную, сделанную из старых ящиков, голубятню.

Связывание дверей

Особым шиком было портить замки и заклинивать двери. Делали это мы редко, но метко. На наше счастье в начале 1960-х годов появились цилиндровые замки с маленькой тоненькой замочной скважиной, в которую достаточно было засунуть обычного песка или земли, кусочек тетрадной странички, обломок спички или скрепки, чтобы, после этого, открыть замок ключом стало невозможно.

Раньше в старые замки с огромной скважиной надо было насовать целый ворох гвоздей, скрепок, бумаги, чтобы они забарахлили. Но – легко пришел – легко и ушел, как говорят англичане, поэтому такие замки очень просто очищались от мусора.

Такую гадость мы делали только тем, кого уж очень не любили. Я помню всего пять таких случаев, в число которых входил какой-то мужик из соседнего (26) дома, проколовший нам мяч за то, что мы попали им в его окно, хотя стекла и не выбили. Мы подкараулили, когда он выйдет из дома, позвонили в его дверь – никто не ответил. И засунули в узкую замочную щель обломки спички, сдобрив их грязью с газона. А потом, вечером, спрятавшись в кустах, смотрели как он бегает по двору в поисках какого-нибудь знакомого, кто помог бы ему открыть дверь. Наслаждались глухими ударами выбиваемой двери, матерной руганью и прочим шумом. Примечательно то, что мужик оказался с мозгами – поняв откуда ветер дует, он никогда больше не мешал нашему футболу. Урок пошел ему на пользу.

Такие хулиганства выполнялись элементарно, поскольку взрослые были на работе часов до шести-семи вечера, а мы приходили из школы в час-два. Могли и раньше.

Еще одной бабуле долго пришлось ждать помощи - ее дверь открыли только в двенадцати ночи, поскольку она слезно просила не ломать ее дверь, а выковырять замок. Она провинилась отведя в милицию Пестрого Игоря за то, что он орал матерно во дворе. Как хороший мильтон, завернула ему руку и потащила в 124 отделение в детскую комнату. Пестрый струхнул не на шутку и чистосердечно во всем признался. Его родители получили частное определение, а самого поставили на учет. Такое оскорбление надо было смыть. Поэтому в ее замок было засунуто столько всего, что выпирало наружу. И земля, и спички, и фольга от шоколадки, и газетная бумага. Все эти причиндалы были обильно смазаны силикатным клеем и утрамбованы. Со страху, что нас узнают по следам клея на руках мы отмыли их до зеркального блеска, чем только выдали себя. Но не придерешься - чистые руки не улика! Я думаю все догадались, но отмолчались.

А вот привязывали и припирали двери палками мы то и дело, поскольку это не составляло большого труда, ведь входные двери в наших домах, вопреки пожарной безопасности, открывались не наружу, а внутрь. Один, недавно умерший, архитектор уверял меня, в необходимости этого. Дабы – такую дверь легко выбить с разбега, если, например, приезжает ментовский наряд. А при пожаре давки не будет, поскольку в квартире мало людей – можно и вовнутрь открыть. В довершение всего строители украсили входные двери огромными П-образными ручками с большим зазором между ручкой и дверью.

К ручке было легко привязать веревку или засунуть в нее палку, которая цеплялась за косяк двери и не позволяла открыть дверь. Поскольку двери находились в нашем доме друг против друга, мы связывали их попарно – одну к другой. Достаточно было двух кусков веревки, чтобы заблокировать все четыре двери на площадке. После чего можно было давить на кнопки звонков и орать во все горло: «Пожар! Спасайтесь! Горим!» А потом давиться от хохота, глядя на то, как жильцы пытаются открыть свои двери. Веревки плотно не держали, поэтому, те, кто открывали двери, начинали через некоторое время дергать друг друга, вопить и ругаться. А мы тихонько выбирались из подъезда и проползали вдоль стены дома, чтобы заблокированные не могли в окно увидеть нас. А иногда отсиживались на чердаке. Но недолго мы веселились. После одного: «Пожар! Горим!» некую старушку, которую я толком и не знал, положили в больницу – она так сильно дергала дверь, что получила инфаркт от страха. Это уже пахло уголовкой, поэтому родители ругались на всех подряд, пугали тюрьмой и зоною и мы закончили издеваться над взрослыми…

хотя продолжали издеваться над своими ровесниками. Как было приятно позвонить по телефону, покойному ныне, Кольке Пилясову и сказать, что я стырил сигареты «Ява», зная, что его дверь привязана к соседской и что в его подъезде все на работе и, несмотря на наличие в его квартире телефона, никто не поможет ему открыть дверь. А, когда часа через два он выбирался на волю с воплями: «какие-то суки привязали мою дверь», то как сладко было ему сказать, что мы с Серегой выкурили все три сигареты в роще (там мы обычно курили, поскольку место было оченьно безлюдное) и не фига было опаздывать.

Ну а когда нам стало уже не одиннадцать, а тринадцать лет, мы стали уговаривать девчонок позвонить по телефону какому-нибудь «привязанному» и назначить ему встречу, а потом громко ржали представляя, как этот несчастный пытается, повинуясь голосу плоти, вырваться из дома.

Расписал подъезд под хохлому

Самое эффектное деяние моего детства состояло в том, что я расписал нецензурными словами весь свой подъезд с первого по пятый этажи. За что получил нагоняй от матери и укоры соседей, сводившиеся к тому, что, если у ребенка нет отца, то ему прямая дорога либо в дурдом, либо в тюрьму. Помню как отец Вовки Петухова, встретив меня, сказал: «Ну, что, дурак, сделал? Зачем?» Ответить на такой простой вопрос я не смог. Нет, нет, я не боялся Петухова-отца, он слыл очень спокойным и уравновешенным человеком, я никогда не слышал чтобы он голос-то повышал. Просто я не знал, что ответить, поскольку сам не мог понять зачем и почему я это натворил. Теперь-то я понимаю - это было подспудное стремление к творчеству, побуждающего одного строить, а другого - ломать. К сожалению, в нашей среде, малоимущих рабочих и служащих, где не имели представления о музыкальном, художественном, литературном образовании и эстетическом воспитании, это стремление принимало подобные уродливые формы.

- Эх, Вовка! ─ продолжил он ─ сядешь или сопьешься! Отца-то нет! - И ушел.

Его слова не сбылись, вернее сбылись, только в его сторону. Его сын спился, а не я. Поэтому не спешите вешать ярлыки детям по их хулиганствам. С кем чего не бывает. Все шалят и шалят по-разному. Мне кажется, что крупные детские шалости говорят о «крупной» натуре ребенк. Скажем так: «большому кораблю ─ большое плавание». А вот тихость в поведении, это не обязательно «тихость» и покой в душе. Душа может бурлить и гудеть, но трусость заставляет притишаться, принижаться и молчать. Молчать до поры, до времени. Будет действительно страшно, когда все, что накопилось в нем за многие-многие годы, выплеснется наружу.

Я даже не помню как все это произошло. Обычно мы писали «кошатница – сука» или «Марина – блядь» и все. Но это тщательное заполнение всего подъезда одними и теми же нецензурными фразами и словами. Зачем? Почему? Думается это было - простое детское соревнование. Возможно, что я, увидев чистую, новопобеленную, стену, раскинувшуюся передо мной, как огромный лист бумаги, повинуясь, как я ранее отметил, зову творчества, написал первое слово. Колька, решив не отставать, - второе. Я, назло ему, третье. Он, назло, теперь, мне - четвертое... и - понеслось. А остановились мы только у моих дверей, то есть на последнем этаже, когда этот гигантский лист белой стены закончился.

Читатель, обрати внимание ─ почти полностью исчезли из граффити нецензурные слова. Иногда можно встретить классическое «Марина блядь» или «Ира сука», но весьма редко. Зато в обиходной речи молодежи матерщина стала нормой. И парни, и девченки уже не ругаются, а разговаривают матерно. Мы на каждом заборе писали «хуй», как вызов системе с ее запретами, законами и табу. А если не считать, что «хуй» стыдное, запретное слово, зачем же его писать? Ведь, и в наше время, да и сейчас, к примеру, слово «хлеб» мог еацарапать на стене только полный идиот. И это хорошо ─ нельзя запрещать слова. Запрещая слова, мы запрещаем мысли. Поэтому в тоталитарных странах народ не отличается умом и сообразительностью. Слова ни в чем не виноваты, чтобы их запрещали! Виноваты те, кто почему-то счел слово «пизда» непристойным, а влагалище ─ пристойным. Почему? Чем «пизда» непристойней «влагалища». По моему мнению «пизда» даже проще произносится и приятнее на слух.

И вот, любимые нами, запретные, слова длинной строчкой протянулись с первого по пятый этаж аккуратненько над новопокрашенной краской.

