Взрыв на рассвете

Взрыв на рассвете

Пиротехникам Вооруженных Сил СССР.

Автор

1

СЛЕЗЫ

Солнце золотило пышные кроны медноствольных сосен. Промытое летним дождем, просушенное теплым ветром небо заливал розовый сок зари. Густел сумрак, зеленый высокий забор пепельно серел, алые звезды на железных воротах ярко вспыхивали.

Умолкали птицы, угомонилась ненасытная галчиная молодь в лохматых шапках гнезд; сизые голуби, устраиваясь на ночлег, бормотали лениво и сонно.

Становилось прохладнее, просыхали кителя часовых; тугие воротники рубашек не казались скользкими, противными.

Ветер смывал застоявшийся дух нагретой хвои, янтарной растопленной смолы, застывающей на шелушистых стволах мачтовых сосен. Привычный запах вытеснялся новым. Резко, волнующе сладко пах белый полуночник табак, дурманящие волны ходили над парившей, отдающей дневное тепло землей; от густого запаха кружилась голова, учащенно билось сердце.

Звуки умирали. Только мелодичное вызванивание цикад, комариное жужжание да дружный хор квакш на болоте будоражили плотную фиолетовую тишину.

Косо перечеркнутый летучей мышью, погас экран. Захрустела кирпичная крошка под солдатскими сапогами.

Веселая картина! Молодой офицер Градов припоминал забавные эпизоды. Старшина Доценко ухмылялся:

— Смешное кино, товарищ лейтенант. Надо же такое сочинить — чуть печенки не оторвались. Одно слово — комедия.

Командиру негоже жить чужим умом. В спасительном мраке открытой эстрады Градов заливался как мальчишка. Но сейчас держался солидно.

— Бессодержательный фильм. Развлекательная пустышка.

— Не кажите, не кажите…

Мягкий сипловатый голос старшины оборвался. Доценко наклонил крупную, коротко остриженную голову, сизые сумки щек побагровели. Монотонно тренькала цикада, на карнизе кирпичной казармы сонно булькали сизари, а из-за кустов явственно доносилось сдавленное, прерывистое всхлипывание.

Градов прислушался.

В части чего не услышишь! Лязг автоматных затворов, звон сыплющихся гильз на стрельбище, шорох защитных костюмов, сбрасываемых после учения, утробный рев тяжелых грузовиков, стук каблуков на плацу, тарахтение алюминиевых ложек в столовой. Но плач!..

Офицер привстал на носки над живой изгородью, старшине это не требовалось. Открылось удивительное — на побеленных кирпичах, ограждавших бровку дорожки, неловко сидел худенький солдат и горько плакал.

Старшина тактично молчал. Градов, месяц назад пришивший лейтенантские погоны, нашелся не вдруг. Глазам не верил: солдат плачет — такое не укладывалось в голове.

— Встать! Фамилия?

Солдат вскочил. Блеснули испуганные глаза.

— Бурочкин.

— Моего взвода?! Вояка! Почему хлюпаете?

Экий неказистый солдатишка! Худой, узкоплечий, нескладный. Гимнастерка — пузырем, пряжка на боку. Пилотка великовата, сидит на ушах. А уши — настоящие вареники, возмутительные лопухи… Градов стоял перед солдатом как статуя. Оба разительно несхожи. Лейтенант — строевик, китель как влитый, портупея поскрипывает, щегольская фуражечка над бровью, сапоги начищены, пуговицы и кокарда блестят.

Градов сдерживал нарастающее раздражение. Он любил подтянутых, опрятных солдат. В училище его ставили в пример курсантам. И вот судьба, издеваясь, подкинула новоиспеченному взводному чучело!

— Рядовой Бурочкин! Что за вид?! Немедленно заправьтесь!

Солдат засуетился, одернул гимнастерку; офицер строго следил за неуклюжими, неумелыми движениями. Потеряв терпение, четко, как на плацу, повернулся и скрылся в казарме. Доценко неторопливо распечатал пачку сигарет.

— Закуривай, хлопчик.

— Извините, я не курю. Большое спасибо.

Доценко чиркнул спичкой. Затянулся, выдохнул горьковатый дымок.

— Как звать?

— Витя.

— Доброе имя. Чего зажурився? Що рано оженився?

Солдат смущенно заморгал, но ответил бесхитростно:

— Соскучился. По маме…

Доценко невольно оглянулся: услышь такое командир!

— Привыкнешь. — Старшина похлопал солдата по спине, скорее погладил, отечески ласково. И добавил грубовато, требовательно: — Прямись! Не сутулься! Обтерпишься, рядовой Бурочкин, гвардии солдат!

— Простите, я не гвардеец…

— Пока нет, будущий. Часть наша гвардейская, но призывнику почетное звание запросто не дают, заслужить нужно. Понятно?

— Ага…

— Що за «ага»? Отвечать по уставу! Как положено. Ясно?

— Так точно, товарищ гвардии старшина.

— Звончее! Бодро-весело!

— Так точно, товарищ гвардии старшина!

В густых ветках тополя хрипло заорала испуганная ворона. Бурочкин слабо улыбнулся, старшина ответил широкой ухмылкой.

* * *

Градов возвратился домой в скверном настроении. Рассеянно полистал пухлую книжку с газетными закладками, побарабанил пальцами по зубам. Что ж, все закономерно. Умные люди сами тщательно подбирают кадры, все сомнительное отметают. Он этого не сделал, вот и получил сборную солянку — кого только не напихали. Изволь теперь возиться со всякой шушерой!

Градова с двумя сержантами назначили от воинской части сопровождать колонну призывников. Отправка была назначена на завтра, вечерком можно сходить в театр. Градов переоделся и пришел в военкомат в штатском.

На него не обратили внимания, призывники не стеснялись, принимали за своего — Градову на вид лет девятнадцать. Он внимательно присматривался к парням, пытаясь в последние минуты их гражданской жизни понаблюдать их в, так сказать, естественных условиях. Какие они, его будущие солдаты? Впрочем, естественными данные условия можно было назвать лишь с натяжкой. Призывники, уже отделенные незримой, но прочной стеной от прошлого, перешагнули невидимый рубеж — все, привычное с детства, осталось у порога военкомата. Ощущая всей кожей дыхание новой, неведомой и загадочной жизни, они понятия не имели, какая она, и тем тревожнее и беспокойнее было на душе: «Пойдешь в армию, там тебя живо обуздают!»

И вот она, армия…

Градов толкался среди крепких мускулистых парней, взбудораженных, веселых, озорных, встревоженных неясным будущим, грустных. В коридорах толпились родители, родственники, невесты — беспокойные, торжественные, суетливые, заплаканные, заглядывали в кабинеты, кого-то искали, отводили в сторонку офицеров, врачей, пытливо расспрашивали, путались под ногами и дружно расступались перед монументальным дежурным с красной повязкой на рукаве и тяжелым пистолетом у пояса. А их Вовочки, Мишеньки, Юрочки, Андрейки неверными голосами успокаивали, уговаривали, стыдили кудахтающих мам.

Градов сел на скамейку. У кабинета врача негромко переговаривались обнаженные здоровяки. Высоченный, словно хвощ, нескладный малый покручивал приемник, волосы — копной — рассыпались по веснушчатым мослаковатым плечам. Плотный смуглый крепыш прищелкнул языком:

— Музыку берешь?

— Естественно. Без нее два года не выдержишь — застрелишься.

— Амулет скинь, — посоветовал голубоглазый стройный блондин. — Армия против архаизмов.

— Нужна мне твоя армия, как рыбке зонтик! — Хвощ потрогал золоченый крестик на впалой груди. — Мой снять легко, ему сложнее, — Хвощ указал на сухощавого угрюмого парня с наколкой на мощном предплечье — «Не забуду мать родную». Парень нахмурился, блеснул стальным зубом:

— Не твоя забота.

Сигарету он держал в горсти, будто боялся — вырвут.

— Здесь не курят, — сказал Градов. Парень шевельнул плечом, словно стряхивая чужую неприятную руку, синие буквы задвигались; медленно повернулся, смерил Градова долгим взглядом: в узких зеленых глазах разгорался недобрый огонек.

— Следующий.

Парень смял сигарету, щелчком отправил в угол, шагнул к распахнутой двери. Градов встал.

— Подберите.

Белый халат маячил в проеме.

— Следующий, проходите.

Парень пробормотал невнятное, рывком поднял окурок. Голубоглазый блондин

— Урна справа, любезный…

Эти ребята попали во взвод лейтенанта Градова.

* * *

Бурочкин рос слабым, хворым.

Чтобы не отстать, корпел над учебниками, переходил из класса в класс с приличными оценками. По всем предметам, кроме одного.

Физкультуру школьники любили. Кто откажется побегать, постучать в волейбол, покидать тяжелые мячи в баскетбольную сетку? Бурочкин же молил судьбу, чтобы урок не состоялся. Как ни странно, того же втайне жаждал физрук, для которого занятия с 10-м «Б» были сущим наказанием.

Преподаватель, серьезный, требовательный аспирант, мастер спорта, не мог понять, почему нормальный юноша уклоняется от занятий, увиливает, выдумывает всякие мифические хвори, чуждается спорта, сурово и последовательно разоблачал Бурочкина в несостоятельных попытках получить освобождение, отвертеться. Постепенно преподаватель все более и более утверждался в мнении, что если случится чудо и Бурочкин перейдет в другую школу, сие событие станет для физрука настоящим праздником. Розовая мечта успокаивала, но когда в спортивном зале класс выстраивался в шеренгу, преподаватель снова впадал в ставшее привычным состояние тихой ярости.

И было отчего свирепеть! Школьники, глядя на судорожные потуги Вити, пытавшегося выполнить упражнение, помирали со смеху. Не выдерживал и сам строгий педагог:

— Ну что с ним делать?! Все идут — он стоит, все бегут — он сидит, все играют — он лежит…

— Все прыгают, а у него резинка лопается, — добавляли остряки, и класс гоготал.

Бурочкин старался, сопел, но ничего у него не получалось. Он постоянно набивал синяки, едва не вывернул руку на кольцах, но так и не научился подтягиваться. Уязвленный насмешками, Витя решил, чего бы это ему ни стоило, овладеть брусьями. Назло всем.

Началась удивительная эпопея. Вечерами, когда школа пустовала, Бурочкин пробирался в спортивный зал, выпросив у сердобольной нянечки ключ; часами бродил вокруг зловредного гимнастического снаряда, стремясь проникнуть в его подлую сущность, взбирался на брусья, пытался выполнить самые легкие, примитивные упражнения, чтобы потом перейти к более сложным. И — о, радость! Наконец кое-что удалось.

Витя торжествовал. Он преодолел страх, победил себя. Теперь ребята не посмеют трунить, он покажет, на что способен. Засыпая, Витя рисовал упоительную картину.

Урок. Его вызывают. Не торопясь подходит он к брусьям, и физиономии одноклассников вытягиваются.

«Витька-то наш. А?!»

Удивленные лица приятелей Бурочкин видел ясно, не мог только вообразить, как среагирует на столь невероятную трансформацию преподаватель.

Наступил решающий день. Бурочкин первым вызвался выполнить упражнения. Класс, по обыкновению, захихикал, физрук озадаченно поскреб борцовский затылок: не подвох ли? Но разрешил и, позевывая, наблюдал за развитием событий. А они складывались драматически.

Предвкушая триумф, Витя приблизился к брусьям, окинул победным взглядом притихший класс и неожиданно легко взлетел на полированные перекладины. Помедлил, с наслаждением пожиная первые плоды. Одноклассники изумленно молчали, невозмутимый преподаватель разинул рот, — все, все смотрели на Бурочкина. Ждали неловкого движения, отказа от выполнения упражнения… Нет, такого удовольствия он насмешникам не доставит! Виктор Бурочкин теперь все может, он теперь… Сейчас перевернется на брусьях и застынет в эффектной стойке. Сейчас…

Бурочкин сделал стойку на руках и… провалился между брусьями.

Он сидел на полу и ошеломленно моргал, боль от ушибов пришла позднее. Что случилось? И почему никто не смеется? Он ожидал гомерического хохота, взрыва уничтожающего смеха, но ребята молчали.

Не шутили они и потом, когда оглушенного падением Бурочкина подняли и убедились, что он не пострадал. У преподавателя отлегло от сердца — травмы на его уроках не случались.

Физрук взбеленился:

— Как ты в армию пойдешь, неумеха? Солдат должен быть сильным, ловким, выносливым, всесторонне физически развитым. А ты?

— Значит, мне не дано, — выдавил бледный Витя.

Преподаватель развел руками:

— Нет слов…

Мнение физрука разделяли и родители. Отец, авиационный инженер, недоумевал: человек окончил десятилетку, а не может исправить штепсель, вытащить из стены гвоздь. Маму сокрушало иное. Сын до смешного застенчив, а это в наш атомный век серьезный недостаток, Витеньке в жизни придется нелегко…

Мать всячески оберегала сына от «перегрузок», не обременяла поручениями; домашние дела, которые его сверстники выполняли играючи, брала на себя, стоически выдерживая упреки: «Витенька быстро переутомляется».

— Мы растим белоручку! Барчука! Не умеет пол подмести! В булочную оболтуса не пошлешь, а ты после работы таскаешь сумки. Воспитание, с позволения сказать!

— Витенька такой болезненный ребенок…

— У этого ребенка усы растут!

Мать пичкала сына витаминами, водила к солидным консультантам клиник. Витя покорно глотал пилюли и порошки, вздыхал на осмотрах, вздрагивал от холодного никеля стетоскопа.

— Ваш сын — кабинетный мальчик, — заявил известный профессор. — Мало двигается, много читает. Умывается кипяченой водой. Явление сугубо редкое, но излечимое. Лекарство прописываю такое: копать огород, носить ведрами воду, бегать, купаться, зарядка обязательна, свежий воздух в неограниченном количестве. И помните: труд создал человека!

Мама покинула кабинет возмущенная…

Повестка в военкомат вызвала у большей половины семьи уныние и потаенный страх. Впрочем, мама недолго пребывала в таком состоянии — депрессию сменила бурная активность.

Мама неутомимо бегала по врачам, собирала справки, намеревалась отправиться с сыном на медицинскую комиссию: «Я сумею их убедить». Витя молчаливо одобрял мамино рвение, но в семье был еще папа…

Разузнав о готовящемся штурме медкомиссии, папа рассвирепел и совершил непоправимое — тайно изъял пачку медицинских заключений и всевозможных справок и, разорвав в клочки, безжалостно утопил в унитазе. Последствия были ужасными, запахло разводом, но папа был человеком решительным и упрямым.

Витя шел в военкомат опустив голову: впереди тусклая, неинтересная жизнь, жалкое существование. Расстаться с родителями, домом, друзьями на целых два года!..

Отец рассказывал о службе в авиаполку, о полетах на скоростных истребителях, Витя не слушал. Авиация, конечно, заслуженный род войск, но кто его возьмет в авиацию?

Смутные предположения обернулись кошмарной явью. Неприятности начались тотчас же — предложили расстаться с шевелюрой, единственной реальной ценностью, отпущенной скупой природой. Волосы у Вити чудесные, пышные, закрученные тугой волной. Расстаться с такой красотой?! Витя робко восстал. Безрезультатно. Тщедушный парикмахер утешал:

— Не печалься, генацвале. Сделаем прическу под Котовского. — Парикмахер колдовал гудящей машинкой, сетовал: — Вах! Трудная голова, кацо, неправильной формы голова. Но я мастер высшего класса, в Сухуми на вокзале работал. Люкс! Пожалуйста, дорогой, носи на здоровье. Не простудись с непривычки.

Витя встал, ощущая холод, потрогал колючий шишковатый череп, взглянул в зеркало, и ему стало нехорошо… Настроение не улучшилось, когда познакомился с теми, с кем, по выражению старшины — здоровенного краснолицего мужика, — предстояло «ломать службу». Будущие солдаты показались бесцветными. Грубоватые, горластые, рослые парни. Многие уже стриженые и потому злые…

* * *

Градов стоял перед шеренгой, затянутый в «рюмочку». Сапоги сверкали.

Солнце едва зацепилось за макушки сосен. Прохладно, но парням асфальт плаца

Офицер полоснул шеренгу холодным взглядом.

— Ваш командир взвода Градов.

— Очень приятно, — вежливо проговорил высокий блондин. — Давайте знакомиться. Вас как зовут?

— Лейтенант Градов.

— Имя, надеюсь, вам при крещении дали?

— Отставить разговоры!

По шеренге прокатился смешок. Вот оно! Градов поправил ремень. Ничего. Эту разношерстную шатию он живо приведет к общему знаменателю. Здесь им не «гражданка», усмешечки сотрут.

— Зачитываю список первого отделения, Бурочкин!

От неожиданности Витя не отозвался. Градов недовольно повысил голос:

— Бурочкин!!

Смуглый парень с бедовыми кошачьими глазами задорно крикнул:

— Нету таких. Имеются Чурочкин и Шкурочкин.

Парни загоготали. Градов энергично расправил под ремнем несуществующие складки кителя.

— Который кричал — два шага вперед. Фамилия!

— Василий Солёнов. Представитель славного рабочего класса. Потомственный столичный таксист.

— В строю не разговаривают, представитель. Встать в строй!

— Приказ начальника — закон для подчиненного. — Солёнов щелкнул каблуками и, нарочно топая, вернулся обратно. Градов потемнел.

Бурочкин несмело поднял руку.

— Извините, пожалуйста. Вы меня вызывали, а я…

— А вы спите… На левый фланг. — Офицер пометил список.

И вызвал Бычкова. Круглолицый веснушчатый паренек выполнил приказание безукоризненно. Градов повеселел.

— В школе по военной подготовке пятерка?

— У меня по всем предметам пятерки.

— Дельно. Медаль?

— Золотая.

— Гном, — пробормотал кто-то. — Скотобой! Нужна ему армия! В любой институт рыбкой скользнет.

— Горбач!

— Движусь…

Градов по голосу определил того, кто возмущался медалистом. Хвощ! Старый знакомый. Высоченный, сутуловатый. Голубой, в блестках, пиджак до колен, залатанные джинсы исписаны химическим карандашом. На туфлях медные пряжки-бубенчики.

Призывники сдержанно загудели. Градов невозмутимо пометил список. Горбач вернулся в строй.

— На два года влип в эту кашу!

— Выбирайте выражения, молодой человек! Добрый совет, — холодно произнес юноша с приятным открытым лицом, Коркин. Держался он скромно, с достоинством, на вопросы отвечал кратко, негромко. Градову Коркин понравился.

Вызвав Солёнова, Тимашука и — последним — Юрского, красивого высокого блондина, Градов спрятал листок в сумку.

— Отделение сформировано. Представляю командира. Поступаете в распоряжение сержанта Прищемихина.

— Многообещающая фамилия, — заметил Юрский.

— Отделение, рав-няйсь! Смирно! Напра-во! Ша-гом марш!

* * *

— Па-адъ-ем! — гаркнули над ухом. — Кончай ночевать!

Бурочкин едва разлепил сонные глаза. Всю ночь ворочался на жесткой койке, стриженая голова сползла в подушки. Мешал свет. Мама плотно зашторивала окна, а здесь… Ночью Бурочкин попросил погасить лампу. Дневальный удивился: желторотик чего захотел! Не знает инструкции.

— Не положено.

— А читать на дежурстве положено?! — рявкнул тоже бодрствующий Солёнов, перебудив полказармы. Посыпались проклятия, досталось и дневальному…

Бурочкин одевался, позевывая. Утро выдалось ветреное, моросил дождь, а на зарядку, как ни странно, вывели во двор. Воспаление легких обеспечено. В лучшем случае — грипп. Вздрагивая от холодных мелких брызг, Бурочкин дошагал до спортплощадки, вздохнул: сейчас начнется! Все станут свидетелями его позора. Но сержант обрушился на Горбача, вышедшего в теплой куртке:

— Почему одеты не по форме?

— Холодно сегодня.

— Снимите куртку. Положите возле турника.

— Дождик капает! — Горбач округлил глаза. — Простужусь.

— Снять куртку!

— А штаны не надо? Не сниму!..

— Пререкания! Опять?

— Ну и что? Я правду отстаиваю. И тогда был прав и сейчас.

Горбач намекал на вчерашнюю историю. Он единственный из отделения не захотел расстаться с прошлым, боролся за него отчаянно и свирепо. Оставил в тумбочке костюм, плащ. Едва уговорили его сдать одежду на склад. Облачаясь в выданное обмундирование, Горбач не стеснялся в выражениях. Но настоящее сражение разыгралось у парикмахера.

Горбач пришел в армию с великолепной поповской гривой — пышной, кучерявой, ярко-медной. Издали смахивал на неопрятную девицу, из копны нечесаных волос остро торчал хрящеватый птичий носик. И на такую красоту — наглое покушение! Доводы, уговоры не действовали — Горбач осатанел.

— Произвол! Самый настоящий. У нас демократическое государство, справедливое, народное. А надо мной насилие учиняют. Не имеет никакого полного права. Я министру обороны напишу! В ЦК пожалуюсь. Безобразие! Я не овца, чтобы меня стричь…

— Баран ты, Горбач! — вспыхнул Юрский. — Разве в армии ходят с такими патлами? И как не противно?! Жарко, наверно, с такой волосней.

— Не твое дело! Чего встреваешь в разговор? Бабушке своей советуй!

Пришел Доценко. Послушал, склонив крупную голову. Взял Горбача за подбородок, подвел к окну.

— Вон тот домик бачишь? Знаешь, що це таке? Ни? Так я тебе растолкую — то карцер. Зараз покличу караул — и на трое суток…

Горбач захлопал ресницами. Доценко под локоток подвел его к креслу. Горбач не сопротивлялся.

Сидел с каменным лицом. Когда последний локон бесформенным комком упал на пол, Юрский прокомментировал:

— Рухнул вшивый домик.

Горбач откинул покрывало:

— Ты не очень, не очень… Чего порешь? Я, может, у классных мастеров обрабатывался.

— Я и говорю, — продолжал спокойно Юрский. — В знаменитом парижском салоне.

— Умник! Никакого не Парижа, у лучшего мастера города Мытищи!

Кругом смеялись. Горбач злился. Доценко сказал:

— Гарный хлопец! Все девчата его.

Горбач притих, достал карманное зеркальце. Хмыкнул:

— Милая мордашка. «Великолепную семерку» смотрели? Главный герой там тоже бритый.

— Юл Бриннер, — подсказал Юрский. — Ты на него похож.

— Точно! Мне все говорили. — Горбач съежился под неожиданно суровым взглядом старшины. Брови у Доценко мохнатые, строгие…

— Хватит! Шагом марш куда приказано.

— За что? Я больше никогда…

— Ступай! Сдашь гражданскую одежду и живой ногой обратно.

* * *

Бурочкина армия угнетала. Здесь он резче ощущал собственную неполноценность, был весь на виду, словно осветил его внезапно ночью яркий луч прожектора. Среди мускулистых, рослых сверстников Бурочкин казался подростком, — естественно, и стал левофланговым: мелкота. С удивлением и завистью наблюдал он, как быстро осваиваются товарищи, даже Горбач, постоянно разжигаемый неукротимым духом противоречия.

Природная застенчивость и «кабинетное» воспитание сделали Витю незаметным. Он даже хотел быть таким, — меньше промахов, просчетов, ошибок станет достоянием взвода. Так сложилось и в школе, но раньше у него был собственный мирок, отдельная комната, книги, телевизор, здесь он мог быть самим собой. Однако когда появлялся «на людях», облачался в невидимую защитную оболочку, позволявшую выдерживать удары судьбы. Теперь его лишили надежного убежища, где в любой момент он мог укрыться, лишили привычного мирка, и острое чувство надвигающихся неминуемых неприятностей его не покидало.

Невыспавшийся, разбитый пришел Бурочкин в столовую. Неторопливо управляясь с обильным завтраком, заметил, что остальные заканчивают. Отстать нельзя! Бурочкин отодвинул тарелку. Хлебнул густой чай из алюминиевой кружки, жестоко обжег губы, Солёнов блаженно погладил тугой живот.

— Аккуратней, землячок. Лопать быстро не умеешь — значит, и работаешь с холодком. Побывал бы разок на уборочной — научился бы правильной жизни.

Бурочкин подобного тона не терпел. Учитель нашелся! Рассуждает безапелляционно, потрясающий апломб…

— Что вы называете «правильной жизнью»?

Солёнов шумно втягивал сладкий чай, чмокал.

Допив, вытер полные губы.

— Люблю

— И все?

— Мало?! Вечером машину в парк отгонишь, умоешься. Костюм дакроновый, галстук широким узлом. Я классно вывязываю, многие не умеют. Диспетчер мужнины приносила — помоги… Потом в пивной бар. Жизнь что надо! Правильная. Тебе, Витек, не понять — зелен.

И с треском поставил кружку.

— Таково жизненное кредо, — сказал Юрский, провожая Солёнова взглядом. — Умеет довольствоваться малым.

— Счастливый человек!

Бурочкин вздохнул.

Днем привезли обмундирование. В форме ходили только Горбач да Тимашук.

Взвод гудел. Радовался и Бурочкин. Он старался одеваться модно, со вкусом. Мама поддерживала сына, ссорилась с отцом, негодовавшим по поводу непомерных затрат.

— Пойми, Витенька компенсирует недостатки…

— Недостатки надо не компенсировать, а изживать!

Ликование, однако, продолжалось недолго. Весь комплект — рубашка, китель, брюки, пилотка…

Горбач ощетинился: он считал, что получил старье временно.

— Обман, братцы! По Москве солдаты в новеньком разгуливают. Погончики, фуражечки, буквы на погончиках, значки разные золотом горят. При галстуках.

Молодцеватый сержант Прищемихин увещевал:

— Военную форму надо заслужить. Ты ее и надеть правильно не умеешь, а требуешь сразу парадную. Станешь солдатом — и оденут соответственно. И со знаками не просто, их выдают за воинскую доблесть. Ими награждают!

— Я получу, будь уверен, — сказал Солёнов. — Полный набор, от плеча до плеча.

— Великое счастье, — протянул Горбач. — У деда орденов целая коробка. Батальоном командовал.

— У деда. У соседа… Сам заслужи!

— А что?! Обязательно заработаю!

* * *

Вечером Солёнов и Горбач шептались. Горбач покосился на Бурочкина.

— Может, его?

— Куда ему! Мамкин сынок. Хотя чем черт не шутит, когда бог спит! Нет, лучше сам сбегаю. Вернее будет.

Тимашук читал, Юрский с Бычковым играли в шахматы. Бурочкин сидел на табуретке нахохлившись. Горбач хлопнул в ладоши:

— Люди! Есть предложение отметить начало военной службы. Прописаться. Сообразим?

Тимашук отложил газету, Горбач приободрился.

— Магазин неподалеку. Василий слетает. По рублику скинемся?

Тимашук развязал рюкзак. Коркин достал бумажник. Юрский поднял голову от шахматной доски.

— Затевается банкет? Приятная новость. Держи деньги, купишь коньячок, крабы. Икорку не забудь.

— Будет сделано. Мальчики, налицо трешка, коньяк не обещаю, но на «Столичную» наскребем. Добавляйте. О, еще два рублика! Быстрее, не скупитесь.

Тимашук завязал мешок, Горбач повернулся к Коркину:

— Эй! Кошель достал, а рубль зажимаешь? Торопись, магазин закроют, и отбой скоро.

Коркин копался в бумажнике. Горбач подошел к Бурочкину, Витя смущенно протянул деньги. Бычков резко оттолкнул доску, деревянные фигурки посыпались на пол, взял у Горбача деньги, разгладил мятые бумажки. Сунул Юрскому трешку, Тимашуку рубль.

— Пьянки не будет, ребята.

Стало тихо.

— Ты — что? Какая пьянка? — недоуменно моргал Горбач.

— Никаких выпивок!

— О чем шумим, мальчики? — вмешался Солёнов. — Кто тут выступает? Какая может быть пьянка, умная голова, ежели денег в обрез? Полторы бутылки на семь лбов — детсадовская порция, есть о чем спорить! И поторапливайтесь, магазин закроют, — Солёнов отодвинул Бычкова плечом.

— Даешь монету, Чурочкин, или рассопливился?

Бурочкин отдал скомканную бумажку, Коркин длинно зевнул, спрятал портмоне.

— Воздержусь. Ситуация изменилась.

— Валяй. Дураков не сеют, сами родятся. Больше желающих нет? Подбиваем бабки. Пятерка. Добавляем, округляем, подводим баланс. Итак, в банке червонец. Поборы окончены, испаряюсь. Медалист, персональный привет. Пиши письма мелким почерком!

Солёнов вприпрыжку пустился к КПП, но здесь его остановили, требовалась увольнительная. Чертыхнувшись, побежал обратно. Бюрократы! На пять минут не выпускают за ворота. Василий обогнул казарму, столярную мастерскую на заднем дворе, огляделся и птицей перелетел через высокий забор.

— Вот вам увольнительная! Съели?

Вернулся тем же путем очень довольный — никто его не заметил. У казармы встретил старшину, независимо посвистывая, продефилировал мимо: прогуливаться перед сном не запрещается? Навстречу шел незнакомый капитан, Василий энергично отдал честь и едва не уронил сверток с закуской. Ругнул себя за «лишнее движение», обошлось бы и так, с призывников какой спрос? В казарму вошел, бодро развернув плечи. Поднялся на второй этаж, открыл дверь и… напоролся прямо на командира взвода.

— Рядовой Солёнов! Кто разрешил покидать территорию части?

— Я ее не покидал, товарищ лейтенант!

— Так. А что в пакете?

— Это? Ах, это! Колбаска. Вкусненькая. Хотите?

— Спасибо, сыт. А вы проголодались? Странно, норма у нас приличная. Что ж, прикажу выдавать вам добавку.

— Вот спасибо! Вы прямо отец родной!

Солдаты с тревогой прислушивались к словесному поединку. Сейчас командир одернет дерзкого таксиста, накажет, пошлет картошку чистить или арестует. Дошлый парень Солёнов, как держится!

Градов тоже невозмутим.

— Где покупали продукты, Солёнов? Военторг давно закрыт. Очевидно, у нас появился новый магазин? Проинформируйте, пригодится…

Солёнов явно проигрывал, но держался молодцом… Плел несусветное. Военторг закрыли поздно, получали товар… Градов терпеливо слушал, но серые глаза офицера холодны.

— Все? Я удовлетворен объяснением. За самовольную отлучку и обман командира — два наряда вне очереди! Ясно?

— Чего уж…

— Как положено отвечать?!

— Есть два наряда, товарищ лейтенант!

Градов вышел, поправив портупею. Солёнов показал ему язык.

— Чихал я на твое наказание с присвистом! Наряды отработаю, будь спокоен, но главного ты, лейтенант, не унюхал, основного не усек. Вот они, родимые! — Солёнов вытащил из карманов бутылки. — Эй, люди! Я доставил, теперь ваш черед. Поработайте на благо общества, а я отдохну.

Солдаты повеселели: обошлось, наряды — не страшны. Солёнов развалился на койке.

— Колбасу кромсайте на тумбочке. Газету подстелите, чтобы культурненько и пристойненько. Тимашук, тоньше режь. Учись, пока я жив. Горбач, чего уши развесил? Сыпь на кухню за стаканами, а ты, Юрский, набери воды, здесь детишки есть, запьют вдогонку. Настоящие мужчины, конечно, такого не допустят, а пацанам простительно.

Бурочкин обиделся:

— Обойдусь и без воды, вы еще меня не знаете.

Солёнов проговорил примирительно:

— Не ершись, я душевно. Коркин, почему не работаешь? Стыдно, что деньги пожалел? Ничего, прощаю, сбегай, браток, в столовую за хлебом, тебе дадут, ты человек представительный.

— Хитер, Вася, — засмеялся Юрский. — Нас гоняешь, а сам на коечке.

— Я основное сделал, теперь вы попотейте. Другой раз ты, студент, за горючим потопаешь, а я стол накрою.

— Договорились. А нам повезло, ребята, мы укрыты от нескромных взоров.

Казарма старинная, толстостенная. Тяжелые колонны подпирают выбеленный потолок. Отделение расположилось за колонной, место укромное, но все же Горбач волновался:

— Как бы посторонние не нагрянули! Прищемихин без нас жить не может. Не сорвалось бы…

— Верно, — поддержал Солёнов, — принесет нелегкая начальство — погорим. Юрский, хватит зубоскалить, получай первое боевое задание. Отойди к окну и гляди в оба. Появятся посторонние — сигналь.

— Слушаюсь. Дам красную ракету.

— Без шуток, браток! Смотри внимательнее, нарвемся на

Горбач нарезал сыр, ополоснул в умывальнике стаканы. Тимашук принес соль в спичечном коробке. Солёнов похвалил:

— Салфеточки постелили. Ресторан!

— Сервировали на семь персон, — издали сообщил Юрский. Солёнов погрозил пальцем:

— Часовой, будь бдителен, не отвлекайся. Горбач, командуй!..

— Есть! Прошу, почтенные гости, стол ломится. Откуда столько?

— Торбы порастрясли, — объяснил Коркин. — У каждого найдется припрятанное. Лучок, чесночок, огурчики — дары труженика колхозных ролей товарища Тимашука…

— Сало и тушенка — мой скромный вклад, — перебил Юрский. — Деликатесы в виде шоколада преподнес самый краснощекий военнослужащий нашей гвардейской части Витя. О наивная юность! Ты, Солёнов, закусывал горячительные напитки шоколадом?

— Я могу и без закуски… Мальчики, по коням!

— Друзья, — прочувствованно сказал Юрский. — Поднимем бокалы. Выпьем за нашу доблестную армию, чтобы хорошо служилось. Бычков, хоть ты и Гарпагон, мы зла не помним, садись за стол, чего нос воротишь?

Бычков подошел, постоял в раздумье у тумбочки, подкинул на ладони бутылку, словно взвешивая, и… швырнул в распахнутое окно. Треск. Звон. Бычков кинул вторую.

— Вот так, — подчеркнуто спокойно сказал Бычков. Он садился на койку, когда на него с ревом набросился Солёнов:

— Сволочь!

Бурочкин зажмурился, но Солёнова уже оттащили. Бычков вытирал платком губу. Коркин укоризненно качал головой:

— Разве так можно, Солёнов?! Как вы неосторожны. Нельзя давать волю инстинктам, нужно сдерживаться, у вас полностью отсутствует самоконтроль. Потом где-нибудь выясните отношения, кстати, неподалеку есть пустырь. А в общественном месте…

— Он добро переводит, а ему — молчи? Пошел ты!

Коркин сказал Бурочкину:

— Ему добра желают, а он тебя же и костерит. Вот она, человеческая благодарность! И так везде…

— А вы напрасно рекомендовали Солёнову продолжить драку в другом месте, — вырвалось у Бурочкина.

Коркин взметнул девичьи брови:

— Вы меня неправильно поняли! Я хотел его успокоить. Видели, какой он бешеный? Я пытался остудить ярость, не более.

Товарищи помогли Бычкову почиститься. Юрский спросил:

— Ты что же, принципиальный противник спиртного? Состоишь в тайном обществе трезвости?

— Сложный вопрос. Сразу не ответишь, и, признаться, желания нет… В армии нужно вести себя достойно, по-комсомольски. Я до командира части дойду, а выпивок не допущу.

— Послушай, Сергей, — Юрский улегся поудобнее. — Ты заблуждаешься. И несправедлив. Нам предстоит прожить вместе два года, срок немалый, зачем же начинать с подобных… эксцессов? Дружить надо, помогать товарищам. Взаимовыручка и взаимопомощь — основа армии: погибай, но товарища спасай. Так?

— Ты к чему клонишь?

— А разве непонятно? Зачем ты ребят обидел, бутылки повыбрасывал? За них же деньги плачены, пусть небольшие, но ты не принял участия, денег не дал, — следовательно, это не твое. Пойми, Сережа, мы не попойку устроили, просто решили немного поддать. Мы в институте тоже помаленьку попивали, дни рождения, стипендии обмывали. Скромно. Многие пьют, и, заметь, отличные при том люди. Так в чем же ты усмотрел криминал? И потом, ежели ты такой ортодоксальный, кто тебя заставляет? Не хочешь — не пей! Зачем же другим обедню портить?

— Брось, Юрский, фальшивая песня. В чем криминал, пытаешь? Да именно в том, что многие, как ты заметил, пьют. Очень многие. А я их ненавижу, мерзавцев! Я бы их, гадов, я бы их…

— Ну-ну, остынь, пар выпусти. Хочешь ввести «сухой закон»? Ты, Сережа, опасный маньяк. И потом, если говорить серьезно, ябедников у нас не жалуют. Крепко ты обидел ребят.

— Пусть обижаются! Я сюда шел Родине служить, а не ерунду покрывать. Так им и скажи: уступок не будет!

Юрский распечатал пачку сигарет, угостил товарищей и ушел с ними в курилку.

Остались Бурочкин и Коркин. Бычков сидел на койке с платком.

Бурочкину было стыдно: зачем дал рубль! Коркин негромко сказал:

— Я лично целиком с вами согласен, Сережа. Возмутительно! Таксисты известные грубияны и задиры. Мой совет: не принимайте близко к сердцу, обойдется. Во всяком случае, я на вашей стороне, можете всегда на меня рассчитывать.

Бычков растрогался.

2

БЫТЬ СОЛДАТОМ НЕ ПРОСТО

Сергей вступил в комсомол в восьмом классе. В десятом стал секретарем комитета комсомола школы. Искренний, добрый, покладистый, он охотно брался за любую общественную нагрузку и безропотно волок их целый воз. Никогда не отказывался, не жаловался, и этим пользовались подчас самым бессовестным образом. Когда требовалось срочно послать представителя на совещание в ДОСААФ или во Дворец пионеров, а те, кому надлежало идти, увиливали, — звали Сергея. Он занимался с отстающими, проводил заседания комитета ВЛКСМ. Состоял в различных секциях, секторах, комиссиях. Частенько даже не успевал заскочить в буфет, но работал всегда с большим увлечением. Классный руководитель не раз говорил на педсоветах о непомерной загруженности комсорга, но положение не менялось.

— Похоже, ты боишься свободного времени? Оно как будто тебя тяготит!..

Учитель был недалек от истины. Сергей старался поменьше находиться дома, потому что дома был ад.