А закончилось это тем, что кто-то из соседей сказал моей матери, что именно я расписывал подъезд «под хохлому». Не знаю ─ вряд ли меня видели и не остановили. Наверное, догадались по размаху ─ у кого же еще хватит сил и терпения на все пять этажей. Работка-то не хилая. Мать впала в истерику, что-то кричала, вопила, пила валерьянку, валилась на кровать, делая вид, что умирает, обливалась слезами ─ в общем, вела себя так, как вела всегда, когда узнавала про какую-нибудь мою шалость. Оторавшись, с демонстративно распухшим от слез лицом, она отправилась вместе со мной затирать непристойные фразы на побелке.

Работали мы вдвоем ─ Кольку я не выдал. Мать поняла, что мы набедокурили вдвоем, но доказать не могла ─ я утверждал, что был один. Оттирать было неинтересно и я, то плакал оттого, что мне в глаза попала пыль, то кашлял и задыхался от той же самой пыли, но мать была неумолима и говорила: «сумел напакостить ─ сумей и ответ держать». Так, с переменным успехом, мы добрались до третьего этажа. Многие возвращаясь с работы, увидя нас за этим уморительным занятием, спрашивали у мамки: «Твой?» Мать, понурив голову, ничего не отвечала, стараясь не смотреть на проходящих. После чего, каждый раз, не преминула мне заметить: «Вот все из-за тебя! Ты меня опозорил! Как я людям в глаза смотреть буду!»

Потом всхлипывала и мы продолжали скрести побелку.

А вот на третьем этаже я, наконец, понял, как можно было отвязаться от этого неинтересного занятия. Я сымитировал свистящее дыхание, появляющееся у меня при ложном крупе. Мать струхнула, потащила меня домой, уложила в кровать, тепло укутала, напоила горячим чаем и даже перестала всхлипывать. Я согрелся, улегся, а она отправилась дальше «зачищать» подъезд. Спасибо ей и на этом.

Больше я нигде никаких надписей не делал. Только в 831 школе один год я писал мелом на асфальте или лыжами на снегу оскорбительные надписи про учителей и своих неприятелей. Но это уже другой рассказ.

Суеверия моего детства

Сглаз

Главным суеверием, отравившим мое детство, был сглаз.

И мать, и бабка во всех своих и моих несчастьях и неудачах винили исключительно сглаз. Какая бы напасть на меня не свалилась - значит меня сглазили. Начинал ли я, ни с того ни с сего, капризничать, или баловаться, или у меня неожиданно заболевал живот, поднималась температура, спотыкался ли я, обдирая колено – причиной всему был – сглаз. Казалось, что весь мир глядит на меня лишь для того, чтобы сглазить, а значит причинить мне зло. Почему-то в добрые взгляды, ни мать, ни бабка, ни многочисленные их подруги и знакомые не верили. Только в злые. Видимо, «каковы сами, таковы и сани».

Интересно, что источником сглаза признавались исключительно только женщины. Буквально только два или три раза мать вздрагивала, видя, как какой-то мужик (слово мужчин до сих пор отсутствует в ее лексиконе) на меня косо смотрит – не сглазил бы! И все – сказала и тотчас забыла. Такого страха, как перед женским сглазом не было.

Добрые слова и взгляды еще сильнее, чем косые, пугали и настораживали мою мать. Она понимала, что доброе слово, ради добра не скажут. Поэтому, не дай бог, какой-нибудь бабушке с улыбкой посмотреть в мою сторону, а тем более, заговорить со мной или сказать какую-нибудь избитую фразу, вроде: «какой хороший мальчик». Меня тут же обхватывали, стараясь загородить лицо руками, платком или шапкой и уводили куда-нибудь подальше. А мать, сквозь зубы цедила: «глазит, стерва!», Стараясь поворачиваться к сглазчице исключительно спиною. И вполне естественно, что я сразу же начинал капризничать, поскольку из шумного людного места, где я мог играть со своими сверстниками, меня затаскивали куда-нибудь в кусты или за угол джома, где меня не могли достать «злые взгляды», но и не было никакой радости там находиться. Соответственно суеверие-сглаз сбывалось.

Помню, что как-то мать со всего маху вдарила по руке женщине, дотронувшейся до моих волос, со словами: «какие хорошие волосики у вашего сына». Завязался скандал с визгом, криком, перепалкой, между мамкой, этой женщиной и подбежавшими на шум еще какими-то тетками. А потом, и это запало мне в память, меня мыли в каком-то очень вонючем растворе и бабка шептала сквозь зубы какой-то заговор, который я, толком и не расслышал.

Когда мать замечала внимательный, тем более, пристальный, взгляд, в мою сторону, главным образом, темных глаз, то начиналась такая карусель, хоть святых выноси. Особенно в тех случаях, когда от назойливого взгляда некуда было деться. Например, когда мы стояли в очереди. Тогда мать прижимала меня лицом к своей юбке, накрывала голову ладонями и шептала какую-то ахинею, вроде: «не бойся, милый, она тебя не видит, я тебя закрою». Конечно, ничего я не боялся, кроме одного – перечить матери, объясняя, что не нужно меня прятать от какого-то дурацкого взгляда. Поэтому я терпеливо выжидал, пока она успокоится и отпустит меня побегать-попрыгать. Я помню то, что совершенно равнодушно относился к материнским причудам, не давая им, ни положительной, ни отрицательной оценки, кроме тех случаев, когда меня уводили с игровой площадки или от места, которое мне нравилось. Тогда я крепко злился на мать.

Веру в сглаз особенно сильно подогревала моя тетка «мама Нина», у которая в то время открылось психическое расстройство, в конце-концов приведшее ее в лечебницу в 1969 году.

Она, как все психически больные боялась. Боялась всего. Боялась, что через стены подслушивают, что в окна подглядывают, боялась того, боялась сего, но больше всего боялась, что ее сына заберут в армию. Поэтому делала все возможное, чтобы превратить молодого парня в инвалида и, как ни странно, преуспела на этом поприще.

Был у нее и еще один пунктик – смертельно боялась она, что Димка женится и приведет жену в их трехкомнатную квартиру. Поэтому она всеми правдами и неправдами старалась отвратить его не то, чтобы от общения, а даже от мысли, о противоположном поле. На Димку это действовало, как красная тряпка на быка, он бузил, скандалил, но для любящей матери это был в чистой форме сглаз. Своей вины в дурном поведении сына она не усматривала и чувствовала в этом один только сглаз. Благо жили они в девятиэтажном доме, где квартир и людей было предостаточно.

Учился Димка из рук вон плохо и все его двойки и тройки списывались на сглаз. «Вот, были в магазине и женщина попросила его руку подать, чтобы подняться на ступеньку, а назавтра – двойка! Сглазила, ведьма!» – рассказывала тетка моей мамке. И они, пугливо оглядываясь, хором повторяли это слово: «сглазила... сглазила... сглазила...».

Сейчас мне кажется, что моя мать была готова надеть на меня скафандр, чтобы защитить, от злого мира, от сглаза, от простуды, которую приносит ветер и холод, от голубиного орнитоза, от злых пчел и мошек, причиняющих болезненные укусы и аллергию, от реки, в которой можно утонуть, от камня, о который можно споткнуться и прочая, и прочая… Наверное было бы проще меня сразу закопать в могилу – там уж точно не сглазят и мухи не укусят.

Долгое время я считал свою мать уникальной по уровню идиотизма, но в доме, где находится моя вторая квартира живет подобная женщина. Я не знаю, правда, как у нее обстоит дело со сглазом, но, когда ее сын идет в лес, она надевает на него велосипедный шлем, наколенники и еще какую-то ерунду. Как-то я спросил ее : «в космонавты готовится, к скафандру привыкает?» А она ответила: «много по лесу бегает, как бы не ушибся».

Лучшим средством от сглаза считалось сбрызгивание. В рот набиралась вода и неожиданно, обязательно неожиданно – в этом был весь смысл обряда, обрызгать меня точно также, как белье перед глажкой. Часто мамке это удавалось и я вздрагивал так, будто бы меня стукнуло током. Ощущение было пренеприятнейшее, хотя, как я сейчас оцениваю это, идея была правильная. Легкий шок всегда отвлекал, помогал успокоиться и даже восстанавливал расстроенную психику. Недаром паникующих бьют по морде иногда весьма-весьма сильно и ведь… помогает – паника уходит.

Не знаю почему, но сбрызгивания я боялся. Боялся серьезно. Что меня так в нем пугало - толком не пойму. Ведь ничего страшного - подумаешь водой облили и, на самом деле, не так уж неожиданно. Ну вздрогнешь... Ай! - и все. Мне кажется меня удивляла и, соответственно, как все необъяснимое, пугала резкая смена моего настроения, после сбрызгивания.

Как только я слышал, что мать на кухне наливает из крана воду и понимал, что меня сейчас будут сбрызгивать, сразу же старался куда-нибудь спрятаться или, по крайней мере, не выпускать мать из поля зрения, поскольку знал о обязательной неожиданности сбрызгивания. Но ребенок – есть ребенок, отвлекшись, я ослаблял контроль за матерью и меня… сбрызгивали. Порою сбрызгивали не только меня, но и мои тетради с учебниками, хотя мать, в таком случае, утверждала, что виноват я сам – довел ее своим поведением до такого.

Сбрызгивание мне почти всегда помогало - я переставал капризничать и хандрить. Иной раз даже начинал смеяться над тем, как хитро меня сумела провести мать, так, что я и не заметил того, как она подкралась, чтобы сбрызнуть меня. Но при этом, все равно, страх перед сбрызгиванием оставался.

А вот так – оглядываясь на прошлое, скажу, что мне это иной раз даже нравилось.

Заговоры

Еще одно суеверие – заговоры. Пока была жива моя бабка, то она, когда я болел или был здоров, но чем-то не нравился матери – получал плохую оценку, вел себя неподобающим, по ее мнению, образом, нашептывала, что-то над моей кроватью. Что она там произносила – не помню и не знаю – я не прислушивался к ее словам. Они меня, не интересовали, не пугали, и не волновали, а воспринимались мною просто, как звуки, как завывание ветра или шум дождя.

Но, когда бабки не стало, заговоры принялась читать надо мною мать. Та делала это с усердием – громко, разборчиво, нередко путаясь в сложных словах, которые она, не знала, не понимала и задумываться, над которыми, не хотела. Эти заговорные слова были записаны у нее на каких-то клочочках бумаги, которые она постоянно переписывала, по мере того, как бумага изнашивалась от частого употребления. И мне кажется, что она переписывала их не совсем точно. Поскольку я впоследствии находил эти заговоры в книгах, но в иной трактовке. Отмечу в этой связи, что свой отвратительный почерк, из-за которого мне пришлось уже в десятом классе купить пишущую машинку, я унаследовал от матери. И очень часто, не могу понять то, что написал буквально час назад.

Материнское чтение раздражало меня. Бабкины заговоры, если не исцеляли, то, по крайней мере, не вредили, а успокаивали и усыпляли меня. Ведь сон, как известно, лучшее лекарство. Ее речь была пропитана уверенностью в нужность и полезность обряда. Она истово верила в силу произносимых слов и заражала этой уверенностью меня. Я и в самом деле начинал верить, что если бабушка пошепчет, то на завтра нога перестанет болеть и я снова смогу играть в мяч. Как я понимаю, бабка придерживалась сугубо языческих верований, хотя была крещена, поскольку родилась до революции, но христианство не воспринимала, а церкви - попросту боялась. Даже слово «Бог» она произносила крайне редко, а вот «Иисус» или «Христос» в ее речи отсутствовали совсем. Зато «Домовой» и «Леший» не сходили с языка, а про Пасху даже не заикалась и яйца не красила.

Мать же делала все наоборот. Речь ее, сумбурная и сбивчивая, больше будоражила, чем успокаивала меня, указывала на непонимании, а следовательно, на неверие матери в силу произносимых слов, что превращало таинство заговора в обычную болтовню. Поэтому мне больше нравилось, когда она мне пела песни. Их текст и смысл она понимала, поэтому пела красиво.

Когда я заболевал ложным крупом и, задыхаясь, пугался неимоверно, чтобы подавить во мне этот страх, пока супрастин не начал действовать, мать всегда заставляла меня читать первый заговор: «Помяни Боже Царя Давида и всю кротость его». Поскольку дышать мне было трудно, то говорить я не мог и произносил текст «в уме», беззвучно. По мере того, как лекарство снимало отек, я начинал, понемногу сипеть, потом вырывались отдельные звуки, а затем и целые слова. Я успокаивался и понимал, что на некоторый срок продлил свое бренное существование. Библию в те годы я не читал, поэтому не знал, что это не шаманский заговор, а христианская молитва, произносимая при чрезвычайном гневе на тебя другого человека, хотя в народной практике ее используют еще, и при зевании, и икании. Мать, видимо слышала, что эта молитва именуется «Во усмирение гневных сердец», поэтому советовала мне ее читать (все также в уме), когда кто-то имеет злобу ко мне – мальчишки во дворе, учительница в школе и тому подобное. Вот так я первый раз в возрасте четырех лет познакомился с умн(о)й молитвой58. И понял все ее преимущества – отрешение, успокоение и возвышение. Отрешаясь я успокаивался, а успокоившись – возвышался над страхом.

Получалось, что мамка использовала Псалом Давида как языческий заговор. Так я его и расценивал, хотя в жизни никогда не применял, даже в детстве. Когда мне требовалась умн(а)я молитва я обычно вспоминал свои любимые песни – чем и пользуюсь до сих пор, чтобы освободить себя от гнева или страха, успокоиться или умиротвориться. К сожалению, а может к счастью, христианская молитва не дает мне того, что дает мне музыка.

Помимо православных, мать мне советовала еще одно, известное всему миру, радикальное средство от всех напастей, которое именуется Фига в кармане.

Моя мать слишком сильно боялась и ненавидела собак и этот страх она передала и мне. Поэтому, когда я видел собаку, идти дальше отказывался и частенько спасался бегством. Мать, видя, что переусердствовала объяснила, что надо показывать им фигу в кармане и, спокойно идти вперед, ничего не боясь. Я попробовал... и у меня не получилось. Фига не спасала от страха. Я позорно убежал.

Поэтому требовалось что-то другое, более сильное средство и этим средством оказалась дружелюбность. Настал день, когда я на, негнущихся от страха ногах, без фиги в кармане, подошел к собаке и протянул к ней правую руку. Она лизнула ее и не откусила. А я сразу перестал бояться собак. Причем на всю жизнь. Фига не пригодилась.

Ну, а показывать фигу в кармане учителям, желающим мне поставить двойку, или одноклассникам, собравшимся меня бить, было бесполезно – уж точно не поможет. Поэтому данный вид суеверия совершенно не коснулся меня.

Когда мне становилось совсем плохо – при высокой температуре, я часто впадал в полузабытье, бредил, мать читала надо мной еще один заговор, как она уверяла – очень сильный. Поскольку с высокой температурой я болел, от отсутствия закаливания, весьма часто, то слышал этот заговор много-много раз и выучил его наизусть.

За Морем, за Океаном, на Острове Буяне,

лежит Бел-Горюч Камень.

На камне том сидит Красная Девица,

она шьет-вышивает, берет-выбирает.

По морю едет Старец старый, под ним конь карий.

Ты Конь упрись, а болезнь от Володи прочь отступись.

Этот текст стал для меня лучше всех колыбельных песен. Не знаю почему, может из-за загадочных, таинственных слов, отсутствующих в обычной речи. Да и в сказках, что читала мне мать таких слов не было. Были там, и Балда, и волки, и зайцы, и Лисица-сестрица, и Айболит, но не было Старца, едущего по морю (!) на Карем коне. Да и про Девиц, особенно Красных, наши асексуальные сказки умалчивали. Необычность, скорее необыкновенность заговора привела к тому, что в него я всей душою поверил. И, когда мать читала его надо мной, я представлял море, которого никогда не видел, в виде большого озера. Остров, виделся мне небольшой горкой камней, а Бел-Горюч камень, был очень похож на горный хрусталь из мамкиных бус, переливающийся на солнце всеми цветами радуги. Девица с длинной косой, как на картинках в народных сказках, с веретеном или какой-нибудь шкатулкой в руке. А еще, Старец с длинной бородою, по типу Хоттабыча, на коне, скачущий прямо по морю, проваливаясь копытами в волны. Да и волны-то мне казались какими-то рисованными, как на картинках. И напоследок, со словами «ты, конь, упрись», мне чудился вздыбившийся конь, к шее которого прижимлся всадник.

Был еще заговор, который я не любил, но мать его, все равно, наперекор мне, читала, особенно, когда я разбивал себе ноги, руки, голову, плечи, спотыкаясь, падая, дерясь, что причиняло мне жуткую боль. Звучал он так

У собаки заболи, и у кошки заболи,

У … заболи, и у … заболи,

и дальше шло перечисление животных или имен, а заканчивалось это бравурным

А у Володи подживи!

Несмотря на мой детский возраст мне казалось это очень глупым, несправедливым и гадким. Почему должны заболеть все эти невинные животные, и люди, чтобы я выздоровел? Нельзя ли выздороветь просто так, без «перевода стрелок», как сказал бы я сейчас. Тогда я такой фразы не знал, но смысл понимал четко.

А вот оказалось, что нельзя. По малости лет, я не имел представления о законах этого мира и не понимал, чтобы один выжил, другой должен умереть. Что лекарство убивает тысячи тысяч, ни в чем неповинных бактерий, лишь за то, что они хотят есть и размножаться. То есть за то, что они хотят жить. Что съеденная котлетка, это убитая корова, а хлеб - уничтоженный зародыш будущей жизни. Вот такую, не очень радостную, жизненную правду я встречал в штыки. Никак я не хотел ее воспринимать. Хотя потом осознал, насколько правдив был этот заговор с животными, узнав сколько лошадей и зайцев надо убить, чтобы приготовить вакцину от дифтерита или бешенства.