Жили Бычковы в светлой уютной квартире, чистенькой и ухоженной. Сергей натирал полы, мыл ванну, начищал дверные ручки: семья переехала сюда недавно, много лет ютилась в деревянном бараке.

Но отец начал пить. Ежедневно. Прогуливал, увольнялся с работы, месяцами пребывал в глухих запоях, снова устраивался, но уже не по специальности — грузчиком, подсобным рабочим, носильщиком на вокзале. Зарплату домой не приносил, мать, крановщица, получала прилично, жили на ее деньги.

Отец покупал водку в магазине, бегал «троить на уголок», обивал пороги аптек: флакончик «Лесной воды» — тридцать копеек… Пропивал вещи. Тащил что мог. Однажды унес сыновьи ботинки, костюм, достал из шкафа свитер. Сергей неделю не ходил в школу. Мать прятала вещи у знакомых. Переодевался Сергей у соседей, сгорая от стыда и унижения: соседская дочка училась в его классе.

Отец изводил всех. Когда Сергей делал уроки, отец включал на полную мощность телевизор, приставал с дурацкими пьяными разглагольствованиями, на просьбы не мешать отвечал грязной бранью. Напившись до скотского состояния, калечил старенькую мебель, разбил приемник, выбросил в мусоропровод готовальню…

Сергей вытер саднившую губу, спрятал платок.

Выпускные экзамены. Сочинение. Шесть часов напряженного труда. Рассказ о своем понимании мира, смысла и сущности жизни… Написав несколько предложений, Сергей задремал. С ужасом наблюдала за ним учительница. Откуда ей знать, что минувшей ночью пьяный отец выгнал сына из дома и Сергей готовился к решающему экзамену на бульварной скамейке под развесистым тополем!

Он написал, как всегда, на «пятерку»…

…Во взвод пришел капитан Гай.

Пора создавать комсомольскую организацию. Юрский, не долго думая, предложил избрать секретарем Тимашука, товарищи поддержали, один Коркин промолчал.

Когда Гай ушел, Тимашука обступили.

— Становись начальством, Толя! — кричал Горбач. — Нам польза будет.

— Насчет добавки распорядись. Дай указание полковнику.

— Теперь у нас есть идейный руководитель, — подтрунивал Юрский. — Ты, Анатолий, с нами

Юрский приставал к Тимашуку, пока не вмешался Коркин:

— Придержи язык, студент. Это не тема для шуток.

— Пространно и неопределенно. Мотивируй.

— Я только советую. Из добрых побуждений. — Коркин стоял строгий, невозмутимый. Кожа матовая, миндалевидные глаза чуть косят, ровные белые зубы, тонкий нос. Красивый малый.

— Ты, Миша, очевидно, пользуешься успехом у девушек. Манеры аристократические…

— Вот над этим иронизируй сколько хочешь. А святое оставь.

* * *

Пышущий жаром плац испещрен полосами, квадратами. Зеленая дощатая трибуна. Горбач объяснил, что здесь происходят парады. Солдаты проходят стройными рядами, значки, пуговицы блестят. Красиво!

— Блестящее любишь? — поддел Юрский. — О сороках слыхал?

— Приходилось. Потрещать мастера, вроде некоторых эрудитов.

— Один — один, волосатик! Квиты.

— Бывший волосатик. — Горбач провел ладонью по колючему затылку. — Испортил настроение, паршивец.

Сержант Прищемихин недовольно оглядел шеренгу. Тимашука переставил на правый фланг, Бурочкину приказал перейти на левый. Солдат насупился — проклятый рост! В каком-то журнале написано про удивительный остров, все приезжающие туда подрастают. Вот бы съездить!

— Как стоишь, левофланговый?! Убери живот!

Бурочкин виновато выпрямился. Прищемихин зычно скомандовал:

— Смирно! Товарищ лейтенант, взвод по вашему приказанию…

— Здравствуйте, товарищи!

Солдаты загудели вразнобой, офицер поморщился:

— Воинство… Отвечать не умеете! Объявляю распорядок дня. В девять ноль-ноль в Ленинской комнате беседа: «Боевой путь части». В одиннадцать — строевая подготовка, оставшиеся три часа — огневая. После обеда ознакомитесь с расположением части.

— Экскурсия? — встрепенулся Горбач. — Это я люблю.

— Фамилия?! В строю не разговаривают. Делаю вам замечание.

— А этого я не люблю, — буркнул Горбач. — Объяснить надо, что можно, чего нельзя, а потом спрашивать с нашего брата.

— Погоди, объяснят, — зловеще шепнул Солёнов. — Погоняют — поймешь, что к чему, отчего и зачем?

Политработник, капитан Гай, рассказывал интересно. Часть формировалась в Москве. Громила Деникина, Колчака, штурмовала Перекоп. В Отечественную прошла от Москвы до Праги. Более трех тысяч воинов отмечены правительственными наградами, семь человек получили звание Героя Советского Союза. Один служит в части и поныне.

— Кто? — Горбач съежился, ожидая очередного замечания, Градов посмотрел на него искоса. Капитан ответил:

— Ваш старшина.

— Наш?! Семен Михайлович?

— Да. Доценко.

— Здорово! А почему он Звезду не носит?

Гай улыбнулся. Коркин рассудительно заметил:

— Надевает, когда сочтет необходимым. И правильно! Приглядятся, привыкнут — не будет того эффекта.

В коридоре Тимашук остановил Гая:

— Извините, товарищ капитан. Вы вчера насчет комсомольского собрания говорили. Чтобы меня комсоргом…

— Секретарем комсомольской организации. Вы возражаете?

— Видите ли… Я ведь не комсомолец вовсе.

— Как? Я полагал, что у вас все ребята…

— Кроме меня. Я не состою. Теперь…

* * *

Взвод шел в ногу, но Градов хмурился. Сырой материал! Пока научишь, пройдут месяцы, а время дорого. Строевая, тактическая, огневая подготовка — солдаты должны всем этим овладевать задолго до призыва — в школах, профессионально-технических училищах, техникумах; именно для этого введена начальная военная подготовка обязательный предмет во всех средних учебных заведениях. Основы тактики, строевой, огневой — не бог весть какая великая мудрость; досконально изучить разнообразную и сложную боевую технику, овладеть определенной военно-технической специальностью труднее. В армии нужно заниматься боевой учебой, хотя и «шагистика» необходима, конечно, в разумных пределах.

К военной службе Градов готовился с детства. Твердо решил стать офицером, как отец-полковник и дед — генерал-лейтенант. Перечитал уйму книг: не мемуары, не военные приключения — серьезные работы по истории военного искусства. В девятом классе увлекся тактикой, копался в учебниках, специальных журналах, решал сложные тактические задачи.

— Тебе, Володька, прямая дорога в академию, — говорил отец.

Дед, буденновский конник, сердито топорщил усы.

— Пусть строя хлебнет. Лучшая академия — взвод.

Мечты не сбылись, Градова направили в военно-инженерное училище. Он похудел, ломал в зевоте скулы на лекциях, засыпал над формулами и расчетами, но училище все же окончил, взял упорством, а под конец даже интересно стало заниматься.

Однако в части сразу применить полученные знания не удалось: сперва полагалось подготовить солдат, а учить желторотую зелень все же очень скучно. Вот они, его подчиненные, шагают. Товарищи по училищу давно на полевых работах, получают благодарности, настоящим делом занимаются, а главное, приносят реальную пользу, а он…

Градов хлестнул прутом по голенищу.

— Правое плечо вперед! Не растягиваться. Сержант! Заниматься еще час. Я в штаб…

— Есть! Взвод, слушай команду. Строевым…

Бурочкину строевая нравилась. Команды легко запоминаются, выполнять их нетрудно, а четко отбивать шаг по асфальту плаца даже приятно. Бурочкин шагал уверенно, даже подсказал Тимашуку, когда тот сбился. Солдат поспешно переменил ногу. Бурочкин повеселел и тут же допустил оплошность, неправильно выполнил команду «кругом». Солдаты засмеялись. Бурочкин смутился. Так и надо, поделом! Расслабился, потерял самоконтроль. Нужно следить за собой, контролировать каждое движение, каждую мысль.

— Раз, два, три! Раз, два, три!

Бурочкин старался. Первый раз сошло, со всяким может случиться, но если товарищи его раскусят, будет как в школе. «Ах, опять этот!» Не отвлекаться, контролировать себя. Строевая — пустяк, а предстоит стрельба! Говорят, карабин бьет резко, оглушает. Артиллеристы как будто при выстреле уши закладывают ватой. Может, сбегать в медпункт? Попросить вату? Как среагируют барабанные перепонки? Еще лопнут — нежные. И отдача при выстреле — не подарок, приклад ударяет в плечо, набивает синяки…

Однако стрелять не пришлось, занимались в кабинете. Солдаты с любопытством рассматривали стенды, макеты, разрезное оружие — автомат, пулемет, ручной противотанковый гранатомет. На столах настоящие боевые автоматы — тяжелые, вороненые, приятно пахнущие свежим ружейным маслом. Отдельно Прищемихин положил черные коробчатые магазины для автоматных патронов и короткие штыки в коричневых ножнах-чехлах. Командир взвода снял ремень, китель, остался в зеленой рубашке с мягкими погонами и взял автомат.

— Это 7,62-миллиметровый автомат Калашникова. Модернизированный. Сокращенно АКМ. Выпускается в двух вариантах — с деревянным прикладом, у такого, как этот, имеется клинковый отъемный штык для поражения противника в рукопашном бою.

— Живую силу в неживую перерабатывает, — подытожил Солёнов.

— Хороша машинка! — добавил Тимашук.

— Прекратите разговоры! Несколько слов скажу о конструкторе. Об этом человеке нельзя умолчать.

— Купец Калашников ему не родственник? — дурачился Горбач. Бычков толкнул его в спину.

— Участник Отечественной войны, Калашников создал несколько вариантов автомата. Бывший сержант стал лауреатом Ленинской премии, руководителем крупного конструкторского бюро, награжден многими орденами и продолжает успешно трудиться.

— Разрешите добавить? — встал Бычков. — Конструктор не сразу добился успеха, были и неудачи, первый его автомат признания не получил.

— Первый блин комом, — поддакнул Горбач. — Ничего, на ошибках учатся, зато теперь отличную игрушку смастерил.

— Верно, — дополнил Юрский. — Калашников сумел разобраться в собственных ошибках, устранить их и упорным трудом добиться успеха. Новой конструкцией автомата он как бы поднялся на ступень выше. Учиться нужно у таких людей. Упорство в достижении цели — отличная черта.

— Труд и упорство, — заметил Бычков.

— И еще, — заговорил Тимашук. — Искра божия должна быть в

— Грибная искра. — Юрский засмеялся.

Градов постучал штыком по столу.

— Кончайте грибную дискуссию. Запишите тактико-технические данные АКМ. Темп стрельбы — шестьсот выстрелов в минуту, боевая скорострельность при стрельбе очередями — до ста выстрелов, одиночными — до сорока. Вес автомата без штыка с магазином, снаряженным тридцатью патронами…

Бурочкин не успевал записывать, а тетрадь Бычкова чиста.

— Зря потеешь, Витя. В библиотеке возьми наставление, там все подробно изложено.

— Ты почем знаешь?

— В школе изучал военное дело. У вас разве не было?

— Проходили. Но первое полугодие я проболел… Тебе, наверно, легко заниматься?

— Конечно. Если чего не поймешь, я тетради прихватил, разберемся. Конспекты у меня подробные, с рисунками.

Вечером Бычков предложил потренироваться на стендах. Бурочкин усомнился: разрешат ли? Кабинеты закрыты.

— Возьми ключ у дневального. Не даст — обратимся к дежурному по части.

Бычков подробно, толково объяснил принцип работы автомата.

— Из ствола часть пороховых газов попадает в газовую камору, отходит назад, отталкивает газовый поршень…

Бурочкин понял, хотя на занятиях, как ему казалось, разобрался досконально. Потом поработал на стенде. Бычков называл составную часть, Бурочкин показывал.

— Затвор? Правильно. Магазин? Правильно. Крышка ствольной коробки? Стоп! Лампочка не горит — значит, наврал. Шевели мозговой извилиной!

* * *

Раннее утро, но солнце припекает. Над плацем колышется, рассеиваясь, туман, в густых кронах деревьев под окнами казармы поют птицы. Птицы поют громко, но крепок солдатский сон на заре, устают парни — армейский день длинный.

— Подъем!

Солдаты откидывают одеяла, Градов смотрит на секундомер.

— Плохо! Одеваться положено за сорок секунд.

— Сорок секунд? — ахнул Горбач. — Анекдот.

— Я вам покажу анекдот! — вскипел командир взвода. — Сержант! Потренируйте их на время.

Тренировка довела Бурочкина до изнеможения. Перед глазами замелькали пятна. Бурочкин работал в паре с Горбачом, остальные отдыхали, выполнив приказание более или менее сносно. Солдаты старались, но Прищемихин монотонно твердил: плохо, плохо.

Горбач потерял терпение:

— Сколько можно?! Я уже обалдел, скоро штаны на голову надену.

— Напрасно. Надевай, на что положено.

— Да на дьявола нам эти клятые сорок секунд?

Прищемихин взглянул на солдата с любопытством:

— Художественную литературу не уважаешь. Нехорошо.

— Я?! Сколько раз мамашу в школу таскали! И все за детективы: на уроках, если не читать, со скуки загнешься.

— А брошюру о Брестской крепости читал?

— Спрашиваете! И книгу читал, и фильм смотрел, правильная картина.

— Кино касаться не будем, — невозмутимо продолжал сержант. — Если читал, ответь, что в книге о подъемах сказано?

Горбач пожал плечами.

— Выходит, не уловил. А там приведен замечательный пример. Когда фашистские самолеты бомбили казармы в первые минуты войны, многие бойцы успели не только одеться, но и оружие захватить, выбежали из помещения и заняли оборону. А нерасторопные так там и остались. Навсегда. — Горбач и Бурочкин молча разделись, легли. Прищемихин взглянул на секундомер:

— Подъем!

С утра по программе — строевая на плацу, потом стрельбище. Бурочкин трепетал, но неожиданно командир приказал вернуться в казарму. Доценко принес из каптерки нитки, иголки, сапожную мазь, щетки, холщовые тряпочки на подворотнички.

— Хлопчики, полчаса на сборы! Сам командир части с вами потолкует, а о чем — военная тайна.

— Скажите, Семен Михайлович, — приставал Горбач, — мы не проболтаемся. Дядя Семен!

— Цыть! Какой я тебе «дядя»?! — Старшина, явно довольный, притворно сердился. — Скажите ему! А сапоги почистил? Меня дожидаешь, чтобы помог? Зараз чтоб блестели, як той…

В клубе солдаты заняли первые ряды. Доценко сел в стороне, Градов прохаживался у двери. Внезапно громко скомандовал:

— Смирно! Товарищ полковник, по вашему приказанию первый взвод собран.

— Здравствуйте, товарищи!

Гулко грянуло «здравия желаем». Полковник сел за стол на сцене, пригласил Градова; заметив старшину, подозвал и его:

— Присаживайся, Семен Михайлович, поговорим с молодежью. — И поглядел на солдат. Доценко сказал негромко:

— Хлопчики старательные, из Москвы. Мыслю, подойдут.

— По-видимому… Товарищи! Вас пригласили, чтобы сообщить о военно-технической профессии, которую предстоит освоить. Вы знакомитесь с армейскими порядками, изучаете курс молодого бойца, но, как известно, солдат должен иметь определенную военную специальность, быть высококвалифицированным специалистом, мастером своего дела. Вам предлагается профессия необычная, нелегкая. В современных Вооруженных Силах нет «легких» профессий. Серьезные требования предъявляются к военному летчику, танкисту, артиллеристу, ракетчику, моряку. Надо овладеть сложными машинами, приборами, аппаратурой, быть физически и морально подготовленным к большим перегрузкам. Надо умело использовать мощное оружие. У вас положение особое. Ваша военная специальность не менее интересна и сложна, нежели прочие, но она значительно опаснее. Танкисты, летчики, ракетчики, воины других родов войск действуют в условиях, максимально приближенных к боевым, только на маневрах, учениях. Вы же будете постоянно находиться в боевой обстановке, война для вас не кончилась, она продолжается и будет продолжаться…

Тихо, очень тихо в зале, негодующе жужжит, бьется в окно залетевшая пчела. О чем говорит полковник, что имеет в виду? Необычная профессия?!

— Вы станете пиротехниками…

— Кем, кем?

Горбач поперхнулся. Солёнов дернул его за ремень. Солдаты переглядывались. Пиротехники? Кто это такие? Бурочкин потихоньку спросил Бычкова, тот недоуменно пожал плечами:

— Может, те, кто по праздникам фейерверки устраивают? Когда гремит салют…

— Сомнительно. При чем тогда риск?

— Постараюсь объяснить популярнее, — продолжал полковник. — В газетах нередко помещают корреспонденции, зачастую с одинаковыми заголовками: «Эхо войны». Встречали? Так вот, вы будете заниматься ликвидацией этого самого «эха»! Работать так, чтобы у газетчиков подобная тематика иссякла. Если же формулировать военным языком, обязанности пиротехников вкратце сводятся к следующему: выявлять, уничтожать или обезвреживать невзорвавшиеся авиабомбы, снаряды, мины, всевозможные боеприпасы, взрывоопасные предметы в городах в населенных пунктах с помощью комплекса специальных методов и технических средств.

— Ух ты!

— Здорово!

Солдаты зашумели. Полковник закурил, отошел к двери.

— Пусть обсудят. Обдумают.

— Правильно, — согласился Градов. — Некоторых сразу и отчислим. Увидим, кто не воспылал энтузиазмом. Балласт отбросим, подберем настоящих людей.

— А если «балласта» не окажется? Откуда ему взяться? Москвичи, комсомольцы, почти у всех среднее образование — фактор немаловажный. Пиротехник — человек с широким кругозором, умеющий рассуждать, трезво мыслить.

— У меня мыслителей предостаточно. Могу поделиться с другими взводными.

— Что вы хотите этим сказать? Есть конкретные претензии к новичкам? Не все годятся? Кто именно? Причины?

— Сразу не определишь, — уклонился Градов. — Но некоторые определенно не внушают доверия — избалованные маменькины сынки. А наше дело, сами знаете, требует сильных характеров, разгильдяи только навредят.

— В других родах войск разгильдяи, как вы выражаетесь, тоже не нужны.

— Возможно, я не подобрал точного определения…

— Разумеется. Но каждый офицер не только командир, он еще и воспитатель. Армия комплектуется не одними передовиками производства, ударниками коммунистического труда, попадаются и проштрафившиеся, запущенные, испорченные люди. Наш долг сделать их солдатами, гражданами, полезными обществу.

— Безусловно. Но все же в пиротехнические подразделения надо брать лучших из лучших. Строжайший отбор! Выбраковка негодных самая крутая, безжалостная.

— Отбирайте, придирайтесь… Интересно, как вы определите, кто подойдет, а кого отсеять? С помощью какой лакмусовой бумаги?

— Есть документы, характеристики…

— Душа человеческая сложна, документом ее не оценишь. Пуд соли, говорят, надо съесть, чтобы узнать человека. А судить по бумагам… Кстати, помнится, у вас есть кто-то с неприятным прошлым?

— К сожалению…

— Н-да… Становитесь педагогом, лейтенант. Воспитывайте.

Солдаты встали. Доценко разгладил усы.

— Колготятся. О будущей службе пытают. Вопросами закидали.

— Это хорошо — вопросы. Хуже, когда их нет. Не терплю всезнаек… Есть такое предложение, товарищи: пойдемте-ка на воздух, на солнышке веселее. Лейтенант! Выводите бойцов на плац.

Полковник неторопливо прохаживался вдоль шеренги. Градов весь напрягся, Доценко бесстрастно грыз сухую травинку.

— Хочу услышать ваше мнение, — начал полковник. — Любой имеет право просить перевод из пиротехнического взвода в другое подразделение. Никто не упрекнет такого товарища, дело нелегкое, не каждому по плечу. Если чувствуете, что не потянуть, говорите сразу. Переведем в другое подразделение, заменим. Повторяю: говорите сейчас, зазорного в этом нет. Кто не считает возможным стать пиротехником — два шага вперед!

Шеренги не шелохнулись. В затылок Бурочкину жарко дышал Горбач, Бычков облизывал обветренные губы. У Тимашука на скулах вспухли, катались желваки.

— Подумайте. Не стесняйтесь, если пиротехника по каким-либо соображениям вас не устраивает. Лучше честно сказать сейчас, потом будет сложнее. Подумайте хорошенько!..

Бурочкин струхнул. Мины, снаряды… Однажды смотрел фильм о пиротехниках, название забылось. Красивый светловолосый капитан, — его играл, кажется, Олег Стриженов, — командовал отрядом. Тонкие, нервные руки музыканта, благородный лоб, крупные капли пота. Мужественное, волевое лицо. Он уверенно ощупывал снаряды, смело обезвреживал фашистские бомбы. Зрители замирали от страха… Отказаться! Немедленно, тотчас! У него для этого все основания. Здоровье слабое, вечные тройки по физкультуре. Бомбы только силачу поднимать… Немедленно отказаться, пусть думают что хотят, пусть презирают, зато не будет постоянного риска, не придется ежиться от липкого страха, подвергаться смертельной опасности. Проситься в танковые войска, в любые другие. Ракетчиком. Почетно и безопасно. Стоять у ракеты, направленной ввысь. Стрелять по воздушным целям. И почет: важный род войск! А здесь? На войне убивают, это естественно, но погибать в мирное время?.. И искалечить может, руки оторвать, глаза выбить. Скорее! Будет поздно. Отказаться, пережить позор, но сохранить здоровье, жизнь. Уйти любой ценой, пусть дорогой… Однако никто не покидает строй. Странно. Одному просить перевода? А ребята? Почему они молчат? Как быть? Не уходить же одному! Стыдно. Вдвоем-втроем легче стерпеть насмешки, презрительные реплики, одному позор не снести. Трудно вообразить, что произойдет, если он захочет перейти в другое подразделение. Товарищи не будут реготать, как ребята в школе, отвернутся с презрением. Жалкий трус, ничтожный эгоист… Никто не пошевельнулся. Зачем лезть вперед? Нет, первым он не сунется, подождет. Впрочем, чего ждать? Сколько можно трусить? Всю жизнь? Почему Виктор Бурочкин должен прятаться за спины других, с какой стати? Разве он лучше их, умнее, способнее? Нет, он просто пуглив как заяц! Трясется за собственную шкуру, приспособленец…

Из строя вышел Солёнов.

— Такая петрушка не по мне. Освободите. По собственному желанию. Имею право отказаться, товарищ полковник. Верно?

Ага! Бурочкин чуть не вскрикнул. Нашелся! Сильный, крепкий, бывалый человек. Шофер. Выходит, Бурочкин не распоследний трусишка, есть и потрусливее. Солёнов! Кто мог подумать? Что ж, пожалуй, теперь можно позаботиться и о себе. Бурочкин поднял руку, но резко опустил. Собственно, зачем уходить? Он же преодолел страх, поборол. Сколько раз страх оказывался победителем, парализовал волю, лишал сил. Липкая пакость! Сколько можно трястись? Хватит бояться, хватит. А раз так — остаться! Остаться, сделаться пиротехником. Это даже хорошо, что предлагают столь необычную профессию, замечательно, есть возможность самопроверки. В другой части сумел бы он себя испытать? Остаться — и будь что будет! Солдаты изломали строй, обступили Солёнова:

— Правильно, Вася. Минерам на «чай» не подают.

— Да, здесь не подкалымишь…

— У него нервы расшатаны, алкоголь — вредная штука…

Солёнов отругивался яростно и зло.

— Ваша фамилия? — сухо спросил командир части.

— Ну, Солёнов… Теперь накажете? Но вы же говорили — кто не желает, пусть заявит. Так?

— Наказывать не собираюсь. Однако хочу уяснить причины, побудившие принять подобное решение. Мотивируйте. Здоровье пошаливает?

— В норме. Штангой балуюсь… Но причина имеется серьезная. Я считал, что в армии используют по специальности, пойду за «баранку». Танк водить, бронетранспортер. А у пиротехников что делать? Бомбы выковыривать? А я шоферить люблю! Направите в танковую часть — поведу танк, посадите на броник — с нашим удовольствием. Но дисквалифицироваться неохота. Такая моя мотивировка, считаю, правильная, законная.

— Ясно, товарищ Солёнов. Но пиротехнические подразделения обеспечиваются спецмашинами. Водителю дело найдется. У него не менее сложная, ответственная и, прямо скажем, опасная работа, чем у других. Обнаруженную бомбу нужно вывезти в безопасное место и…

— Товарищ полковник! — заорал Солёнов. — Понял, понял свою дурость! Глупые слова беру назад, в пиротехники согласен.

— Значит, считаем исчерпанным?

— Есть!

Солёнов лихо повернулся через правое плечо. Градов крякнул, но промолчал, полковник будто не заметил оплошности. Горбач поддал Солёнову коленом.

— Сиделку оттопырил, заявитель! Подбери.

Солёнов широко улыбнулся.

«Хорошо, что я не выскочил, — подумал Бурочкин. — Вот был бы номер! А специальность, пожалуй, стоящая, есть шансы отличиться. Может, когда-нибудь про меня в газетах напишут. Что скажут дома? Любопытно. А в школе наверняка никто не поверит, ни один человек…»

* * *

Суббота. Градов рано вернулся домой. Поужинал, сменил воду в аквариуме, почесал щеку: перегорела настольная лампа. Запасной не оказалось, придется разжиться у Доценко, хотя одалживаться у старшины ох как не хочется!..

Градов достал из ящика инструменты; чинил сломанный грот, думал. За делом хорошо размышлять, руки заняты, голова свободна. Думал, конечно, о солдатах… С такой братней не заскучаешь, сборная солянка, всякого жита по лопате. Один весь на виду, бери голой рукой, с другими поаккуратнее, наколешься. Градов пытался анализировать поступки, высказывания новичков. Жидковато. Время покажет, на что способны. Трое-четверо нормальные ребята, но остальные… Один лохматый пижон Горбач чего стоит! На брюках выведены сентенции на английском. С ошибками… Заплаты нашиты, высший шик. Фирма! Долговязый обормот! Хорош защитник Родины! А будет

Градов убрал инструмент, вымыл руки. Полистал книгу Акимушкина, купленную вчера в городе. Он любил ученого-писателя и ревностно следил за всем, что выходило из-под его пера. Десяток произведений Акимушкина стояли на полке рядком.

Доценко жил по соседству.

— Заходите, товарищ лейтенант. Не по форме одетый я, извиняйте.

В голубом тренировочном костюме старшина выглядел моложе. Передвигался легко, пружинисто, то и дело приглаживал короткие волосы.

— Сидайте. Кушать будете?

— Благодарю. Ужинал.

— Тогда чаю. Я зараз…

Пить не хотелось, но отказать гостеприимному хозяину неудобно. Доценко быстро вскипятил чайник, достал из холодильника сыр, колбасу, проворно накрыл стол, постелив свежую, простенькую скатерть. Старшина бобыль, жена умерла, замужняя дочь в Ленинграде. Но в комнате строгий военный порядок, посуда сверкает чистотой, мебель блестит. Зеленый чайник вспыхивает. Градов недавно обзавелся чайником, нарочно выбрал никелированный, реже чистить.

— Я на минуту. За лампочкой…

— Найдем. Сто ватт подойдет?

Чай густой, духовитый. Градова подмывало поговорить о пополнении: глаз у старшины цепкий, наметанный. Но вдруг подумает, что командир не способен к самостоятельной оценке? Неловко, Доценко училища не кончал.

И все же Градов решился. Прощупывал осторожно, исподволь подбирался к главному, намекнул на свои опасения: народ разный, приглядывать надо. Доценко помешивал ложкой в расписной чашке с неразборчивой надписью.

— Индийский! Пять банок взял. Сушеной полтавской вишней отдает.

— Выдаете желаемое за действительное?

— Эге ж… Родные места. Который год собираюсь съездить на батькивщину, все некогда. А насчет хлопцев… добрые хлопчики, хорошие.

— Все?!

— Эге ж. Конечно, есть артисты, но мы их в нашу веру перекрестим. Душевнее с ними надо.

Вот оно! Градов скрыл разочарование. Не следовало заводить разговор. Стареет Доценко, питает слабость к слабым. Людей, конечно, старшина знает, и они к нему тянутся, но слишком либерален. С солдатами держится запанибрата, а им нужен приказ, требовательность, контроль — вот что сделает гражданских, не привыкших к строгой армейской дисциплине людей, воинами. Требовать нужно, и строго. Не таким должен быть старшина, не таким… Градов досадовал: напрасно ввязался в полемику, старшина — кремень, непробиваем. Не переубедишь, крепко стоит на своем, да и защитники у него мощные! Фронт от звонка до звонка. Золотая Звезда. Попробуй подискутируй с таким…

— Душевнее? Не спорю. Человек человеку друг, товарищ и брат. Моральный кодекс — аксиома взаимоотношений советских людей, это и ребенку ясно. Но согласитесь, Семен Михайлович, армия на особом положении. Друг, брат — правильно… Но и брата и свата, если потребует обстановка, я заставлю выполнить любой приказ. Приказ есть приказ, он всегда выполняется, душевная «человеческая» просьба — значительно реже.

— Зато быстрее доходит до сердца, и сердцу от нее теплее. Приказ будет выполняться с желанием, с энтузиазмом, если вдобавок объяснить его простыми словами. Простое слово быстрее сработает.

— Говорят, на фронте «простые слова» иногда заменяли команду?

— Бывало и такое… Но це — для слабодушных, а доброе слово горы свернет. Но я с вами, командир, согласный — в тяжелой обстановке, если обстоятельства требуют, приказ — и точка! А забоявшемуся — пуля!

Сказано это было веско.

Уходя, Градов взглянул на стеллажи.

— Похоже, книг прибавилось?

— Трошки. Мемуары. Классиков пришлось потеснить. И зря их обидел. Нынче скучно пишут. Все на одну колодку. Но есть и настоящее…

Градов взял книгу наугад. На титульном листе размашистая надпись: «Солдату».

— Маршал?

— Сводили фронтовые стежки. В прошлом году инспектировал. Подарил… Всё маршалы да генералы, старшины книги не пишут, некогда, солдат учить надо.

Градов поставил книгу на место, попрощался. Доценко запер дверь и увидел забытую на столе лампу.

* * *

Бурочкин сидел на скамейке в саду, читал. Увидев старшину, вскочил.

— Извините, пожалуйста, не успел вам честь отдать.

— Ничего, хлопчик, не тревожься. Но в другой раз не зевай.

Доценко сел, с наслаждением вытянул ноги.

— Набегался за день. Старость не радость.

Бурочкин, озадаченный «невоенным» разговором, заметил, что старшина выглядит прекрасно и еще послужит…

— Точно. Медному котелку износу не будет. А как ты живешь, хлопчик? Как несешь службу?

Бурочкин медлил: «Старшина, конечно, осведомлен о происходящем в роте. Ждет, что буду плакаться». Доценко смотрел на солдата с отцовской доброжелательностью.

— Тяжко, хлопчик?

— Трудно. Многое не удается, Я стараюсь, а не получается, товарищ старшина.

— Мы не в служебной обстановке, зачем официально? Як меня кличут, знаешь?

— Конечно! Семен Михайлович.

— Правильно. Так и зови. И заходи вечером, чайком побалуемся. С печеньем. Люблю печенье, бис его задери!

И это кавалер Золотой Звезды! Герой!

Доценко не заметил удивления Бурочкина.

— Тяжко? Мне на передовой горше приходилось. Двух факторов я боялся — гула фрицевских самолетов не переносил. Надрывный, душу выматывает: «вез-зу, вез-зу». Услышу — тикаю. В блиндаж, або ще куда. Однажды в бане мылись. И вдруг «вез-зу, вез-зу». Вскочил я намыленный, невыразимые в руках держу. И — вдоль деревни, вдоль села! А он, окаянный, кэ-эк двухсотку «привез»! Я в пруд сиганул, вынырнул — опять «везет». Пикирует. Я на дно — нырь! И так до пяти разов. А когда фашист улетел, получился конфуз — невыразимые утопли. Что делать? Без штанов по деревне не поскачешь, отбой тревоги, жители повылезали из подвалов, улица полна народу, вот история!

— Как же вы?..

— Солдатская смекалка. На берегу кто-то велосипед бросил. Я его оседлал, разгоняю вокруг пруда, набираю скорость. Сидеть неудобно, но не до того, люди кругом. Разгоняю, разгоняю, круга три дал — и на дорогу, да по прямой, по грязюке по пылюке, до баньки, як та ракета… Хлопцы потом проходу не давали: «На чем ты йихав, Сэмен? Твий самопэр попэр без седла!»

Не, то ще не кинець. Щось я поободрал. Пэче, спасу нет. Подался к фельдшеру, совестно, но болит! Фельдшер серьезный, в очках. «Ранение?» Я рот, как сазан на берегу, разеваю, а слов нет. «Контузия. Под волну угодили. Речь отнялась. Показывайте, что там у вас?..»

Тут, хлопчик, представь, его куда-то вызывают, и приходит дивчина. Медсестра. Брови, очи… И ко мне с бинтом. Я подхватился и — вдоль деревни, вдоль села задний ход…

Бурочкин заливался от смеха. Смеялся и Доценко.

— Вы сказали о двух факторах. А второй?

— Цей — гирше самолетов. Мыш. Как мыша встречу — не человек я. Лихорадка колотит. В землянке потолки бревенчатые, эти копошатся, хвосты свои поганые свешивают. Голые! Брр. Я и теперь… В кухне вчера увидел его — чуть на горячую плиту не вскочил. А ты — «тяжко»! Твое,

3

ПРАЗДНИКИ И БУДНИ

Утро. Яркое слепящее солнце. Синее небо. Короткие косые тени замерших на плацу шеренг. На нагретом асфальте стол, покрытый красной материей. Солдаты в парадной форме. Сверкают ботинки, безукоризненны стрелки брюк. На примкнутых штыках вспыхивают солнечные блики. Алой волной полощется знамя части, вьются цветные орденские ленты.

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…

Взвод Градова на левом фланге. Сапоги, ремень, лакированный козырек лейтенантской фуражки блестят. Светится на груди красно-белый кружок с буквами «ВУ», памятный знак военного училища. Небогато. Зато у старшины ордена, медали теснятся в три наката. Главенствует над всеми, золотом горит Звезда Героя на потемневшей, потертой ленте.

Бурочкин смотрел на старшину с восхищением. Рост, фигура. А лицо «не героическое», широкое, по-крестьянски простоватое. Как сказал Солёнов: «Комплекцией Илья Муромец, ряшкой шеф-повар», Грубо, но таков Солёнов. Хорош старшина, настоящий воин. Геракл! Лейтенант рядом с ним — подросток.

— Неудобно командиру. Контраст, — заметил Коркин.

«Верно», — подумал Бурочкин.

— Рядовой Юрский!

Юрский спокоен, подтянут, подготовлен к торжественной церемонии. Он любил парады и праздники. Импонировала военная дисциплина, четкость, строгий порядок. Присяга, клятва Родине! Торжественное обещание, Юрский вырос в семье, где обещание, даже самое простое, выполнялось неукоснительно. Мать, врач, давала традиционную клятву Гиппократа, отец — геолог, завидовал.

— У геологов, к сожалению, не заведено. Но наше слово — олово. Не сдержал — конченый человек.

Юрский читал текст присяги громко, отчетливо, как артист. Он и впрямь похож на известного актера Юрия Соломина. Даже голос у него от природы «поставлен» — приятный баритон.

Из строя вышел Горбач. Куда подевалось его пижонство! Запинался, будто читал по складам. Стройный, в отутюженной парадной форме. Где обтрепанные джинсы, клоунские туфли с бубенчиками? Горбач тоже ждал этого дня. Неоднократные стычки с сержантом, дневальными, которые поутру не могли его добудиться, к добру не приводят, — Горбач опасался отчисления из подразделения, а он привык к товарищам. Сегодняшний день — решающий. Допустят к присяге — оставят в части…

Тимашук читал неровно, голос нырял. В спешке ошибся, повторил целый абзац. Бурочкин не слышал собственного голоса, сердцем ощущал, величественный смысл, суровую правду присяги. Выпалил ее единым духом. Отдышался. Теперь он полноправный военнослужащий, хотя настоящим солдатом станет еще не скоро. Но станет, обязательно! Бурочкин тихонько толкнул Горбача:

— Как я? Откровенно…

— Нормально. Комсорг пошел.

Бычков сегодня выглядит старше, суровее. Он совершенно спокоен, свершалось, что должно свершиться, закономерное, логичное. Комсомолец — прежде всего боец.

Последний из отделения — Коркин, вот у кого выдержка! Спокоен, держится с достоинством. «Надо с ним поближе познакомиться», — отметил Бурочкин. Витя чтил выдающихся людей. За веселый нрав, находчивость; чемпиона школы — за победы на ринге. Кумиров ставил выше всех, и, конечно, собственной персоны. Здесь, в армии, тоже искал и, кажется, нашел. Надо получше узнать Михаила Коркина, присмотреться. А дружить не обязательно, школьные кумиры Бурочкина вниманием не удостаивали.

В казарме Горбач снял китель и сделал стойку на руках.

— Мальчики, ура! Мы — солдаты!

— Точно! — Солёнов в избытке чувств сшиб приятеля на койку. — Теперь увольнительные посыплются!

— Верно, Вася. Ребята, айда, старые шмутки сбагрим, нечего шкафы захламлять. Вон какое обмундирование подкинули, картинка! Старье Тимашуку отдадим, в колхоз пошлет, там пугала, слыхать, пообносились…

— Не трещи крыльями. Старое обмундирование пригодится. Что же мне, в машину лезть в новом?

— Как хочешь, твое дело. А нам обноски ни к чему. Лети к потолку, старая хреновина!

Горбач отплясывал, ухватив гимнастерку за рукава, выделывал немыслимые коленца.

— Человек-невидимка!

* * *

Взвод назначили в караул. Бурочкину пост достался незавидный, у продсклада. Витя озабоченно прохаживался у приземистого одноэтажного здания, строго поглядывал на пробегавших по двору солдат. У каждого, вероятно, были неотложные дела, но Бурочкину бойцы казались подозрительными, он недовольно наблюдал за ними, готовый в любой момент к решительным действиям. Никого ни за что не подпустит он к охраняемому объекту!