Но все это будет потом, а тогда я категорически не желал, чтобы несчастная кошка страдала так же как и я, поэтому просил мать не читать этот заговор мне. Тогда мать пошла на хитрость и спросила меня: «Кто тебя обижал на прошлой неделе?». Я подумал и ответил: «Коська». А мать продолжила «и у Коськи заболи...», на что я согласился. Обидчика Коську было не жалко. Памятуя, что Рашид как-то сильно расшиб мне нос, в заговор попало и его имя. Потом добавился сосед снизу Сашка, поскольку мы не дружили, а родители наши состояли в ссоре. Досталось и Аркашке из 16 квартиры, за то, что слишком задавался, Вовке Горбоконю, которого очень не любила моя мать, так как его отец заведовал базой и был богат.

Аппетит приходит во время еды! Мать не ограничилась моими обидчиками, она принялась вставлять туда какие-то незнакомые имена и фамилии И докатилось все это до политического, уже без кошки и собаки: «У Хрущева заболи и у Леньки59 заболи…»

Дикость! Согласен – дикость, но ведь было!

Магия чисел

В наше детство существовала категория чисел, считающихся «счастливыми». Это были числа, в сумме составляющие 100, или те, сумма левых цифр в которых, равнялась сумме правых. Насколько я понимаю, вся эта «счастливость» выросла из игры в «железку»60, а потом раскручена, чтобы научить детей быстрому счету.

И впрямь – автомобильные номера тогда были четырехзначными в форме двух чисел 12-34. Я, свято веря в магию чисел, упорно искал «счастливый» номер, на проезжающих автомобилях. Тем паче, что тогда автомобилей было довольно мало и номер можно было легко разглядеть. Хотя, все равно, счет шел на секунды, ведь надо было успеть сосчитать, пока автомобиль не уехал. Я складывал, складывал и складывал, да так активно, что, по-моему, наизусть выучил все возможные комбинации. В жизни и даже в школе мне это не пригодилось, ведь такое упражнение тренирует память, развивает реакцию, но не учит главному – думать! Зато в магазине – да! Когда я мгновенно пересчитывал сдачу и, если кассирша мухлевала, громогласно заявлял: «воровка!», мать вся сияла от гордости за такого, не по годам, развитого ребенка. А вот кассиршам это было явно не по душе. Они не сияли, а краснели, но не от стыда, конечно, а от злости. И, как все кассиры тогдашнего времени, начинали хамить и желать мне в жизни всяческих несчастий. Ничего не поделаешь - обратная сторона образованности - зависть и ненависть!

Вера в магию чисел настолько закрепилась во мне, что будучи уже в старшем возрасте, где-то в 12-13 лет, назначая девчонкам свидания, искал глазами на улице «счастливый» номер…

«Счастливый билетик», у которого сумма первых трех цифр равнялась сумме следующих трех, давно стал притчей во языцех. Еще одна хитроумная выдумка для обучения быстрому счету. Но к этому, вполне безобидному и, в принципе, полезному развлечению, был добавлен какой-то доисторическо-варварский обычай – считалось, что такой билет надо обязательно съесть. И мы… ели! Сколько этого грязного бумажного, неизвестно где валявшегося и неизвестно кем облапанного, дерьма мы сожрали. Ужас! Уйму!

И что интересно – ничего!

Никто не отравился, ни обблевался, даже элементарного расстройства желудка и то не получил. Поэтому, когда я вижу, как заботливо матери оберегают своих дитятей – вымой ручки, да помой яблочко, с пола не поднимай – думаю – какими же они будут хилыми взрослыми, эти дети. Откуда иммунитет, если их организм был в детстве так надежно огражден от окружающей среды, что даже не знает от чего защищаться. Да – такой человек может умереть и от гриппа.

Смешно сказать, но «счастливые» билеты ели не только дети, но и взрослые. Правда они делали это стыдливо, стеснительно, стараясь, чтобы этого никто не замечал. Но ели. Сам видел и не один раз. Наверное понимали, что это дикость и идиотизм, но все равно ели. Насколько велико стремление в нашем народе к «бесплатному» счастью. Вместо того, чтобы трудиться и собственным трудом выковывать это счастье, проще сожрать клочок грязной бумаги…

Дикари!

Сначала я просто складывал цифры на билете – выясняя счастливый он или нет. Но мне это довольно быстро прискучило. Натренированный на автомобильных номерах, я бросал беглый взгляд, и тут же получал ответ. Поэтому я пошел дальше – стал высчитывать, когда встретится «счастливый» билет. Ведь нам, детям, сделать это было особенно легко. Пробравшись сквозь толпу к кассе, я немного откручивал билетный рулон и читал номер еще не купленного билетика, высчитывая, через сколько билетов появится счастливый. Конечно, если приходилось ждать долго, то интереса в этом не было. А вот когда счастливый билет был на подходе, то можно было показать фокус. Долго роясь по карманам в поисках мелочи, следить за количеством купленных билетов и, в тот момент, когда должен был появиться счастливый билет, кинуть мелочь в кассу и вытащить, на зависть окружающим, самый настоящий счастливый билет.

Помню забавный случай, когда я чуток промедлил и деньги в кассу вперед меня опустил какой-то, немолодой уже, мужчина. Тогда я, стремглав, одной рукой зашвырнул деньги в кассу, а другой, буквально из-под его руки, выкрутил счастливый билетик громко крича: «Счастливый! Счастливый!» Ребята, не умеющие без ошибок не то чтобы умножить, но даже и вычесть-то числа были поражены моему везению, а мужчина, неожиданно озверел на меня. «Сволочь, щенок!» – заорал он и глянул на меня ненаигранно злобным взглядом. Видимо в его, долгой, по моему тогдашнему, детскому, мнению, жизни, счастья было не то, чтобы мало, а, вернее всего, не было совсем. А тут билетик на счастье, из-под носа, утащил восьмилетний мальчишка.

Обидно до слез!

Черные кошки

В послесталинское время, из какого-то темного угла народной памяти, вытащили суеверие на черных кошек, распространившееся в народе с колоссальной скоростью.

Мать уверяла, что, ни в ее довоенное детство, ни в послевоенную юность, на черных кошек никто не обращал внимания. Бегают и бегают. Мальчишки кидались камнями и давали пинков всем кошкам без разбора. Черная, серая, зеленая - не суть важно. Дворы были небольшие, застроенные вкривь и вкось домами и сараями, переулки узкими, освещения никакого – поэтому и цвета-то кошачьего не разглядишь, да и самой кошки не заметишь. Пробежала и ладно. Во многих дворах держали собак, охранявших самое важное в те годы – дрова. Поэтому кошкам раздолья не было.

И вдруг, в конце 50-х, вместе с песней «Черный кот», город захлестнула эпидемия «котомании». Народ то ли рисовался, а может и впрямь боялся, но выделывал такие пируэты перед черными котами, что будь здоров.

Хотя, как пелось в песне: «прогоняют с дороги кота»,– такого не было. Черных кошек никто специально не изводил – о таком я не слышал в наших дворах. Хотя, по слухам, где-то черных котов ловили и «завозили» куда-нибудь подальше. Но насколько это правда – не знаю – слухи, есть слухи, доля правды в них всегда невысока.

Трудно в это поверить, но я видел собственными глазами, как немолодой и полный мужчина соревновался в скорости с котом, пытаясь проскочить дорожку раньше, чем тот перебежит ее. Или женщину, подбирающуюся к черной кошке, только что перешедшей тротуар, чтобы посмотреть – есть ли белое пятнышко на кошачьей грудке или нет. Кошки с белыми пятнышками к «черным» не относились и горя не приносили. Трудно себе представить и собравшуюся очередь из тех, кто не хотел идти по дорожке, которую перешла черная кошка. Но я видел, как неподалеку от магазина «Радуга» стояло около пяти женщин, разных возрастов, до тех пор, пока не появился какой-то солидного вида мужчина, ответивший на предупреждение стоящих – «да ну ее» и бесстрашно прошедший вперед.

Мы, дети, относились к черным кошкам с шуткой, никогда не ожидая грядущей беды из-за того, что эта тварь перебежала дорогу.

Считалось, что кошкино проклятие действует только до полуночи. Вспоминаю, как Рашидова мать, несмотря на свое татаро-мусульманское происхождение, говорила – «уже восемь часов – скорей бы день закончился, а то я так боюсь, как бы чего не случилось – кошка черная дорогу утром перебежала».

Моя мать двойственно относилась к этому суеверию. С одной стороны, она показно подчеркивала свое безразличие к нему, однако, с другой стороны, все-таки опасалась его. Поэтому, увидев, что дорогу перебежала черная кошка, она старалась сделать вид, что не замечает этого, но останавливалась, как будто бы ей неожиданно потребовалось поправить что-то в одежде или поискать что-нибудь в сумке, ожидая пока след черной кошки пересечет кто-нибудь другой. Когда меня записывали в первый класс и мать была очень взволнована, то заметив черную кошку, просто так сидевшую на травке, даже не думая перебежать нам дорогу, она повернула назад и стала обходить наш дом с другой стороны, лишь бы только не приближаться к ней.