Сгущались сумерки, двор пустел. Скучно. Чтобы развлечься, Бурочкин фантазировал. Его пост у межконтинентальной баллистической ракеты. Ночь. Лес. И вдруг… Шорох, осторожные шаги, подкрадывается враг! Но часовой настороже. Карабин на изготовку, тихий оклик, прыжок, и в спину коварному шпиону упирается дуло карабина, а палец часового стынет на спусковом крючке. Враг задержан, командование объявляет часовому благодарность, представляет к награде. Центральное телевидение прерывает свои передачи и транслирует специальную, посвященную герою. Ослепительный свет софитов, жужжат кинокамеры… Нет, слишком легко. Лучше так. Выслеженный враг бежит, петляет среди деревьев, часовой преследует его, вскидывает карабин, и лунные блики тускло вспыхивают на лезвии плоского штыка.

— Стой! Стой! Стреляю!

Звонкий, ломкий голос рассек тишину. Зыбкая тьма пугливо взвизгнула:

— Ой-йей! Батюшки!

Надвинулось белое пятно, Бурочкин ошалело вглядывался. Пятно округлилось, обернулось низкорослой теткой в халате. Поварской колпак чудом держался на ухе.

— Сумку в мойке забыла. За сумкой… Ай напужал! Чуток и не убил, окаянный!

Негодующая повариха, переваливаясь по-утиному, свернула к столовой. Бурочкин прислонился к стене. Проклятье! Вечно с ним что-нибудь приключается. Все люди как люди — на посты ходят, приказания выполняют, а у него все получается не так. В школе над ним потешались, неужто и здесь будут? Нет, так дальше продолжаться не может. Сейчас повариха стала свидетелем его оплошности, а если узнают во взводе? Взять себя в руки! Приказать себе, как советовал Доценко. Иначе отчислят из подразделения, переведут писарем. Вот в школе посмеются: Бурочкин — писарь. Держаться! Изо всех сил. Сумел же сдержаться тогда на плацу…

Сжав карабин, Бурочкин отсчитывал шаги. Плечи развернуты, как на полковом смотру. Часовой на посту! Вдали мелькнули тени; приглядевшись, Бурочкин угадал разводящего. Ага, Прищемихин надумал проверить, надеется застать врасплох. Прекрасно, пусть убедится: рядовой Бурочкин действует по Уставу.

— Стой! Кто идет?

Прищемихин отозвался. Бурочкин притворился, что не узнает, карабин держал наперевес. Сержант остался доволен, похвалил за бдительное несение службы. Бурочкин приободрился. Юрский и Бычков, идущие на пост, завидовали; хитрый Прищемихин нарочно расточал похвалы часовому: ребята самолюбивые, полезно.

— Хорошо несете службу, часовой. Молодец! Погодите, погодите… Что у вас с оружием? Вроде ствол погнулся…

— Да что вы! Не может быть.

— Точно. И антабка потеряна.

Бурочкин встревожился не на шутку. Антабка?! Очевидно, важная деталь.

— Ничего я не терял. Посмотрите, пожалуйста, сами.

— Давайте погляжу. Так, так, так, — Прищемихин внезапно отскочил, вскинул карабин. В грудь Бурочкина уперся штык. — Руки вверх!

— Как?! — попятился Бурочкин. — Что? Это вы — мне?

— А вот так! Разве часовой имеет право отдавать кому-нибудь оружие? В Уставе что сказано?

— Но вы командир отделения. Свой!..

— Ничего не значит. Бывает, свои наших колотят. Не знаете вы обязанностей часового, Бурочкин, утратили бдительность, большую промашку допустили.

— Но вы выманили, обманули!

— А по-вашему, противник дурак? Так только в кино бывает. Противник — вояка злой, коварный. Хитрость применит, а вы будете ушами хлопать?

Товарищи сочувственно вздыхали, расстроенный Бурочкин поплелся в караульное помещение, проклиная вероломного сержанта. Здесь Солёнов в ожидании разводящего с аппетитом жевал булку.

— Привет, Чурочкин. Ты чего как побитый?

Пришлось рассказать. Солёнов, вопреки опасениям, не смеялся.

— Не на меня Прищемихин напоролся. Я б ему дал проверочку! Ноги бы вырвал и спички вставил. Ишь чего выдумал — в армии розыгрыши устраивать! Не на меня гусь налетел!

Бурочкин ругал себя последними словами. Поделом! Нечего разнюниваться на военной службе, да еще на посту. Мало дураку всыпали.

Утром, после порядочной головомойки, Доценко сказал:

— Плохо стараешься, хлопчик. На лопатки себя, на лопатки!

* * *

Стрельбище. Взвод на линии огня. Стреляли из карабинов, Градов корректировал огонь. Перед мишенями в траншее сидели солдаты из старослужащих, после выстрелов над траншеями взвивались красные флажки, отмечали попадания, — в бинокль не всегда засечешь пробоину, расстояние немалое.

Хитрый Прищемихин нарочно раззадорил солдат, сказал, что отделение вызвано на соревнование. Но не уточнил — кем.

— Не беспокойтесь, — сказал Горбач, — Всех соперников победим. Обстреляем.

— Тебе я верю. — Прищемихин явно лукавил, карабин у солдата плясал в руках. Горбач оказался классическим мазилой, не выбил ни одного очка, даже в мишень не попал, однако не смутился:

— Не в форме я сегодня. Глаз засорил. Вообще бью в пределах первого разряда.

— В этом мы только что убедились, — осадил его Градов, раздосадованный скверными показателями. Юрский умело подделался под строгий тон командира:

— Фантаст ты, Горбач, перворазрядный.

Впрочем, и Юрский не блеснул, хотя лейтенант похвалил его.

— Кучно стреляете. Карабин сваливаете вправо, а кучность приличная.

— Снайпер, — поддел Горбач. — Мы ему должность дадим — мины расстреливать. Мы найдем, утащим в безопасное место, а он метров с двухсот ее взорвет. Из кривого ружья.

— Рядовой Горбач, встать! Кру-гом. К воротам. До них как раз двести метров. Там нас подождете, заодно обдумайте свой поступок. Бегом.

Старательно целился Тимашук; Солёнов снизил прицел, пуля ковырнула землю. Солёнов вспыхнул:

— Ружье поломанное дали. Хорошее пожалели.

— Ружья у дедов-сторожей, — поправил Прищемихин. — У тебя карабин. Бьет нормально, я пристреливал. Нечего на зеркало пенять…

— Но-но! Оскорбление?!

Коркин стрелял спокойно, выбил достаточно. А Бурочкин ликовал — поразил мишень всеми девятью пулями.

— Отлично, рядовой Бурочкин! Занимались в секции?

— Нет, я впервые…

— Толково. Задатки есть.

— Братцы, — объявил Солёнов, — Чурочкин у нас — король карабина. Королю салют!

* * *

Отбой. Бурочкин натянул колючее одеяло, уткнулся в подушку. Взгрустнулось. Родители, наверное, смотрят телевизор, а возможно, в гостях. Отец дня не проживет без друзей и маму за собой тащит, мама соглашается, чтобы его не огорчать. Она любит тишину, книги, пасьянс… Если родители дома, мама наверняка читает. А отец ерзает у телевизора либо покручивает транзистор с наушниками, ловит футбольный репортаж. Думалось о домашних с тихой грустью, но глаза не щипало. Притерпелся, привык, только проклятый свет по-прежнему мешает.

Бурочкин повернулся. Тимашук вытянул поверх одеяла сильные руки. На мускулистом плече небрежная татуировка. Неровное полудужье, косые пунктирные лучи. «Нет счастья в жизни».

— Любопытно?!

Бурочкин уловил оттенок недовольства, смутился, словно его застали за чтением чужого письма.

— Извини. Устал на одном боку, повернулся случайно.

Тимашук с силой втянул воздух, дернул хрящеватым вислым носом.

— Все в жизни — случайно.

Он чего-то недоговаривал. Спросить? Но если не хочет рассказывать, зачем лезть в душу? Бурочкин вежливо пожелал соседу спокойной ночи, Тимашук усмехнулся: чудной малый…

Казарма спала. Сладко посапывал Солёнов, чмокал толстыми губами. Этот доброй ночи не пожелает, но с таким легко, а обходительным и добреньким доверять нельзя…

* * *

Теплым весенним вечером случайно (вот он, случай) повстречал Тимашук одноклассника. Год назад Генка неожиданно ушел из школы и поступил на овощную базу. Теперь он стоял в нарядном матовом плаще, модных тупоносых ботинках, насмешливый, независимый.

— Салют, Тольянец! Тыщу лет не виделись. Знакомься, кореш. Жмите, петушки, дорогие корешки.

Тимашук поздоровался с толстым короткошеим парнем и больно придавил палец о массивный перстень Алика. Генка побежал в магазин, Алик распечатал пачку сигарет, чиркнул газовой зажигалкой.

— Крепкие, — Тимашук закашлялся.

— «Филип Моррис» крепкие? Это же классные сигареты! Штатские.

— А бывают военные?

— Лапоть дровяной! Выпущенные в Штатах. Фирма!

Генка издали заорал:

— Чтой-то стало холодать, не пора ли нам поддать?

Пили из горлышка. Генка расшиб бутылку о столб.

— Кашку слопал, чашку об пол!

Он травил смешные анекдоты, хохотал громче всех. Мимоходом заскочил в палатку, принес дешевого вина. Тимашук пить не хотел, спутники настояли.

А потом случилось. На дальней аллее встретили парочку. Генка толкнул парня и гнусно обругал девушку. Парень обозлился, Тимашук стоял ближе, ему и досталась первая плюха.

— Наших бить?!

Суд. Заплаканная девчушка. Гневный бас прокурора. «За нанесение телесных повреждений…» Только в исправительно-трудовой колонии вспомнил Тимашук, что ударил юношу камнем толстый Алик.

Тяжеленько далась тюрьма. Тимашук вернулся хмурым, замкнутым. По деревне ходил не поднимая глаз, безропотно согласился работать дояром. Не нарочно подкинул председатель бабью должность, не хотел насмеяться. Вакансия.

Свобода не облегчила. Тимашук сторонился людей, танцев, шумных молодежных гулянок. Вечера коротал у телевизора, уходил в лес за грибами, ягодами, а совесть точила, как вода камень, Тот парень уже на пятом курсе института, женился, но рукой не владел… Укрытым бы от щемящей боли, да укрытия нет. Забившись поглубже в лес, Тимашук ронял скупые слезы, но они не облегчали.

И вот — повестка райвоенкомата.

* * *

Горбач растирался вафельным полотенцем.

— Все, мальчики, отгуляли. Начинается пиротехника.

— Прекрасно! — обрадовался Юрский. — Давно пора познакомиться с минами, бомбами и катакомбами, где они прячутся. Мерси за информацию, Кудрявый.

— Не скалься. Хлебнем еще горя с боеприпасами. Знаешь, что старослужащие рассказывают?

— Люди шутят, а ты уши развесил.

— Шутят! Погоди, увидишь — затрясешься, как овечий хвост.

— Чего орете? — Солёнов потянулся на койке. — Тебя, Горбач, не на аркане тянули. Не хочешь быть пиротехником — откажись.

— Сам откажись, умник! Я о трудностях предупреждаю.

— Пожалуй, он прав. Мы присягнули и несем полную ответственность за любую

— Никто не собирается искать обратную дорогу, — рассердился Горбач. — Чего ты мелешь, Коркин!

— Я говорю о нашем правовом положении. Если провинимся, пойдем под трибунал. Нарушителей дисциплины в армии наказывают строго. — Всем эти слова не понравились, особенно Тимашуку.

После завтрака взвод отвели в учебный корпус. Солдаты сели за зеленые столы. Стремительно вошел командир части, небрежно кинул фуражку на подоконник.

— Вот какое дело, ребята…

Кадровый офицер, беспощадный к нарушителям дисциплины, требовательный, суховатый, заговорил не по-уставному.

— Вот какое дело, — повторил полковник. — Вы начинаете изучать военно-техническую дисциплину. Вы знаете, что такое пиротехника, понимаете, что придется не только досконально знать предмет, но и безукоризненно точно выполнять приказы, самоотверженно, слаженно, дружно работать. Иначе вас постигнет неудача с роковыми последствиями. Хочу сказать о другом. Пиротехники не только обезвреживают взрывоопасные предметы, но и сохраняют государству значительные материальные ценности — дома, различные сооружения, промышленные предприятия.

Завод строят долго. Обходится он недешево. Плюс оборудование, готовая продукция, тысячи часов рабочего времени. Все это — продукт труда многих людей, результат затраченной энергии, знаний, сил. А разрушить, уничтожить завод может одна бомба, которую вы будете непродуманно извлекать…

— Нам тоже ошибка недешево обойдется, — усмехнулся Юрский.

— Согласен. Никакие материальные ценности, сколь ни велика их стоимость, не компенсируют, не оправдают гибель людей. Запомните раз и навсегда: люди гибнуть не должны! За их безопасность отвечаете вы.

— Мы, между прочим, тоже человеки, — заметил многозначительно Бурочкин. Полковник даже не взглянул на него.

— Мы — солдаты! Еще не перевелись на полях, в лесах, в городах и селах вражеские бомбы и снаряды. Они лишь затаились и ждут своего часа, чтобы нанести подлый, злодейский удар, превратить в пыль фабрики, заводы, институты, жилые дома, погубить жителей. Пиротехники обязаны предотвращать катастрофы, гарантировать безопасность населению. Выполняя воинский долг, мы защищаем свой народ, весь социалистический лагерь. Помните, товарищи, о технике безопасности, о мерах, предупреждающих возможные ошибки. Будьте отважны и внимательны, инициативны и благоразумны. Помните о людях, которые рядом, их домах, имуществе, народной и государственной собственности. В самые трудные, решительные минуты не забывайте о долге и обязанностях солдата перед народом и партией.

Бычков по-школьному поднял руку:

— Мы даем комсомольское слово…

— Верю…

Полковник ушел. Градов повесил на доску таблицы, плакаты, раскрыл конспекты.

— На местах былых сражений часто находят авиационные бомбы, артиллерийские снаряды, мины, противопехотные и противотанковые, ручные гранаты и другие взрывоопасные предметы бывшей германской армии, а также отечественного производства.

— Вот те на! Откуда наши берутся?

— Такие, как ты, лопухи бросили! — рассердился Солёнов. — Не мешай, Горбач. На войне всякое бывало — отступали, наступали. Случалось, оставляли в спешке.

— Иногда машины с боеприпасами тонули в болоте, проваливались под лед, порой бомбы по каким-то причинам не взрывались. Чтобы умело и грамотно обезвреживать и уничтожать найденные боеприпасы, пиротехник должен в совершенстве знать их назначение, окраску, маркировку, устройство и принцип действия. Начнем с авиационных боеприпасов.

— Правильно. — Горбач привстал. — Бомб самолетных больше всего раскидано. Я прошлое лето у тетки отдыхал. Хуторок — три дома, но и там нашли. Тетка рассказывала…

— Про теток потом! — оборвал Градов. — Итак, все авиационные боеприпасы по своему назначению делятся на три категории.

Авиабомбы основного назначения поражают различные сооружения, технику, живую силу. Специального назначения — предназначены для выполнения специальных заданий. Вспомогательного — применялись совместно с авиабомбами основного назначения или самостоятельно для обеспечения действий наземных, военно-морских и военно-воздушных сил…

Солдаты записывали подробно. Рисовали авиационные бомбы. Бурочкин зубрил наизусть.

— Мины — это оперенные снаряды гладкоствольных орудий ближнего боя, минометов. Исключение составляют надкалиберные мины, применяющиеся для стрельбы из нарезных артиллерийских орудий. Мину образуют: вершина, головная часть со взрывателем, головная часть без взрывателя, цилиндрическая, хвостовая часть и стабилизатор. Оболочка может быть цельнокорпусной или состоит из корпуса и привинтной головки…

— Какой-какой? Ну и муть! — Горбач зевнул. — Придумали названия — язык сломаешь! Зачем это нужно? Основное — взрыватель, с ним надо поближе познакомиться.

— Ты прав, Волосатик, — согласился Юрский. — Каверзная штука. Разберешься, сумеешь подобрать «ключи» — выиграешь. Ошибешься…

Взрыватели мучили солдат невероятно, даже Бычков путался. Взрывателей великое множество. Устройство у них мудреное. Командир взвода перед лекцией подолгу просиживал над конспектами. Сегодня повторение, тема: «Артиллерийские взрыватели». Градов принес три штука, положил на стол: кто расскажет?

— Медлите? На прошлом занятии мы их разбирали.

К доске вышел Бурочкин, взял мел, взрыватель застучал мелом о доску.

— Взрыватель артиллерийский. Головная трубка «AZ-23—ИТДТ-2У». Двойного ударного действия с тремя установками на реакционное действие и на два замедления предохранительного типа. Предназначался для 149-миллиметровых и 211-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов фашистской армии. Устройство…

Градов молчал. Хороший признак! Лейтенант подмечал малейшую неточность, редкий придира; не перебивает — значит, все правильно.

— Так. — Градов побарабанил пальцами по зубам. — Неплохо. Кто охарактеризует второй взрыватель?

— Разрешите продолжить?

Бурочкин не зря полночи зубрил. Градов прищурился — старается мальчик, но эгоистичен, хочет опередить товарищей. Впрочем, если ответит столь же исчерпывающе…

— Пусть попробует, — заступился Горбач. — Не зря с репетитором занимается. Старшина Витю натаскивает.

— Я не пойнтер, — обиделся Бурочкин. — Мы с Семеном Михайловичем… он меня консультирует.

Вот оно как! Доценко уже консультирует! Но что сей консультант даст новичку? Практика у старшины, конечно, колоссальная, но сейчас она ни к чему, идет голая теория. Расчеты, формулы, а у Доценко семилетка. Смешно. И грустно. «Семен Михайлович»! «Дядя Семен»! И это старшина роты, военная косточка, строевик! Либерал… Давно следовало поговорить с Доценко, все не получалось. Но говорить нужно, и разговор будет трудным: упрям. К тому же Доценко — история полка, живая реликвия, попробуй тронь! Однако рано или поздно придется. Странный человек! Жизнь армии отдал, а держится, словно председатель колхоза. В колхозе, возможно, такие методы сойдут, но в армии они неприемлемы. Конечно, жаль Доценко, и понять его можно — одинокий, тянется к людям.

— Ну, если вас… консультируют, продолжайте.

Бурочкин взял макет.

— Это взрыватель мгновенного действия, непредохранительного типа, для надкалиберных кумулятивных мин к 37-миллиметровым противотанковым пушкам…

Бычков кивал, Горбач восторженно цокал языком. Профессор! Градов молчал: вызубрить дело нехитрое.

— Отменная память, хорошо, Бурочкин. Но главное не в перечислении «достоинств» взрывателя, а в способах его обезвреживания. Что, по-вашему, нужно сделать? Начертите схему.

Бурочкин зачастил, как по писаному, шпарил наизусть. Командир терпеливо слушал. Бурочкин увлекся. Он не замечал недоумения Горбача, предостерегающих жестов Юрского, смотрел на Коркина. Тот, как всегда, спокоен. Значит, все правильно. Бурочкин положил взрыватель на стол. Градов оттолкнулся от подоконника.

— Вы, Бурочкин, уже давно в потустороннем мире. Из царства теней к нам явились. Сами гробанулись и товарищей с собой прихватили: печально, но факт.

Раскатистый хохот заглушил слова командира. Бурочкин, жалкий, раздавленный, с приклеенной улыбкой, топтался у доски.

*

Михаил Коркин не смеялся над скандальным провалом. После занятий увел Бурочкина в сад, успокоил. В воскресенье Бурочкин не захотел брать увольнительную, но Коркин вытащил его в город. Ходили в кино. Коркин нарочно выбрал смешной фильм, Бурочкин оживился, повеселел. Возвращались вечером, моросил мелкий дождь. Ораторствовал, как ни странно, Коркин. Обычно сдержанный, любивший больше слушать, он разоткровенничался.

— Слишком эмоционален ты, Витя. Нельзя так. Мотор откажет. Инфаркт — болезнь века. И точка. Практически уйдешь из жизни, даже если останешься жить. Учти и будь осмотрительнее.

Рассудительный парнишка!

— Нам инфаркт не грозит. Лет через сорок…

— Верно, пример я выбрал неудачный. Имел в виду другое. В любом деле необходим трезвый расчет; слепое рвение дорогостоящее, а главное — вредит…

* * *

Взвод тренировался с миноискателями различных систем. Градов доволен. Солдаты работали уверенно, быстро отыскивали запрятанные учебные боеприпасы. Доценко не скупился на похвалы, командир взвода помалкивал — зачем перехваливать? Злился на старшину: своими дифирамбами портит людей. Последнее время Доценко держал Градова в постоянном напряжении. Лейтенанта возмущал певучий, «не командный» голос Доценко, тяжелое дыхание немолодого человека, мягкое отношение к солдатам, бесконечные разговоры о доме, о семье. Советы, опека вовсе излишняя. Одному помогает зашить рубаху, другому показывает, как лучше выгладить брюки. Целыми днями торчит во взводе.

Градов старался под любым предлогом спровадить старшину, но Доценко считал взвод «своим» и, если выпадала свободная минута, приходил к любимчикам. Нет, не таким должен быть старшина! Градов скрывал недовольство от солдат, но хитрый Прищемихин кое-что подмечал, хотя и помалкивал. Спецмашина въехала на полигон; Прищемихин усмехнулся:

— Товарищ лейтенант, на горизонте заведующий Советской властью. Вон пылит. Ноги долгие, как у журавля.

Принесла нелегкая! Опять начнутся советы и фронтовые эпизоды. Куда бы его отослать? Градов ломал голову, но ничего не придумал. Солдаты выгрузили зеленые деревянные ящики, монтировали бомбоискатель. Градов показал, как подключать прибор, проверил гальванометр-усилитель.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Трохи-трохи погляжу, как хлопчики с цим бегемотом управятся. От техника! Двести килограммов весит, целый агрегат. Разрешите присутствовать?

— Оставайтесь. А ИФТ[1] весит сто девяносто…

Солдаты развернули прибор. Прищемихин отрегулировал его, Градов проинструктировал расчет.

— Начинайте, Прищемихин. Первый участок.

— Слушаюсь. Третьему и четвертому номерам расчета — обозначить участок!

Коркин и Юрский побежали ставить флажки. Бычков и Тимашук понесли к границе участка поисковое устройство.

— Приготовиться!

Коркин и Юрский подхватили поисковое устройство за лямки.

— Вперед! Плавнее! Не качать!

Градов работал за оператора, самый ответственный пост расчета. Обследовали метр за метром. Прищемихин отдавал приказания громко, в голосе сержанта слышалась тревога, хотя в душе он посмеивался, знал, что участок безопасен. Накануне сам разбросал ржавые гайки и болты, и то не здесь, а на третьем участке. «Валяйте, валяйте. ИФТ прибор увесистый, руки отмотает».

Доценко, конечно, догадался, что ищут не там, где зарыто. Этого не обведешь. Старшина поглядел на взмокшего Юрского, незаметно подмигнул: правее. Юрский потянул вправо, но Прищемихин вернул его в исходное положение. Воспользовавшись тем, что офицер отстал, Доценко сказал Прищемихину:

— Устали хлопчики. Переводи на другой участок.

— Этот еще не прочесали.

— И не надо. Ведь пустой?

— Пусть тренируются, полезно. Тяжело в учении, легко в бою.

— Це так… Но глянь на того задохлика Бурочкина. Язык на плече, притомився.

— Пускай закаляется, здесь не ясли.

Прищемихин осклабился. Чемпион округа по тяжелой атлетике, он один мог таскать бомбоискатель за шестерых. Юрского Прищемихин недолюбливал — фасонистый студент. Юрский однажды дал ему подряд четыре мата за четверть часа. Пусть теперь потеет шахматист. Других солдат Прищемихин уважал, но бомбоискатель — прибор, на котором должны работать шестеро, пусть за студентика и коллектив потрудится. Полезно, Однако портить отношения с Доценко нельзя.

— Потолкуйте с командиром, — схитрил Прищемихин. — Я не вправе отменить его приказ.

Доценко усмехнулся: молодой, да ранний.

Солдаты занимались с увлечением, хотя устали основательно. ИФТ — штука серьезная, не все научились с ним работать. Бурочкин, враждовавший с математикой, путался. В казарме ребята ворчали: подводишь отделение. Бычков, как всегда, посочувствовал, предложил позаниматься вместе. Бурочкин обозлился: надоело!

— Обойдусь без сердобольных.

— Чудак! Ему помочь хотят, а он в позу становится. Я по-товарищески…

— Премного благодарен. Не трудись.

Бычков насупился. Настроение Бурочкина окончательно испортилось: зачем обидел человека? Теперь придется кланяться Юрскому или сержанту. Но просить никого не пришлось, выручил Коркин. Он каким-то образом догадался, о чем Бурочкин говорил с Бычковым.

— Будем вместе повторять. ИФТ для меня — темный лес.

Объяснял Коркин толково, доходчиво. Когда только успел так хорошо изучить прибор?

— Попытаюсь растолковать принцип действия бомбоискателя. Инструкцию пока оставим, в ней нам с тобой не разобраться. Мудрена для нас с тобой.

— Для меня — китайская грамота, а ты — молодец!

— Ладно… Слушай. Ты, конечно, знаешь, что Земля представляет собой колоссальный магнит, а пространство вокруг Земли находится под воздействием магнитно-силовых линий? Но всякое ферромагнитное тело, как правило, обладает собственным магнитным полем, которое искажает магнитное поле Земли в том месте, где находится, допустим, мина или снаряд. Проще говоря, это искажение можно заметить по стрелке гальванометра, она отклонится. Значит, мы можем примерно определить, где скрыт клад… Потом делаем доводку, уточняем координаты…

Вроде понятно. В самом деле понятно!

— Большое спасибо, Миша!

— Пустяки. Каждый на моем месте…

— Да, Сережа тоже хотел…

— Бычков — секретарь комсомольской организации. Записал бы в актив общественную работу, помощь отстающим. В отчете можно указать. По всей вероятности, этим он и руководствовался.

— Вряд ли…

Все-таки странный этот Коркин!

* * *

Наступил долгожданный день. Солнце грело не по-осеннему, шелестели под теплым ветром багряные листья, тонко звенели колеса. Солёнов сидел за рулем, в сдвинутой на бровь пилотке, скалил белые зубы. Первый выезд!

Градов разминал незажженную сигарету, возбужденно переговаривались солдаты, Доценко невозмутимо курил. Прищемихин который раз проверял снаряжение: не забыли ли чего в спешке?

Машина катилась быстро, Солёнов уверенно шел на обгон, не сбавляя скорости, вписывался в повороты. Градов взглянул на спидометр.

— Не гоните. Людей везем.

— Так быстрее же надо! Жители ждут, мирно трудиться не могут.

— Дважды не повторяю!

— Товарищ лейтенант, я первоклассный водитель! Ни одного прокола. Справьтесь в таксомоторном парке, подтвердят. Меня все гаишники уважали, на доске Почета безвылазно висю.

— «Висю»! Следите за речью, Солёнов.

— Ерунда это, командир! С шоферней я всегда объяснюсь. С картинками, если потребуется. Но машину знаю. Не приведи бог какая поломка, залечим на ходу. Московские таксисты — шоферская гвардия. Орлы!

— Орлы, — рассеянно согласился офицер. — Те, что на заборах каркают.

Градов барабанил пальцами по зубам. Как поведут себя солдаты? Первое задание… Народ разный. Информация нечеткая, зыбкая, предельно скудная. Очевидцев не нашлось, а заявитель не помнит, где упала бомба.

Градов не терпел напрасной потери времени. Жил по строгому распорядку. Когда случалось задерживаться на учениях, опаздывать — злился на себя и на других. Медлительным, нерасторопным доставалось, Истый москвич, он вскипал из-за минутной задержки, будь то заминка в очереди за газетами или недостаточно резвый темп, взятый на улице растерявшимся от столичной суматохи провинциалом.

Задание не нравилось. Обычно в заявке военкомата пространно описывается, кто, как и где обнаружил боеприпас, приводятся точные данные — вес, характер боеприпаса, прочие подробности, позволяющие заранее, до приезда на место, составить примерный план работ, предусмотреть возможные варианты. На этот раз все туманно. Есть и другое неприятное обстоятельство. Истый педагог, Градов хотел, чтобы ученики познакомились с типичным случаем. С элементарного начать легче. Станет ясно, как усвоен курс пиротехники, программа.

Первое задание не должно быть сложным. К счастью, оно и не сложное. Что могли найти на хуторе? Склад или одиночный боеприпас? Скорее «одиночка», просмотрели фронтовые саперы… Местность подходящая, кругом лес. Побродят, поищут, найдут и обезвредят, не стоит нервничать. Разумеется, неплохо точно знать, где лежит бомба. А так придется действовать наугад, на ощупь…

В кузове шумно. Завладевший вниманием Горбач вдохновенно врал. Товарищи подбадривали, подзадоривали, Горбач старался. Со стороны глянуть — отдыхать ребята едут, веселы, беспечны. Но так подумает только сторонний человек; в солдатских душах смятение.

Доценко всячески поддерживал веселье. Рассказал подходящий допотопный анекдот о солдате и царе. На отставал и Прищемихин. Сержант парень современный, выдал по всем правилам — солдаты захохотали так, что затрясся кузов, а Солёнову завидно стало. Старшина и сержант-сверхсрочник незаметно приглядывались к солдатам — первое боевое задание! Но ни опытный партгрупорг, ни дошлый Прищемихин, о котором говорили, что он далеко пойдет, ничего тревожного не отметили.

Веселился и Бурочкин, хотя сердце сжималось. Он не видел залитых солнцем полян, светлых березовых рощ, синих холодных речек. Изо всех сил он старался скрыть свое состояние, гложущую тоску, щемящий душу ужас. Громко хохотал, дымил тошнотворной сигаретой (не затягиваясь, конечно), но думал о предстоящей встрече со смертью.

Мирная жизнь кончилась. Занятия теоретические и практические, лекции, знакомство с приборами и учебными боеприпасами — тяжелыми, ярко раскрашенными железками, — все в прошлом. И это прошлое по-детски наивно, несерьезно. Предстоит встреча с «объектом», и не важно, каков он — снаряд, мина, авиационная бомба, — металлический сосуд, начиненный сокрушающей силой. Придется его осматривать, трогать, поворачивать, поднимать. Это и есть встреча со смертью лицом к лицу. И придется эту смерть в стальной оболочке голыми руками брать, откапывать, пальцами счищать глину с металлического корпуса, вытаскивать из ямы. Не дай бог споткнуться, поскользнуться. Малейшая оплошность — и не станет Виктора Бурочкина.

Бурочкин облизал пересохшие губы, вынул из полупустой пачки сигарету. Доценко сказал:

— Зря курите, хлопчики, вредно. Знал я байстрюка, в ваших годках, смалил як паровоз, вроде некоторых. Знаете, что с ним стряслось?

— Вы, Семен Михайлович, нам сегодня загадки не загадывайте, — заметил Юрский. — Не отгадаем. Разве Сережа Бычков?

— Поднатужься, медалист, — крикнул Горбач. — Оправдай золото. Зря тебе его давали?

— Отсталый ты, Горбач, — пояснил снисходительно Коркин. — Ничего не понимаешь, Сереженька нас всех обскачет. Мы, позабывшие то немногое, что усвоили в школе, разве сунемся в институт? Турнут! А его примут. Медаль — путеводная звездочка.

— Зачем за других расписываться? — возразил Бурочкин. — И мы постараемся, может, пройдем по конкурсу. Верно, Тимашук?

— Институтом не интересуюсь.

— Его директором совхоза назначат, — гоготал Горбач. — Поднимать сельское хозяйство на недосягаемую высоту. Ты, Толя, поосторожнее: со скотами, как с боеприпасами, надо уметь обращаться, меня однажды чуть не забодали — за грибами ходил и решил сквозь стадо пробраться…

— В совхозе хорошо, — задумчиво проговорил Тимашук. — Заработки приличные. Пожалуй, в совхоз двину.

Тимашук прикурил у Горбача, глубоко затянулся. Горбач негромко, но так, что слышали все, заметил:

— Не доверят. Все-таки судимость…

Тимашук побелел. Меж сведенных бровей выступил пот. Кроме командира и Доценко никто ничего не знал, лишь недавно Тимашук проговорился Горбачу, пооткровенничал.

Горбач откинулся к борту:

— Ты — чего? Ты не очень…

Горбач отшатнулся. Юрский навалился на Тимашука, зажал. Тот вырвался, задыхаясь.

— Пусти! Я его, с-суку!.. Продал!

Рванулся, высвободился. Горбача заслонил Доценко:

— Гэть!

Скрипнули тормоза. В кузов заглянул Градов:

— Кто кричал?

— Драку сочинили, товарищ лейтенант! — выпалил Прищемихин, — Ударил он его. ЧП!

— Та нема ниякой драки, — досадливо протянул старшина. — Легкое выяснение отношений. Вже выяснили, можно продолжать движение.

— Кто дрался, встать!.. Ясно. По приезде поговорим. А вы, старшина… с вами… вы мне обеспечьте должный порядок в боевой машине! И вы, сержант, ворон не считайте!

Остаток пути молчали. Тимашук часто курил; Горбач, ревниво относившийся к своей внешности, достал карманное зеркальце, шмыгая носом, обследовал ссадину и злобно покосился на обидчика. Коркин шепнул Бурочкину:

— Переживает хохмач! Поделом. Я давно догадывался о подмоченной репутации товарища со стальными челюстями, но выворачивать на людях чужое бельецо не следует — такое не прощают.

— Я с тобой согласен, Миша.

— Но в одном Горбач прав. Тимашуку ответственного дела не доверят никогда. Он, простяга, не сознает, что замаран на всю жизнь. И не во всякий совхоз его возьмут — кому охота возиться с уголовником?

— Но все позади…

— Как повернется… Может оказаться и впереди.

Машина свернула на укатанный грейдер. На рассвете прошел дождь, дорога светилась лужами, на обочинах дрожали светлые капли, плешинами в густом разнотравье поблескивала мокрая глина. Машина свернула на узкую грунтовую дорогу, запрыгала на выбоинах. Остановилась.

— Станция «Петушки», горячие пирожки!

— Хуторок в один домок!

— Избушка на курьих ножках, — Юрский разминался, делал приседания. — И живет здесь добрый пасечник, вон у забора ульи.

— Шесть колодок, — уточнил Доценко. — Мед, похоже, липовый. Под такой медок да ведерко чая…

— Вы, товарищ старшина, рассуждаете как коренной москвич, — усмехнулся Бычков. — Это столичные жители любят чаи гонять.

— И я привык. Сколько лет под Москвой служу.

Солёнов озабоченно пнул сапогом колесо, вполголоса выругался: просадил, придется запаску ставить.

Градов и Доценко скрылись в доме, вышли с милиционером и стариком хозяином. Коркин наклонился к Бурочкину:

— Обрати внимание на Стальнозубого — лучшего друга увидел.

Милиционер с любопытством рассматривал машину и оборудование, которое уже выгрузили из кузова. Градов подозвал старика:

— Внимание! Слушать всем. Гражданин расскажет о своих предположениях. Потом решим, как работать, может быть, гражданин забыл кое-что…

Морщинистый белобородый старик зачастил шамкающей бойкой скороговоркой, обидчиво:

— Не запамятовал! Я, тентель-вентель, все помню. Дочушка с семьей наезжала отдыхать. В отпуск. Орава — как на свадьбе. Удобства наши деревенские им не показались — тесно, не умещаются. Понятно, ветхость, того и гляди, провалишься, не в городе, газетку не почитаешь. Взялись мы с зятьком новые удобства строить. Досок нарезали,

— Рулона, — мягко поправил Юрский.

— Я и говорю — пол-лурона. Да… О чем я? Тьфу, пропастишша! Дочка, тентель-вентель, и говорит: «Папаня, помните, немец шибко бомбил в сорок первом?» Я ей — откуда, мол? В ту пору я в больнице в тифу обретался, а ты еще вовсе подстольницей была. Дочка в сомнение: а ну как свершим удобства на бомбе? И нас стал цыганский пот пробирать, работать опасаемся, хватишь топориком и — в пыль! Зятек у меня домовитый, нельзя, говорит, папаша, тентель-вентель. Неприятность может получиться. Рассерчал я на них, плюнул…

— Ближе к делу, гражданин, — перебил Градов. — Где вражеский боеприпас?

— Черт его припас, твой боеприпас! Сбил с мысли… Обожди. Я, стало быть, толкую зятю…

— Постой, Константин. — Румяный милиционер зарумянился гуще. — Чего людей морочишь? Он, товарищ лейтенант, показывал мне, где легла бомба. Я это место завешил, горбыльки воткнул. Пойдемте укажу.

— Так и есть, тентель-вентель! В самую ядро! Моя милиция меня стережет.

Все пошли за милиционером на огород. Милиционер прыгал через грядки, зеленевшие пучками поздней моркови, мимоходом ловко выдернул одну, обтер обшлагом. Возле торчащих у дальней грядки колышков с хрустом откусил.

— Каротель. Сладкая… Здесь, однако.

Старик оживился:

— Тута! Старуха тоже это место показывала. У покойницы глаз строгий, идешь из района — издали смекнет, сколько зелья душа приняла.

Командир взвода внимательно осмотрел грядку.

— Начнем отсюда. Старшина, обеспечьте охрану, а вы, гражданин, немедленно удаляйтесь, посторонним здесь находиться нельзя.

— Какой же я сторонний? Я, тентель-вентель, тутошний…

— Слушать боевой приказ! Рядовой Юрский обследует миноискателем указанный район. Остальным подготовить к работе ИФТ. Оператором назначаю Прищемихина. Старшине тщательно проверить охрану, известить исполком. Приступайте.

Градов обошел огород, милиционеру приказал встать у дороги.

— Здесь никто не ходит, товарищ лейтенант. — Милиционер очищал очередную морковку. — Строение в лесу, позади — овраг. Сельсовет оповещен и отдал соответствующее распоряжение.

— И все же покараульте. В лесу могут быть грибники.

— Слушаюсь. Только грибники в Донино подаются, у нас какие грибы? Горе одно…

— Горе лопухам, которые собирать не умеют, — ввернул старик и хотел развить жгучую тему, но Градов строго приказал ему уйти в дом, а сам пошел с Юрским.