Но, при всем при этом, мать всегда твердила мне, что боязнь черных кошек - глупое и смешное суеверие, пришедшее в нам, городским людям, из замшелых деревень, после того, как Хрущев раздал крестьянам паспорта и они понаехали в города. Что это сущий бред, недостойный современного человека, которым являюсь я и призывала меня не обращать на них никакого внимания. Что я и делал, временами, удивляясь этой мамкиной двуличности.

Помню еще один очень забавный случай. Мы с матерью шли по небольшой дорожке к магазину «Овощи Фрукты», проходившей рядом с помойкой. И вдруг из-за нее, стремглав, выскочила черная кошка и проскочила буквально в двух шагах от нас. Мать замялась в ожидании. Переходить кошачий след ей не хотелось, поэтому она остановилась и стала поправлять туфлю на ноге. Тут появилась пожилая женщина, достаточно бодро идущая от магазина навстречу нам. Заметив какие кренделя выделывает моя мать, она остановилась шагах в десяти не доходя нас и стала выжидать. Мать, не обращая на нее никакого внимания, спокойно продолжала возиться со своей обувью. Так прошло несколько минут, пока женщина наконец не спросила: «кошечка пробежала?». Мать пробормотала сквозь зубы что-то невнятное, ссылаясь на какие-то проблемы с каблуком, которые, вполне вероятно, вынудят ее вернуться домой. Ответ был прост: «значит кошечка!»

Она поставила свою сумку на землю и стала ждать третьего участника комедии, на которого должно было пасть проклятье черной кошки. Но никого не было. Время шло. Две женщины стояли по обе стороны невидимого барьера, созданного черной кошкой и не двигались. Обе были слишком терпеливы и трусливы. Мать, поняв, что ее раскусили, перестала ковыряться с туфлями и стояла просто так, глядя в сторону нашего дома, в надежде на то, что кто-нибудь оттуда появится. Но никого не было. Как назло!

Наконец из второго подъезда вышел какой-то мужчина, но он заспешил в противоположную сторону – к детским садам. Прошло уже минут пятнадцать и мне, непоседливому мальчишке, стало невмоготу ждать, поэтому я, со словами: «я не боюсь», рванулся вперед. Так мы и решили эту проблему.

В тот же день, вечером, я сильно поцарапал ногу, когда пролезал через кусты, что дало моей матери много пищи для разговоров и уверило ее в том, что черные кошки приносят несчастья.

Этот страх может быть еще больше утвердился и расширился, да вот как-то черные кошки стали исчезать из дворов. На их место заступали кошки уже всевозможных расцветок. Кошатница кормила множество кошек, но среди них, класса с четвертого, уже не было ни одной черной. Суеверие понемногу само собой сошло на нет.

Ногти

В нашей семье существовало два поверья, связанных с человеческими ногтями.

Первое из них гласило – для того, чтобы какое-то желание исполнилось, надо собрать отстриженные ногти в бумажный кулечек и, незаметно, обязательно незаметно – в этом весь смысл таинства, подбросить в костер или печь к незнакомому человеку, при этом загадав желаемое. Подчеркиваю – незнакомому! человеку. В свой огонь их подбрасывать было нельзя – тогда желание не сбудется.

Я в детстве неоднократно этим пользовался, тем более, что у нас на помойке часто жгли костры – как дворники, так и наши ребята. А на Новый Год, когда у ребенка, само собой, количество желаний резко возрастает, у помойки каждый день жгли елки. Так что – кострами мы в своем дворе обделены не были. Очень часто горели мусорные баки. Почему – толком не понимаю – мы их не поджигали (хотя весь двор валил это на мальчишек), а они горели. Мне кажется слишком много окурков туда бросали взрослые.

Сбывалось ли это суеверие или нет – трудно сказать. В детстве так много всяких радостей, что поневоле любую мелкую удачу (вроде хорошей оценки или неожиданно купленной игрушки) можно списать на чародейство и волшебство.

Потом, ставши постарше, я решил (не подозревая, что это суеверие широко распространено, поскольку со сверстниками я такие вещи не обсуждал), что мать придумала мне такую штуку, для того, чтобы я, остригая ногти, не сорил, не разбрасывал «зайцев» (так она называла отстриженные части ногтей, потому что у меня они здорово отпрыгивали при стрижке – и впрямь как зайцы), а аккуратненько все собирал. А еще лучше – вообще не давал им разлетаться, сразу надевая на руку или ногу фунтик из бумаги.

Второе - по ногтям гадали. У детей, зачастую, на ногтях появляются белые крапинки в форме полумесяца. Вот их-то мать называла «обновками» и говорила, что раз она возникла, то значит и в жизни будет «обновка». Хотя обновки могут быть разными, как радостными, так и горестными, но в этом случае всегда подразумевалась добрая обновка – новая игрушка, новая одежда и так далее. И чем больше размер «обновки» или чем больше «обновок» на ногтях, то тем больше и красивее будет реальная «обновка».

Странным может показаться, но у меня эта примета часто сбывалась. Возникала «обновка» и появлялась новая книжка, новая ручка, игрушечный автомобильчик. А иногда (при большой «обновке») и пистолет или автомат. Теперь-то я понимаю, что без мамкиной хитрости дело не обошлось. А в свои шесть-восемь лет я свято верил в «обновки» и каждый день проверял свои ноготочки и, если замечал «обновку», то сразу же задумывался: «что день грядущий мне готовит?» и начинал ждать какого-нибудь сюрприза. Ждать терпеливо, потому что «обновка» достаточно долго не сходила с ногтя – значит в любой день могла появиться «добрая весть».

А потом – детство закончилось, «обновки» на ногтях стали очень-очень редки, да и сами подарки уже меньше интересовали меня. В двенадцать-тринадцать лет настолько кипишь энергией, что уже не думаешь ни о чем, как бы только поноситься-побегать

Ставши взрослым я узнал, что ногти людей очень много значили в германо-скандинавских мифах. Существует целый корабль Нагльфар (норв. Naglfar) построенный из ногтей мертвецов, на котором приплывут покойники, чтобы разрушить наш мир перед концом света. Поэтому у древних было принято сжигать ногти умерших, чтобы корабль никогда не был построен. Чем вызван выбор такого экзотического материала для постройки корабля я так и не выяснил. Может докопаюсь когда-нибудь.

«Обновки», которые я считал выдумкой своей матери, на Фарерских островах называют «следами норн» (nornas-роr - трех волшебниц, определяющих судьбу по типу греческих мойр или римских парок, но в отличие от них норны закреплены за прошлым, настоящим и будущим), в Германии – «мертвыми цветами». В северных странах по «обновкам» предвещают судьбу. Пятнышки на лунке ногтя сообщают о будущих событиях, у края ногтя – о прошлом, в середине – о настоящем, охватывая примерно месяц. Белые пятнышки предвещают счастье, радость, подарки. Желтые пятнышки - болезни, а если они очень большие, то и смерть, как и целиком побелевший ноготь. Красные и коричневые пятнышки предвещают несчастье, болезнь, печаль.

Вот такая оказалась долгая история у этого поверья.

А еще, много лет спустя я узнал еще один предрассудок, связанный с ногтями – мой друг Сергей Иванович рассказывал, что у них во дворах на Верхней Красносельской улице считалось, что размер ногтя большого пальца женщины совпадает с «изначальным диаметром входа во влагалище». Поэтому, глядя на женщину, не забывай посмотреть на ее пальцы, поскольку видимое всегда продолжает скрытое. Вот какая интересная трактовка древнего культа ногтей.

Подушки, перья и камушки

Подушки в то время также являлись объектом суеверий. Поскольку были совсем не такие, как сейчас. Это нынче - мягкий пух, холлофайбер и прочие удобства цивилизации. А тогда - пух-перо, в котором пуха почти не было, зато было перо. И какое! Ну, естественно, не такое, чтобы Пушкин смог бы им написать своего «Евгения Онегина», но достаточное, чтобы написать жалобу в суд на соседа. Короткое, с непомерно толстой и хрупкой остью, от старости оно расщеплялось на длинные, острые и прочные иголки. Поэтому иногда, проснувшись, я мог заметить на своем лице одну-две, а то и большее число царапин.

Это называлось - чертовы когти !

И приводило моих мать и бабку в панику. Вместо того, чтобы мазануть их йодом и тут же забыть об этом, меня, как положено, сбрызгивали, читали какой-то заговор и снимали порчу. Порчу снимала мать как-то оригинально - плохо запомнилось, но, кажется, она водила вокруг моей головы раскрытой ладонью несколько минут, потом резко сжимала кулак, будто бы поймала чего-то и быстро-быстро бежала ко входной двери. Распахивала ее и вытрясала содержимое пустой ладони. Мне это казалось настолько глупо и смешно, что я даже не приглядывался к этому обряду, поэтому и подзабыл его.