— Бомбоискатель к работе готов! — доложил старшине Прищемихин. Доценко кивнул, и все пошли на огород. Юрский спешил навстречу с миноискателем.

— Нашли «грибочки»? — пропел старшина. — Ни? Значит, глубоко лежит, подлая. Разрешите развернуть ИФТ, товарищ лейтенант?

— Действуйте. Участок какой-то странный, никаких следов входного канала.

— Много лет прошло. Целые напластования образовались, — заметил Бычков.

— Правильно. Но опытный пиротехник даже в таких условиях найдет канал. Грунт в канале и вокруг неоднороден. В канал обычно попадает песок, разный мусор. А здесь этого нет.

— Не ошибаетесь?

— С каждым может случиться, — сухо произнес Доценко. — Ты, Горбач, сегодня тоже ошибку допустил.

4

ПЕРВАЯ БОМБА

Солдаты разворачивали бомбоискатель. Командовал расчетом Доценко. Оператор Прищемихин встал за пульт управления. Тимашук и Бычков понесли поисковое устройство, следом пошел Бурочкин с флажками — должен был обозначить место, где прибор подаст сигналы. Шестому номеру, Юрскому, выпало следить за перемещением соединительного кабеля.

— Прибор к работе готов!

Доценко приложил руку к козырьку полевой фуражки. Градов указал площадку, с которой следовало начать поиск. Старшина крякнул:

— Повезло. Площадка невелика, меньше провозимся. Третий и четвертый номера расчета — обозначьте участок флажками.

Бычков и Тимашук опустили поисковое устройство и установили флажки с противоположных сторон в метре друг от друга. Прищемихин разместил пульт управления неподалеку от площадки и проверил с Юрским готовность прибора.

— Сержант! Поставь чувствительность. По местам! Юрский, пойдешь позади поискового устройства. Следи, чтобы кабель не зацепился за какую-нибудь корягу. — Доценко достал планшетку, посмотрел на вычерченную командиром взвода схему участка. — Приготовиться!

Бычков и Тимашук подняли за лямки поисковое устройство. Прищемихин закончил регулировку, добился устойчивого положения стрелки индикатора.

— Вперед!

Тимашук и Бычков неторопливо двинулись вдоль огорода. Градов шел рядом, командовал громко, чтобы слышал весь расчет, и даже Солёнов, томившийся без дела у пульта.

— Плавно перемещайте. Без толчков, качки. Спокойнее. Держите устройство над землей. Бурочкин, идите следом. На пятки товарищам не наступайте, соблюдайте дистанцию.

«Не может без замечаний, — негодовал Бурочкин. — Даже сейчас, в боевой обстановке». Но обстановка отнюдь не выглядела боевой. На крыше коровника стрекотали сороки, из-под ног выпархивали нахальные воробьи. Хозяйский кот, разжиревший от безмышья, важно прогуливался между грядок, недовольно разглядывая солдат. Горбач, не принимавший активного участия в поиске, заметил:

— Тоже бомбу ищет Котофей Котофеевич. Призовут на службу, в пиротехники пойдет. Еще и в сержанты выйдет.

— Отставить разговоры!

Тимашук и Бычков прочесывали полосу, Юрский поправлял кабель. Бурочкин ждал, когда наступит время втыкать флажки. Поиск продолжался. Прищемихин приказал перейти к третьему проходу и вдруг, в начале полосы, крикнул:

— Есть!

Уточнили местонахождение боеприпаса, проверили показания прибора. Обозначив точку флажками, солдаты отошли к забору. Лейтенант взглянул на часы:

— Всем в безопасную зону! Бомбоискатель на исходный рубеж! Старшине — проверить дорогу, выставить дополнительный пост. Пойдет… Тимашук.

— Как же так, товарищ лейтенант?! Я же ничего не увижу. Лучше я буду откапывать, а на пост отправим кого послабже.

— Без рассуждений, Тимашук. Недисциплинированные к работе не допускаются. Выполняйте!

Солдат, нога за ногу, поплелся к дороге. Доценко проводил его на пост и вернулся. Градов приказал принести лопаты, выбрал подходящую.

— Грунт снимать тонким слоем. Осторожно. Вот так. При стуке, скрежете, любом подозрительном звуке — немедленно прекратить. Работать по очереди, первые Юрский и Бычков, последующие Коркин и Бурочкин. Приступайте!

Бурочкин вздрогнул. Он смотрел словно завороженный на товарищей. Их движения казались плавными, медленными. От шороха падающих комьев глины сжималось сердце. Юрский и Бычков тревожно оглядывались на командира.

— Лопату сильно не сжимайте, — наставлял Доценко. — Не торопитесь. Спокойнее, хлопчики… А ну-ка, дай!

Взяв лопату у Юрского, старшина умело срезал дерн.

— Продолжай.

Через четверть часа ребята передали лопаты товарищам, сели на траву. Бурочкин копать умел и любил, приходилось на воскресниках, в школьном саду. Но лопата попалась тяжелая, с плохо обструганной ручкой, оцарапала ладони. Замотать руки платком? Но не рвать же платок пополам! Придется терпеть. Внезапно Бурочкин поймал себя на мысли, что совершенно не думает о бомбе. Она, вероятно, лежит неглубоко, так утверждает лейтенант. А если лопата ударится о металлический корпус? На лекциях говорили — железо в земле сохраняется неплохо, но ржавеет — столько лет прошло! Проржавевший, подвергшийся коррозии боеприпас становится намного опаснее. Так записано в конспекте красными чернилами. Неловкое движение лопатой — и гибель. Погибнут ребята, командир. И он умрет…

Страх накатывался исподволь, хотелось выскочить из ямы, швырнуть лопату и бежать. А как ведет себя Коркин? Неужели спокоен,

Но, очевидно, и Коркину не по себе. Бледен, по виску ползет мутная капля, лоб измазан, но копает бодро, энергично, губы плотно сжаты. Коркин выпрямился и, уловив пытливый взгляд товарища, сразу понял его состояние.

— Молодец, Витюша! Здорово у тебя получается. О, нам осталось всего три минуты, сейчас отдохнем!

Три минуты! Бурочкин облегченно вздохнул. Скорей бы кончилась смена. Время тянулось томительно. Только бы не докопаться до бомбы, пусть это выпадет другим. Конечно, стыдно так думать, но очень уж страшно. А ведь он хотел быть первым, — разумеется, в мечтах, только в мечтах! Первым на ледяной дорожке катка, лучшим форвардом, забивающим голы на футбольном поле, победителем шахматного турнира. Как мечтал он о первенстве, как хотел, чтобы мечта осуществилась! Не важно, в чем он будет первым, лишь бы быть им. Сейчас Бурочкин первенства страшился.

Коркин вылез из ямы.

— Тайм окончен, товарищ лейтенант, наше время истекло.

— Еще полторы минуты.

— Ваши часики отстают. Моя машина японская, не врет.

— Кру-гом! Без команды работу не прекращать!

— Можно, я покопаю? И за них тоже. И еще за кого-нибудь — застоялся, — попросил Горбач.

— Нет! Вы от работы отстранены. Присутствовать, так и быть, разрешаю, а копать будут дисциплинированные солдаты. Ясно?

— Так я же не виноват! Не я начал. За что наказываете?

— А за тэ, — вмешался Доценко, — шоб физиономию не подставлял.

Все, в том числе Горбач, расхохотались. Коркин покорно слез в яму.

— У начальства всегда часы точнее. Еще полторы минуты. Продержимся, Витя?

— Что за вопрос?!

Они работали молча. И вдруг лопата скребнула по металлу. Солдаты вылетели из ямы, точно подброшенные катапультой. Градов мигом очутился внизу. Присмотрелся, начал осторожно сметать землю еловой лапкой. Обнажилось бурое ржавое железо. Возбужденные солдаты сгрудились у неглубокого котлована.

— Дно! Стоймя воткнулась.

— Без стабилизатора. Значит, снаряд.

— Килограмм восемьдесят, не меньше.

— Ржавь сплошная. Как бы не…

Градов поднял голову, солдаты затаили дыхание. Прикидывает, кому лезть! Сердце Бурочкина екнуло, но командир молчал. Неторопливо вылез, тщательно обтер пучком травы новенькие хромовые сапоги.

— На заказ шил. Жалко.

И переглянулся со старшиной.

Доценко снял ремень, куртку, тяжело спрыгнул в яму, обрушивая закраины. Юрский отшатнулся, — от малейшего сотрясения боеприпас может взорваться, на лекциях не раз предостерегали. Доценко озадаченно покачал головой, присел на корточки.

— Несподручно одному. И тип боеприпаса никак не определю. Кто поможет подкопать, хлопчики?

— Я! Я! Я! — Казалось, кричит один человек — могучий, громадный. Кричал и Бурочкин, неразумно протиснувшийся вперед; неудивительно, что Доценко позвал именно его.

— Прыгай до мэне, студент.

— Что?! Но как же…

— А так же. Скакай!

Бурочкин придвинулся к краю, сильные руки подхватили его, поставили рядом с бомбой. Бурочкин открыл глаза.

— Слушай внимательно, хлопче. Сейчас нужно быть предельно осмотрительным. Возможно, фашист — а он хитрый, як муха, — какую-нибудь ловушку тут приспособил. Ну-ка, проверь, не бежит ли от корпуса бомбы проволочка. Найдешь — не торопись обрывать: нам в раю места не забронированы. Ну как, есть проволочка чи ни? Тыхо, студент, не воркочи зубами. Що бачишь?

— Н-нет проволоки. И не студент я вовсе.

— Не имеет значения, кем был в гражданке; важно, кто ты теперь. А теперь ты пиротехник, отважный, смелый боец. Ну, коли нет проволочки или другой штучки-дрючки, бери малую лопату.

— Я?!

— Бери-бери, подстрахую. Копать будешь вот тут…

Бурочкин проглотил вязкую, кислую слюну. Пропал! Почему старшина выбрал его? Впрочем, понятно: невезучий. Невезучим был, таким и придется погибнуть. Ничего не поделаешь, надо выполнять солдатский долг. Он взял игрушечно-легкую саперную лопатку. Копал осторожно, памятуя наставления и инструкции. Доценко подкручивал усы, мурлыкал бравурное. Какой храбрец! Не боится, а ведь и ему не уцелеть, если…

— Трудись, трудись, хлопчик. Ты не землекопом до армии был? Ни? Не брешешь? Хорошо у тебя получается. Песни украинские знаешь? «Копав, копав кры-ыниченьку у вышне-вом у са-аду». Гарна писня!..

Солдаты недоумевали. В столь ответственный момент опытнейший минер, фронтовик, так необычно себя ведет. А командир взвода, придира и педант, ничего не замечает, отвернулся.

Доценко вылез наверх. Бурочкин презрительно скривился. Хорош! Наговорил всякого, хорохорился, а теперь норовит подальше. Он сердито выбрасывал из ямы песок, вытер платком шею. Корпус бомбы постепенно обнажался.

— Докладывай обстановку. Чего молчишь?

— Слушаюсь. Прорезывается корпус. Уширение к низу. Тип бомбы определить пока не могу. Стабилизатора нет, вообще конструкция совершенно непонятная, мы такую на занятиях не проходили.

— О, це — бесспорно! Продолжай, хлопчик.

— Не знаю, что говорить… Взрыватель, по всей вероятности, головной. О! Какая-то дужка…

— Ах, дужка?! Скажите пожалуйста! — Доценко кряхтя сполз в яму, присел на корточки, ухватил бомбу за дужку и, к ужасу Бурочкина, с силой вырвал ее из земли. Бурочкин шарахнулся, влип спиной в стенку, вжался, обрушивая грунт, — Вот ваша бомба, ловите!

И выкинул страшную находку из ямы. Наверху затопали, кто-то упал, повисла тишина, слышалось только тяжелое дыхание солдат. Потом кто-то хихикнул, заржал во все горло Горбач, захохотали остальные. Бурочкин, едва живой, выглянул из ямы — с ума сошли? К нему, качаясь, подошел Юрский.

— Братцы! Главного землекопа забыли. Расступитесь, дайте человеку полюбоваться, пусть взглянет на сокровище. Э! Да он вылезти не может, ослабел!.. Витя, подтянись, упрись и заноси ногу. Держи руку, извлеку. Так. Теперь смотри. Расступись, народ честной!

Бурочкин сделал два-три неверных шага. На земле валялось ржавое, продавленное ведро…

* * *

— Бывает, — философствовал Прищемихин. — Случается. Сколько в земле похоронено металла! Чего только не находили — тазы, корыта, даже кровать с шариками никелированными. А клада — ни разу.

— Очень жаль, — заметил Горбач. — Получили бы премию.

— Все клады давно найдены, — не без грусти проговорил Бурочкин.

— Много ты знаешь!

Горбача поддержал старик хозяин, Доценко посылал за ним Солёнова. Старик прибежал, запыхавшись, очень расстроенный.

— Клад, он запросто в руки не дастся. Может в землю уйти. Слово заветное надо знать, а вы что знаете, тентель-вентель? Свою черторойку толком не понимаете. Двести кил, а дура дурой. Эдак вы мне весь огород перепашете. Месяц ковырять будете и не найдете.

— Не волнуйтесь, папаша, — Солёнов угостил деда морковкой. — Пусть море волнуется.

— Слыхали? Не волновайся, говорит. А как с удобствами? Ты, служивый, поживи-ка денек без удобств, приспичит — что запоешь?

— Может, нет здесь никакой бомбы? — усомнился Бычков. — Вы, дедушка, при бомбежке присутствовали? Хоть примерно укажите, где искать, обидно время тратить!

— А пошто его тратить? Давай раскинем мозгами, смекнем. В дом не вдарила, семьдесят годов стоит. За забором тоже не могет быть. Старуха божилась — воронка на участке. Стало быть, в огороде, тентель-вентель, больше негде. Ищите проворнее, черторойку свою нахлестайте, чтобы зряшно не указывала. Вложите ей ума в задние ворота!

— Тебе,

Градов прервал спор:

— По местам! Водитель — к машине, часовой — на пост. Горбач, пойдете вы. Старшина, возьмите солдат, оттащите доски. Проверим площадку за домом.

— Что ты, что ты, сынок! Окстись! Зачем доски убирать? Я же там буду строить эту самую учреждению, не к ночи помянутую. Для того и доски складены, сам таскал.

— Мы обратно положим, не беспокойтесь.

— Ей-ей, зряшно! Не могет там бомба обретаться. Ежели, к примеру, там легла, от избы бы, извиняюсь, один тентель-вентель остался. Нету здесь ничего, и искать незачем. Место тихое. Потому и выбрал. Удобства обязаны в тихом месте располагаться, спокойнее чтоб…

— Старшина! Проводите гражданина в укрытие. И быстрее назад. Продолжим поиски.

* * *

На этот раз бомбоискатель не ошибся. Копал теперь сам лейтенант, Доценко и Прищемихин подменяли. Солдаты стояли поодаль — близко подходить не разрешалось, — заглядывали в яму, вытягивали шеи. Первый коснулся бомбы Градов.

— Внимание! Объект обнаружен. Приказываю строжайше соблюдать установленные правила и нормы безопасности, железную дисциплину. — Градов жестоко упрекал себя за спектакль с ведром. Не удержался, как мальчишка разыграл комедию, мало того что позволил подчиненным, но и сам принял участие в мистификации. Чего доброго, появится у солдат эдакое ухарство, легкомыслие: нам все нипочем! — Повторяю: строжайше соблюдать инструкции. Мелочей нет, сейчас все главное, все важное. Это не ведро. Всем следить за моими действиями! Прищемихин, поручите милиционеру информировать сельсовет. Пусть немедленно примут надлежащие меры. Усилить наблюдение за дорогой, выставить дополнительный пост.

Солдаты стояли серьезные, сосредоточенные.

Градов спустился в яму.

— Итак, боеприпас обнаружен. Какова последующая задача?

— Определить его категорию.

— Правильно, Бурочкин. Но вы как будто не уверены в сказанном? Нет? Значит, мне показалось. Так. А зачем нужно знать калибр?

— А как же без этого работать?

— Неконкретный ответ! Напоминаю: все боеприпасы делятся на категории по степени опасности. Например, боеприпасы второй категории подлежат обезвреживанию на месте, их транспортировать нельзя. Возможно, эта бомба именно такая. Что нужно, чтобы решить вопрос о транспортировке? Установить вид боеприпаса — это мы сделали, вид определили. Нашли авиационную бомбу. Однако, определив вид, мы можем не знать типа — фугасная она, осколочная или зажигательная. Что необходимо для определения типа, рядовой Юрский?

— Посмотреть маркировку и условные обозначения — цветные кольца или полоски на корпусе.

— Молодец! Потом устанавливать калибр, принадлежность боеприпаса — наш или немецкий, количество и место установки взрывателей, их тип, категорию боеприпаса и степень опасности. Только после этого можно принять окончательное, наиболее правильное решение.

Бурочкина раздражала медлительность командира. Безусловно, в таком опасном месте нельзя упускать ни одной мелочи, но слишком уж лейтенант все разжевывает, здесь же не детский сад. Солдаты прекрасно понимают с первого раза, учились, отлично разбираются. Командир невероятный педант. Все стремился делать строго по Уставу — это положено, это не положено. Третьего не дано. Любопытно, каков он в неслужебное время — дома, в компании. Неужели такой же официальный сухарь?

Градов отбрасывал землю от корпуса бомбы, пояснял. Солдаты столпились у ямы. Коркин расстегнул ворох, сунул пилотку под погон — вольность, за которую в части наказывали.

— Корпус серый. Гитлеровцы авиабомбы красили в серый или голубой цвет. Голубые — от тонны и более. Эта бомба, как видите, невелика. Но для определения маркировки надо еще потрудиться. Она наносилась на головную часть. Бомба лежит под углом, едва не плашмя, — значит, мы без помех доберемся и до маркировки. Вот открывается головная часть. Обратите внимание — тип и калибр бомбы указаны черной краской. Кто расшифрует? Никто? Хорошо же вы усвоили материал! Бомба фугасная, пятьдесят килограммов. А теперь — все в укрытие. Бегом!

Солдат уходили нехотя. Зря лейтенант прогоняет, бомба не очень опасна, взрыватели определены, да и лежит бомба, в исключительно удобном положении.

Доценко внимательно оглядел бомбу.

— Превратим ее в учебное пособие, товарищ лейтенант?

— Да. Давайте ключ, извлечем взрыватели.

— На резьбе.? То легче…

Взрыватели удалили благополучно. Бомбу отнесли в овраг, привязали к ней толовую шашку. Взрыв сбил листву, в прохладном воздухе, закружилась рыжая метель. Возле дома поджидал взбудораженный старик.

— Ну и жахнуло, аж в ухе свербит! Пудов на сорок потянула? Как ее, стерву, дотащили?

— Причитается с тебя, дедок.

Перехватив грозный взгляд Доценко, Солёнов заторопился к машине. Солдаты собрали флажки, упаковывали в ящики бомбоискатель. Старик подходил к одному, другому:

— Благодарствую, ребята. Постарались.

— Живи спокойно, дедок. Яму тебе вырыли, доски есть, строй удобства и пользуйся на здоровье: не взорвешься.

Горбач помахал пилоткой, Градов пожал старику Руку.

— До свидании, гражданин. Всего наилучшего.

— Как?! А закуска? А жарево? По стаканчику, на дорожку добрую…

— Спасибо, диду, — ответил за всех Доценко. — Другим разом.

Градов сел в кабину; Солёнов в сердцах хлопнул дверцей и взял приличную скорость.

Градов задумался. Первое задание выполнено успешно. Боеприпас нашли, извлекли, обезвредили, уничтожили. Не все, конечно, действовали так, как положено, потрачено много времени, суетились, кое-кто труса праздновал, естественно. Но это первая проверка боеготовности, первый риск. Конечно, парни боялись, но держались неплохо, настроение у бойцов бодрое, боевое, а если как-то трусил и вида не подавал, — значит, умеет собой владеть, а хладнокровие солдату необходимо.

И не страх у них был, скорее жадное любопытство и обостренное чувство опасности, собственно, нормальная реакция человека. И удовлетворение — справились, не подкачали. И еще ни с чем не сравнимая радость при мысли, что ты спасаешь людей. И гордость. За военную профессию. За наши Вооруженные Силы.

А Градов волновался. Переживания у него начинались задним числом. Так было и в училище, когда он впервые вывинтил из корпуса авиабомбы боковой взрыватель. Взрыватель шел туго, резьбу прихватило ржавчиной. На всю жизнь запомнил курсант Градов свою первую бомбу. И солдаты свою запомнят.

Градов пристроил на колене блокнот, куда заносил отрывочные сведения о новичках (раскрывал блокнот редко, не любил канцелярщины), и принялся за краткую характеристику пиротехников. Вот рядом с ним, плечо в плечо, крепыш Солёнов. Широкое, лунообразное лицо, тупой, как колено, подбородок, пилотка на затылке. Форма сидит мешковато, рукава гимнастерки подвернуты — засалены, ворот расстегнут, — приедем в часть, придется побеседовать: солдат должен выглядеть как солдат. Солёнов беспечно жует сигарету, руль держит небрежно; прикуривая, вовсе бросает рулевое колесо, а машина идет как по ниточке — опытный шофер, правит виртуозно.

Вот опять прикуривает, оставляет руль.

— Не рискованно ли, Солёнов?

— Ничуточки, товарищ лейтенант. Я за день в Москве по четыреста километров делал. И все с ветерком. Пассажир — он какой? Ему быстрее надо — вечно опаздывает, то на поезд, то на самолет. Вот и стараешься, А если еще накинет…

Этот прост и ясен. Ест за троих, работает как черт.

Но себе на уме — не прочь обвести вокруг пальца начальство. Как тогда с колбаской. Врал не краснея.

Бычков — комсомольский вожак, этим многое сказано. Юноша старательный, с большим кругозором. Исполнительный, умелый солдат, безусловно, может стать офицером, окончить училище, а то и академию. Добрый, товарищеский, солдаты его любят: скромен, отзывчив. Работать может не отдыхая, пока не свалится от изнеможения. Никогда не отказывается от поручений, готов за товарища отдежурить, первым спешит на помощь. Но приглядывать за ним следует — хочет объять необъятное. Придется сказать старшине, чтобы пореже в наряды посылал.

В наряды полезно Горбачу ходить — горлопану и демагогу. В этом Хвоще удивительный дух противоречия — все ему не так, все не по сердцу. А в остальном, кажется, парень как парень. Но поработать над ним придется, и не мало. Дай такому волю — он бы все уставы, наставления и инструкции перелопатил на свой вкус. Такого убеждать надо с «боем». Впрочем, когда Горбача убеждают, он соглашается, но чего это стоит!..

Если Горбач — Хвощ, то Бурочкин — Тепличное Растение, иначе его не назовешь. Не верится, что в век акселерации, массового спорта появляются такие маменькины сыночки. Сущее наказание с такими! А сколько возни? Слава богу, что Бурочкиных в армии единицы.

Но парнишка, в общем, неглупый, смышленый. С юмором.

Градов подумал о Юрском, повеселел. Студент парень легкий, толковый — все схватывает буквально на лету. Исполнителен, храбр — таких бы побольше. И веселый, недаром прозвали его во взводе — Человек, Который Смеется. Этот не подведет, куда угодно посылай.

Коркин тоже неплох. Немногословен, аккуратен, чистоплотный. Форма всегда отглажена, ботинки начищены. Выглядит как старослужащий.

Сержант Прищемихин — настоящий вояка, кадровый. Службу знает, несет отлично. Требовательный командир отделения. Остается один Тимашук — лучше бы его не было. Угрюмый, замкнутый тип. Уголовник — этим все сказано.

Настроение сразу испортилось. Градов ненавидел хулиганов, в социалистическом обществе их быть не должно, милиция плохо борется с хулиганством. Не раз Градову приходилось усмирять подвыпивших парней, утихомиривать буянов четким приемом боевого самбо — делал он это охотно.

Теперь такого «гуся» прислали в его взвод… Первые строчки на чистых листах… Солдаты тоже как эти листы; сегодня сделана лишь первая запись, и что будет вписано, какой текст — в первую очередь зависит от командира.

Нет, наверно, не чистые листы! Жизнь успела немало вписать в солдатские души. По всей вероятности, записи не только хорошие, есть и дрянные, придется их вымарывать, вытравлять и заполнять листы новым текстом. Удастся ли убрать ненужное, лишнее, плохое? Должно. На то он командир, а каждый командир — это педагог, воспитатель, советчик, друг. Совсем не просто — перевоспитывать. Нужно заставить человека поверить тебе, а он не ребенок и обо всем имеет свое собственное мнение, подчас диаметрально противоположное твоему. Он привык подходить к явлениям со своей точки зрения. Значит, придется это мнение ломать, а ломать всегда больно…

Ехали быстро, за машиной летела песня. Доценко заводил, остальные дружно подхватывали. Голос у старшины мягкий, задушевный… Солдаты шутили над недавними страхами, смеялись. Дорога домой всегда веселее, короче, не заметили, как миновали ворота.

Но после ужина, в казарме, примолкли. Солдаты лежали на койках, а перед глазами бурела глубокая яма, ясно проступало тяжелое, сигарообразное тело бомбы.

Переживали по-разному. Бурочкин понял, что до конца дней не забудет лесной хуторок, старика хозяина, свою первую бомбу и непередаваемое чувство смертельной опасности. Ноги были невесомые, ладони почему-то чесались…

Горбач дулся на лейтенанта: формалист несчастный, даже дотронуться до бомбы не позволил? Бурочкин спросил Тимашука, что он испытывал в тот момент. Солдат неожиданно вспылил:

— Не прокурор, а в душу лезешь! Чего допрашиваешь, мне и без тебя кишки помотают!

Солёнов в ответ на вопрос ухмыльнулся, грубовато, с издевочкой:

— Чего мне переживать?! Я у машины был, далеко. А ты, видать, еще штаны не отстирал?

Бычков и Коркин играли в шахматы. Коркин раздумывал над ходом, молчал. Бычков честно признался — боялся, особенно когда копал. И еще когда взрыватель отвинчивали. Коркин улыбнулся многозначительно, но так и не ответил — углубился в игру. Юрский заметил, что работа была бы значительно интереснее, если бы попалась бомба со сложным взрывателем.

— А все же — боялся?

— Чудак! Не то слово. Коленки тряслись.

* * *

Когда Олегу Юрскому исполнилось двенадцать лет, отец подарил ему великолепный карабин, сработанный на Льежских заводах: на казенной части выбит знак знаменитой оружейной фирмы, обрамленный медалями, — легкий, изящный. К нему подходили патроны от малокалиберки, и Олег стрелял сколько хотел.

Летом отец взял мальчика в экспедицию. Дремучая тайга, бурные реки, величественная восточносибирская природа потрясали, будоражили воображение. Олег прицелился в крупную птицу на вершине вековой пихты. Щелкнул выстрел. С треском ломая ветви, упал на землю черный дятел.

— Глаз верный, сынок. Жаль, загубил полезную птицу.

Хвалили геологи, одобрительно кивал узкоглазый проводник-таежник, но начальник экспедиции, седой, обожженный зноем и морозами, огорошил:

— Негоже начинать жизнь с выстрела.

Олег запомнил эти слова, хотя сделался удачливым охотником и отпуск проводил в лесах. Он учился на биофаке, много размышлял о животных и однажды жестоко поспорил с лаборантом, не накормившим подопытную собачонку. Лаборант отмахнулся:

— Подумаешь, трагедия! Их величество Жучка поужинает часом позже. Ее можно вовсе не кормить, все равно загробят.

— А если тебя не кормить?

— Сравнил хвост с пальцем! Идеалист ты, Олежка. На таких блаженненьких и обижаться грешно. Да знаешь ли, сеньор Дон-Кихот, на что обречены твои четвероногие подзащитные? Их же режут самым зверским способом! Пластают! Такие, с позволения сказать, опыты ставят — в обморок упадешь. А ты из-за ерунды шум поднимаешь. Может, ты вообще против насилия? Непротивленец?

— Не передергивай! Я против жестокости в любых проявлениях. Подопытные животные существуют дли того, чтобы на них учились спасать людей, но надо облегчить зверью нелегкую долю, не мучить…

— И это лучший охотник факультета! Парадокс.

Юрский прослыл заступником «малых сих». Защищал их на улице от дворника, управдома, взбесившегося мещанина, бегущего с палкой за незадачливым псом. Защищал и дома. Неудивительно, что возникали осложнения.

Отец понимал его и, когда сын приносил домой щенка, возился с филином, попугаями, змеями, помогал отбиваться от ретивой общественности, возмущенной невоспитанностью питомцев Олега. Об этом Юрский рассказал Бурочкину, когда они чистили картошку на кухне. Бурочкин одобрил увлечение товарища и радовался, что нашел единомышленника, с которым можно поделиться в трудную минуту. Но, как ни странно, трудных минут в жизни гвардии рядового Виктора Бурочкина становилось все меньше.

Он привыкал.

В клубе, перед комсомольским собранием, Бурочкин подошел к

Секретарь комсомольской организации Бычков докладывал сбивчиво, волновался. Во взводе неблагополучно с дисциплиной. Правда, провинившиеся, Солёнов и Тимашук, не комсомольцы, но пятно ложится на всех. Вина комсомольца Горбача невелика — Тимашук виноват в большей степени. Бычков замялся. Поступок Солёнова и все его поведение вызывали негодование — Бычков ненавидел пьянство, достаточно насмотрелся на него дома. Здесь, в армии, поступок Солёнова казался Бычкову чудовищным, худшего быть не могло. Он не задумывался о мерах наказания, охотно согласился бы с любой — наряд вне очереди, гауптвахта, дисциплинарный батальон. Но сейчас он не вправе обвинять Солёнова.

Есть ли у него моральное право для обвинения товарища, который обидел его? Как можно осуждать публично человека, с которым находишься в натянутых отношениях? Не будет ли это выглядеть со стороны как сведение личных счетов?

Накануне Бычков откровенно заявил командиру, что не видит возможности выступить. Тот рассердился:

— Либерализм! Слюнтяйство. Неудобно говорить о Солёнове? Но ты его не наказываешь, решает собрание, комсомольцы разберутся, кто прав, кто виноват. Где же твоя комсомольская прямота, принципиальность? Ты — комсомольский вожак, тебя выбирали, а теперь ты пытаешься избежать пусть неприятного, но крайне необходимого разговора? Драка в армии! Ты когда-нибудь слыхал о таком?!

— Слишком сильно сказано, товарищ капитан. Ссора…

— Не узнаю тебя, Сергей. Подыскиваешь подходящую формулировку? Серьезнейший факт нарушения воинской дисциплины, а ты стараешься смягчить? У вас недавно еще один случай был, тоже безобразный. Петухи! Нет, Бычков, ты секретарь бюро, ты и готовь доклад. И вещи назовешь своими именами.

…Бычков кое-как закончил. Первым, к удивлению многих, выступил Солёнов. Он вышел к трибуне, комкая засаленную пилотку: ремонтировал машину, явился прямо из гаража.

— Я, товарищи, вилять не стану, рубану напрямки — провинился. Обидно! Он бутылки выкинул, а за них деньги плачены.

— Кто «он»? — сухо спросил Гай. — Вы имеете в виду секретаря комсомольского? Отличника боевой и политической подготовки?

— Ну да, Серегу. Дурак я, конечно… Неправильность своего поведения признаю. Больше не повторится, слово даю. Ведь я все соображаю, не маленький. И ты, Сергей, сердце на меня не держи…

Солёнов сунул пилотку в карман. Бычков, не поднимая головы, перебирал бумаги.

— Ведите собрание, Бычков, — недовольно сказал Гай. — У меня вопрос. Почему вы не в комсомоле, Солёнов?

Водитель озадаченно огляделся, хлопнул пилоткой по ладони.

— Как-то не получилось… На автобазе собирался и когда в таксомоторный перевелся — хотел. Устав читал, права и обязанности. А потом на уборочную услали, а там — в отпуск. Виноват, конечно… Но плохого не подумайте, товарищ капитан, я работал без замечаний, можете парк запросить…

Юрский пространно обрисовал положение во взводе, говорил убедительно, четко, немного рисуясь. Речь у него правильная, округлая, спокойная. Закончив, налил из графина воды, неторопливо выпил.

— А выводы? Одни общие слова…

— К сожалению, мне добавить нечего. Собрание сделает выводы.

— За вас? А мы хотим знать ваше мнение. Есть оно у вас или живете чужим?

— Олег, ты сегодня какой-то вялый, — поддержал Бычков. — Выступаешь как сторонний наблюдатель.

Юрский засмеялся. Бычков смутился: «Подумают, нажимаю, пытаюсь влиять на выступающих».

Гай предложил заслушать второго нарушителя дисциплины. Горбач отказался:

— Не надо раздувать историй. Мы давно помирились. Говорить не буду.

— И напрасно. — Встал Доценко: — Разрешите мне? Мы обсуждаем важный вопрос, а некоторые не понимают его значения. Как же так, комсомолец Горбач?! Вы проявили недисциплинированность, а теперь не желаете объяснить свое неправильное поведение. Не годится. Я прошу комсомольцев и приглашенных товарищей активнее высказываться.

Тимашук говорил неохотно, скупо. Признал вину, обещал исправиться. Взял слово Бурочкин, солдаты насторожились. Бурочкин очень волновался.

— Ребята, мы должны крепко дружить. Наша Советская Армия зиждется на дружбе и взаимовыручке, взаимопомощи. Это азбучная истина. Вы знаете, что дружба помогает нести солдатскую службу, а особенно нам, пиротехникам. Пиротехник, как никто другой, должен постоянно, всегда и везде ощущать поддержку товарища и помогать товарищу. Взять хотя бы бомбоискатель ИФТ. Шесть человек его обслуживают, и если один будет действовать неумело, недобросовестно, у остальных ничего не получится. Результат работы зависит от каждого из нас, от расчета, то есть из нас складывается коллектив: отделение, взвод, и успех каждого — это успех коллектива.

Мы еще по-настоящему не вошли в курс дела, не обстрелялись, как говорит Семен Михайлович. Придет время — научимся. И я уверен, дружба этому поможет. Мы должны помогать друг другу, должны дружить, быть всегда готовыми выручить, спасти, жизнь отдать за товарища. Поэтому всякие неприятные инциденты, которые, к сожалению, у нас были, больше недопустимы. Мы все — комсомольцы, несоюзная молодежь, коммунисты, солдаты и командиры — это дружный, сплоченный коллектив, готовый выполнить любое задание командования, любой приказ Родины!

Бурочкин сошел с трибуны под аплодисменты. «Пожалуй, пора прекращать прения, — подумал Бычков. — Лучше никто не скажет». Но на сцену взбежал Коркин:

— Вот я слушал сейчас Бурочкина и спрашивал себя: кому нужно такое выступление? Зачем с умным видом, пылко излагать прописные истины? Разве мы не знаем, что наша армия зиждется на дружбе и взаимовыручке? Знаем. Зачем же ломиться в открытую дверь? Спасибо Бурочкину за разъяснение аксиом, но они нам известны с детства. Пусть он на будущее учтет и Америк не открывает. Эмоции здесь тоже никому не нужны, нужно другое.

По-моему, обсуждение носит несколько абстрактный характер. Нельзя говорить о дисциплине вообще. Надо ставить конкретные вопросы. Есть провинившиеся, давайте их разбирать, а кому нужны словопрения? Заверять, конечно, легко… Я, например, считаю, что больше других виноват Тимашук. Да, да! И вот почему. Солёнов… конфликтовал с Бычковым в казарме. На отдыхе. Так сказать, во внеслужебное время. А Тимашук — при выполнении боевого задания. Как вам понятно — это не одно и то же.

Дальше. Оба, Тимашук и Солёнов, признают свою вину. Это отрадно. Но степень вины у них далеко не одинакова: Тимашук не только толкнул или ударил Горбача, я лично в это время дремал, не видел, но своими безответственными действиями он поставил боевое задание под угрозу срыва!

— При чем тут задание? Заговариваешься, Михаил! — перебил Юрский.

Коркин живо повернулся к нему:

— При том, Олег, что на задание люди должны идти с хорошим настроением. Бодрые, веселые. Да, веселые! Говорили же про это на лекциях. А какое настроение после инцидента в машине было у Горбача? У всех нас? Уверен, что и Тимашуку тоже было не до смеха, сильно переживал… Значит, вольно или невольно Тимашук едва не сорвал боевое задание, первое наше болевое задание, которое мы все — подчеркиваю: все! — ждали с

— Запишу, не учи. Ты чего, Горбач?

— Нельзя так с человеком! Я — против!

— Выступи, объясни собранию. Иди сюда.

— Я с места. Но объяснить не могу. Не стану объяснять.

— Почему?!

— Слушай, Горбач, — произнес Коркин, — ты ведешь себя не по-комсомольски. Не считаешься с товарищами, игнорируешь собрание. Если отказываешься объяснить, проголосуем против твоего предложения.

Но Горбач закусил удила.

Бычков зачитал проект решения, поставил на голосование. Решение приняли большинством голосов. Против голосовал один Горбач.

В курилке вспыхнула ожесточенная перепалка. Горбач орал так, что прибежал дневальный.

— Свинство! Парня под монастырь подвели. Пожелтел весь.

— Что-то не заметил, — Юрский угостил Горбача сигаретой. — Я на дальтонизм не жалуюсь.

— Свисток! Нашел время для острот. Сергей, ты комсорг, поговори с командиром, посоветуйся с замполитом — помочь надо, ведь Тольку увольнительной лишат!

— Подумаешь, наказание! И не мельтеши, на собрании надо было правоту доказывать, «Я против, я против…» А почему — не объяснил. Может, ребята с тобой согласились бы, проголосовали за твое предложение, но ваша милость не соизволила. А теперь витийствуешь.

— Не в этом дело!

— Правильно, — сказал Коркин. — Суть в другом. Боишься, Тимашук на тебя зуб заточит. Подхалимничаешь. Отчаянный мальчик, с таким лучше не связываться, так? Трус ты, Горбач!

— Я?! Ах ты…

— Но-но. Полегче!

Не спалось. Посапывал Юрский, чмокал губами Бурочкин. Горбач закрыл глаза, мозг напряженно работал. Как быть? Как помочь товарищу? Полежав еще немного, встал и побрел в туалет. На подоконнике, ссутулившись, курил Тимашук.

— Полуночничаешь?

— Не твоя забота.

Горбач постоял, покурил, вернулся к койке, оделся, затянул ремень и мимо удивленного дневального вышел в коридор. В ротной канцелярии горел свет. В академию готовится командир. Корпит над учебниками каждый вечер, конспектирует.

Но перед Градовым лежал чистый лист. Лейтенант решил усовершенствовать бомбоискатель, переделать, внести в конструкцию некоторые коррективы. Думал об этом еще в училище, но утвердился в решении, когда начал обучать солдат.

Тяжел, громоздок. Нужно современное оснащение. Специальные приборы должны быстро находить авиационные бомбы, мины, снаряды, иные взрывоопасные предметы, умышленно оставленные или забытые в поле, в лесу, в городе, спрятанные, замаскированные, скрытые. Поисковый прибор обязан быть легким, компактным, удобным в обращении, управлять им должен один человек. А не шестеро…

Градов видел поисковый прибор предельно «чутким», батарей питания — минимального веса. Сейчас одна батарейная укладка — одиннадцать килограммов! Поисковое устройство ИФТа — тридцать четыре килограмма! Больше полной выкладки мотопехотинца. Потаскай-ка целый день — руки отмотаешь. И зачем столько частей? Поисковое устройство, гальванометр-усилитель, пульт управления, солидный щит со всякими ручками, клеммами, буксами, переключателем. А индикатор, вольтметр, реостаты, клеммы контрольного прибора для подключения к пульту управления контрольного самописца, который в комплект официально не входит, а фактически нужен и иногда подключается?! Вес, таким образом, еще больше увеличивается. Абсурд!

Этот гроб давно пора в музей. Успешные действия в условиях современного боя требуют нечто компактное, на полупроводниках. Привлечь электронику, новейшие достижения современной техники. В руках — штырь, волшебная палочка, за спиной в ранце питание. И гуляй пиротехник по полям да по лесам, выуживай всяческую смертоносную дрянь.

Прибор должен быть чрезвычайно чувствительным. «Видеть» сквозь землю. А ИФТ? Пятидесятикилограммовые бомбы засекает на глубине до двух метров, пятисотки — до пяти, тонные — до шести с половиной метров. Уйдет бомба поглубже или специально зароют — и все. Собаки-разведчики до шести метров берут, по запаху. Овчарки знаменитый собор в Киеве спасли, на большой глубине фашистский фугас обнаружили, мраморными плитами покрытый, — учуяли! Собаки — на шесть метров, и ИФТ — на столько же. Техника!

Градов покусал карандаш, быстро-быстро написал несколько формул и, распевая неведомую песенку, принялся набрасывать контуры прибора.

В дверь постучали:

— Разрешите, товарищ лейтенант?!

Градов резко отодвинул тетрадь, вскочил. Во взводе ЧП! Третий час ночи… Вошел Горбач, помялся:

— Насчет Тимашука я. Плохо с ним.

— Заболел? Приступ?

— Хуже.

— Ну! Не тяните!

— Убивается. Переживает сильно…

Градов впился взглядом в солдата.

— Отбой… для чего дается? Режим… для кого установлен?

— Минуту, товарищ лейтенант. Тимашук… Вы же знаете, где он был. А тут история. Познакомился он с девушкой и лишился увольнительной.

— Трагедия! Подождет девушка.

Этого только не хватало! Влюбляются. Не могут подождать увольнения в запас. Конечно, сердцу не прикажешь, но влиять на армейские порядки любовь не должна.

Градов смерил взглядом солдата. Этому, наверно, не понять, вряд ли у него есть девушка: несобран, дурашлив. Впрочем, бестия хитрая, больше притворяется. В три часа ночи посмел заявиться к командиру! Додумался. А если бы я спал? Разбудил бы, каланча пожарная!

— Тимашука нельзя обижать. Он скромный, даже адрес спросить постеснялся. Договорились встретиться на автобусной остановке, и если он не придет — тогда с приветом. Больше ее не увидит.

— С другой познакомится… — Градов придвинул тетрадь. — У вас все?

— То есть как — с другой?! Странно…

— Ничего странного. — Градов сердился, втягиваясь в спор. Рассветает, а тут изволь выслушивать чепуху. — Девиц в городе предостаточно. Чего-чего, а этого в избытке, полный набор для тех, кому делать нечего, лоботрясов всяких. Вы не согласны?

— Нет. Нельзя всех — под одну гребенку.

«Что ты в таких делах понимаешь, юнец? Ишь какой! Все они одинаковые, рассуждают безапелляционно обо всем. Самоуверенное поколение. И абсолютно беззастенчивое — порет командиру ерунду и не краснеет!»

— Ничего, позже поймете. Когда усы вырастут. А теперь…

— Подождите! Послушайте. Ведь Толька срок отбыл в заключении. Там, наверно, несладко. Его опекать надо, а не бить!

— Вот уж не считал, что Тимашук нуждается в защите! Он умеет за себя постоять, и ко мне ему дорога не заказана, и к командиру части. С какой же стати вы выступаете в роли адвоката? Здесь блистаете красноречием, а на комсомольском собрании в молчанку играете?

— Но мы… друг за друга. В любой обстановке…

— Ясно. Рядовой Горбач проявляет чуткость. Другие — сухари черствые. Идите, Горбач, отдыхайте. Свободны!

Горбач вернулся раздосадованный. Тимашук смотрел в потолок.

— Не робей, Толик, в обиду не дадим. Я сейчас у лейтенанта…

— Сейчас?! Ну если ты за меня просил — держись… — Тимашук откинул одеяло.

— Что ты?! — опешил Горбач. — Я… дела у меня. Маму хочу проведать. Спрашивал, как отпуск оформить…

— Самое подходящее время выбрал!

Тимашуку объявили два наряда вне очереди, но в увольнение

5

ТРЕВОЖНАЯ ВЕСНА

Пурга. Сад, полигоны, плац — все замело. Солдаты не успевали расчищать дорожки. Солёнова перевели на самосвал, вывозить снег. Вечерами Василий ворчал:

— Бестолковая работенка! Ложкой море вычерпываю. Рейс сделаешь, возвратишься, а он — вот он!

— Кто? — сонным голосом гнусавил Горбач. Солёнов сердито сопел.

Горбач послонялся по казарме, подошел к Бычкову:

— Много читать вредно, глаза испортишь.

— Слыхал? — Бычков повернулся к Юрскому.

— Чего с него взять? Горбач!

— Ничего, Горбач еще себя покажет! В ученые, как некоторые, не стремлюсь, носом не вышел. Пойду на творческую работу.

— Ого!

— Вот вам и «ого»! А на какую — секрет.

Бурочкин размышлял.

В армии, как в школе, — занятия, дисциплина… Обязательные зачеты перед выездом на задание. Конечно, правильно: солдат должен владеть минимум двумя профессиями. Принцип взаимозаменяемости. Убьют, ранят одного — заменит другой. Какую же еще специальность выбрать? Пожалуй, пиротехническую машину. Интересно и потом пригодится… Будет же когда-нибудь свой «Москвич». Надо подлизаться к Солёнову. Потребует бутылку — пожертвовать, игра стоит свеч.

Вошел Юрский.

— Где заголовки, Олег? Задерживаем выпуск.

— Еще не готовы, Витя.

Бурочкин обрушился на товарища. Юрский лениво отбивался:

— Ладно, нарисую. Отстань! Знаешь, Витя, о чем сейчас думаю? Пройдет время, кончится наша служба, встретимся где-нибудь в столичном кафе и будем говорить, говорить. Не об армии, армейское выветривается быстро…

— Вряд ли…

— Все канет в Лету. Человеку дано забывать, и это великое благо.

— Оправдываешь склеротиков? Тебе виднее. Но о заголовках помни.

— Ты становишься другим, Бурочкин. Вырастаешь из коротких штанишек.

— Заголовки!

— Сделаю, Сделаю! Вампир! Душитель! Зануда номер один!

— Ладно, Балда Ивановна. Спасибо.

Подкатился Бурочкин и к Солёнову, Пришел в гараж, начал издалека, дипломатично. Люблю, мол, с младенчества всякие машины, хотел поступить на курсы еще в школе — родители восстали. Солёнов слушал вполуха, возился с патрубком. Бурочкин помог ему промыть карбюратор, подкачал колесо.

— Прибивайся к берегу, Чурочкин. Выкладывай. Вижу, неспроста явился?

Услышав о желании подготовиться на водителя, Солёнов долго вытирал руки ветошью.

— Не передумаешь, Чурочкин?

— Будь уверен, Вася. Твердо.

Солёнов повеселел.

— В таком разе — сделаем. С понедельника начнем. Книжонки по автоделу я прихватил, почитаешь. Карандашом отмечу, чего учить, — там много чепухи понаписано, а ты схватишь самую суть. Завтра приходи в гараж. Яма тут классная, изнанку автомобиля посмотришь. Комбинезон возьми у Сэмена… Нет, лучше я сам! У него снегу зимой не выпросишь.

— Большое спасибо, Вася. Извини… сколько я тебе обязан? Не стесняйся, деньги есть.

— Ты что? Очумел?

— А что? Каждый труд должен быть оплачен. Сколько с меня причитается?

— Не пойдет! Договаривайся на стороне, шоферов в городе достаточно, найдутся любители…

— Но как же…

— А все так же. И язык повернулся ляпнуть такое! Мне дело дорого, понимаешь, чертова голова на петушиной шее? Знаешь как приятно человека обучать! Товарища, солдата! Выучишь, а потом он добром помянет: мол, Солёнов Вася учил! Не кто-нибудь… А ты мне такую хреновину с морковиной заправляешь! Нетоварищеский ты, Чурочкин. Нет в тебе души!

Вот так, рядовой Бурочкин! Хватили мордой об стол. Поделом. Думай, что говоришь. Плохой ты психолог, не знаешь людей. Таксист Солёнов с пассажиров шкуру сдирал, возил приезжих с Казанского на Ленинградский вокзал через Черемушки. С Бычковым за водку едва не подрался — и отказывается от честно заработанного коньяка. И это Солёнов, о котором Юрский говорит, что у него все пороки на лбу написаны!

Вечером к Горбачу приехала мать. Приплелась со станции запорошенная, замерзшая. Дежурный по части приказал Бурочкину сбегать за взводным.

Градов пригласил солдата в комнату. Командир одевался, Бурочкин рассматривал книги; обернувшись, удивился: подоконник уставлен аквариумами.

Большие и маленькие, круглые и прямоугольные, шестигранник. С причудливыми ракушечными гротами. Ярко-зеленые водоросли, серебряные струйки воздуха, голубая подсвеченная вода. Снопы света выхватывают из голубоватой толщи разноцветных рыбок.

— Меченосцы. И вуалехвост. О, черный телескоп! Богато…

Градов расцвел.

— Увлекаетесь рыбками? Каких держите?

Завязалась беседа, лейтенант сразу поднял ее до научных высот. Это не простое увлечение, скорее исследование естествоиспытателя. Опытные садки, размножение в условиях низких температур, проблема сохранения икринок, недопущение падежа мальков, особый рацион… Затягивал ремень поверх шинели, спохватился: забыл воду скаляриям сменить.

Рыбьи проблемы обсуждались и по дороге, но у КПП Градов снова стал самим собой — холодным, строгим…

Все готовились к новогоднему вечеру. Этот веселый праздник отмечается и в Вооруженных Силах. Взводу Градова поручено привезти и нарядить елку. Выделенные деньги вручили старшине и Юрскому, они целыми днями бегали по магазинам, выбирали куколок и медвежат. Юрский поручением недоволен: неловко солдату заниматься таким; старшина же привык любое задание считать боевым.

Бурочкин трудился над праздничной газетой. Длинная простыня, много дружеских шаржей. Некоторые довольно ядовитые. Обезьянка, рядом некое загадочное человекообразное, переходное звено от обезьяны к человеку, — и бравый солдат в стальной каске с полной выкладкой. Подпись: «Эволюция рядового Б…». Рисовал, конечно, Юрский, а идею наверняка подкинул Прищемихин, ехидный насмешник, желчный, беспощадно злой, несмотря на милую внешность. На другом рисунке Юрский на стрельбище самоотверженно пуляет в «молоко». Был такой грех. Дед Мороз, плечистый, усатый, с мощным затылком, разительно смахивает на старшину…

Солдаты готовились к вечеру художественной самодеятельности. Солёнов отплясывал «цыганочку» — с притоном, ухарски посвистывал, пощелкивал пальцами. Горбач вызвался читать басни. Бычков неплохо поет. Троих отправили за елкой.

Солёнов перевел в грузовую машину, с шиком вылетел из ворот. Машину вел виртуозно, на предельной скорости, позади волочился шлейф морозной пыли. Как всегда, в поездке Солёнов весел.

— Зачем, Бурочкин, тебя послали? Тимашук, человек сельский, всякую колку-пилку знает, а ты? Придется нам, Толик, за ним приглядывать, как бы деревом не придавило или заяц не лягнул.

— Тонкий юмор.

— Не веришь? Зря… В прошлом году я на охоту с братишкой ходил, зайцев гонял по чернотропу. — Солёнов размял сигарету, прикурил. — Идем лесом. Заяц побелел, октябрь кончается, но снега нет. Косого издали видать. Одного заприметили, брат его — стук, заяц на землю бряк и отдыхает. Подбегаю и — за уши. А он, кобель, лапами ка-ак саданет! Я — с копыт…

— Сказки!

— Такое случается! — проговорил Тимашук. — Подранок бьет резко.

— Слыхал?.. Упал я, но зайца не выпустил, барахтаюсь, держу…

— Ничего не говорил?

— Братень? Где там!

— Заяц!

— Ты, Чурочкин, сундук с клопами!

В лесу диковинно. Тяжелые снеговые шапки на лапах елей, длинные снежные бороды вьются по шероховатым стволам, стайка снегирей на запорошенных кустах отливает багрянцем.

Солёнов сдвинул ушанку, расставил ноги.

— Выходи на меня. Оба! Налетай, мелочь пузатая, одной левой уложу. Заело? Боитесь в снегу искупаться?

— А сам не искупаешься? — Тимашук блеснул стальными зубами. Солёнов заорал на весь лес:

— Слабаки! Сдрейфили!

Бурочкин сразу

— Шкурочкин, наскакивай! — хрипел Солёнов и, приподняв долговязого Тимашука, с маху швырнул в сугроб. Тимашук вскочил, ребята бросились на Ваську. Ох и повозил же он их! Бурочкин потерял рукавицу, падал, но как-то сумел схватить шофера за ногу и вцепился как клещ. Через минуту Солёнов лежал на спине, а Тимашук натирал ему нос снегом. Васька пытался увернуться, но его держали изо всех сил. Солёнов отбивался, плевался, стонал.

— Ой, умру! Потеха! Уложили наповал. Ох, держите, не надорвитесь. Держите крепче, вырвусь!..

И, конечно, вырвался, и противников в сугроб воткнул. Но обессилел от смеха. Дружной атакой ребята опрокинули Солёнова. Он рвался, как стреноженный конь, бился, но тщетно.

— Сдаюсь! Пощады!

— Бери назад обидные слова! — Тимашук комком снега утюжил заалевший Васькин нос. — Берешь?!

— Беру, беру, черти не нашего бога!

Солёнову помогли подняться, отыскали шапку, отряхнули. Василий оглядел поляну.

— Ровно табун прогнали.

Елку выбрали пышную, Солёнов накинул на ствол веревку, товарищи пилили. Пила соскакивала, Бурочкин поглядывал на острые зубья: не покалечиться бы. Тимашук работал уверенно.

— Не дергай. Равномерно води, не нажимай.

— Заедает…

— Перекос. Держи ровнее.

— А у тебя ловко получается! В колонии научился?

Тимашук бросил пилу, выпрямился.

— Прости, Толя. Не подумавши спросил.

— По-берегись! — Солёнов потянул веревку, дерево мягко рухнуло в снег.

Уложив елку, покурили. Солёнов прогревал мотор. Садилось багровое солнце. С бледного неба медленно опускались редкие снежинки — прошла туча. Потрескивали деревья, ресницы бойцов заиндевели.

…Елку снимали с машины. Появился Градов, поверх полушубка — блестящая портупея. Солёнов доложил:

— Гвардейский порядок, товарищ лейтенант!

— Хорошая елка. Удачная.

— Мы долго выбирали, — добавил Бурочкин. — Обратите внимание, какие густые ветки. Красавица!

Щеки солдата горели румянцем, глаза поблескивали. Мальчишка! Но подтянут, заправлен. Солдат!

— Спасибо за службу, товарищи!

— Служим Советскому Союзу!

Яркое весеннее солнце затопило казарму. Солдаты готовились к увольнению. До построения считанные минуты, вот-вот появится старшина со списком, а нужно почистить ботинки, отгладить брюки, побриться. Бурочкин заканчивал эту процедуру без удовольствия. Бриться начал недавно, значительно отстал от сверстников. Юрский сидел на подоконнике, подначивал:

— Обнаружен волосок. Бурочкин стремительно атакует. Мимо! Какой досадный промах! Снова устремляется к цели и опять проскакивает. Вот что значит отсутствие тренировки! Нашим слушателям, вероятно, неизвестно, — гвардии рядовой Бурочкин бреется второй раз в жизни. Первое бритье продолжалось два тайма, сегодня, очевидно, придется назначить дополнительное время. Публика волнуется, раздаются негодующие крики болельщиков…

— Голое подражательство, Одежка, — Бурочкин оттопырил губу. — Плагиат. Ничего оригинального.

— Быстрей ковыряйся, Витюша! Иначе стану в строй щетинистым, дядя Сэмен не даст увольнительной.

— Правильно сделает. Нечего баловать нерадивых.

Юрский все же успел побриться и стоял в строю чистенький, розовый. Доценко в сопровождении сержанта придирчиво осматривал солдат, угрожающе шевелил усами.

— Коркин! Почисть китель!

— Только что чистил, товарищ старшина.

— Ще раз. Солёнов! Выправки не вижу. Разъелся на шоферских харчах. Плечи разверни, грудь вперед, щоб як у жареного кочета колинка…

— Порядок, — отметил Горбач. — Присказка пущена в ход. Будут увольнительные.

Доценко остался доволен. Прошел вдоль шеренги, достал из планшетки список. Появился Градов.

— Смирно! Товарищ лейтенант, взвод построен для увольнения в город. Поверка проведена, замечаний нет.

— Здравствуйте, товарищи!

Взвод грянул весело и дружно, звякнул графин на столе дневального.

— Отставить! Боевая тревога!

Помедлив долю секунды, строй рассыпался.

Весенний лес! Неяркие скупые краски, таинственная, пахнущая прелью чаща. Пруды переполнены талой водой. На бугристых берегах пучки вялой прошлогодней травы, свежая поросль еще не пробилась; змеями вьются корни сосен; пожухлые палые листья еще не шуршат под ногами, храня влагу. Солнце уже подсушило берег, но, подстелив старенькую куртку, отсюда удобно наблюдать удивительную подводную жизнь.

Побежали круги. Желудеобразный жук-плавунец коснулся поверхности, дробя тончайшую пленку желтоватой воды, ушел на песчаное дно. Крупная лягушка приткнулась к берегу, уперла лапки, раздула пупырчатое горло: полилась прерывистая, булькающая мелодия; нежный полупрозрачный тритон греется на песке, топыря хрупкие пальчики. У заросшего осокой противоположного берега бьет лопушистым хвостом рыба. Водомерки, снующие по поверхности, похожие на разбежавшиеся шарики ртути; карабкается по дну медлительная пиявка. Но мальчишек влечет другое. Они растянули вершу, укрепили распорки, набросали внутрь хлеба, и самый сильный метнул снасть в пруд. Верша беззвучно ушла в воду.

Теперь остается ждать. А потом наступит удивительное: вершу достают «кошкой» — гарпуном на бечевке. Поддеть ее трудно, приходится повторять броски. Наконец «кошка» зацепилась, веревка натягивается, звенит. Томительны минуты ожидания. Какую добычу принесет верша? Придет ли пустой, прихватит ли пару застрявших мальков или в янтарной воде вспыхнут и забьются лоскутами белесого пламени жирнущие караси?!

Мальчишки ждать не хотели. Гоняли консервную байку, футболили в одни ворота. Затеяли прятки. Водивший зажмурился, остальные метнулись в кусты. Вихрастый, конопатый паренек крикнул:

— Пацаны! Что я нашел!

Друзья подбежали. Из земли торчал конусообразный предмет.

— Снаряд!

Ребята не удивились. В поселке не раз находили бомбы, мины и многое другое, оставшееся от войны. В Музее боевой славы находкам отведена целая витрина. Любой местный школьник умел отличить мину от зажигательной бомбы, немецкую гранату-«колотушку» от нашей противотанковой. Некоторые собрали коллекции ржавых осколков, ими были густо засеяны окрестные поля.

В каждом уважающем себя мальчишке живет исследователь-первооткрыватель. Один из ребят попытался вытащить снаряд, и в лесу грянул взрыв…

Пиротехническая машина въехала в поселок пополудни. В поселке тревожно. У Совета стояли милицейская «Волга», тяжелые военные грузовики. Лес оцепили солдаты.

Градов ушел в Совет. Вскоре вернулся, сел в кабину. Солёнов развернул машину, буксуя на влажной глине. У опушки проехали внутреннее кольцо оцепления. На подножку вскочил солдат с черными погонами — проводник. Машина остановилась. Пиротехники сгрузили приборы и снаряжение — ИФТ, полупроводниковые миноискатели, флажки, колышки для обозначения направления поискового устройства, веревки, латунные цепи, щупы. Градов обрисовал обстановку, поставил задачу.

— Нам неизвестно, сколько боеприпасов в лесу. Возможно, не один десяток. Точка, где произошел взрыв, отмечена, но придется прочесывать весь лес. Учтите, сроки сжатые.

— А если не успеем? — усомнился Коркин.

— Обязаны уложиться. Разобьем участок на квадраты и приступим. Помните, товарищи, о мерах безопасности, никаких отклонений от существующих норм и требований, никакой самодеятельности! О любом сомнении немедленно докладывать мне, старшине, командиру расчета. Не торопитесь, действуйте энергично, но спокойно. Мы должны очистить этот проклятый лес, чтобы не было больше горя и несчастий. Сержант! Выдать миноискатели и щупы. Обследовать первый участок.

Медноствольные сосны вспыхивают на солнце блестками густой смолы. Посвистывают птицы, мягко оседает под ногами мох. Расчеты идут медленно, выдвинув миноискатели. Второй номер, вооруженный щупом, следит за напарником, готовый помочь. В лесу пустынно, оцепление плотным

На левом фланге расчет Бычкова. В паре с ним Бурочкин. «2—Б—2» — прозвал их Юрский, как цирковых артистов. Солдаты потрясены — погибли дети! Впервые ощутили пиротехники ту страшную силу, которая спрятана в начиненных взрывчаткой мощных снарядах. До сих пор найденные боеприпасы представлялись простыми «железками», не верилось, что они могут убить людей…

— Мы должны отомстить, — бормотал Бычков. Бурочкин кивал, соглашаясь, хотя практически мстить было некому; те, кто оставил снаряды в лесу, давно полегли на бескрайних русских полях, в лесах, степях, уничтожены в Сталинграде, Курске, а может быть, и в Берлине. Даже если уцелели, до них не добраться. Но мстить надо. Не абстрактному гитлеровцу — войне. Найти боеприпасы, обезвредить, уничтожить. Раз и навсегда очистить всю страну, всю планету…

Бурочкин сжимает тяжелый щуп. Бычков медленно продвигается вперед, останавливается, прислушивается. Наушники молчат. Пять, десять, тридцать метров… Чуткий прибор не сигналит, не поднимает тревогу, не предупреждает об опасности. Бычков шагает автоматически, Бурочкин идет словно по раскаленной плите. Вдруг миноискатель поврежден? В таком случае, возможно, они идут по минам, ежесекундно подвергаются смертельной опасности. Сто метров, двести — сигнала нет. Доложить командиру? А если миноискатель в исправности? Значит, пиротехник струсил! Докладывать нельзя. Жаль, не выпало работать с Коркиным, Михаил осторожнее, рассудительнее, торопиться не станет.

То же думает Коркин о Бурочкине. Он идет с миноискателем, Тимашук со щупом. Страшно, но идти нужно, и солдаты идут. Пересохло во рту, жарко. Тимашук шагает легко, сухие ветви под сапогами не хрустнут, умеет ходить по лесу, горожанину так не пройти. У Коркина смуглая кожа обтянула острые скулы, горбинка хрящеватого носа побелела, уши горят рубинами, нервы напряжены. Тимашук спокоен, даже как будто весел. Э, да он отключился, девчонку свою вспомнил. В такой момент!

Но Коркин ошибся. Тимашук не думает о Наташе, мысли текут в ином направлении — найти, найти любой ценой! Матери погибших глаза выплакали, и другие поплачут, если не раскопать фашистскую дрянь. Надо найти, надо шагать, без устали прокалывать грунт щупом, работать без отдыха, пищи — доискаться. Тревожные мысли Тимашук отгоняет: зачем мозги туманить? Работать, работать! Так бывало и в колонии: вкалывали на трассе газопровода, тянули нитку стальных труб. Оглушенный, раздавленный несчастьем, заключенный молча кричал: работай! Работай! Трудом подавляй тоску, жалость к себе. Не это ли выручило в колонии?

— Есть что-нибудь, Тимашук?

Градов предвидел ответ. Ничего, пусть знает: командир рядом. Лейтенант направился к другому расчету, его догнал запыхавшийся Коркин:

— Товарищ лейтенант! Пищит…

Они побежали обратно. Тимашук доложил по-уставному. Градов надел наушники, взял миноискатель:

— Флажок!

Коркин воткнул флажок. Миноискатель положил под деревом, Градов приказал проверить подозрительное место щупом.

— Может, опять ведро? — Коркин осторожно пронзал грунт металлическим жалом.

— Нет, это не ведро, — сказал Тимашук. — Чует сердце…

— Прекратить разговоры! Лопату!

— Разрешите мне, — попросил Тимашук. Градов не ответил, продолжал копать.

— Щуп! Не достает. Глубоко ушел гостинец.

— Товарищ лейтенант! — подбежал Юрский. — Мы снаряд нашли. Уже вытащили!

Коркин и Тимашук едва не бросились за Градовым, так хотелось поглядеть на находку. Лопату взял Тимашук. Коркин нетерпеливо заглядывал в яму, она становилась глубже, у флажка вырастал холмик.

— Михаил, убери флажок. Ме…

Лопата звякнула о металл. Удар скользящий, но сильный. У солдат перехватило дыхание.

— Ляжем, что ли? — облизал губы Коркин. Тимашук ответил почему-то шепотом:

— Так и так — накроет.

Они долго стояли, оцепенев. Тимашук отбросил лопату, опустился на колени:

— Руками способнее.

Горстями выбрасывал землю из ямы. Пальцы нащупали холодное, шероховатое. Плавными, округлыми движениями ладоней Тимашук разгладил песок, выпростал на поверхность мину.

— Вот она! Красная как рак.

— От немецкого миномета. Калибр 105 миллиметров. Сейчас достану. Отойди на всякий случай.

— Постой. Проверим. Командир о «ловушках» предупреждал. Не видать ли проволочки какой?

Коркин тоже стал на колени, внимательно осмотрел яму. Подозрительного не обнаружил, подхватил мину, вытащил, положил на песок. Солдаты с любопытством рассматривали находку.

— Самостоятельная!

Хотелось кричать на весь лес, петь. Еще бы! Теория, которую изучали шесть месяцев, обернулась практикой. Найден не учебный снаряд, не чугунная болванка, на которой тренировались в части, а настоящая немецкая мина, три с лишним килограмма начиненного смертью металла.

— Пойдем дальше, Миша. Интересно, как там у ребят?

— Дела идут, контора пишет! — Из-за деревьев появился Прищемихин, потер руки. — Почин? Кого поймали? Какую щуку — с руку? Ага, минометный выстрел? Порядочек!..

— У нас всегда порядочек. — Коркин поднял миноискатель. — А как соседи?

— Тоже минометные выстрелы нашли, побросали фашисты, когда отступали, израсходовать не успели — драпали на Берлин!

Солдаты знали: выстрелом минометным или артиллерийским называют мину и боевой заряд или снаряд и гильзу, начиненную боевым зарядом.

Прищемихин ушел. Тимашук и Коркин двинулись дальше, и вскоре миноискатель снова подал сигнал тревоги. На этот раз боеприпас лежал неглубоко, щуп сразу коснулся металла. Коркин попытался определить размеры: возможно, опять мина. Однако щуп свидетельствовал о находке иного рода. Осторожная процедура повторилась, но лопатой сняли лишь слой дерна, остальное доделали ножами. Коркин наткнулся на боеприпас.

— Вот он! Проверю, нет ли ловушки.

Коркин очистил яму от рыхлого грунта. Тускло блеснули присыпанные землей снаряды. Они казались огромными. Солдаты попятились.

— Надо скорее доложить командиру…

Тимашук остался у ямы. Очень хотелось курить, но инструкция строжайше запрещала. Тимашук сел на песок, стал рассматривать снаряды. Разных калибров и веса, они хорошо сохранились. Ржавчины не заметно, даже краска не потускнела. На крайнем чернели буквы, цифры. Расшифровать надпись солдат не мог, но знал, что это сокращенное наименование фирмы военного предприятия. Цифры понятны — 1941.

Вот когда сработаны гитлеровские «гостинцы»! В грозном сорок первом! Солдата тогда и на свете не было.

Коркин прибежал вовремя. Юрский, Горбач, Доценко, Солёнов и лейтенант вытаскивали тяжелые артиллерийские выстрелы с белесой тупой концевиной. От шофера валил пар.

— Видал?! — прохрипел Солёнов. — Тут их до черта, таскать не перетаскать.

— Помогать пришел, хлопчик? — Доценко устало вытер лицо. — Берись. Я уси печенки надорвал, а тут их о-гого и еще столько.

— Начать и кончить, — добавил Горбач. — Снарядики. Тяжелее Бурочкина. Мишка, привет! Соскучился?

Коркин доложил. Градов сделал пометку в блокноте.

— Вез меня ничего не трогайте! Коркин, вам говорю! Похоже, наскочили на склад, его-то фашисты наверняка заминировали. Подозрительного не заметили?

— Никак нет.

— Пойду подывлюсь, командир. — Доценко отряхнул китель. — Зачем хлопцам простаивать? Гитлеряки здесь тикали без памяти, может, и не успели заминировать.

Тимашук, до пояса голый, блаженно щурился под ласковым солнцем. Доценко уставился на татуировку.

— Третьяковская галерея, щоб я вмер! Как ты ции пытки вытерпел? Кажут, больно такие картинки выкалывать.

— Больно… Старшина, яма

— Не военное слово! Сейчас погляжу.

Доценко разглядывал стержень, пальцами слегка утрамбовывал землю. Помял мягкий, податливый грунт — проклюнулись еще два. Старшина цокнул языком, кивнул: старые знакомые. Засопел. Встал, отряхивая брюки.

— Такое дело, хлопчики… Березку бачите? Берите миноискатель и туда. Проверьте полянку, а я задержусь. Подумаю. Ясно?

— Нет. — Коркин изогнул тонкие брови. — Мы вам мешаем? Позвольте остаться. Нам практика нужна.

— Я вам зараз покажу практику! Бегом!

— С левой ноги встал, — буркнул Тимашук и поднял миноискатель. — Айда, Михаил.

Коркин пожал плечами:

— Власть показывает. Начальник. Куражится! Все секреты какие-то…

— Секреты?!

Тимашук остановился. Коркин от неожиданности ткнулся ему в спину. Тимашук потемнел: и здесь не доверяют! Сколько можно?! Срок отбыл от звонка до звонка, с прошлым покончено, пора забыть, как дурной сон. Но не забывают, не хотят забыть. Прошлое смыть не легче, чем дурацкие наколки.

— На кого кулаки сучишь, Толя?

— Что?! Вались к трепаной матери со своими намеками! Что вы все ко мне привязались, что вам надо?

— Я?! Ты в уме? Кто привязывается? Если нервы сдали, заяви командиру, подай рапорт. Отпустят.

— Заткнись!

Тимашук угрожающе напрягся, Коркин не оробел. Тимашук выше, шире в плечах, в кости, сильнее, конечно. Коркин сжал тонкие губы:

— Не пугай! Тюремные штучки оставь для Бурочкина, меня не проймешь. И не лезь в бутылку — второй срок схлопочешь!

— Я тебе покажу второй срок! Гад полосатый! А ну, айда в лес, потолкуем.

— Это можно. Но драться не собираюсь.

— Заслабило, мозгляк?!

— Ничуть. Сейчас убедишься.

Коркин сделал неуловимое движение, и Тимашук, вскрикнув, упал. Вскочил, кинулся на Коркина и вновь растянулся плашмя. Едва не воя от боли, скорчился а долго не мог разогнуться.

— Приемчики? В уголовке служил, падла!

— Система! Комплекс мер самозащиты. Каратэ. Слыхал?

— Где нам, серым…

— Не прибедняйся. Всякие самбо и дзюдо — плевок. Только каратэ гарантирует безопасность человеку, который владеет этим искусством. Я не оговорился, — это настоящее искусство. Противника можно обезоружить, привести в состояние шока, а если потребуется — отправить на тот свет без пересадки. В схватке гуманность противопоказана. Я за каратэ.

— Гладко заговорил. Интеллигент. А сам — под дых! Ловко!

— Ты же хотел со мной посчитаться! Где логика? Я был вынужден защищаться.

— Хороша оборона!

— Прости, не рассчитал. Но помни. Я не из тех, кому садятся на горб, я, если потребуется, сам заберусь — не спихнешь. Оскорбления прощаю, но повторного прощения не будет. И не бесись, давай руку — и крест на инцидент. Согласен?

— Черт с тобой. А приемчик — не приведи боже, до сих пор больно.

— Прости, погорячился.

К березе шли молча. Тимашук морщился, недобро косился на Коркина: щуплый, а как поднес! Проучить бы ею без всяких каратэ! Нельзя. Сразу все грехи припомнят. И тюрьму, и дурацкую стычку с Горбачом. Придется смириться, парень как будто раскаялся, прощения просил. В горячке чего не бывает…

Тимашук успокоился, но Коркин не остыл. Внешне бесстрастный, он весь горел. Он не глядел на Тимашука, не мог. Напряженно размышлял, обдумывал план мести. «Попомнишь, Стальнозубый, сегодняшний денек. Слезами умоешься. Я тебе покажу «гада»!»

Он поклялся отомстить Тимашуку и данное себе слово сдержал.

* * *

Доценко сидел на пне усталый, обмякший. В руках металлическая коробка с тросиками.

— Мы ничего не нашли, — доложил Коркин. — А каковы результаты вашего уединения? Какое открытие сделали?

— Та пустячок фашистский. После… Помогите яму опорожнить. Дрянь тут всякая…

— А это что за штука? — Коркин стал серьезным. — Мина?! Точно, она! Противопехотная, осколочная! Значит, вы рисковали жизнью, а нас отослали? Специально убрали?

— Та шо там…

Солдаты были ошеломлены. Коркин буркнул:

— Не ожидали от вас такого…

Тимашук насупился. Так вот что скрывалось за предложением отдохнуть! «Не по-товарищески поступил старшина, обидел. Выходит, прошлое ни при чем? Значит, мне все-таки доверяют?»

Доценко гулко прокашлялся.

— Не сердитесь, хлопчики. Мина как мина, ничего хитрого. Просто я хотел прикинуть, как ловчее ее зацепить. Другой раз найдем такую — вам поручу обезвреживать. Обязательно! Вы же знаете, как с такой миной работать, хлопчики ученые.

— Жди следующего раза!

— На ваш век хватит. Вечером расскажу, как чертяку вытаскивал, послушают хлопцы.

Работали до сумерек. Снаряды вытаскивали вдвоем, здоровенные артиллерийские выстрелы — вчетвером. Укладывали согласно калибру. Градов приказал Солёнову помогать товарищам. Василий обрадовался, один доволок тяжелый снаряд и получил нагоняй.

После ужина у костра Градов собрал пиротехников. Солдаты расселись на пеньках, командир стоял.

— Подведем итог. Мы проработали день. Обнаружили много вражеских боеприпасов. Однако положение осложняется, немцы часть снарядов разбросали, придется прочесывать обширные участки. Есть здесь и склады, причем гитлеровцы позаботились, чтобы они не попали в чужие руки. Один мы нашли, он был замаскирован и заминирован. Другой склад, обнаруженный рядовыми Коркиным и Тимашуком, был оборудован хитроумной миной-ловушкой, точнее — системой из нескольких мин. — Солдаты повернулись к Доценко. Он сидел в сторонке, курил.

— Пусть старшина расскажет, как мины вытаскивал, — крикнул Солёнов.

— Хотим послушать.

— Пожалуйста!

— Дядя Семен, — завопил Горбач, — расскажите! Это же просто блеск!

— Что за «дядя»?! — возмутился Градов. — Разумеется, мы попросим Семена Михайловича, но сперва я закончу…

— По-человечески заговорил, — Юрский подмигнул. — Сменил начальственный тон.

— С нашим братом рассусоливать нельзя, — сказал Солёнов. — Нам только дай поблажку. Недаром в пословице говорится: сладок будешь — разлижут, горек — расплюют!

— Всего обнаружено… — монотонно перечислял Градов, — артиллерийских выстрелов триста семь, снарядов разных калибров шестьсот тринадцать, минометных выстрелов восемьдесят девять, сигнальных ракет две. Перечень, несомненно, пополнится, когда очистим лес. Решение о последующих действиях — я имею в виду обезвреживание — примем позднее. Водителям машин подготовиться к рейсам. Охрана возложена на воинскую часть и милицию. А сейчас хочу поблагодарить всех. Расчеты действовали отлично, особо отмечаю действия рядовых Коркина, Тимашука, Юрского. Позвольте от вашего имени и от себя лично поблагодарить старшину роты Доценко, проявившего при разминировании фашистского склада подлинный героизм.

Старшину кинуло в пот:

— Який подвиг?! Товарищ командир той… приукрашивают. Ту мину хлопчики найшлы. Фрицы противопехотку приспособили, малесенькая минка. Запрятали, замаскировали — не догадается рус Иван. Не тут-то было! Я пошарил вокруг, вижу — еще парочка прикопана. Ции минки с войны помню, они, проклятые, коня у меня сгубили. Какой жеребчик был! Повел я его на речку поить, зацепился за веревку, упал, а когда падал, с двух сторон щось уверх скакнуло. Як жабы!