Иногда все-таки мать превозмогала свою природную леность и перебирала подушки. Хотя, скажу вам, это был, на самом деле, нелегкий труд. Весь пол застилался газетами, потом подушка вспарывалась и содержимое высыпалось на пол. Обычно при этом рвался и перовик, поскольку материал был непрочный, да к тому же еще и старый. Все наши подушки куплены еще до войны, то есть более тридцати лет назад. Поэтому не все попадало на газеты, а часть улетала в сторону - под кровать, под шкаф, в кухню, в прихожую. Белые пушинки порхали повсюду. Меня, ребенка, это приводило в восторг. Бабку - в ужас. Поскольку пух - самое ценное, что было в этих подушках, а собрать его было не так-то легко. Особенно ей - умирающей старухе, которой едва минуло шестьдесят лет.

Среди рассыпанных перьев я довольно быстро находил виновника своего несчастья - растрескавшееся перо и гордо выбрасывал его в окно, провожая взглядом до земли. У меня было такое ощущение, будто бы я выбросил из окна своего злейшего врага и не постыжусь этого сказать, но я испытывал наслаждение, когда видел, что перо наконец-то, крутясь и вертясь, опустилось на землю. Подобное чувство в своей жизни я испытаю всего один раз, когда человек, посмевший нагло ухаживать за моей первой любовью сожжет свое лицо. Но это - отдельный рассказ.

После этого все с пола собиралось обратно в перовик, порванные места заштопывались и через месяц-другой-третий операция повторялась, после того, как меня по лицу снова царапал дьявол.

Бывало, что подушки перебирались более тщательно. Моя мать, как женщина разведенная и одинокая, всегда мерзла, плохо спала и мучилась головными болями. Однако, это приписывалось почему-то не естественным причинам, а колдовству. Если мать несколько дней подряд просыпалась с тяжелой головой, то в подушке искали не треснувшие перья, а предметы странной формы. И, что интересно, их находили. Помню их преотлично, поскольку в их поиске я принимал живейшее участие, так как в те годы видел очень хорошо. Иногда это были просто пупырчатые шарики, но были и сросшиеся по двое и по трое, очень напоминающие орехи арахис в скорлупе. Такая находка вызывала ужас у матери и она тотчас начинала гадать, кто же из знакомых пожелал ей зла. Фамилии пребирались в уме, потом в дело шла телефонная книжка, в качестве советчика приглашалась бабушка. Часа два или продолжалось это камлание. Сейчас я удивляюсь - неужели столько людей на свете желали ей плохого? За что? Почему? Скольких же она в своей жизни обидела?

Но изредка находилось нечто потрясное - шарик, будто бы утыканный иголками. Я сам, как зачарованный смотрел, на него, но мать с диким визгом выхватывала его у меня, крича - не смей, это смерть! Она действительно пугалась этой ерунды, которая как мне кажется, была результатом уплотнения всего того мусора, который образовывался от гниения и разрушения перьев и пуха, при постоянном уплотнении руками и головой. Хотя бабка считала, что это камни, которые глотают куры, чтобы помогать своему пищеварению. В это трудно поверить - кур ощипывают до того, как вспарывают им брюхо.

Собранные предметы мать относила на кухню и сжигала на газовой плите. В подтверждение моей теории о том, что это - остатки перьев, квартира наполнялось запахом паленой кошки, от которого меня начинало тошнить, но до окончания всесожжения почему-то нельзя было открывать окна и двери. А вот когда все сгорало и обращалось в пепел, окна требовалось открыть, квартиру проветрить, а пепел ссыпался в унитаз, после чего мать несколько раз сливала воду, со словами - текучая вода все смоет...

В этом она была права!

Свист

На свист в моей семье был наложен строжайший запрет. Наверное поэтому я так и не научился свистеть. Вот уже жизнь на исходе, а я не могу свистнуть, не то, что подобно тому, как свистели наши голубятники, а просто так - чтобы подозвать собаку. Когда я вижу свистящих мальчишек или взрослых людей, то всегда испытываю определенное чувство зависти - умеют же, сволочи!

Свиста больше всего боялась моя бабка - деньги высвистишь - визжала она, если слышала мои скорбные попытки свистануть. Мать относилась к нему с меньшим суеверием, но уверяла, что от свиста у нее болят уши, поэтому, точно также как бабка, запрещала мне свистеть не только дома, но и на улице в ее присутствии. Не знаю, может она не хотела показаться суеверной, но вернее всего, она действительно не любила звуки. Любые звуки. Когда я заинтересоваться музыкой, то она заявила, что скрипка вытягивает из нее нервы, а орган раскалывает голову напополам. Про фортепиано она как-то промолчала, не сказав, ни против, ни за. Так, будто бы его не существует на свете. Соответственно, никакого музыкального образования я не получил. Матери больше всего нравились беззвучная наука.

Среди прочего «наследства» от отца досталась мне, вместе с проигрывателем, пластиночка художественного свиста. Таисы Саввы. Пластинку эту я мог слушать только тогда, когда матери не было дома, тайно. Вообще, эта пластинка обладала какой-то таинственностью. Хотя бы - такое необычное имя. Я только недавно узнал, что Т. Савва, как было написано на этикетке - женщина, а не мужчина. Имя Таиса было сокращено до одной буквы, поэтому разобраться было весьма сложно. Ну и, конечно, удивительное, я бы сказал - ангельское, заоблачное, звучание привычных мелодий.

Хотя не могу сказать, что она не была суеверной. Несколько раз, услышав, как свистят другие мальчишки, сквозь зубы произносила - деньги высвистят!

Откуда пошло такое варварское суеверие - не понимаю, но мне кажется, что поповский запрет на музыку - тому причиной. Музыка это веселье, а веселье - это свобода. Кроме колокольного звона крепостной крестьянин не должен был слышать ничего, поскольку колокола в домашних условиях ему не сделать. А услышит какой-нибудь музыкальный звук, пускай тот же свист - и сделает себе свистульку или, не дай бог - языческую панфлейту. Танцевать начнут, веселиться Каюк христианству.

Поэтому русский народ настолько не музыкален, что смог возвести в ранг музыкальных инструментов балалайку и гармошку..

Приложение. Колыбельные, что пела мне мать

Все тексты в оригинальной трактовке моей матери.

Колыбельная

Музыка Бернхарда Флиса

Слова Фридриха Вильгельма Готтера

Перевод Софии Свириденко

Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein!

Es ruh'n Schаеfchen und Vоеgelein.

Garten und Wiese verstummt,

Auch nicht ein Bienchen mehr summt.

Luna mit silbernem Schein

Gucket zum Fenster herein.

Schlafe beim silbernem Schein,

Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein,

Schlaf ein, schlaf ein!

Аlles im Schlosse schon liegt

Alles in Schlummer gewiegt;

Reget kein Mаеuschen sich mehr

Keller und Kueche sind leer

Nur in der Zofe Gemach

Toenet ein schmachtendes Ach

Was fuer ein Ach mag dies sein?

Schlafe, mein Prinzchen, schlaf ein

Schlaf ein, schlaf ein.

Wer ist beglueckter als Du?

Nichts als Vergnuegen und Ruh.

Spielwerk und Zucker vollauf,

Und noch Karossen im Lauf.

Alles besorgt und bereit,

Dass nur mein Prinzchen nicht schreit.

Was wird das kuenftig noch sein?

Schlafe mein Prinzchen, schlaf ein.

Schlaf ein, schlaf ein.

Спи, моя радость, усни!

В доме погасли огни;

Птички затихли в саду,

Рыбки уснули в пруду,

Месяц на небе блестит,

Месяц в окошко глядит…

Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, усни!

Усни, усни!

В доме все стихло давно,

В погребе, в кухне темно,

Дверь ни одна не скрипит,

Мышка за печкою спит.

Кто-то вздохнул за стеной –

Что нам за дело, родной?

Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, усни!

Усни, усни!

Сладко мой птенчик живет:

Нет ни тревог, ни забот;

Вдоволь игрушек, сластей,

Вдоволь веселых затей.

Все-то добыть поспешишь,

Только б не плакал малыш!

Пусть бы так было все дни!

Спи, моя радость, усни!

Усни, усни!

В 1825 году вдова Моцарта Констанция послала эту колыбельную издателю сочинений Моцарта, заметив: «Сочинение премилое, по всем признакам моцартовское, непосредственное, изобретательное». Три года спустя колыбельная была напечатана в приложении к биографии Моцарта, которую Констанция написала вместе со своим вторым мужем Георгом фон Ниссеном. С этого времени «колыбельная» включалась в собрания его сочинений, а в качестве автора текста указывался немецкий поэт Матиас Клаудиус (1740–1815).

Однако сестра Моцарта Наннерль не подтвердила версию об авторстве брата, да и сама Констанция в конце концов в этом засомневалась. Находились музыковеды, утверждавшие, что музыка колыбельной уж слишком она проста и незатейлива; даже самые простые песни Моцарта устроены сложнее.

А на исходе XIX в. немецкий музыковед Макс Фридлендер установил, что музыку колыбельной написал и издал в 1796 г. Бернхард Флис, берлинский врач и композитор-любитель. О Флисе известно лишь, что родился он около 1770 г. в семье еврейских коммерсантов, крестился в 1798 г., а 18 марта 1791 г. организовал в Берлине благотворительный концерт памяти Моцарта. Слова же колыбельной принадлежат Фридриху Вильгельму Готтеру (1746-1797). Они взяты из его пьесы «Эсфирь», поставленной в Лейпциге в 1795 г. Эта пьеса была переложением на современный лад библейской Книги Эсфирь, а колыбельную исполнял хор служанок Эсфири. Заметим, что в оригинале песня начинается словами «Спи, мой царевич», а заканчивается: «Спи, мой царевич, усни». Во французском переводе: «Спи, мой маленький принц». Не отсюда ли появился «Маленький принц» Антуана Сент-Экзюпери?

В гитлеровской Германии вернулись к Моцарту. Музыковед Герберт Геригк, издатель журнала нацистской партии «Музыка на войне», в апрельско-майском номере своего журнала за 1944 г. заявил, что версия об авторстве Флиса - не что иное как «чудовищная фальсификация», понадобившаяся «еврею Максу Фридлендеру», чтобы отнять у арийцев авторство колыбельной.

Не так давно обнаружился еще один претендент на авторство - немецкий композитор Йоханн Фляйшман, умерший в 1798 г. в возрасте 32 лет. Фляйшман аранжировал несколько опер Моцарта для духовых инструментов, а в 1796 г. издал музыку к колыбельной Готтера, начало которой почти совпадает с музыкой Флиса.

Русский перевод колыбельной появился очень поздно - в 1924 г. Он принадлежал Софии Свириденко (родилась в 1882 г., год смерти неизвестен). В первой публикации колыбельная начиналась строкой «Спи, мой царевич, усни» – точно по немецкому тексту, – а строка «Спи, моя радость, усни» трижды повторена в заключении. Во втором издании перевода (1925) колыбельная начиналась словами «Спи, мой любимый, усни». Но очень скоро она стала исполняться с первой строкой «Спи, моя радость, усни» – по-видимому, без всякого участия переводчицы.

В 1932 г. появился еще один перевод - Всеволода Рождественского: «Спи, мой сынок, без забот», (...) / Спи мой сынок дорогой» - нвне забытый.

Перевод Свириденко близок к оригиналу. Но самая известная строка – «Спи, моя радость, усни» – взята из «Колыбельной песни» Константина Бальмонта, опубликованной в его сборнике «Под северным небом» (1894).

Липы душистой цветы распускаются...

Спи, моя радость, усни!

Ночь нас окутает ласковым сумраком,

В небе далеком зажгутся огни,

Ветер о чем-то зашепчет таинственно,

И позабудем мы прошлые дни,

И позабудем мы муку грядущую...

Спи, моя радость, усни!

(...)

О, моя ласточка, о, моя деточка,

В мире холодном с тобой мы одни,

Радость и горе разделим мы поровну,

Крепче к надежному сердцу прильни,

Мы не изменимся, мы не расстанемся,

Будем мы вместе и ночи и дни.

Вместе с тобою навек успокоимся...

Спи, моя радость, усни!

И еще…

Спи, сыночек мой, усни!

Сладкий сон к себе зови:

В няньки я тебе взяла:

Ветра, солнце и орла.

Улетел Орел домой;

Солнце скрылось за горой;

Ветер, после трех ночей,

Мчится к матери своей.

Ветра спрашивает мать:

«Где изволил пропадать?

Или звезды задувал?

Или волны всё гонял?»

«Не гонял я волн морских,

Звезд не трогал золотых;

Я Володеньку качал,

Сладки песни напевал!

В далекий край товарищ улетает

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город в синей дымке тает:

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Любимый город в синей дымке тает:

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Пройдет товарищ все огни и воды,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Когда ж домой товарищ мой вернется,

За ним родные ветры прилетят.

Любимый город другу улыбнется:

Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.

Любимый город другу улыбнется:

Знакомый дом, зеленый сад, веселый взгляд.

Сиреневый туман

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит полночная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь -

Уеду я на год, а может быть, на два.

А может навсегда ты друга потеряешь?

Еще один звонок - не будет здесь меня..

Последнее прости с любимых губ слетает.

В глазах твоих больших тревога и печаль

Еще один звонок, и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в сиреневую даль.

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит полночная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Три года ты мне снилась

Мне тебя сравнить бы надо

С песней соловьиною,

С тихим утром, с майским садом,

С гибкою рябиною,

С вишнею, с черемухой,

Самую далекую,

Самую желанную.

Припев:

Как это все случилось?

В какие вечера!

Три года ты мне снилась,

А встретилась вчера.

Не знаю больше сна я,

Мечту свою храня,

Тебя, моя родная,

Ни с кем не сравню,

Мне тебя сравнить бы надо

С первою красавицей,

Что своим веселым взглядом

К сердцу прикасается,

Что походкой легкою

Подошла нежданная,

Самая далекая,

Самая желанная.

Веришь – не веришь

Слова Льва Ошанина.

Поезд, оставив дымок,

В дальние скрылся края.

Лишь промелькнул огонек,

Словно улыбка твоя.

Тех же акаций кусты,

Та же цепочка огней,

Только уехала ты -

Стало в поселке темней.

Стало в поселке темней.

Гол и полгода, считай,

Рядом с тобою я жил.

Сколько я раз невзначай

Мимо тебя проходил.

Мог говорить не спеша,

Думал, что просто знаком.

Понял, как ты хороша,

Только с последним звонком.

Веришь - не веришь,

Только с последним звонком.

Поезд оставив дымок,

В дальние скрылся края

Лишь промелькнул огонек,

Словно улыбка твоя.

Смотришь ты вдаль, за окно,

К новой готовясь судьбе.

Знай, что в поселке родном

Кто-то грустит о тебе

Веришь - не веришь

Кто-то грустит о тебе

Случайный вальс

Ночь коротка

Спят облака

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука

После тревог

Спит городок

Я услышал мелодию вальса

И сюда заглянул на часок

Хоть я с вами совсем не знаком

И далеко отсюда мой дом

Я как будто бы снова

Возле дома родного...

В этом зале пустом

Мы танцуем вдвоем

Так скажите хоть слово

Сам не знаю о чем

Будем дружить

Петь и кружить

Танцевать я совсем разучился

И прошу вас меня извинить

Утро зовет

Снова в поход

Покидая ваш маленький город

Я пройду мимо ваших ворот

Хоть я с вами совсем не знаком

И далеко отсюда мой дом

Я как будто бы снова

Возле дома родного...

В этом зале пустом

Мы танцуем вдвоем

Так скажите хоть слово

Сам не знаю о чем

Песенка фронтового шофера

Через реки, горы и долины,

Сквозь пургу, огонь и чёрный дым,

Мы вели машины, объезжая мины,

По путям-дорогам фронтовым.

Припев:

Эх, путь-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбёжка любая,

А умирать нам рановато,

Есть у нас ещё дома дела.

Путь для нас к Берлину, между прочим,

Был, друзья, не лёгок и не скор,

Шли мы дни и ночи, трудно было очень,

Может быть отдельным

Штатским лицам

Эта песня малость невдомёк

Мы ж не позабудем

Где мы жить не будем,

Фронтовых изъезженных дорог.

Песенка военных корреспондентов

От Москвы до Бреста

Нет такого места,

Где бы не скитались мы в пыли.

С лейкой и с блокнотом,

А то и с пулеметом

Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай по маленькой нальем.

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнем!

Выпить нам есть повод –

За военный провод,

За У-2, за Эмку, за успех.

Как пешком шагали,

Как плечом толкали,

Как мы поспевали раньше всех.

От ветров и стужи

Петь мы стали хуже.,

Но мы скажем тем, кто упрекнет:

«С наше покочуйте,

С наше поночуйте,

С наше повоюйте хоть бы год!»

Там, где мы бывали,

Нам танков не давали –

Но мы не терялись никогда.

На пикапе драном

И с одним наганом

Первыми врывались в города.

Выпьем за Победу,

За свою газету.

А не доживем, мой дорогой,

Кто-нибудь услышит,

Кто-нибудь напишет,

Кто-нибудь вспомянет нас с тобой!

Электричество

Нам электричество пахать и сеять будет,

Нам электричество злую тьму разбудит.

Нам электричество во всем заменит труд,

Нажал на кнопку – чик-чирик! – все будет тут как тут.

Не будем мы любить, не будем увлекаться.

Любовь – ведь это ж труд, зачем же зря стараться.

Нажал на кнопку – чик – и с девушкой танцуй,

Тебя встречает мощный (в два киловатта) электропоцелуй.

Не будет бриться мы – мы так омолодимся,

Не будет пап и мам – мы так будем родиться,

Не будет акушеров, не будет докторов.