— Пригнись, братцы, — загорланил Солёнов, — брехня летит. Как бы не задела.

На шофера зашикали, и он умолк.

— Да… Прыгнули эти штуки — и как рванет! Над головой осколки завыли, як скаженни шмели. Я полежал-полежал трохи, встаю, а коня нема. Одна шкура на елке висит. Вот они какие, эти мины! Их на

— Читал я про них, — заметил Юрский. — Каждая дает более двухсот осколков. Траву бреют начисто.

— Не мешай, Олег! Дальше, Семен Михайлович!

— Подобрался к тем жабам. От одной в землю тросики ползут. Ага! Значит, взрыватель не только нажимной, но есть и другой, секретный. Мозгами пораскинул, как к нему половчее подлезть. Подлез и взял тепленький. Усэ.

— Пожалуйста, подробнее, — попросил Бычков. — Может, и нам придется снимать такие мины.

— Может, и придется… А мудреного ничего нема. Если шевельнуть мину — тросики натянутся, выскочат чеки — задвижки, и будет большой тарарам. Фашисты на то и рассчитывали, расчет правильный: мины взорвутся, а остальное дермо детонирует. Беду мы с вами, хлопчики, отвели. Большую.

Градов взял мину, быстро разобрал, объяснил устройство, протянул солдатам. Коркин отдал мину Юрскому, тот Тимашуку. Бычков положил ему руку на плечо:

— Подожди. Хочу сказать… Семен Михайлович сегодня проявил настоящее мужество, геройство, комсомольцы взвода просят сообщить об этом факте командиру части для представления старшины Доценко к награде…

— Эх, хлопец… — Доценко сделал досадливый жест. — Экий ты…

Градов сухо проговорил:

— Не тревожьтесь, Бычков. Командованию будет доложено.

…Не спалось. Дневальный Юрский грозил пожаловаться лейтенанту, но разговоры в палатке не стихали. Бурочкин лежал на мягких еловых лапках, вдыхал свежий смолистый воздух, поеживался от ночной прохлады и думал о пожилом добром человеке, выигравшем схватку со смертью один на один.

* * *

После завтрака сняли и уложили в машину палатку, обнажив квадрат утоптанной травы. Прищемихин сказал:

— Товарищ лейтенант, давайте на часок задержимся. Проведем тренировку.

— Что вы имеете в виду?

— Мины. Те хитрые, что старшина вытащил. Я их снова насторожил и поставил.

— Что-о?!

— Ну, спрятал, конечно, прикопал. Замаскировал получше, чтобы сразу не нашли, иначе неинтересно. Пусть ребята поищут. Снимут.

— Заряженные?! Вы их… зарядили?

— Ну да! Воткнул взрыватели на место. Конечно, зарядил — иначе зачем ставить?

Градов был потрясен.

С великим риском Доценко разрядил опасные «ловушки», обезвредил фашистский «сюрприз», устроенный гитлеровцами специально для пиротехников, а сержант Советской Армии поставил мины снова, сдублировал хитрость фашистов, — такое не укладывалось в голове!

Не менее ошарашены были и солдаты. Доценко смерил Прищемихина долгим-долгим взглядом, покрутил пальцем у виска.

— Сказывся?

Детски-искренние, голубые-голубые, чистые глаза сержанта стали большими, распахнулись густые ресницы.

— В здравом уме и твердой памяти, товарищ старшина! А как же иначе?! Такие мины, наверно, еще встретятся, что же нам, каждый раз за вами бегать? А вас, может, уже в части не будет, на пенсию, говорят, собираетесь.

— Ты соображаешь, что натворил?!

— Прекрасно понимаю. Наши Вооруженные Силы должны быть всегда готовы к боевым действиям. В любую минуту! А если завтра понадобится такие «ловушки» пачками снимать? А у нас опыта нет. Вот и давайте учиться. Сейчас! Потом поздно будет.

Градов подавленно молчал. Солдаты перешептывались, Юрский неуверенно проговорил:

— А что? Пожалуй, в этом что-то есть…

Офицер повернулся к нему. Одернуть? Но Прищемихин все-таки дело говорит. Солдат должен все уметь, чтобы не растеряться в боевой обстановке, сколько раз он сам втолковывал на занятиях эти прописные истины! Современная армия должна постоянно находиться в боевой готовности, чтобы никогда никакие неожиданности не застали ее врасплох. Да, солдат должен все уметь, и не завтра, а именно сегодня, сейчас, сию минуту. Для этого и нужна тренировка — не на учениях, в условиях, «максимально приближенных к боевым», как пишут корреспонденты о крупных учениях, а в подлинно боевых. Но как такие условия создать? Не затевать же схватки между подразделениями! Градов усмехнулся. Закапывать настоящие боеприпасы? Пихать в землю вместо моделей боевые снаряды? На них тренироваться? А риск? Пиротехники ошибаются однажды в жизни, но рано или поздно кто-нибудь ошибется…

— Ты, Прищемихин, як на Украине кажуть, з глузду зйхав. За такое дело десять суток впаять — мало! Людей хочешь загубить. Мало война забрала, посиротила, повдовила, так ты к двадцати миллионам… прибавки желаешь?!

— Зря вы так, Семен Михайлович! Напрасно.

— Зря?! А если на твоих минах бойцы гробанутся?! Что тогда?

— Будут действовать как положено — ничего не случится, но вообще война без потерь не бывает. Они неизбежны.

— Смирно! — заорал Доценко, наливаясь кровью. — Где мины поховал, враженяка? Где?!

— Зачем кричать? Вон, под кустами. Пусть солдаты попробуют, а?

Солдат словно прорвало. Загалдели, обступили командиров. Бурочкин, пританцовывая от возбуждения, выпрашивал жалобно:

— Я! Я! Можно мне?

— Молчать! — гаркнул Доценко. — Молча-ать! Всем отойти к машине! И ты, Прищемихин, ступай. Уходи немедля. Бегом! Все уходите, все! Ты, сержант, за такую самодеятельность на «губе» насидишься. Выполняйте!

— Отставить! — негромко произнес Градов. — Не торопитесь, старшина. Подумаем. Похоже, Прищемихин прав…

— Вы что… командир?!

— В предложении Прищемихина, хотя поначалу оно показалось мне невероятным, все же есть рациональное зерно. Надо обдумать, обсудить. Не сейчас, разумеется.

— Оце — верно. Обсудим! Еще как обсудим! А ну отойдемте, товарищ лейтенант, на пару слов по секрету… — И, не дожидаясь согласия, повернулся. Градов прикусил губу. — Оставайтесь здесь. Я сейчас…

Под громадными сапогами Доценко хрустел, ломался валежник. Бритый затылок старшины обрызган мутными каплями пота, пот течет по подбритой красной шее. Упрямый как вол! Попробуй такого убеди. Градов медленно закипал — слишком много на себя берет старшина, в какое положение ставит командира? Кто в конце концов командует? Неожиданно Доценко обернулся, Градов едва не ткнулся в широкую грудь, пахнуло пропотевшей рубашкой.

— Слушаю вас, — с трудом сдержал нарастающее раздражение офицер. — Что за тайны Мадридского двора?

— Нияких тайн… Командир! Не допускайте хлопцев до разминирования.

— Приказываете?

— Низко прошу. Как старшина. Как коммунист, как партгрупорг роты.

— По-вашему, я — октябренок?

— Я тридцать рокив в партии, лейтенант!

Мешает! Связывает руки. Осторожничает. Есть в этом что-то стариковское, сугубо возрастное. Старики всего опасаются — сквозняков, гриппа. Их, в общем, понять можно, но переносить свои страхи на служебные дела, тем более в армии… Старое всегда консервативно. По природе своей, независимо от других факторов. Новое, нарождаясь, борется…

— Значит, вы, как партгрупорг, настаиваете?

— Требую!

Ход верный. Субординацию нарушить не может, нажимает с другого конца, по партийной линии. «Но мы равны, я тоже коммунист и отлично сознаю меру ответственности за свои действия. Впрочем, на это он и рассчитывает».

— Конечно, партийный стаж у вас немалый. Вы — партийный руководитель, и я обязан прислушиваться. Что ж, будь по-вашему. Но мы еще продолжим этот разговор, о главном речь впереди. И не один буду с вами и командиром полка беседовать — пригласим солдат, послушаем, что они скажут. Солдаты — я уверен — меня поддержат. А не вас, Доценко. К разговору следует хорошо подготовиться. Подойдем к этой проблеме согласно требованиям диалектики. Знаете такую науку?

— Трошки слыхал.

— Прекрасно. В борьбе противоположных мнений

— Склоняйтесь на здоровьичко. А зараз пойдемте, солнце пэчэ…

Их встретили пытливыми взглядами, но никто не отважился на вопрос. Доценко подошел к Прищемихину:

— Где попрятал тыи клятые минки? Идем, укажешь.

— Отставить! Прищемихин со мной, остальным остаться. Старшине — тоже.

— Хотите сами, командир? А вы с такими работали?

— Не имеет значения.

— Тогда я с вами. Помогу.

— В няньках не нуждаюсь.

— Ну… хоть рядом побуду. Мало ли…

— Всем ждать! Это приказ. Всем! — многозначительно подчеркнул Градов. — Идемте, сержант…

— А вот и мы! — издали крикнул Прищемихин. — Года не прошло, а мы уже здесь.

— Тридцать четыре мины, — уточнил Бычков.

— Целая вечность, — добавил Юрский.

* * *

Бурочкин пошел умываться к ручью. Голый Солёнов плескался, крякал, отплевывался.

— Чего таращишься, Чурочкин? Крокодила увидал? Лезь! Водичка — парное молоко!

От ледяной прозрачной воды свело скулы. Но прослыть неженкой нельзя. Клин выбивают клином, была ни была! Бурочкин снял гимнастерку, рубаху, застучал зубами. С трудом заставил себя сполоснуть руки, лицо, почистил зубы, напоследок облился из котелка. Вода пахла листьями, талым снегом. Вытирался вафельным полотенцем. Солёнов отобрал полотенце, докрасна растер Бурочкину спину, поколотил тяжелыми ладонями.

— Сейчас бы махровое! Таким только размазывать. А ты — молоток, привыкаешь к рабоче-крестьянской жизни.

Появился Коркин. Бурочкин, взбодренный и свежий, подбоченился, но Коркин не торопился расточать похвалы. Разделся, вошел по пояс в ручей, обстоятельно, с мылом, вымылся, застегнул гимнастерку, затянул ремень. У палатки хлопотали дневальные. На костре бурлили закопченные чайники. Бурочкин, уязвленный невниманием, подкинул наводящий вопрос. Коркин похрустел суставами пальцев:

— Безусловно, Витя, ты растешь. Но то, что здорово шоферюге, тебе выйдет боком. На меня не смотри, я бывал в походах и в деревне жил, не впервой, а ты схватишь ангину.

Бурочкин растрогался.

— Ты вроде старшины, — раздумчиво продолжал Коркин, пошевеливая палкой в костре. — Тот тоже в ледяной ручей нырнул вниз головой, да еще в бездонный. Отчаянный товарищ. И знаешь, безумство храбрых логично, полностью оправдано: скоро на пенсию, характеристику зарабатывает. А как держится! Скромняга. Учись, Витя, — урок, достойный подражания.

— Какая чушь! Человек совершил настоящий подвиг! Думал он в тот момент или накануне о каких-то бумагах, пенсии? Ему и так дадут что положено. Ты страшно приземленный, Коркин, всюду тебе мерещатся одни выгоды, материальная или иная заинтересованность. Кто поверит, что Семен Михайлович рисковал во имя пенсии? Из-за лишней десятка? Дурак ты!

— Ругань не аргумент. Но я с тобой соглашаюсь: Сэмен, пожалуй, действовал бескорыстно, я малость перебрал. У него действительно с пенсией о’кэй. Герой! А ты, мой милый, медуза! Рыхлое, бестелесное создание в розовых очках, музейная редкость. Неужели не понимаешь, что самый распрекрасный, разумный, одаренный человек сейчас не откажется от жирного куска и теплого местечка? Век пылких, готовых к самопожертвованию идеалистов давно миновал, люди совершают смелые, героические поступки исключительно под влиянием сложившихся обстоятельств. На фронте однажды подняли бойцов в атаку, пошли братья-славяне. Огонь невероятный, противник яростно сопротивляется. Командир приказывает залечь, переждать. А один гаврик не расслышал — мудрено ли в грохоте боя? — и чешет вперед на запад, и строчит из своей стрелялки. И что же ты думаешь? Поднимаются за ним остальные — взвод, рота, батальон, сбрасывают фашистов в реку, выбивают с рубежа, захватывают важный плацдарм и спокойно закрепляются. Победа! И этому гаврику — Героя! Представляешь!! А ты говоришь — сознательные действия. Самая настоящая случайность!

— Ну и молодец этот твой гаврик! Но пример ты, Миша, привел плохой. Никакого отношения к тому, что сделал Доценко. Параллели не получилось. Семен Михайлович знал, на что идет, вполне сознательно пошел на риск, и, заметь, ему не приказывали. Он поступил в высшей степени благородно, ребят отослал под каким-то предлогом, не хотел ими рисковать, сам мины обезвредил. И потом старался свою роль приуменьшить…

— Умен, потому и старался. Нескромных не любят. У тебя, милый юноша, некритическое направление ума, недостаток воспитания. У нас как заведено? Семья и школа — стеклянные колпаки, воспитание традиционно шаблонное, запрограммированное полвека назад. Оберегают от скверны, подгоняют под Маяковского — «Что такое хорошо, что такое бяка». Тебе, Витя, многое придется переосмыслить и переоценить. Теоретически у нас все здорово, все правильно, а на деле многое как раз наоборот. Ты еще в этом убедишься. Хлопнет жизнь пыльным мешком — повзрослеешь…

Весь день откапывали, вытаскивали, сортировали боеприпасы. Вечером к Градову подбежал взволнованный Юрский:

— Товарищ лейтенант! Мы наткнулись на подземное болото. Там на дне снаряды.

— Подземное болото! Прищемихин, проверь, я сейчас закончу план обезвреживания и приду.

Прищемихин взял щуп, пристукнул каблуком:

— Твердь. Где же болото? Напутал, Олежка?

— Погляди сам. Вот здесь.

Прищемихин потыкал щупом, выпрямился, сжал крепкие челюсти, стал скуластым, как монгол.

— Плывун! Теперь хватим горячего до слез!

Зыбкий, вязкий грунт поглотил боеприпасы. Извлекать их куда опаснее, чем те, которые находили до сих пор… Градов выделил в помощь сержанту Бычкова и Солёнова. Тимашук, ждавший, что и его пошлют, вызывающе произнес:

— Не жалеете людей, лейтенант. Солёнова зачем поставили? Еще наломается на вывозке, а вы его наравне с нами гоняете. Нельзя так.

Градов круто повернулся. Каков нахал! Смеет еще поучать. Недопустимое критиканство, не взяли его, так решил обидеться, да еще командиру выговаривает, наглец!

— Что за тон! Кто вам дал право, рядовой Тимашук, указывать офицеру? Молчать! Как вы со мной разговариваете?! Я сам знаю, как поступать, обойдусь без указаний. Вам нечего делать, Тимашук? Как смеете мешать другим? А ну, кру-гом! Марш к машине! Вы отстранены от работ.

— Да что вы, товарищ лейтенант! Я ничего такого не хотел…

— Выполняйте!

Начались работы на плывуне. Бурочкина, пришедшего «взглянуть», задержал Доценко:

— Не вертись тут, хлопец. Ты где поставлен? На сортировку? Там и находись, а здесь опасно. Почему? Экий ты… Зараз сержант растолкует. Прищемихин, пойди сюда. Отдохни, а заодно и просвети человека. В плывуне опасно работать?

— Не так чтобы очень и не очень чтобы так… — Прищемихин накинул бушлат на перевитое канатами мускулов тело. — Видишь снаряд? Секретарь комсомольский достал, нырял за ним в одних трусах. Гляди, корпус ржа съела, прохудился, взрывное вещество наружу прет. Такой боеприпас в тыщу раз опаснее прочих, а мокрые да ржавые в плывуне все. Берешь такую штуковину и думаешь: мама, мамочка, зачем ты меня пиротехником родила?

— Семен Михайлович, позвольте мне остаться, поработать?

— Нельзя. Будь, где командир поставил.

Бурочкин огорчился; конечно, старшина не вправе отменить приказ взводного, но в порядке исключения — дать хоть полчаса покопаться на плывуне…

После обеда отдыхали. Бурочкин ушел в рощу,

«Стал бы вождем угнетенных Спартак, если бы не был рабом? Стал бы Наполеон полководцем, если бы был монахом? А какой «клад» во мне? Попросился на плывун неожиданно для самого себя, а когда старшина спросил о причинах, мямлил, жевал резину. Зачем же понадобилось лезть на рожон? Полировка крови? Гусарство? Новоявленный Долохов? Какое там! Когда снаряды откапываю, руки трясутся. Так зачем же, ничтоже сумняшеся, сунулся на плывун? А если б старшина согласился — вот был бы номер! Черт подтолкнул? Слава, награды? Орден, конечно, получить здорово, но не об этом думалось. Хотелось испытать себя, понять, на что способен некий индивидуум Бурочкин. Что, если в нем дремлет герой?»

* * *

«Андрюшка, салют! Ты не ответил на мое послание. Свинство! Надеешься, что поверю заверениям о том, что писать некогда, надо стеречь госграницу, ловить нарушителей и др. и пр. Дудки! Не ответишь — считай себя покойником, ты для меня не существуешь.

В прошлом письме я сообщал о поисках всевозможных снарядов и подобного, теперь несколько слов о заключительной части операции с боеприпасами. Весьма волнуют нас транспортные проблемы. Грузим сейчас — пишу в обеденное время в лесу, цени! — найденное дерьмо на машину и отвозим в карьер. Там подлый металл найдет бесславный конец. Операция приближается к логическому завершению, а каждый из нас может ежесекундно приблизиться к своему алогическому концу.

Больше всех достается Васе Солёнову. Нашему водителю. Уникальная личность! Не люблю его — грубый, горлопанистый, нахал, но сколько рейсов делает, и с каким грузом! Разумеется, меры предосторожности приняты, все учтено, но… В кузове мокрый песок. Укладываем рядком боеприпасы, лепим песчаные валики. Вспоминается зеленая, детсадовская площадка, на которой в доисторические времена некий толстощекий сопливец в панамке пек песчаные пирожки…

Садимся в кузов. Солёнов ведет машину виртуозно, объезжает малейшие бугорки, но когда сидишь на ребре борта, придерживая снаряды от всякого камешка, щепки на дороге, колотит озноб. Трижды я ездил с Солёновым, что испытал — не описать! Стоило дураку проситься на плывун — в рейсах острых ощущений предостаточно. Дорога разная. Из леса выехали нормально. Дальше грунтовая и шоссе — самый поганый участок. Шоссе идиоты строили — выщербленное, разъезженное, сплошные выбоины, узкое, множество крутых поворотов. Первая ездка — сплошной кошмар, потом только в ушах звенело, горячие стали, будто кипятком наполнились. Везли мы снаряды, извлеченные из плывуна. Я и Юрский — сопровождающие. Не сам напросился — выпало. Вот когда струхнул!

Выручало Васькино мастерство. Как он ухитрялся выруливать? Однажды тряхнуло, мы с Юрским чуть за борт не попрыгали, почудилось, вот-вот рванет. Юрский потом утверждал, что снаряды затарахтели, стукались один о другой. Студиозусу явно померещилось, но было жутко. Солёнов выровнял машину, свернул на обочину, выскочил из кабины.

— Браточки, целы?! Постоим, а то коленки дрожат.

И это Солёнов, отчаянная сорвиголовушка, а представляешь, что я пережил? Юрский тоже выглядел неважно, позеленел, бедняга. Я сказал ему об этом, он только плечами пожал:

— Позеленеешь. Гробовая ситуёвина.

Командир всем объявил благодарность. Говорят, представят к награде. Домой (в часть) вернулись ночью. Мне радостно, выполнил боевое задание, работал не хуже других. Что сказали бы по сему поводу наши одноклассники? Сказали бы, что я брехунец, верно?

Вот так несем службу, уважаемый пограничник. Нарушителей не ловим, но кое-какую пользу делаем. Не правда ли?

Твой В. Б.»

* * *

С утра гремят репродукторы, полощутся на ветру алые знамена. День Победы! Градов любил этот праздник больше других — хотелось обнять каждого фронтовика. Мальчишкой в этот солнечный необычный день до ночи слонялся по принаряженным улицам. Как прохожие смотрели на фронтовиков! Блестят ордена на пиджаках, мерно звякают медали в три наката. Ветераны идут, расправив плечи. Не сутулятся, будто не утрачена молодцеватая гвардейская выправка, строевая бодрость, молодость — всего-то и минуло треть века. Половина жизни.

Градов любил праздник Победы, сокрушался, что поздно родился. Солдаты готовились к увольнению особенно рьяно. Хоть нет еще орденов, настанет время — будут, зато не обнесены знаками воинской доблести.

Навстречу попался Доценко, и праздничное солнце померкло. С чего все началось? С пустячной просьбы быть повнимательнее к «трудным хлопцам». Этого было достаточно, Градов остановился.

— Я давно собирался с вами поговорить, старшина… — Градов помедлил: «Стоит ли? Ветеран. Герой. Непоколебимый авторитет, такого не прошибешь, командованию не докажешь. «Не сработался. Завидуешь». Может, плюнуть, отказаться? О минах и солдатской подготовке — разговор особый, не наедине, тут вопрос ясен, зачем же начинать сейчас, расплескивать заряд, который еще пригодится для сокрушительного удара? Но с какой стати малодушничать? Сейчас!» — Давно хочу поговорить начистоту. Правда, сегодня праздник, но…

— Начистоту — то добре. Не стесняйтесь, командир, слухаю вас.

Вот это «слухаю» резануло бритвой. Пора! Дальше так продолжаться не может. Во взводе ребята со средним образованием!..

— Есть такое понятие «моральный износ». Оно существует в технике, но, пожалуй, применимо и к людям. Они тоже стареют, не только физически, но и морально, причем последнее у многих наступает значительно раньше физического.

— Всякому овощу свое время. Так?

— Да, если хотите. Вы, Семен Михайлович, человек разумный, трезвый, должны понимать. Другой солдат пошел. Сегодня в Вооруженных Силах служат не только сыновья, но и внуки ветеранов Отечественной войны. Во взводе появились ваши однополчане, есть им о чем поговорить с нашими солдатами? Разумеется, те и другие — пиротехники, но не во всем бы они друг друга поняли. По-разному оценили бы успехи и трудности.

— Це — так…

— И дело не в том, что совершенствуется техника и вооружение — данный процесс происходит непрерывно. Саженному петровскому преображенцу чапаевская пулеметная тачанка показалась бы сказочной боевой колесницей. Главное не в замене одного оружия другим, не в появлении множества новых военно-технических профессий. Наши солдаты работают с ИФТом и другими сложными приборами — люди широкого кругозора, имеющие знания. Управление сложными приборами, решение трудных, многогранных задач современного боя требует от бойца особых качеств, прочных глубоких знаний. Солдат — среднетехническое или незаконченное высшее образование, офицер — инженер или кандидат наук — такова современная армия!

— Выходит, главное — техника? Все эти ракеты, радиолокаторы,

— Главное в Вооруженных Силах — боеготовность! Способность победоносно решать задачи войны. Еще не сняты с вооружения обыкновенные миноискатели, с которыми фронтовые минеры прошли тысячи километров. Но и это «последние могикане», их заменит самое современное, созданное по последнему слову военной техники, вооружение.

Они медленно шли мимо плаца. У гаража парка стоял крытый свежей ярко-зеленой краской гусеничный трактор. Водитель в комбинезоне склонился над снятой гусеницей, солнце ослепительно вспыхивало на отполированных траках.

— Хороша игрушка! — Глаза Доценко затуманились. — «Тигры» тоже звери подходящие. Мы их бутылками жгли.

— Вот-вот. Сейчас такой бой немыслим. Сейчас командиру подавай противотанковые управляемые реактивные снаряды, ракеты… А если командиру к ПТУРСам пришлют призывников с четырехклассным образованием?

— По-вашему, не справятся хлопцы? Недоумки?

— Я этого не говорил. Можно и таких обучить. Но за какое время! За полгода? За месяц? А если война грянет завтра? Понимаете — завтра?..

Доценко усмехнулся. Из молодых, да ранний! Сухопутный, а про лодки здорово ввернул. Инженер! Но кто виноват, что Доценко не носит офицерские погоны, не имеет диплома? Война? Гитлер? Голодное, сиротское детство? Лейтенанту легко рассуждать, его поколение сладко кормлено, бережно взращено — пионерские лагеря, школы, театры, телевизоры. У Юрского свой «Москвич», но этот хоть в экспедициях поработал, деньги прикопил, а Горбач на что «Запорожец» купил? Мамочка постаралась. Все они — и солдаты, и лейтенант, надменный, самоуверенный мальчишка, — сопляки. Знают, каков хлеб с мякиной, с лебедой? Крапивный жидкий суп? Что знает молодежь о жизни? Могут они понять тех, у кого детство и юность опалены войной?

— Не легко с вами, лейтенант. Молоды вы.

— Конечно, если нечего возразить… Запрещенный прием используете, старшина!

— Не сердитесь, командир, грех спорить. Праздник. Вот отметим Победу, а потом…

— Согласен. Мы еще вернемся к этому разговору.

Расстались, недовольные друг другом, рассерженные.

Но праздновать не пришлось. Спецмашина с пиротехниками выехала за ворота. Командир взвода и старшина сидели в кузове насупленные, не остывшие от недавнего спора. В кабине блаженствовал Прищемихин, — расстегнув ворот, подставлял загорелое лицо тугому ветру, энергичным движением отбрасывал витой, цвета спеющей ржи, чуб, удалые глаза озорно вспыхивали.

* * *

Костя Прищемихин доволен судьбой. Молод, хорош собой, сложен, как греческий бог; в спорте, как и в жизни, шел уверенно, побивал свои же рекорды. Мастер спорта, призер многих чемпионатов, он мог давно перейти на тренерскую работу в округ, навсегда расстаться со строем. Открывались приятные перспективы — поездки по стране, международные соревнования за рубежом. Знаменитый тяжелоатлет, чемпион мира, однажды заметил после тренировки:

— Сдалась тебе эта Пошехонь! Ты создан для большого спорта. Неаполь, Мельбурн, Стокгольм… Ты в Бенгальском заливе купался? То-то! А мне приходилось. Вода — настоящий рассол, а течение… летишь вдоль берега…

— Залив — это здорово. Индия — сказочная страна.

— Вот именно. А мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — так? Но сержантов в Индию не пускают, надо стать чемпионом. У тебя все данные. Не проворонь счастья, Костя.

— Все это очень мило, но я, как вам известно, военнослужащий.

— Служи на здоровье, но только у нас. — Уловив недоброе в лице Прищемихина, чемпион заложил крутой вираж: — А главное, будешь отстаивать спортивную честь Вооруженных Сил! Если согласен, я утрясу с командованием, в неделю переводом оформим.

— Спасибо. Я останусь в части.

— Не хочешь?! — изумился чемпион. Долго с сочувствием качал головой. — Дурак ты, Константин!

С треском захлопнулась дверца, оранжевая «Волга» рванулась вперед. Прищемихин помахал рукой:

— И сватов не засылай. Бесполезно.

Судьба отпустила Прищемихину все. Кроме счастья.

* * *

Семья жила в полном достатке. Мать — доктор медицинских наук, прекрасная квартира, дача. Костя мог иметь «Волгу», стоило только захотеть, но машинами не увлекался, зато приемники, магнитофоны были у него уникальные, а записям завидовали все столичные меломаны.

Все было у Кости. И лишь с одной стороны жизнь дала трещину. Судьба безжалостно и жестоко обрушила на Прищемихиных тяжкий груз, сломавший мать и сына, сделавший их существование сложным и горьким.

Костин отец, командир танка, сгорел в боевой машине на Курской дуге. Нет, не погиб, чудом выполз из пылавшей костром «тридцатьчетверки». Душила едкая горечь оплавленного металла, перемешанная со щемящим дымком истлевающей пшеницы. Девчонка-санитарка била огонь ладонями, хлестала по обугленным щекам; узкие материнские пальцы с не женски коротко остриженными ногтями, побелевшими от спирта, еще хранят бурые следы ТОГО огня. Девчонка выволокла танкиста из боя на плащ-палатке и упала, срезанная осколком.

Богатырское здоровье спасло обоих. Девушка диковинно расцвела, похорошела. У танкиста не было лица…

Треть века безвыездно жил Прищемихин-старший в челюстно-лицевом госпитале для инвалидов Великой Отечественной войны. Сорок три операции… Танкист отказался вернуться домой. Жена поселилась поблизости, а сыну долго не показывали отца, боялись перепугать ребенка. Но постепенно мальчик привык. Так и жила семья под двумя крышами…

Костя приходил в госпиталь с завода, мать — с очередного конгресса или симпозиума в Париже, Лондоне, Риме. Элегантная, высокая женщина в моднейшем брючном костюме и русый плечистый парень, будто сошедший с обложки спортивного журнала. Они ожидали в саду человека в синем байковом халате, шапочке-кораблике из газеты, какие нередко летом носят строители, в растоптанных тапочках. На плоском, косо срезанном лице, испещренном заплатками пластических операций, грустно светились глаза с такими же длинными густыми ресницами, как у сына: неукротимое буйство ресниц не одолели ни пламя, ни годы. Обнимал молча. Говорить мог, только прижав палец к марлевому лоскутку на жилистой шее.

Получив повестку военкомата, Костя пришел к отцу. Отец долго, задумчиво чертил на песке носком ботинка. Прижал пальцем марлю:

— Когда?

— Завтра. А сегодня ребята соберутся. Полцеха грозится прийти. Может, и ты?..

Ботинок прочертил извилистую линию и, врубившись в песок, замор.

— Как ты это себе представляешь?

— Ну, я… мы с мамой… Я ребятам объясню…

— Подготовишь? Что ж, постараюсь. Но на всякий случай, сынок, попрощаемся. Мало ли… Давление что-то… Или главврач заупрямится.

Они обнялись, и Костя услышал тонкое, как комариный звон, — пальцами отец сжимал его плечи, марля на худом горле трепетала:

— Только б не повторилось…

Отец не пришел на проводы. Не решился. Никакая подготовка не спасла бы; прохожие, увидев отца за госпитальной оградой, бледнели и спотыкались.

* * *

Последний месяц весны. Зеленая шелестящая листва, сочная трава, цветы возле казармы. Солдаты успели загореть. Мужественными, решительными стали лица, но когда азартно гоняли мяч на футбольном поле, превращались в мальчишек. Позже, в выходном кителе, в фуражке с высокой тульей, взрослели, выглядели серьезными, солидными.

Каждый проводил свободное время по-своему. Юрский читал. Бычков отдавал предпочтение специальным журналам, готовился поступать в училище. Горбач усиленно тренировался в баскетбольной команде, куда попал

— Педант! Бюрократишка! Бессердечный черт косматый! Ребята теперь наверняка проиграют, — Борьку Власова поставили, а у него никакой прыгучести, кидать толком не умеет. Сухарь наш командир, бессердечный!..

Но лейтенант настоял, и вместо желанной столицы Горбач отбыл в Брянские леса.

Бурочкин и Коркин увольнялись вместе. Ходили в кино, бродили по городку. Коркин решил после увольнения в запас поступать в университет, собирал материалы в местных архитектурных памятниках. Однажды приятели весь день провели в музее, слушая объяснения польщенного директора (он же экскурсовод). Бурочкин откровенно позевывал, Коркин сердился:

— Ничего не смыслишь, Виктор. Думаешь, мне интересно ворошить пыль столетий? Как бы не так! Пергаменты, рукописи, архивы — тошнотворны. Но без этого не обойтись. На истфак абитуриенты прут, как бабочки на фонарь: математики нет, учиться проще. Меня прельщает иное — с историческим образованием открываются — разумеется, для мыслящих — определенные дали. Ответственное учреждение, солидная должность. Оклад соответствующий, перспективы роста.

— Карьера?

— Идеалист! Живешь, порхая. Другие не столь легкомысленны, свое не упустят. Армия дает специальность, позволяет продолжать учебу, развивает, помогает расти, создает базу или укрепляет ее. Горбач открыл в себе чемпиона, возможно, когда-нибудь станет чемпионом благодаря подготовке, полученной в армии. О Юрском нечего говорить, в институт вернется. Солёнов на что приземленный, вчера с дерева слез, а дело знает. В автомобильном классе часами торчит, квалификацию поднимает.

— Он же расхваливал таксистское житье!

— В гробу он видел таксомоторный парк! Метит на междугородные грузовые рейсы, там шофера до четырехсот зарабатывают. Так-то, дружок! Армию нужно рассматривать как трамплин.

— В армии надо Родине служить!

— Чудак! Конечно. Но армия поможет прыгнуть в будущее.

— Ты так считаешь?

— Конечно! Тошно рыться в истлевших бумагах, но я ковыряюсь в них. Конкуренция, дружок. Конкурс на истфак огромный, а я приду и эту шушеру растолкаю. Почему? Я демобилизованный воин, не со школьной скамьи в институт рвусь. Опять же, служил не поваром, а по иному ведомству. И это зачтется. Комсомолец. Тоже не мало, а главное, приду не с пустыми руками, как паиньки из десятилетки, а с научной работой!

— Что?! Где ее возьмешь?

— Напишу. Зря, что ли, в архиве пыль глотаю? Нет, Витя, я кое-что откопал почище наших боеприпасов. Нашел старую рукопись, о ней вроде никто не писал, я сообщу первым. Пусть коряво, пусть полный бред, допускаю, но бред самостоятельный, на архивных материалах, первоисточниках. К такому реферату не придерутся.

— Но разве при поступлении в институт…

— В университет. А это не одно и то же.

— Пусть так. Но разве абитуриенты, кроме вступительных экзаменов, сдают какие-то работы? Я ведь тоже нацелился в гуманитарный вуз, наслышан.

— Правильно. Не сдают. Дополнительных требований не существует. А я реферат папашу и сдам. Не в приемную комиссию, там сочтут сумасшедшим, а заведующему кафедрой. Тяготею, мол, к исторической науке, жить без нее, родимой, не могу. Прозябал вдали от столичного шума и утех — разрабатывал тему. Работа, конечно, предельно слаба, тем не менее, зная вас и ваши труды, отдаю. Судите. Профессор, естественно, расчувствуется, замолвит словечко где нужно. Еще немного — и я студент, а потом…

— У тебя и программа-максимум есть?

— Схематично. Наметки. После диплома — аспирантура. Кандидатская диссертация. Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан… Крылатые слова! После — докторская, — тут на полном серьезе. Вот так, Бурочкин, в таком плане. Армия позволяет подготовиться к институту. Умные люди пользуются.

Бурочкин, покладистый и уступчивый, возражал упорно. Коркин не ожидал сопротивления:

— Заблуждаешься, Михаил. Армия не трамплин, у нее задача иная. Свободную минуту нужно не на себя тратить, а совершенствовать военные знания, углублять их.

— Это твои мысли? Честно!

— Многие так думают, — например, Бычков.

— Нашел на кого ссылаться! Сергей на коне, все дороги открыты, медалист. Простые смертные должны сами о себе заботиться.

— Сомнительно…

— Идеалист! Считаешь, что детей находят в капусте? Армию надо использовать, глупо поступать иначе.

— Грандиозные прожекты! Но ты хоть увлекаешься историей, любишь предмет?

— Кого это сейчас интересует? Любишь, не любишь… Разве мало инженеров, которые терпеть не могут своей работы, но работают? Не люблю, не стану кривить душой. Но я абсолютный нуль в точных науках, а главное — путь наверх. Не заботишься о будущем только ты.

— Не я один, Тимашук тоже.

— Нет, Витенька, промахнулся ты, король карабина. Этот колхозник — хитрая штучка и трамплин готовит прочный. Только особого рода.

6

НАТАША

Тимашук возвращался из увольнения. На талом снегу вспыхивало заходящее солнце. Время еще оставалось, но солдат спешил: вечером по телевизору хоккей.

Солдат прибавил шагу. Солнце садилось, край неба заливал багряный сок. Подмораживало. Тимашук шагал широко, подковки тяжелых сапог с хрустом врубались в лед. Сокращая путь, свернул на тропинку, петлявшую по заснеженному полю. Морозный воздух обжигал лицо, пощипывало уши. Тимашук никогда не опускал ушанку, даже в колонии в лютые морозы.

Он догонял девушку в голубом весеннем пальто и ярких сапожках; торопясь, она поскользнулась, упала. «Не спеши, — усмехнулся Тимашук. — Солдатские подковки подбей. Скачет, как коза! Но почему она не встает?»

Девушка, закусив губу, пыталась подняться. Тимашук помог ей встать, девушка поджала ногу.

— Ушиблись? Надо осторожнее.

— Нельзя ли без нотаций?

— Еще сердитесь! Не моя вина — модной обувки. И как на таких штуках ходят?

— Не ваше дело! Идите своей дорогой.

— А вы? Поскачете на одной ножке?

Девушка шагнула, пошатнулась, солдат подхватил ее.

— Держитесь крепче. Потихоньку-помаленьку дойдем.

Девушка неохотно согласилась. Тимашук придержал ее за плечи, она отстранилась, едва не потеряла равновесие. Солдат решительно взял девушку под руку.

— Обопритесь как следует. Меньше самодеятельности, как говорит товарищ Прищемихин, наш командир отделения. Доберемся до аптеки, там посмотрят, что с ногой.

— Обидно. Как обидно! Я условилась встретиться, меня ждут, понимаете?

— Чего не понять — парень ждет.

— Подруга! Но вам что за дело? Буду еще вас переубеждать!

— Не надо, — согласился Тимашук. — Идемте. По-военному, в ногу. Раз-два-три, раз-два-три. Строевые песни знаете?

— Это, надо полагать, юмор?

Тимашук слабо улыбнулся.

— Идите, пожалуйста.

— Иду! А вы не тяните!

Девушка сдерживала слезы.

— Больно? Обождем маленько, отпустит.

— Обидно. Не терплю, когда планы меняются. И больно как!..

Тимашук снял шинель. Усадил девушку едва не насильно, осмотрел ногу.

— Вроде перелома нет. Наверно, растяжение. Заживет. Отдохните, и пойдем. Аптека близко.

— Я знаю, здешняя. Шинель отряхните, в снегу.

— Похож на Деда Мороза?

…Девушке туго стянули бинтом ногу, боль утихла. Тимашук побежал искать такси, не нашел, остановил «газик», сунул

В казарму вернулся за минуту до отбоя.

Тимашук жестоко себя корил: растяпа — не спросил адреса, даже имени не узнал, попробуй найди! Городок невелик, но не заходить же в каждый дом. И кого спрашивать?

В воскресенье он отправился в город и дотемна бродил по улицам, надеясь встретить случайную знакомую. Усталый вернулся в казарму и всю неделю был мрачнее обычного. А в субботу девушка разыскала его сама.

Она тоже не знала имени, фамилии, наверно, он из части, размещенной на окраине. Наташа подошла к контрольно-пропускному пункту. Описать приметы часовому? Мимо тянулась колонна; внезапно девушка прижалась к решетчатой ограде: высокий, угрюмый солдат в первой шеренге!

— Послушайте, эй!

Солдаты оживились, посыпались шутки:

— К нам, красавица!

— Ребята, чья невеста приехала?

Наташа подбежала к дежурному офицеру:

— Пропустите, мне один человек нужен.

— А я его не заменю? Жаль, — капитан Гай засмеялся. — Что ж, идемте… Пропустить!

Капитан проводил Наташу на плац. Взвод выстроился в шеренгу, Градов придирчиво оглядывал солдат. Гай отозвал его:

— Извини, Владимир. К твоему солдату пришли.

— Что-нибудь экстренное?

— Очень просила. Я не мог отказать.

— На тебя похоже, — буркнул Градов. — Кто вам нужен, девушка?

— Вон тот! Высокий, худой…

Градов иронически покосился на Гая:

— Высокий, худой? Имя для вас значения не имеет? На всякий случай сообщаю — Анатолий Тимашук. Запомните или записать?

Градов переглянулся с Гаем. Тимашук от волнения неправильно вышел из строя и получил замечание. Но солдат не слышал командира, не видел. Только Наташу. Только ее одну.

…Они стали встречаться каждое воскресенье. Товарищи подтрунивали: когда свадьба? Обычно взрывающийся как порох, Тимашук добродушно улыбался. Постепенно к встречам Тимашука и Наташи привыкли, даже Горбач, отличающийся редким постоянством в неоригинальных шуточках, больше не приставал к Тимашуку с прозрачными намеками.

Однажды Юрский и Бурочкин увидели Анатолия с Наташей в городском парке. Юрский щелкнул пальцами:

— Грандиозно! Настоящее чувство, большое и чистое. Толька ей руку поцеловал — видели?! И это Тимашук, бывший правонарушитель! Завидую я ему. Не бог весть какая красавица, но любит, я такого не испытывал. А ты, Витя?

Бурочкин покраснел.

Вечером в Ленинской комнате Бурочкин переписывал конспект по огневой подготовке. Подсел Тимашук, раскрыл наставление по ручному пулемету, принялся перерисовывать спусковой механизм, но уронил карандаш.

— Не могу больше! Не могу без нее, устал ждать. Два года в колонии ждал, теперь снова — ждать, ждать… Проклятое слово!

— Послезавтра воскресенье, повидаешь Наташу, два дня пролетят незаметно.

— Для тебя — незаметно, а я минуты не хочу ждать, Знаешь, какая это девушка?

Начинается! Почему все стремятся поведать свои тайны? Сейчас начнет выливать душу, не подготовишься к занятиям. Нужно было уйти куда-нибудь подальше. Бурочкин демонстративно полистал конспект, Тимашук не взглянул на тетрадь.

— Редкая девчонка. Заочница. Меня заставь учиться… Ласковая. Говорит плавно, звучно, слова подбирает особенные. А сколько книг прочитала, сколько постановок посмотрела! Мне ее не догнать.

— Догонишь, ты способный.

— Добрый ты, Витек. Утешитель. Стараешься острые углы сглаживать, а их в жизни много…

Пропал вечер! Бурочкин захлопнул тетрадь. Тимашук накрыл ее ладонью.

— Так и быть — скажу. Ты не трепач, раззванивать не станешь. Я ей стихи пишу. Три стиха уже настрочил, и так складно выходит, даже чудно. Позавчера дневалил, большущий стих накатал. Показать?

— Наташе покажи.

— Что ты, что ты! Ни в жизнь.

— В таком случае отдашь после свадьбы.

— Ну, до этого, Витек, как до Луны. Она меня совсем не знает.

— Ты ее тоже.

— Я ей верю. И она мне. Но разве я могу ей открыться?! Сволочь я последняя — человека обманываю!

— Может, все же рассказать? Честно…

— Это ты верно. Но не могу. Боюсь. Как-нибудь потом. Эх, кабы совсем скрыть! Зачем ей знать? Ну, было, прошло, больше никогда не повторится! А сказать совестно, Витек.

— И все же на твоем месте я бы признался. И если Наташа настоящий друг…

— Человек! Но не скажу, не хочу рисковать.

Бурочкин взглянул на товарища участливо. Странный парень. Постоянно жизнью рискует, работает спокойно, будто не замечает опасности, а признаться девушке боится.

— А если она узнает? Скажет кто-нибудь…

— Тогда точка. Конец!

Неожиданно Тимашук ушел; Бурочкин бездумно полистал конспект, огорченно захлопнул блокнот.

Суббота. Солдаты чистили ботинки. Бурочкин гладил брюки, сердился — не получались «стрелочки». Брился Юрский; скоблил, напевая, подбородок и губу Горбач. Юрский проникновенным голосом подавал советы:

— Скипидаром бороду помажь. Помогает.

— Это еще зачем?

— Шерсть гуще растет. А у тебя волосинка за волосинкой гонится с дубинкой!

— Себе плесни. Под хвост…

В туалетную влетел Коркин, на погонах золотые лычки — младший сержант.

— Заставляешь себя ждать, Виктор? Уйду без тебя, опаздывать не в моих правилах.

— Не пори горячку, начальник! До построения четверть часа.

Взвод благоухал «Шипром», сверкал золотом пуговиц, глянцем ботинок. Солёнов, имитируя хрипловатый старшинский бас, гаркнул на всю казарму:

— Гарно, хлопцы-молодцы! Всем благодарность, а Тимашуку — особо, пусть свою Наталью порадует!

Тимашук счастливо улыбался. Солёнов с таинственным видом поманил его пальцем.

— Ребята! Мы с вами очень плохие люди! Черствые, как прошлогодняя черняшка. У человека свидание, а где цветы? Где букет, товарищи пиротехники? Увы, таковой отсутствует. Черствость, невнимание, неуважение к дорогому товарищу! Но, к счастью, не все у нас такие безответственные эгоисты, есть и добрые, толковые, смышленые, практичные люди. Сейчас убедитесь. Нервные, зажмурьтесь!.. Айн, цвай, драй, Толя, получай!

Солёнов жестом фокусника откинул подушку, извлек завернутый в газету букет. Разворачивал, стараясь не помять, загадочно растягивал в улыбке толстые губы.

— Братцы! Голову на отрез — клумба у столовой облысела! — в восторге завопил Горбач. — Как ты сумел? Там же кругом народ!.. Факир!

— Дело мастера боится. Не надейтесь, не расскажу, секрет фирмы.

— Цветочки, Толя, замаскируй. Держи газетку. Иначе в проходной засекут.

— Пионы! — восхищался Юрский. — У тебя неплохой вкус, Вася.

— При чем тут вкус? Другие там не посажены, а до клумбы у санчасти не добраться — там всегда окно открыто, заметят.

— Красные, подарок со значением. За такой букет любая девушка расцелует.

Вошел никем не замеченный Градов. Дневальный подал запоздалую команду.

— Вольно, вольно. Собираетесь в город? Чистенькие, наглаженные. Научились… И цветы у них! Неплохие пионы, где я такие видел? Хм…

— У бабки куплены, — бойко доложил Солёнов.

Градов усмехнулся.

— Как та колбаска? Ну ладно… Цветы в воду поставьте, авось не завянут.

Стало тихо. Горбач высморкался.

— Вызов, товарищ, командир?

— Вот так, мальчики, — Коркин с сожалением оглядел свой нарядный мундир — собирался фотографироваться. — Вступил в действие закон стервозности.

— Вступила в действие тридцатиминутная готовность, — мягко поправил Градов. — Больным — остаться.

— Несоюзные — тоже, — буркнул Тимашук. И швырнул на койку фуражку.

Градов внимательно посмотрел на солдата, Тимашук ахнул: настроение! С плохим не допустят к работе. Ребята будут рисковать жизнью, а он — отсыпаться в казарме!

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, — зачастил Тимашук. — Не подумайте… я в порядке, здоровый. Подосадовал малость. Одно… мероприятие сорвалось.

Машина с пиротехниками выехала за ворота, Солёнов уселся поудобнее и дал полный газ.

* * *

Ровно гудел мотор, плавно покачивало на поворотах. Солёнов негромко насвистывал, Градов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Что-то изменилось во взводе, солдаты молодцеватые, бодрые, веселые. Обстрелянные, сказал недавно Доценко, пороху понюхали. Да, ребята повзрослели — молодцеватые. Даже Бурочкин и Тимашук уже не те, а какими казались бесперспективными! Впрочем, чего удивляться? Армия воспитывает. Теперь, если бы предложили передать кого-либо в другое подразделение, пришлось бы отказать. Вот тебе и «балласт»!

Приятно сознавать, что в этом немалая заслуга командира и всей армейской атмосферы. Существуют самозатачивающиеся ножи, солдаты тоже «самозатачивающиеся», — комсомол, школа, завод, колхоз, семья заложили хорошую программу, дальше люди идут сами, сами способствуют своему духовному росту, — разумеется, в значительной степени с помощью коллектива.

В подразделении цементирующая сила — партгрупорг Доценко. Солдаты любят его, недаром зовут «батей». Добрый, мужественный, немало делает для солдат, помогает им. Душа коллектива. К сожалению, этот добрый, многоопытный человек кое-чего не понимает. Не делает поправку на время, все оценивает с позиций сорок пятого, не учитывает, что современная армия не такая, какой была еще несколько лет назад. Не хочет понять! Ни история о «ловушками», ни последующие разговоры на Доценко не повлияли. Беседы и увещевания на старшину не действуют. Придется говорить не с глазу на глаз, а при всех. Нужно посоветоваться с заместителем командира по политчасти, такой разговор полезен. Разумеется, не в порядке обсуждения действий старшины, а, допустим, в форме дискуссии. Интересно, что скажут солдаты?

Градов задремал; утомленные тряской бойцы спали, прижавшись друг к другу. Тимашук чиркнул спичкой, прикурил. Огонек осветил скуластое угрюмое лицо. Бурочкин зевнул, почесал щеку.

— Поспал бы, Толя. И я с тобой за компанию.

— Не хочу.

Бурочкин вытянул затекшие ноги и окончательно пробудился. За брезентовым пологом занимался рассвет.

— Не легко всю ночь крутить «баранку», — заметил Бурочкин.

Тимашук щелчком выкинул за борт окурок.

— Мне тяжелее.

Опять! Угораздило сесть рядом. Сейчас начнется доверительная исповедь. Но Тимашук молчал.

Утром прибыли на место. Согласно заявке, предстояло прочесать значительную площадь. По словам местных жителей, гитлеровская авиация здесь свирепствовала.

— Искать будем в районе карьера, людей там нет, работать не помешают. Ориентируйтесь на авиационную бомбу крупного калибра. Возможно, она на значительной глубине, но не исключено обратное, — точные данные, на поверку, не всегда оказываются таковыми.

Пиротехники развернули бомбоискатель, принялись методично прочесывать полосу. Медный диск солнца зацепился краем за дальний лес. Солдаты устали. Юрский спросил, где придется ночевать, командиру это не понравилось.

— Ступайте в деревню, на сеновал, если обессилели. Никто не заикается об отдыхе, а он…

— Я без злого умысла, не корысти ради, а токмо…

— Волею пославшей мя жены, — добавил Бурочкин.

Посмеялись.

— Спешим, спешим — куда? — ворчал Горбач. — Не в городе ищем, а в забытой богом степи. Пора палатку ставить. Пока провозимся да умоемся — стемнеет.

— Логично, — поддержал Коркин. — Но начальство усталому воплю, увы, не внемлет.

— Бросьте, ребята, — вмешался Бычков. — Что за нытье? Здесь где-то бомба лежит, а пиротехникам спать захотелось. Не по-комсомольски. Не имеем права успокаиваться, пока не найдем ее и не обезвредим.

— Идейный руководитель подвел теоретическую базу, — засмеялся Юрский. — Гений ты, Быч. Конечно, будем трудиться, есть порох в пороховницах, как говаривали наши славные предки. Кто тут об отдыхе вякал? Подать его сюда!

— Некий Юрский, — шутливо вытянулся Бурочкин. — Есть у нас такой военнослужащий, ужасный нытик и слюнтяй. Пожалуйста, повлияйте на него, вы, видать, товарищ сознательный.

…Бомбу нашли на рассвете. ИФТ сработал точно, даже сумел определить глубину залегания. Она не радовала — более четырех метров. Градов составил план работ. Солёнов принес лопаты, притопнул каблуком.

— Глина! Ее копать не перекопать.

— Огнеупорная. Набьем мозоли.

— Одолеем и такую…

Солёнов как в воду глядел. Не прошло и получаса, как солдаты ободрали ладони в кровь.

— Экскаватор бы, — сказал Бычков, — лопатой не подцепишь, глина прилипает, как клей.

— Огнеупорная, черти бы ее с кашей съели! — Горбач снял гимнастерку, сбросил рубаху. — Она — огнеупорная, а мы — упорные. Раздевайтесь, братцы!

Показался стабилизатор, солдаты столпились у ямы. Градов слез, потрогал торчащий хвост бомбы.

— Двести пятьдесят килограммов! Остальное установим позднее. Внимание, товарищи! Бомба лежит не под стать, в неудобном для нас положении. До маркировки докопаться трудно.

Градов отвел пиротехников в сторону. Задача усложнялась необычным положением боеприпаса — бомба лежала вниз взрывателем, а его тип можно определить, только прочитав маркировку.

— Как же быть? — встревожился Коркин. — До взрывателя не добраться, а если бомба с ловушкой? Или взрыватель невынимаемый, — нужно обязательно установить, так нас учили.

— Верно. Пока со взрывателем не разберемся, о подъеме не может быть и речи. Подкопаем потихоньку, попробуем найти маркировку. Коркин, Бычков, Юрский, Тимашук — к боеприпасу! Старший — Коркин. Остальные в укрытие!

Через час Градов позвал солдат:

— Подведем предварительные итоги. Перед нами ФАБ — фугасная авиационная бомба. Стабилизатор коробчатый, приварной. Приварен к корпусу. Корпус цельнокованый, бесшовный. Такие бомбы отличаются особой прочностью. Взрыватель, по всей вероятности, головной, но могут использоваться и другие. Не исключены и фокусы. Надо во что бы то ни стало взглянуть на маркировку — только так определим тип взрывателя.

— Но как к ней подобраться? — Тимашук перекусил спичку. — Сшевеливать нельзя, вы сами на лекциях говорили. Может, все-таки попробовать? Тихонько. На руках поднять…

— Запрещаю!

— Как же быть?

Солдаты смотрели на него, ждали приказа. А он не мог отдать приказ, не знал, как поступить. В училище ничего о таких случаях не объясняли, и понятно: невозможно предвидеть все. Однако нужно действовать, нужно хорошенько обдумать, искать и найти правильное, единственно верное решение. Он обязан его найти — иначе быть не может. И он найдет верное решение, найдет! Из всякого положения должен быть выход, нельзя опускать руки, отчаиваться, — хорош командир!

Градов злился — ничего подходящего в голову не приходило. А солдаты ждут. Наверняка видят его затруднения, понимают; некоторые, наверное, подмигивают приятелям: командир встал в тупик, и на старуху бывает проруха!

Градов нервничал, избегал смотреть на солдат. Они переминались с ноги на ногу. Офицер беспомощно оглядывался, словно надеясь увидеть мудрого наставника, но рядом стоял Бурочкин — рот до ушей.

— Чему возрадовались?

— У вас когда-нибудь болели зубы, товарищ командир? Ваше счастье. А зеркало,

Ну и ну! Мальчик, без году неделя пиротехник, а сообразил. Предельно просто, примитивно, но мысль верная, и пришла не инженеру, закончившему училище, а желторотому юнцу. Но Градов был настоящим командиром:

— Отлично, рядовой Бурочкин! Правильно. Я об этом не подумал. Товарищи, Бурочкин внес интересное предложение. Пройти методом обратной подкопки, прогнать лунку под боковой взрыватель. Тогда и определим маркировку. Молодец!

— Как же мы увидим взрыватель? — недоумевал Горбач. — Голову в лунку просунем?

— Голову прибереги, чтобы фуражку носить. Зеркальце используем, как у зубного врача, верно, Бурочкин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— А, знаю, — сказал Горбач. — Блестящее. На кочергу похоже.

Копал Прищемихин. Аккуратно, неторопливо. Часто останавливался. Командир не подгонял, и лунка удалась хорошая. Прищемихин вогнал лопату в кучу глины, вытер лицо.

— Порядок. Зеркало есть? Наверняка у Горбача имеется, известный пижон.

— Сам ты пижон! На. Треснет — отвечаешь. Дурная примета.

— Ты от жадности не тресни. — Прищемихин вставил зеркало в расщепленную рейку, просунул в лунку, продвинул. Лег, всмотрелся.

— Видно! Есть маркировка! Буквы немецкие «ELAZ-25».

— Латинский шрифт, — поправил Юрский.

Градов оборвал его:

— Не отвлекай! Итак, маркировка известна. Взрыватель знакомый. Теперь подберем противоядие. Готовьте цементатор!..

Бычков помог Солёнову выгрузить из машины прибор. Цементатор заправили рабочим составом, особой смесью. После введения в корпус боеприпаса смесь быстро затвердевает. Градов тщательно осмотрел бомбу, быстро взял сверло.

— Внимание! Сперва нужно просверлить в корпусе отверстие. Потом присоединим цементатор, перекачаем в бомбу смесь. Что дает цементация, рядовой Горбач?

— Известно что. Учили…

— Отвечать!

— Слушаюсь. Быстро твердеющая смесь цементирует детали механизма взрывателя — ударник, предохранитель и прочее. Всю эту музыку прихватывает намертво.

— Что за лексикон, Горбач?!

— Виноват. Исключается возможность смещения деталей, а следовательно, и взрыва.

— Практикуется и цементация наружных частей взрывателя, — добавил Юрский.

— Правильно. В данном случае обойдемся. Солёнов, качай!

— Будто колесо своей «Волги» подкачиваю, — ухмыльнулся Солёнов. — И картина знакомая: шоферишка вкалывает — и ни одна собака не поможет. Родная обстановка!

— Отставить разговоры!

…Бомбу подорвали. Поздним вечером Градов, измученный, но счастливый, закончил наконец чертежи нового бомбоискателя, удивительного прибора-универсала, незаменимого спутника, предназначенного не только для специальных пиротехнических подразделений, но и для всех частей и подразделений сухопутных войск. К чертежам приложена техническая документация, техническая характеристика прибора, подробные тактико-технические данные и инструкция-наставление. Составляя сопроводительное письмо в Министерство обороны, Градов вспомнил, что не окрестил свое детище, Покусав обгрызенный до мяса ноготь, вывел черной тушью на чертеже: «Поисковое универсальное устройство — «Разведчик».

Потом запечатал пакет.

7

ВЫХУХОЛЬ

— Ну и местечко! — Горбач восхищенно прищелкнул пальцами. — Жаль, Вася остался внизу, эдакую красоту не увидит.

Бычков в Юрский согласились. Место действительно чудесное — высокий, поросший сосновым лесом холм круто ронял скаты к луговине, где змеилась тихая, удивительно прозрачная речка. Холм терялся в бору, мачтовые сосны, меченные стреловидными порезами, покрытые коркой засохшей смолы — здесь брали живицу, — тихо гудели. Краснел сочными ягодами густой малинник.

Бычков, старший расчета, скользнул рассеянным взглядом по крутому, изрезанному вешними теклинами песчаному скату.

— Век бы отсюда не уходить… Бери, Олег, миноискатель.

— Эх ты, — укоризненно сказал Юрский, — такую идиллию рушишь.

Солдаты полезли вверх, Горбач горстями рвал спелую малину, бросал в рот.

— Ягодки не обронит, — упрекнул Юрский. — Нет бы товарища угостить. Эгоистическая натура.

— Неправда, я добрый. Разиньте ваше… вашу… — Горбач подобрал сухую шишку. — Распахните, пожалуйста, пошире.

— А ты и верно добряк. Спасибо, сам ешь.

Бычков, оскользаясь на текучем песке, посматривал вверх. Сегодня выпало работать одним. Командир взвода, не раз внушавший, что пиротехник должен в случае необходимости действовать самостоятельно, приказал Бычкову выехать по заявке с тремя солдатами. Бычков волновался: сегодня он — командир, обязан руководить операцией, отвечать за ее исход, за жизнь каждого бойца.

Градов не считал задание сложным. Лесники нашли возле песчаной пещеры, на склоне холма, артиллерийский снаряд. Градов осмотрел его, снаряд слегка заржавел, но в общем сохранился неплохо, возни с ним не будет, можно поручить расчету самостоятельное задание. Лейтенант приказал Бычкову отобрать двух помощников, дал спецмашину.

— На всякий случай «просветите» высотку. Может, еще что-нибудь найдете. Держите связь с сельсоветом, договоренность есть, вам помогут. Я останусь в части. Считайте, что меня нет.

— Это выше наших возможностей, — засмеялся Юрский. — Не дай бог привыкнем. Коечку не так застелешь — кто нарядик подкинет? Нет, так нельзя. Это противоестественно.

Возле пещеры подгнивший, покосившийся крест. Горбач удивлялся:

— Могила! Интересно, кто здесь похоронен?

— Пожалуй, никто, — ответил Юрский, бережно опуская на траву миноискатель. — Крест старообрядческий, восьмиконечный. Здесь молились.

— Ты скажешь! До деревни километров тридцать. Что они, чокнутые, богомольцы, — в такую даль бегать? Нет, ребята, тут старинное захоронение, а может, клад закопан, Юрский, давай миноискатель, проверим!..

— Не дури, Горбач. Олег, лезь в пещеру!

Юрский взял миноискатель и нырнул в черное отверстие; шурша, посыпался песок. Бычков подошел к снаряду, подсунул под него ладони, поднял, осмотрел, отнес в сторонку, прикопал. Горбач пренебрежительно протянул:

— Из-за одной чушки машину гнать! Рвануть на месте — и дело с концом.

— Уничтожать будем на подрывной площадке. Но сперва поищем, может, еще что-нибудь найдем.

— Поищем, — откликнулся Горбач, — такая наша доля — искать.

— Тяжкая доля, — усмехнулся Бычков. — Пойду гляну, как там Олег…

Бычков скрылся в пещере.

Юрский медленно обшаривал пещеру, стараясь не задевать песчаные стенки. Проворные струйки песка текли, едва он касался сводчатого потолка. Пещера низковата, приходилось нагибаться; вскоре заболела шея, заныли ноги, а наушники молчали.

Солнце припекало. Горбач зевнул, отошел в тень, преспокойно улегся возле снаряда, задремал.

Юрский не успел уйти далеко, Бычков не торопился его догонять, внимательно осматривал стенки ж потолок пещеры, не проклюнется ли концевина снаряда? Но стенки безжизненно сухи, кое-где выползают шелушащиеся, перевитые узлами корни деревьев. Пахнул ветерок, мимо стремительно, подобно осколкам, пронеслись темные, мохнатые комки. Бычков отпрянул к стене:

— Уй, черт!

— Ты чего, Сережа? — навстречу вышел Юрский.

— Пролетело что-то…

— А! Мыши…

Бычков пожал плечами, Юрский расхохотался:

— Летучие, Сергунчик. Такие, с крылышками. Очень симпатичные. Их тут полно.

— Пойдем, посмотрим?

— Опоздал, Сереженька, я их потревожил, улетели. Но здесь есть на что поглядеть, шагай за мной.

Узким неровным коридором солдаты проползли дальше и оказались во второй пещере, просторной. Здесь можно стоять в рост, сверху сочился слабый свет. На стене острым предметом нарисован неровный квадрат.

— Тут! И, наверно, не один. Послушай!..

Бычков надел наушники, взял миноискатель. В наушниках сильно запищало.

— Ну что ж… Давай копать.

Маленькими саперными лопатками стесали кусок стены, — песчаные ручейки потянулись к ногам, засыпая головки сапог; еще удар лопатой, другой — и обнажилось черное, испещренное глубокими царапинами донце снаряда.

— Вот он!

— Аккуратнее, Сережа, рядом еще один.

— Вижу.

Отложив лопату, Бычков вынул складной нож и принялся высвобождать снаряд из земляного плена; Юрский стоял рядом, готовый подхватить снаряд. Когда боеприпас наполовину обнажился, Бычков тихонько потянул его, снаряд легко вышел наружу.

…Солдат держал снаряд как младенца; пиротехника внимательно рассматривали находку.

— Прошел через канал ствола орудия, — констатировал Бычков.

— Н-да-а…

Солдаты хорошо знали: такие снаряды смертельно опасны, могут взорваться в любую секунду. Лучше всего их как можно скорее подорвать. Бычков опустил снаряд на песок у дальнего конца пещеры.

— Положим пока здесь, потом перенесем на подрывную площадку.

Через час возле снаряда лежало еще восемь. Юрский еще раз «просветил» пещеру, но наушники молчали. Солдаты выстроились цепочкой, Юрский остался в пещере; Бычков отнес снаряд в коридор, передал Горбачу, который вынес снаряд из подземелья.

Коридор узкий, извилистый, потолок низкий. Солдаты изрядно устали. Снаряды тяжелые, нести их нужно плавно, не спотыкаться. В одном месте — на участке Бычкова — снаряды приходилось поднимать над головой.

Немного отдохнули, Бычков встал, отряхнул брюки:

— Берем. Дистанция сто метров.

— По одному?

— Эх, Горбач! Инструкция что велит?

— Не нервничай, Сережа, он два не поднимет.

— Не подниму?! Спорим?!

Бычков прокладывал тропу. Первому всегда труднее. Тропинка петляла между сосен, обрывалась на крутом склоне. Пришлось лечь спиной на склон, прижав снаряд к груди. Когда Бычков заскользил вниз, зашуршал осыпающийся песок, сердце екнуло, но ноги коснулись упора, природа словно специально приготовила здесь удобную ступеньку.

Горбач на спуске дурашливо взвизгнул, за что получил жестокий разнос; Юрский проделал сложный маршрут, будто всю жизнь ходил только здесь. Внизу у машины их встретил Солёнов:

— Наконец-то! Заснули, что ли?

— Попробуй поползай в пещере — живот растрясешь.

— С нашим удовольствием! Садись, Горбач, в машину, а я тебя подменю.

— Нужна мне твоя тачка…

— Олежка, давай снаряд, стащу на площадку, отдохнешь.

— Гран мерси. Я не устал.

На Солёнова жалко смотреть. Томился от вынужденного безделья, худшего наказания не существовало, а товарищи, словно сговорились, не хотели отдыхать. Когда солдаты, сделав второй рейс, отправились за последней партией, Солёнов плюнул с досады, достал из кабины инструменты и, откинув капот, полез в мотор — лишний раз проверить не мешает.

Пиротехники стояли у пещеры, Юрский вздохнул:

— Сюда бы просто так приехать. Побродить по окрестностям. Живописное местечко. Сосны, смолой пахнет, горячей хвоей.

Три цвета господствуют: слепяще белый,

Голубой и ярко-зеленый.

Шагает парень бронзовотелый,

Мечтой окрыленный, в жизнь влюбленный,

Зеленый — это деревьев кроны,

Стрелы травы и кустов вспышки,

Стебли, листья, ростки и бутоны,

Разлапистой ели нежные шишки.

Голубой — в безоблачье хрустальном,

В призрачном мареве дымки вечерней,

В плеске-беге ручья неустанном,

В незабудочно-ясных глазах дочерних.

Белый — в песке. Мелкий, сыпучий,

Едва шагнул — уже по колено.

Ветер его собирает в кучи,

Гонит, словно морскую пену.

Сделаешь шаг-другой по песку,

Струйки тотчас побегут по виску,

И жадной губкой впитает песок

Упавший со лба соленый сок.

А воздух — натянутая тетива.

Пропитан пыльцою и солнцем. Звенит,

И трудно идти, и шагаешь едва,

Горячая хвоя, как хмель, пьянит…

Юрский рассеянно улыбнулся и вытер пот белоснежным платком.

— Твои, Олежка? — Бычков с уважением глядел на товарища.

— Не имеет значения.

— «Горячая хвоя, как хмель, пьянит». Верно, ребята, Пахнет горячей хвоей!

— Смертью пахнет, — дурашливо протянул Горбач. — Не люблю этот запах… Интересно, мыши в пещеру вернулись?

— Иди посмотри.

— Дудки! Я их не уважаю… А ты, Сережка? О чем задумался? О девочках? Не вредно бы сюда с какой-нибудь кисой приехать — лес, речка, природа!

— О девочках после. Лучше скажи, откуда здесь снаряды? Неужели немцы собрали их на поле боя, оттащили в лес, спрятали в пещере? Зачем?!

— Кто о чем, а Сережка о снарядах. До чего же мне это осточертело! Снаряды, мины, бомбы, всякая взрывающаяся пакость, черт бы ее с кашей съел! Чего только люди не придумали для уничтожения себе подобных! Можешь ты, Серега, о чем-либо хорошем думать, о прекрасном, а не о разной дряни?

— Возможно, гитлеровцы собирались что-то подорвать, — предположил Юрский. — Люди экономные, собрали неразорвавшиеся снаряды, аккуратно сложили, подготовили для взрыва, а потом раздумали или турнули их наши.

— Я знаю, что тут произошло! — зачастил Горбач. — Здесь действовали партизаны. Насобирали снаряды, хотели фашистам фейерверк устроить. И тогда…

— Хватит! — оборвал Бычков. — Берем последние…

— Последние?! Нам еще до конца службы снаряды да бомбы таскать не перетаскать. Ребята! А может, Сережка прав и это действительно наши ПОСЛЕДНИЕ? Ведь случится же когда-нибудь… кто-то должен ошибиться… Сколько веревочке ни виться…

Солдаты обернулись, поразил тон товарища: шалопаистый, дурашливый Горбач совершенно серьезен, чуточку печален. Солдаты хотели одернуть Горбача, прикрикнуть, отругать за дурацкие шутки, как не раз бывало раньше, но странное тревожное чувство овладело ими: Горбач сказал то, о чем каждый пиротехник не однажды думал. Втайне от друзей, командиров; прятал эту мысль, отгонял, стыдливо маскировал, но никогда она не покидала его, не исчезала бесследно. Разумеется, никто вида не подавал, стыдно говорить о таком. Даже Горбач, при всей его ограниченности, понимал это, принял неписаное правило взвода, но теперь не выдержал, высказал то, что тревожило каждого, и так искренне, что солдатам стало не по себе. Юрский помрачнел, куда подевалась его ослепительная улыбка.

— Между прочим, солдат отличается от штатских еще и тем, что умеет владеть собой, скрывать чувства, контролировать их. Умеет ломать свой страх, подавлять его. Это не просто и не каждому дано, но солдат обязан быть волевым, сильным человеком. Пиротехника, который проповедует подобные идеи, следует списать в другое подразделение. И если еще раз я услышу такое, считай себя кем угодно, но не бойцом нашего подразделения — сам доложу командиру.

— Вот и поговори с вами, — выпятил губы Горбач. — Сразу осуждаете. Не ожидал, Олег. Сережка еще мог сказать так резко, все же комсорг…

— У тебя превратное мнение, Горбач. Считаешь, что комсорг обязательно должен быть эталоном и образцом? Эдаким суперменом? Чепуха это, братец. У меня тоже есть свои слабости, и мне тоже бывает… страшно.

— Ага! Зато Юрский ничего не боится. Герой!

— При чем тут герой? И я иногда трясусь, как голый на морозе. Но как вспомню, для кого мы работаем… Однако, как бы там ни было, ныть и плакаться мы тебе не позволим.

— А кто ноет-то? Кто?!

— Хватит болтать! — Бычков поднял снаряд. — Берите. Не забывайте о дистанции.

Они идут медленно. Снаряды несут бережно, поддерживают, словно грудных детей. Солдатские мозолистые руки, еще юношеские, узкие в

Хирург работает решительно и уверенно, рассекает ткани, мышцы, удаляет поврежденные кости, прокладывает «тропу» к пораженному месту, к «объекту». Пиротехник пробирается сквозь земляную «подушку» к бомбе, врубается в корпус, стремясь захватить стальное сердце боеприпаса — взрыватель, зажать, вырвать, не дать сработать.

Сходство, разумеется, чисто внешнее. Можно найти десятки различных, даже противоположных деталей, самая существенная разница такова: неудачная операция губит больного и в какой-то степени врача, если он не очерствел. Пиротехник в случае неудачи, как правило, гибнет сам; но если дело происходит в городе, населенном пункте — неудача оборачивается, большим несчастьем не только для одного солдата…

Бычков идет впереди, не спешит. Он спокоен: дорога выверена, сейчас у гнилого пня тропинка свернет направо, потом ее рассечет затравевшая канава, высохшее русло вешней теклины, — все знакомо, проверено. Ясно, куда наступить, как поставить ногу…

Разные мысли набегают, но солдат хорошо натренирован, думать о посторонних вещах сейчас нельзя, только о снаряде и дороге, о снаряде и дороге. А о Горбаче с его дурацкой философией потом. После…

Как дела у ребят? Повернуться? Нельзя. Лишнее движение. Пиротехник может делать лишнее движение только при крайней необходимости. И зачем поворачиваться? Ребята опытные, Горбач хоть и болтун, но дело знает. Юрский — замечательный парень, за этого нечего беспокоиться. Собственно, и Горбач не вызывает сомнений. Лишь бы не споткнулись, не поскользнулись; снаряды прошли канал ствола орудия, очень опасны. Впрочем, беспокоится он напрасно, ребята опытные, тренированные, не в таких переделках бывали. В конце концов операция несложная — девять снарядов. Самое трудное — идти первым — он взял на себя, товарищи шли позади, а он прокладывал путь. Остался последний заход. Вывозить боеприпасы не нужно, подрывная площадка неподалеку от пруда, на берегу которого осталась машина Солёнова.

Все идет нормально, оснований для беспокойства нет.

Пронзительный крик! Бычкову словно в спину штык вогнали. Вздрогнул, вытянулся, снаряд вмиг наполнился кипятком, ладони стали мокрыми, скользкими — снаряд едва не выскользнул на землю. Что-то случилось! Но что?! Бросить снаряд нельзя, укладывать лишний раз на землю опасно. Бычков медленно повернулся всем корпусом, по-волчьи, — и не поверил глазам: Горбач исчез.

Несчастье! Товарищ в беде! Юрский, идущий в двухстах метрах, что-то заметил, остановился.

— Юрский, ложись! Ло-о-жись! — Бычков сознательно шел на риск. Отошел в сторону, подождал, пока Юрский улегся, опустил в мох снаряд и побежал назад.

Первое, что он увидел, когда подбежал к тому месту, где только что стоял Горбач, был снаряд, наполовину ушедший в дерн; тускло поблескивало светлое донце. Бычков содрогнулся; Горбач уцелел чудом, но где же он? Внезапно густая трава зашевелилась, появились длинные пальцы, над ними выросла рыжая, пылавшая под солнцем, похожая на огурец голова. Глаза Горбача едва не вываливались из глазниц.

Бычков вытащил парня из ямы.

— Я-я… ту-ту… — заикался Горбач.

— Ты действительно ту-ту, — усмехнулся Бычков.

— Я-яма ту-тут… Здесь яма, — выдавил Горбач.

— Здорово ушибся?

Горбач не ответил, расширенными от страха глазами уставился на снаряд.

— Останешься здесь, — приказал Бычков. — Боеприпас не трогать!

Бычков поспешил к Юрскому. Тот уже встал и стоял возле своего снаряда. Широкоплечий, тонкий в талии, светловолосый. Красивый малый. А как спокоен! Этот не растеряется. Бычков снова обрел уверенность.

— Что за спектакль, Сережа? Проверяешь боеготовность расчета? Подходящее время выбрал!

— Не я, Горбач в главной роли выступил. В яму провалился.

Юрский испытующе поглядел на Бычкова, в глазах мелькнула тревога, но, поняв, что Горбач отделался испугом, облегченно вздохнул:

— Ловкость молодого бегемота, порхающего по цветам. Что ж, коли все в порядке, я забираю своего ребеночка. Эй, малыш, заснул? Просыпайся, деточка, подъемчик. Сейчас пойдем дальше. Возвращайся, Сережа, не задерживай нас, мы хотим баиньки…

Юрский весело и бездумно молол чепуху, Бычков понимал его, так бывает после перенесенного страха: реакция.

— Эй ты, отец-одиночка! Ребятенка своего оставь мне. Я пойду замыкающим, заодно за Горбачом пригляжу, а ты прихватишь моего крестника. У большого пня на травке загорает.

— Стоит ли? Я к своему привык. У меня сильно развиты родственные чувства, такой славный бэби…

— Не бойся, юный папочка, присмотрю за твоим крошкой. Давай вперед, Олег, опаздываем!

— Есть, командир! Слушаюсь. Вы со мной построже, командир, все сделаю, как надо. Счастливо оставаться. Если дите завякает, смените пеленки…

— Шагай-шагай. Рыжего подбодри мимоходом. Если кому и требуется сменить пеленки, так, пожалуй, ему. Да, Олежка, заодно посмотри, как он снаряд вытаскивать будет — носом в дерн воткнулся, понаблюдай, как бы не заспешил.

Горбач, увидав Юрского, принял независимый вид, упер руки в узкие бедра, отставив ногу, нога предательски подрагивала. Снаряд, выпачканный глиной, лежал рядом в густой траве. Вытащил! Упорный паренек, не трус, одобрительно подумал Юрский.

— Как жизнь, юноша?

— Н-нормально.

— А настроение?