Нажал на кнопку – чик-чирик! – и человек готов.

Заходишь ты в пивную, там все на электричестве,

Закуску и вино – дают в любом количестве.

Нажал на кнопку – чик – сосиски с колбасой.

Нажал на кнопку – чик-чирик! – и ты уже косой.

Нажал на кнопку чик – и ты уж в отделении,

Нажал на кнопку чик – поешь от умиления,

Нажал на кнопку чик – и ты идешь домой

Жена тебя встречает электрокочергой.

И будем мыться мы тогда в электробане,

И будем мы летать тогда в электроплане,

И будем мы летать на Марс и на Луну

И этим мы прославим навек свою страну.

Песенка про барабанщика

Девушка в платье из ситца

Каждую ночку мне снится.

Не разрешает мама твоя

Мне на тебе жениться...

Знаю, за что твоя мама

Так меня ненавидит.

По телевизору каждый день

Она меня в оркестре видит...

Мне говорит твоя мама:

«Как тебе только не стыдно!

Весь твой оркестр сидит внизу,

Тебя одного только видно!

Был бы ты лучше токарь...токарь,

Или какой-нибудь банщик…банщик

Или, хотя бы, милиционер,

Но только НЕ БАРАБАНЩИК!»

Девушка в платье из ситца

Ночью мне больше не снится.

И хоть разрешила мама твоя,

Но я передумал женится.

Смерть футболиста

Вчера, друзья, в сраженье бравом,

Карьера кончилась моя:

На футболматче с Наркомздравом

Сам лучший бек, сам лучший бек побил меня.

Теперь, товарищи, прощайте

Недолго мне осталось жить…

Навеки буду я в офсайде.

Позвольте мне, позвольте мне вас попросить.

Когда умру – похороните

На стадионе вы меня

И спортячейку попросите

Из списков вычеркнуть немедленно меня...

Не нужно мне поповской банды,

Не нужно роты мне солдат.

Пускай футбольные команды

За гробом с песнею идут как на парад.

Ногами в аут положите,

А головою в самый гол.

И на могиле напишите:

«Покойный здесь, покойный здесь, играл в футбол».

Из глины памятник слепите,

Зовите Ваську маляра,

Пусть нарисует он картину

«Моя последняя, футбольная игра».

Трусы и майку заложите,

На деньги купите вина

И футболистов напоите,

Что б вечно помнила, что б помнила меня.

Когда всё это совершится,

Я вам за это отплачу,

На парашюте с того света

Бочонок водочки с селёдочкой спущу!

И по приказу ГорДинамо,

Когда закончится игра

Во славу мне кричите Браво!

Физкульт Ура! Физкульт Ура! Физкульт Ура!

Застольная

Колумб Америку открыл,

Страну ненужную – чужую.

Дурак – он лучше бы открыл

На нашей улице пивную.

Припев:

Так наливай, брат, наливай,

И всё до капли выпивай,

Вино, Вино, Вино, Вино, -

Оно на радость нам дано.

По рюмочке, по маленькой,

Налей, налей, налей,

По рюмочке, по маленькой,

Чем поят лошадей.

Вино, Вино, Вино, Вино, -

Оно на радость нам дано.

Коперник целый век трудился,

Чтоб доказать Земли вращенье.

Дурак, он лучше бы напился,

И в этом не было сомненья.

Чарльз Дарвин тоже всё трудился,

Чтоб доказать разомноженье.

Дурак, он лучше бы женился,

И в том бы не было сомненья.

Капитан

Жил отважный капитан,

Он объездил много стран

И не раз он переплыл океан.

Раз пятнадцать он тонул,

Погибал среди акул

Но ни разу даже глазом не моргнул.

И в беде, и в бою

Напевал он всюду песенку свою:

Капитан, капитан, улыбнитесь,

Ведь улыбка – это флаг корабля,

Капитан, капитан, подтянитесь,

Только смелым покоряются моря.

Но однажды капитан

Был в одной из дальних стран

И влюбился как простой мальчуган

Раз пятнадцать он краснел,

Заикался и бледнел,

Но ни разу объясниться не посмел.

Он краснел, он бледнел,

Но никто ему по-дружески не спел:

Глобус

Я не знаю, где встретиться

Нам придется с тобой.

Глобус крутится вертится,

Словно шар голубой.

И мелькают города и страны,

Параллели и меридианы.

Но таких нигде пунктиров нету

По которым нам бродить по свету.

Знаю есть неизвестная широта из широт,

Где нас дружба чудесная непременно сведет.

И узнаем мы тогда, что смело

Каждый брался за любое дело.

И места, в которых мы бывали,

Люди в картах мира отмечали.

Калина красная

Калина красная, калина вызрела…

Я у залеточки характер вызнала.

Характер вызнала, характер - ой какой!

Я не уважила, а он пошел с другой.

А он пошел с другой, а я не спорила, -

Так значит, он хорош, а я не стоила!..

А я пошла с другим, ему не верится:

Он подошел ко мне удостовериться.

Удостовериться, но не добился слов.

А я одно твержу: ты потерял любовь!

Ты потерял любовь, она, найденная, –

Другому мальчику переведенная!

Калина красная, калина вызрела…

Я у залеточки характер вызнала.

Ты потерял любовь, и я уверенно

Другому мальчику удостоверена!

Леон Гаррос ищет друга

Смотри, пилот, какое небо хмурое,

Огнем сверкает темной тучи край,

Суровый день грозит дождем и бурею -

Не улетай, родной, не улетай.

Суровый день грозит дождем и бурею -

Не улетай, родной, не улетай.

Закрыло солнце белая метелица,

Хоть все огни на старте зажигай,

Густой туман, туман по полю стелется -

Не улетай, родной, не улетай.

Густой туман, туман по полю стелется -

Не улетай, родной, не улетай

Но быстро тучи за море уносятся,

Синеет небо, зеленеет май,

Теперь сама в полёт машина просится -

Не улетай, родной, не улетай.

Теперь сама в полёт машина просится -

Не улетай, родной, не улетай.

Темная ночь

Тёмная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.

В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,

И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу к ним прижаться теперь[1] губами!

Тёмная ночь разделяет, любимая, нас,

И тревожная, чёрная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,

Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила…

Радостно мне, я спокоен в ужасном бою,

Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной ни случилось.

Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи.

Вот и теперь надо мною она кружится.

Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,

И поэтому знаю: со мной ничего не случится!

От зари до зари

От зари до зари, как зажгут фонари

Все студенты по улицам шатают

Они горькую пьют, они песни поют,

И еще кое-чем занимаются

Припев:

Через тумбу-тумбу раз Через тумбу-тумбу два

Через тумбу три-четыре Спотыкаются

А Владимир-святой с колокольни златой

На студентов глядит, улыбается.:

Он и сам бы не прочь погулять с ними ночь,

Но на старости лет не решается

Но соблазн был велик, и решился старик:

С колокольни своей он спускается

Он и горькую пьет, он и песни поет,

И еще кое-чем занимается

А святой Гавриил Богу в Рай доносил,

Что Владимир-святой развращается:

Он и горькую пьет, он и песни поет

И еще кое-чем занимается.

В небесах был совет, и решил райсовет,

Что Владимир из святц исключается,

Раз он горькую пьет, раз он песни поет,

И еще кое-чем занимается

В кабаке был совет, и решил комитет,

Что Володька студентом становится,

Коль он горькую пьет, коль он песни поет,

И еще кое-чем занимается.

А Святой Гавриил по мордам получил

И еще доносить не решается –

Через тумбу-тумбу раз Через тумбу-тумбу два

Через тумбу три-четыре Спотыкается

Мы рождены

… Мы рождены, чтоб выпить все, что жидко,

Преодолеть сивуху и ликер,

Нам «Центроспирт» дал все эти напитки

И на закуску кислый помидо-о-ор!…

Пуская в ход свой аппарат послушный,

Перегоняя чистый самогон,

Мы сознаем, что водка – хлеб насущный,

И пьем бензин, духи, одеколо-о-он!

Все ближе, и ближе, и ближе

В граненом стаканчике дно,

Янтарными брызгами брызжет

Отвага, веселье, вино!…

Детские стихи про жопу

Я уже совсем большая и умею хорошо:

На пол прыгать с табуретки и садиться на горшок.

Я уже совсем не детка! Куклам суп могу варить!

Только мне не разрешают слово жопа говорить.

Стало с бабушкою плохо как сказала я при ней!

Назвала меня дурехой, а сама то не умней!

А родители сказали: как же так с каких же лет!?

А родители сказала как что такого слова нет!

Я у зеркала стояла может час, а может два!

Даже ноги загудели, заболела голова!

Вижу четко, вижу ясно ну какой же тут секрет?

Ведь такого не бывает! Жопа есть, а слова нет!

Долго думала гадала. Может я плохая дочь?

После этого скандала не спала совсем я ночь,

А на утро я решила мел у брата попрошу

И на всех заборах крупно слово жопа напишу!