— Н-не жалуюсь. Ты п-почему п-порожняком?

— Военная тайна. Как боеприпас себя ведет?

— Н-нормально. З-загорает, — Горбач все еще заикался.

— В таком случае, — персональный привет.

— С-салютик.

— И соблаговолите не упираться мне в спину.

— Н-нужна мне в-ваша спина как собаке здрасте.

Юрский прошел мимо машины, чумазый Солёнов выглянул из-за капота.

— Наконец-то! Вас за смертью посылать.

— Следующий раз тебя командируем. Соскучился? Хочешь, снарядик подарю?

— Теще своей оставь…

Горбач прошагал не оглядываясь, весь напрягся, боялся снова оступиться, от этой мысли бросало в пот; второй раз не повезет. Но Горбач настоящий солдат, вида не подавал, что душа в пятках.

— Привет обозникам!

— Наше вам с кисточкой!

— Спасибо за службу геройскую!

— Служу советскому народу, старшине и замкомвзводу! Ты чего такой белый?

— Ко мне загар не пристает, кожа нежная. Гуд-бай, сэр извозчик!

Но Солёнов — парень жох, ясное дело, что-то случилось. Водитель прикусил язык: спрашивать — только человека травмировать. Сказал вежливо:

— До свиданья.

Прошел мимо Бычков:

— У меня последний. Скоро закончим.

Солёнов копался в моторе, когда знойный воздух рвануло взрывом. Солёнов вздрогнул. Черт! Никак не привыкнешь. Довольный, что работа закончилась, он вытер замасленные руки ветошью, достал из кабины сигареты, отошел в тень развесистого тополя, растянулся на траве, с наслаждением закурил. Небо, пожелтевшее от зноя, пустынно и безоблачно. Мягкий тополиный пух лениво опускался на землю; Солёнов закрыл глаза. Хорошо бы вздремнуть до возвращения товарищей, но услышал далекий, едва различимый гул работающего двигателя. Машина. Кто бы это? Наверное, в поселке услышали взрыв, и милиция едет удостовериться

Она въехала в поле, утонула в море спеющей ржи. Солёнов вгляделся и проворно натянул гимнастерку, подпоясался — «Волга» командира части. Вот так хны! Начальство! «Волга» остановилась, полковник вышел в сопровождении Градова. Взводный сверлил взглядом. Зря, Солёнов знал, как положено встречать высокое начальство.

Солёнов подобрался, развернул плечи, четко оттопал строевым, картинно отдал честь, с шиком развернув пальцы у виска.

— Товарищ гвардии полковник. Водитель спецмашины гвардии рядовой Солёнов.

— Здравствуйте, товарищ Солёнов!

— Здравия желаю, товарищ полковник!!

— А где остальные?

— Расчет в составе гвардии рядовых Бычкова, Горбача, Юрского — на подрывной площадке! Полтора километра на северо-запад.

— Вольно. На северо-запад, говоришь? — усмехнулся полковник.

Но Солёнова голой рукой не возьмешь, главное — убежденность, уверенный, четкий ответ. Пусть не совсем правильный, зато отчеканенный по-военному.

— Так точно, на северо-запад! Оно конечно, без компаса, на глазок…

— Вот именно. — В голосе командира полка прозвучало недовольство. Градов поспешил на выручку:

— Товарищ полковник, расчет возвращается.

Через минуту Градов пожалел о сказанном. То, что он увидел, не укладывалось ни в какие нормы и требования служебных инструкций и уставов. Трое бойцов шли выкошенным лугом, один нес что-то в руках, двое не отрывали взгляда от ноши.

Что такое? Градов перебрал возможные варианты, покосился на командира полка, тот отнесся к невиданному зрелищу совершенно спокойно, возмущения лейтенант не заметил. Оно и понятно, полковник не пиротехник, нарушений не усматривает, считает, что все в порядке вещей, но когда солдаты подойдут…

Боеприпас! Наверняка тащат снаряд! Какой-нибудь хитроумный, с противосъемным устройством, «ловушкой», волокут, чтобы показать, похвастаться. Ах, мерзавцы! Вот она, прищемихинская доморощенная философия; докопаться, дознаться, при любых условиях решить фашистскую задачу со многими неизвестными, и решить ее не раз, не два. Ну погодите, экспериментаторы! Что-что, а гауптвахта вам обеспечена…

Солдаты подходили ближе, ближе. Градов, побагровевший от возмущения, вглядывался — солнце било в глаза. Он готов был бежать навстречу, если бы не командир полка. Машинально прикидывал, что предпринять. Руки не напряжены, груз не тяжелый. Мину несут, фугасную или осколочную?

Взрыватель! Градов едва не вскрикнул от обжегшей догадки. Взрыватель вывинтили и несут, чтобы показать в части. Взрывателей сотни, даже старые пиротехники встречают все новые и новые, неизвестные. Наверняка нашли какой-нибудь особенный. На мгновение профессиональный интерес заглушил возмущение — что бы это могло быть? Градов любил ковыряться в взрывателях; сколько их, разряженных, ставших учебными пособиями в пиротехнических кабинетах! Градов часами изучал, разбирал, собирал наиболее сложные устройства, увлекались этим и солдаты. Как же так?! Головы потеряли! Ребята толковые. Юрский сколько благодарностей имеет. У Горбача их хватает. Бычков недавно медаль получил. Комсорг!

— Вы что же, лейтенант, — строго сказал командир полка, — разрешаете подчиненным нарушать форму одежды?

Градов оторопело заморгал, словно увидел снежного человека.

— Одежды?!

— Вы близорукий? Не видите, что солдат без гимнастерки?

Градов беззвучно хватал ртом воздух. Юрский шел в одной майке, она снежно белела на бронзовой груди спортсмена.

— Вы… товарищ полковник… тут побудьте. Я сейчас… я туда…

Командир части с сожалением оглядел растерявшегося взводного, произнес ледяным тоном:

— Нет! Идемте вместе. Пусть ваши подчиненные поймут, в какое положение поставили своего командира.

Градов едва поспевал за легконогим полковником, а солдаты, идущие навстречу, никого не замечали. Градову из-за спины полковника ничего не видно, он хотел обогнать его, но загремел начальственный бас:

— В чем дело, товарищи бойцы?!

Солдаты стояли по стойке «смирно», Юрский держал что-то завернутое в гимнастерку, но самое удивительное, что солдаты были веселые и ничуть не смущенные, не чувствующие вины, — по разгоряченным лицам бродила улыбка.

— Что это значит?! — загремел полковник.

Горбач опередил товарищей:

— Добычу переносим. Чтобы не пострадала. Чтобы сохранить и ущерб не нанести.

Только теперь командир части взглянул на сверток. Черт их знает, этих пиротехников! Фокусничают со взрывчатыми штучками, колдуют. Может, так положено: завертывать особо опасные детали, от солнца прятать?

— По крайней мере, могли на складе тряпками запастись, а не использовать для ваших взрывателей или детонаторов разных форменную одежду. В городе тоже голяком работаете? Куда ваш старшина смотрит? И вы, Градов, почему…

Сверток в руках Юрского шевельнулся; Градов вывернулся наконец из-за массивного полковника, тот недоуменно разглядывал сверток. Он был странно кругл, рукава гимнастерки болтались. Что же нашли пиротехники? Пушечное ядро времен русско-турецкой войны? Но зачем его завертывать в гимнастерку?

— Что там у вас? — недовольно спросил полковник.

Юрский загадочно улыбнулся. Бычков отогнул края гимнастерки, и оттуда высунулась смешная длинноносая мордочка, агатовые бусины глаз с любопытством уставились на полковника. Нос, похожий на хобот крошечного слона, голый и черный, повертелся и исчез, ему на смену выпростался такой же безволосый хвост, широкий и плоский.

Полковник с омерзением сплюнул:

— Гадость какая!

— Выхухоль. Ценный для народного хозяйства зверь, — сказал Горбач.

— Хороши! — Полковник брезгливо покосился на шевелящийся сверток. — Вот как они задание выполняют, лейтенант! Вместо боеприпасов водяных крыс ловят.

— Задание выполнено, товарищ полковник, — доложил Бычков. — Десять артиллерийских снарядов вермахта уничтожены, другие взрывоопасные предметы не обнаружены. А у выхухоли гнездо в районе подрывной площадки, там озерко небольшое. Мы решили ее перенести вон на то озеро, — Бычков указал на синевшую за рощей полоску воды.

— Со всей семейкой, — добавил Горбач. — Многодетная мама, знаете ли… Трудно.

Полковник сморщился, будто жевал лимон. «Пора включаться», — подумал Юрский.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник! — «Олух! При таком обращении полагается козырять, а руки заняты». — Вы, конечно, следите за прессой и знаете, как остро поставлен сейчас вопрос об охране окружающей среды. Мы тоже об этом наслышаны, проблема нас очень волнует, и мы не можем не откликнуться на призыв…

Юрский говорил неторопливо, словно читал лекцию или объяснял урок непонятливому ученику; полковник слушал, собрав на лбу морщины. Язык у парня подвешен, шпарит без запинки. Полковник взглянул на солдат. Они стояли перед ним навытяжку, но косились на сверток, в котором что-то шевелилось и попискивало, даже командир взвода, как и его солдаты, не отрывал взгляда от свертка.

Гнев мигом испарился. Мальчишки! Дети! И солдаты, и лейтенантик. Бомбы, снаряды видят ежедневно, привыкли, а какая-то полосатая кикимора в диковинку. Мальчишки, дети в военной форме. Им бы еще играться, а они делают большие дела и свою короткую жизнь в любой момент готовы отдать Родине.

Внезапно полковнику захотелось заглянуть в сверток, так захотелось, что не смог противиться желанию и, негодуя на собственную блажь, отогнул край гимнастерки.

Зверек лежал на боку. Резво тыкались в круглый живот матери, ловя розовые сосцы, голые, обтянутые тонкой, прозрачной кожицей,

Длинноносая многодетная мать поразила воображение, полковник понятия не имел о существовании столь нелепого чудища.

Омерзительное зрелище! У полковника свело скулы — так стало противно. С детства он не выносил крыс и мышей — не боялся, просто было противно. От лишенных растительности жирных хвостов тошнило… Рявкнуть бы сейчас на эту компанию, распечь, учинить разнос по всей форме. Но глаза солдат светятся детским любопытством. Офицер, такой же мальчишка, как и его краснощекие подчиненные, оторваться не может от зверьков. Эти парни постоянно рискуют жизнью…

Полковник сдержался:

— Ладно! Следуйте со своим зверинцем к месту назначения.

— Есть! — солдаты направились к озерку. Шли в ногу, как в строю, иначе они ходить не умели.

— А вы, лейтенант, — полковник начал тоном, ничего доброго не предвещавшим, — вы…

Градов стоял навытяжку. Пусть дает любое взыскание. Конечно, в боевой обстановке…

Полковник помедлил и закончил тем же ледяным тоном:

— Проследите, чтобы все сделали как положено… — Полковник чуть не добавил «по Уставу», но вовремя спохватился и рявкнул: — Бегом!

И затрясся от смеха.

* * *

Отделение выстроилось на песчаной дорожке. Градов хмурился — вокруг всякие качалки, деревянные петушки, самолеты. Старшина стоял у карусели, помкомвзвода Прищемихин — возле дощатой песочницы.

Цирк! Иного места не нашли. Веселый дворик детского сада не соответствовал обстановке, наивностью, легкомыслием веяло от этого зрелища. Градов недовольно покосился на старшину.

— Подведем итоги разведки. Обнаруженный боеприпас — осколочная немецкая авиабомба весом пятьдесят килограммов, сама по себе особой опасности не представляет, взрыватель головной, стандартный для бомб этого калибра «ELAZ-55», мы с вами не раз такие уничтожали. Однако на сей раз дело не только во взрывателе, хотя с ним придется повозиться: на головке взрывателя выступили пикраты…

Градов умолк. Солдаты непроницаемо-суровы. Вот оно, случилось то, о чем предупреждали учебники и инструкции! Пикраты, соли пикриновой кислоты, делают боеприпас предельно опасным, сводят работу по обезвреживанию к нулю. Старые пиротехники говорят, что на пораженный пикратами боеприпас нельзя ронять даже лист бумаги. В сложившихся условиях остается одно: вывинтить взрыватель. Иные варианты исключены.

Солдатские лица напряглись. Каждый прекрасно понимал, что предстоит делать, знал, что может произойти. Словно отвечая солдатским мыслям, Градов добавил:

— Мы все знаем: у того, кто будет работать, один шанс из ста в лучшем случае, а может быть — из тысячи. Но работать надо… — «Не то говорю, не то! Зачем Америки открывать?» — Вот почему эту миссию я решил взять на себя. — «Черт, какие не военные слова!» — Доценко приказываю принять взвод. Прищемихину — обеспечить охрану. Вижу, вижу, вы недовольны, каждый хочет предложить свою кандидатуру. Знаю вас, ребята, верю вам. Но я командир, принимать решение — мне. Итак, начинаем в двенадцать ноль-ноль. Необоснованных вопросов не задавать. Вопросы есть?

— Разрешите, товарищ лейтенант?

— Слушаю вас, Прищемихин. Только без всяких просьб!

— У меня не просьба… Эту работу должен делать я.

Градов рассердился. Начинается! Споров и уговоров сейчас не хватает! Всякий раз, когда предстоят серьезные операции, вспыхивает такой энтузиазм.

— Старший сержант Прищемихин! Вы что, призывник?! Понятие о воинской дисциплине имеете? Кто вам позволил оспаривать право командира? Вы, замкомвзвода, допускаете, чтобы подчиненные оспаривали то или иное решение, возражали против приказа или обсуждали его?

— Никак нет.

— Не допускаете, значит. А сейчас, выходит, можно? Отнимаете время, затеваете неуместные споры.

— Совершенно верно, товарищ лейтенант.

— Так в чем же дело?!

— В том, что именно я должен вывернуть взрыватель. Имею право. Обязан это сделать.

— Вот как?! Что вы хотите этим сказать? Вы забываетесь, Прищемихин, подумайте, какой пример подаете солдатам. Приказы, как вам известно, не обсуждаются.

— Так точно, товарищ лейтенант. Но я право имею… Вот кто приказал мне обезвредить этот взрыватель!.. — Прищемихин вынул из кармана две фотографии. Градов взметнул брови.

Офицер в полевой форме времен Отечественной войны, со стоячим воротничком. Лейтенантские мятые погоны. Три ордена и медаль «За отвагу». Фронтовик. Голый, круглый череп. Стесанные начисто губы, кривая щель рта. Черные провалы ноздрей. Сморщенная, обгоревшая кожа заплатами. Но глаза — решительные. Мужественные.

На другом снимке — тот же страшный человек в стареньком халате, на шее — марлевая тряпочка.

— Остальным показывать не обязательно, — сказал Прищемихин.

Солдаты загалдели, Прищемихин нехотя сдался. В полном молчании фотографии обошли строй.

— Твий батько? — тихо спросил Доценко.

— Отец.

И снова тишина. Неловкая, виноватая. Горбач несмело кашлянул:

— Почему снимки не надписаны?

— Я их из дома взял. Отец не знает. И к чему слова?

— Хорошо, — согласился Градов. — Удалять взрыватель будет Прищемихин.

Доценко покачал головой.

— Я так мыслю, командир: у замкомвзвода и без того дел хватает.

— Вы возражаете против кандидатуры Прищемихина?

— Ни. Замкомвзвода — классный специалист, справится. Но случай особый, всякое может статься. Если с хлопчиком случится плохое — батько его не выдержит.

«Верно, — подумал с досадой Градов, — а мне в голову не пришло». В груди затрепетал знакомый тревожный холодок, всякий раз он возникал перед серьезной опасностью.

— А коли так, — продолжал Доценко, — мыслю: самое верное вывинтить той «елац» мэни.

— Э, нет! — решительно воспротивился Градов. — Не пойдет такое, старшина.

Прищемихин пытался спорить, доказывать, но Градов был непререкаем, резко оборвал замкомвзвода, приказал готовить операцию.

…Оставшись у бомбы, Градов внимательно осмотрел ее и закусил губу: взрыватель во взведенном состоянии!

Он работал без отдыха. Гимнастерка почернела от пота, руки гудели, ломило спину, плечи. Ему удалось извлечь взрыватель, и когда бомбу несли в машину, Градов подумал, что второй раз с подобной работой ему уже не справиться: чудо дважды не свершается. Однако неделю спустя он вывернул из полутонной бомбы два боковых взрывателя, пораженных пикратами. Градову помогал Бычков, довольный тем, что никто не знал о его семейных делах, отце-алкоголике, иначе старшина обязательно бы заявил, что мать не переживет в случае, если…

8

СЮРПРИЗЫ БЫСТРОТЕКУЩЕЙ ЖИЗНИ

«Андрюша, салют!

Прими поздравления по случаю Дня пограничника! Ты где-то на Курилах, поэтому письмо отправляю заблаговременно. О тебе помнят, хотя писать лень. Цени!

У меня новости. Градов, наш взводный, очень строгий товарищ, преподнес сюрприз. На утренней поверке некоторых поругал, кое-кого пропесочил за опоздание в строй и зачитал приказ командира части. За успешное выполнение боевой операции — обезвреживание и ликвидацию фугасной авиационной бомбы и проявленные, при этом мужество и находчивость — трое наших ребят поощрены краткосрочным отпуском. И один из троицы — твой хороший знакомый. Каково?

Телеграмму я не отправил, нагрянул неожиданно. Выжидая, пока родители вернутся с работы, до одурения разгуливал по городу, руку отмотал, приветствуя всяческое начальство.

Пришел, отпер дверь, прокрался в переднюю. Предка мирно ужинали. Я громогласно пожелал приятного аппетита и

Мама ахала, сокрушалась — вкусненького не припасено, не ждали и пр. и др. Умчалась на кухню потрошить холодильник, загремела сковородками, кастрюльками. Родитель долго и как будто с удовлетворением обозревал собственное чадо и, закончив наблюдения, изрек:

— Похож на человека. Я всегда говорил, что армия…

К концу ужина — от пережитых волнений родители ели еще раз — папа окончательно убедился, что я на правильном пути, и расфилософствовался, но мама прервала его и учинила мне форменный допрос. Пришлось дать пространную справку о состоянии здоровья и клятвенно заверить, что никакие болячки ко мне не прицепились. Потом мама попросила меня «пройтись».

— Военная форма тебе очень идет, Витенька.

— Совершенно верно, — подхватил папа. — Он строен, подтянут, не сутулится. Форма обязывает…

Можешь представить, что отец думал обо мне раньше!

Родитель совсем развеселился и, когда зазвонил телефон, сказал собеседнику без всякой связи с разговором:

— Между прочим, ко мне сын из армии приехал. Молодчага, солдат!

Мне столь откровенная реклама претит, и я поспешил охладить родительский пыл, описав в общих чертах свою военную специальность. И глупо сделал! Папа сник, заговорщицки подмигнув в сторону кухни, где мыла посуду мама.

— Так, так… Других, — кивок в сторону кухни, — надеюсь, ты не станешь посвящать в подробности?

Папа бодрился, но выглядел растерянным.

…А потом было хорошо. Все три дня, мелькнувшие с космической скоростью.

Такие новости, Андрик. Успехов тебе. Лови нарушителей. Бди.

Обнимаю.Виктор».

* * *

Бурочкин бездельничал. Подразделение на задании, Остался один Коркин, захворавший ангиной. Бурочкин приходил с утра в санчасть, солдаты отправлялись вглубь от начальства, и он выкладывал Коркину новости. Все живы, здоровы, все на своих местах. Ничего существенного. Только Стальнозубый отличился. От отпуска отказался. Домой не поехал, пропадает у своей девчонки. Хорош гусь.

— Любовь!

— А мать?! Засохла бы его Дульцинея за три дня?

Бурочкин задумался, Коркин насмешливо за ним наблюдал. «Ждет, когда отвечу, — думал Бурочкин, — чтобы разбить мое мнение. Не умею отстаивать собственные взгляды, в спорах всегда побеждают противники. Почему? Не уверен в правоте? Уступаю напористому собеседнику? Значит, грешу против истины, в какой-то степени способствую неправде. Коркин дразнит меня идеалистом. Солёнов более прямолинеен и груб, но смысл его колоритных высказываний тот же. Нужно перестраиваться, иначе превратишься в медузу».

— Очевидно, Миша, мы чего-то недопонимаем. Тимашук старше нас.

— Да, да, ему пора жениться, он испытан жизнью, многоопытен. Из тебя выйдет неплохой адвокат. Защищаешь Стальнозубого с завидным упорством. А позволь спросить — зачем? Кто такой этот Тимашук, с которым все мы носимся и которого должны опекать? Деревенский хулиган, отбывший наказание. Сейчас притих — не та обстановка, здесь не разойдешься, в армии его штучки не пройдут, пусть попробует нахулиганить — дорого платить придется. Оттого и сдерживается. А демобилизуется, вершатся домой, встретит старых дружков — и начнет «по новой». Стальнозубого цитирую, не забыл блатной жаргон.

— Сразу трудно отвыкнуть.

— Не надо было привыкать! — злобно сказал Коркин.

— Почему ты так ненавидишь Анатолия?

— А за что его любить? Тимашук не нужен обществу, напрасно таких призывают. Такие люди поганят армию. Вообще зря разрешают бывшим преступникам жить среди нас…

— По-твоему, те, кто однажды ошибся, пусть даже серьезно, — пропащие люди? Но большинство бывших правонарушителей исправляется, наша система тому способствует.

— Прости, в этом я не уверен. И дело не в системе, а в психологии уголовника. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить. Редкие с кривой дорожкя сходят…

— Многие исправляются, становятся честными.

— Ты когда-нибудь «бичей» видел? Бич, бичкомер, — означает бродяга. Я их повидал, когда со строительным студенческим отрядом ездил — брат с собой брал. В Красноярске на вокзале ночуют — лохматые, грязные, заросшие, телогрейка — на голое тело. А морды упитанные. Самая забубенная публика. Отсидели за грехи, прощены, но работать не хотят. Пользуются, мерзавцы, что рабочие руки повсюду нужны, нанимаются в бригады, получают аванс и пропивают. Потом недельки через две снова идут наниматься. Асоциальный элемент, ничего святого, — кому нужны такие люди, кому? Я бы их всех — под пулемет.

— Нельзя так, Миша. Ты сторонник крайних мер. Вспомни питомцев Макаренко. Отпетые мальчики стали полноправными гражданами — учеными, врачами, учителями, инженерами. А ты предлагаешь таких — на свалку?

Неожиданно Коркин отступил:

— Пожалуй, я перегнул. Обобщения всегда рискованны. Тимашук не вызывает озлобления, неприязни — он мне мешает. Заслоняет свет. Перевели бы его куда-нибудь…

Бурочкин промолчал. Коркин безусловно скрытничает, недоговаривает. Ненавидит Тимашука, но за что? И Анатолий странный субъект — отказался от отпуска. Когда еще такой случай подвернется, и подвернется ли? «А мог бы я не поехать домой ради девушки? Конечно, нет. Может, я столь категоричен потому, что одинок?»

Через несколько дней, когда пиротехники вернулись, Бурочкин остановил Тимашука в коридоре:

— Извини, может, я глупость спрашиваю. Почему ты домой не поехал? Я, например, съездил великолепно.

— Нужен мне дом! Чего я там не видел? Мне и здесь хорошо.

— Ты все время был… у нее?

Тимашук укоризненно покачал головой:

— Эх, Витек! И ты туда же? Все вы остолопы! Да я за эти три дня Наташу видел пять минут!

— Как?!

— Болела Наташа. Я у дома маячил, как часовой. Утром мамаша в магазин подалась — я в форточку шоколад. Наташа встала, подошла к окну в халатике. Красная… Температура, видать. Я махнул, чтобы ложилась, и ушел, Вот и все.

— И не навестил?

— Неудобно, Витек. Будет все путем — проведаю.

Ну и парень! Хулиган, два года тюрьмы, наколки, жаргон, а совестлив. Видимо, наколки и прочее — шелуха, наносное. Основное — под спудом, заметишь не вдруг. Искать надо, как крупинку золота в тоннах породы. Искать хорошее. У грубияна Васьки Солёнова, у пижона Горбача, даже у Коркина с его сомнительной философией.

Искать! Но каким ИФТом?

* * *

Жарко. Голый до пояса Прищемихин с силой воткнул топор в бревно. Горбач с шутовским поклоном протянул ему флягу.

— Испей водицы, родимый, окати душеньку.

Прищемихин пил жадно, большими глотками, запрокинув голову. Свалилась пропотевшая пилотка, сержант не отрывался от алюминиевого горлышка. Опорожнив флягу в потемневшей суконной «рубашке» на кнопках, вытер губы.

— Отблагодарил бы, болезный, — нагло клянчил Горбач, — водичка по нонешним временам дорогая, на речку топать приходится.

— Молодой еще…

Взвод расположился за околицей деревни. Здесь нашли немецкую авиабомбу. Бомба ушла вглубь; чтобы ее извлечь, пришлось рыть штольню. Работа нелегкая, изматывала сильная жара,

— Трудники мы. Что есть пиротехник? Швец, жнец и на дуде игрец. Русский мастеровой человек, на все рука от скуки. Ох, спина разламывается…

— К дождю, — сказал Юрский. — Гроза, где ты?

Юрский под присмотром старшины готовил крепь. Доценко вырубал из толстых брусьев закладную раму, походил на пожилого сельского плотника: за лопушистым ухом вместо химического карандаша — шариковая ручка.

— Крепь состоит из горизонтальных рам, между ними вертикально установлены доски, — внушал Доценко. — А между досками и рамами клинья, прижимающие доски к грунту. Бурочкин, усвоил?

— Дался вам Бурочкин! Почему всегда Бурочкин? Конечно, понял!

— Отдыхать, — приказал Градов. — Но никаких перекуров! Категорически.

Тимашук демонстративно распечатал пачку, зажал сигарету в зубах. Прищемихин взглянул сурово, Тимашук помахал рукой:

— Ложная тревога, сержант. Пожую…

— Гляди у меня!

Когда крепь установили, Градов позвал пиротехников:

— Старшина! Отводы есть?

— Никак нет! Хлопцы в порядке, оснований для недопущения к работе не имеется. Веселые, здоровые. Беседовать с личным составом будете?

Офицер прошел вдоль шеренги.

— Как самочувствие? Жалобы есть? Пожелания?

— Есть пожелание, — Горбач умильно уставился на Градова, прикрыл выразительные выпуклые глаза густыми ресницами. — Пивца бы холодненького…

— Я бы тоже не отказался…

— Да? А мы думали, вы только минеральную водичку употребляете.

— За чем же дело стало? Командируем Солёнова, он специалист. Вася, канистра пустая есть?

— Пустой нету. Порожняя.

— Ташшы!..

— Пиво — штука невредная, особенно по такой жаре. Но есть дела поважнее. Займемся бомбой. — Градов быстро задал несколько вопросов специального характера, напомнил о мерах безопасности, спрашивал, выполняя требования инструкции, уверенный, что знают все. — На сей раз боеприпас попался особенный, такие встречаются не часто. Авиационная бомба с удлиненной головкой взрывателя. Фашисты подчас применяли такие.

— Что за зверь и как с ним бороться? — наморщил лоб Солёнов. — На занятиях о них вроде не рассказывали.

— Объясняли, Вася, ты прослушал. У меня записано, — возразил Бычков. — Вещь интересная, оригинальная.

— Век бы этой оригинальной не видать! — вздохнул Доценко. — Бисово заделье.

— Такие бомбы иногда встречаются, — повторил Градов. — Под удлиненной головкой скрыт взрыватель, маркировки не видно, а головка скрывает секрет взрывателя.

— Хитро придумано, — произнес Тимашук, — будто специально для нас.

— Вернее, против нас, — поправил Градов. Он не выносил, когда его перебивали, но не одернул солдата, не хотел портить настроение перед операцией. — Гитлеровские конструкторы-оружейники, создавая такие бомбы, намеревались помешать противнику ликвидировать боеприпас или значительно затруднить процесс обезвреживания.

— Долгоносую бомбу изобрели, подонки, — возмутился Горбач. — Пиротехников захотели угробить. Просчитались — нас на козе не объедешь.

— Противник хитер и коварен, — сказал Бычков. — Но и мы не лыком шиты. Справимся, ребята?

— Конечно! Мы эту пакость запросто!..

— Отставить шапкозакидательство! — вспылил Градов. — В нашем деле лихость — преступление! Трезвый, математически точный расчет, холодный, бесстрастный анализ, четкие действия — вот залог успеха. Кто к этому не готов — шаг вперед!

Солдаты виновато умолкли. Командир взвода взглянул на часы.

— Прищемихин! Принять зачет по мерам безопасности. Исполнение доложить. Старшина, проследите!

— Есть!

Через час сержант доложил о готовности взвода приступить к работе. Градов приказал солдатам построиться.

— Уставшие, морально не подготовленные — выйти из строя!

Шеренга не шелохнулась.

— Хорошо. Товарищи, вы неплохо работаете, точно и аккуратно выполняете приказания. Ответьте, пожалуйста, честно, как командиру, как другу: может, кого-нибудь освободить по… личным мотивам? Не стесняйтесь, за этим не последует порицание или упрек. Мы все — одна семья, скрывать друг от друга ничего не должны. Еще раз прошу подумать и взвесить свои возможности, учесть каждую мелочь. Сегодня вам придется работать в особых условиях. Будьте предельно внимательны! Не спешите! Если что непонятно, спрашивайте, я буду с вами. Обо всех сомнениях докладывать немедленно. Работать будете в шахте, под землей. Проверьте противогазы, будьте готовы в них работать. Удачи вам, ребята!..

Бурочкин, Коркин и Бычков устанавливали крепь. В штольне глухо стучали кирки, прокладывал ход к бомбе расчет Юрского. Подошел Градов, придирчиво осмотрел, ощупал брусья, приказал заменить один, треснувший, и скрылся в темноте штольни.

— Теперь мы шахтеры, — сказал Коркин. — До чего тут жарко, ребята! Духота!

— Пробиваемся к центру Земли, — заметил Бурочкин. — Скоро до магмы доберемся.

— Ровнее ставь подпорки, — напомнил Бычков. — Шутить будешь после.

— Есть, товарищ Сережа! А любопытно посмотреть на эту штучку с длинным носиком.

— С удлиненным, Витюша…

— Один черт. Руки чешутся…

— Какой резвый наш Бурочкин, — засмеялся Коркин. — Неудержимо рвется в бой.

— Рвется, — Бычков подпер стойку плечом. — Но надо с умом. Иначе дорвется, нарвется и взорвется.

— Чирий тебе на язык, рифмоплет!

Вернулся Градов. Заметив, что треснувший брус не сменен, рассердился. Солдаты подняли брус, Градов помог его подогнать. Работал умело, но зацепился за какой-то гвоздь и порвал рубашку. Скорбно осмотрел дыру, раскачал крепкими пальцами злополучный гвоздь, выдернул и молча удалился, оставив пристыженный расчет.

— Вот так, — сказал Бурочкин. — Наглядный урок. Позорище! Проверять надо брусья.

— Очень самокритично, — пробормотал Коркин. — А все ты, со своим «длинным носиком». Заморочил голову!

Прыгала смена. Пиротехники вылезли из штольни. Вечерело.

Подвезли ужин. Солёнов покрикивал на солдат, торопился засветло сгонять к речке, вымыть котлы. Солдаты расселись на обочине, с наслаждением хлебали густой, наваристый гороховый суп с салом. На дороге показались коровы. Градов подозвал Горбача:

— Дежурный! Это что такое?!

— Скоты пожаловали, товарищ лейтенант.

— Неграмотные, — уточнил Юрский. — Не читали, что посторонним сюда вход воспрещен.

— Стадо возвращается с пастбища, — сказал Тимашук. — Домой идут.

— А дома заперты. Хозяева эвакуированы.

— Прикажете не пускать? — дурачился Горбач. — Разрешите объяснить ситуацию? Врежу промеж рогов — сообразят.

Коровы одна за одной, покачивая тугим выменем, важно продефилировали мимо часового в деревню. Градов, чертыхнувшись, послал за старшиной. Доценко вылез из штольни, отряхнулся.

— Прибыл по вашему приказанию. Супа не хватило?

— Н-нет. — Неудобно отрывать старшину от работы. Градов мялся, что было на него не похоже. — Коровы объявились. Прибыли с луга, с поля, — словом, оттуда, где получают довольствие. — Подобие улыбки скользнуло по сухому лицу офицера. — В сельском хозяйстве я профан… Домой животные не попадут, разбредутся или в лес уйдут. Пропадут. Как хозяева не позаботились? В спешке, наверно, забыли, сараи позапирали; придется солдат послать, пусть откроют, пустят коров…

— На дворе поночует скотиняка. Зараз лето. Тут другое, командир, — коровы не доены.

— Ну и что?! Потерпят.

— Как можно?! Худобу доят вовремя. У коровок свой устав внутренней службы. Прикажите солдатам…

— Солдатам?! Доить коров?! Да вы в уме?

— Придется, командир. А як же иначе? Треба доить, сиси набухнут.

Градов потерял дар речи. Потом проговорил неуверенно:

— А может, все-таки подождут? Утром бомбу увезем, вернутся хозяева, подоят…

— Нельзя, командир. Захворают коровы.

Градов молчал, подавленный свалившейся заботой. Доценко, тая

— Не волнуйтесь, командир. Сделаем в лучшем виде. Хлопцев я проинструктирую, ще и молочка попьем. Парного!

— Никакого молока! — вскипел раздосадованный Градов. — Все оставить в домах! До капли!

Отделение Прищемихина послали в деревню. Уставшие пиротехники, услышав о столь невероятном задании, растерялись.

— Как доить, братцы? — сокрушался Бурочкин. — Толком объясните, за что дергать?

— Валяй за все, что мохнато!

— Можешь за хвост — коровы это обожают.

Инструктаж вызвал немало веселых минут. Горбач катался от смеха по траве, весь вымок: выпала зернистая роса. Солдаты изощрялись в шутках. Градов не знал, смеяться вместе со всеми или негодовать. Один Тимашук отнесся к поручению серьезно.

С шутками, смехом дошли до деревни, разбрелись по дворам. Шуточки кончились — коренные горожане не знали, как к коровам подступиться.

Бурочкина сержант послал разыскивать по дворам ведра. Солдат вскоре вернулся. У сарая на бочке восседал Горбач, Тимашук привязывал к забору коровенку.

Горбач обрадовался:

— Приволок посудину? Порядок. Представление начинается. Товарищ потомственный дояр, разрешите начинать? Эй, Маруська, не уклоняйся. Стой! Стой, тебе говорят, холера косматая!

Горбач доил неумело, корова раздраженно махала хвостом, скашивала выпуклый фиолетовый глаз. Горбач приноровился, осмелел.

— Тимашук, командуй. Буду дергать по счету «раз-два». По-военному. Смотрите, ребятишки, уже четверть ведра нацедил. Вот оно, молочко!

— Из тебя толк выйдет, — одобрил Тимашук. — Тренируйся.

— Толк выйдет, бестолочь останется… Раз-два, раз-два, Маруська, не брыкайся!

Бурочкин понес ведро в соседний двор. Там Коркин под присмотром Прищемихина, заканчивал последние приготовления. Взяв ведро, начал доить. Сержант присвистнул:

— Соображаешь, Михаил!

— Стараюсь.

— Продолжай в таком же духе. Мне здесь больше делать нечего. Идем, Бурочкин.

В соседнем дворе один-одинешенек работал Юрский. Он отыскал большую стеклянную банку и примащивал ее на земле, поругивая малорослую коровенку с белой лысинкой на лбу и крутым сбитым рогом.

— За что клянешь животную, Олежка? — улыбнулся Прищемихин.

Юрский выпрямился, потирая усталую спину.

— Озорная попалась. С характером. Команды «смирно» не понимает, вертится. Пришлось привязать покрепче, вроде успокоилась.

— Тогда начинай. Двумя руками. Сильно не дави.

У ворот протяжно мычала корова. Прищемихин протянул ей хлебный мякиш.

— Твоя, Бурочкин. Показать, как доят?

— Понятно. Ты иди…

Прищемихин покурил и ушел. Бурочкин облегченно вздохнул — не хотел, чтобы за ним наблюдали. К вящему удивлению, все обошлось хорошо, корова стояла спокойно. Солдат снял с бельевой веревки полотенце, забытое хозяевами в спешке, накрыл ведро, поставил на столик на веранде: вернутся хозяева — распорядятся.

На обратном пути повстречал Горбача. У того, как всегда, важные новости:

— Комсорг что удумал! Попалась ему какая-то дикая, хвостом машет и машет. Сережка хотел ей к хвосту кирпич привязать, да спохватился: влепит кирпичом по уху — откинешь сандалии. Хвосты мускулистые, вроде литого резинового жгута, кнутом хлещут.

— Но привязал?

— Привязал. Хвост к рогам. А корова обиделась — и копытом по ведру.

Утром в штольне застучали кирки; когда стихло, вылез Прищемихин, перемазанный, волосы — паклей.

— Земляные работы закончены, доступ к боеприпасу открыт.

— Тип? Калибр?

— В заявке правильно написали. Авиационная бомба, полутонная. Внешне как обычная, головка вытянутая.

— Удлиненная!

— Так точно, товарищ командир.

Градов и Доценко полезли в штольню. Посовещавшись, решили извлечь боеприпас на поверхность, а после избрать способ обезвреживания. Прищемихин и Бычков обвязали бомбу тросом и крепкими веревками.

— Внимание, товарищи! Бомбу выносите из штольни осторожно. Не ударяйте, не стукайте. Ни в коем случае не бросайте, как бы тяжко ни пришлось! — напутствовал Градов.

В подземный коридор набились солдаты. Дышать стало трудно, воздух быстро портился. Градов приказал лишним уйти. Пиротехники подчинились неохотно. Двое направились к бомбе; внезапно Прищемихин, шедший впереди, остановился.

— Что такое?

— Тихо! — Сержант вытянул голову, и сердце сжала тревога. — Дым!

Солдаты ощутили горький, едкий запах. Горит крепь!

Бурочкин вцепился в плечо Коркина, Юрский закашлялся. Тимашук напряженно вглядывался в коридор, подсвеченный переносными лампами: вдали колыхались белесые рваные полосы…

— Юрский! Доложи командиру: в штольне… — Прищемихин не сразу нашел нужное слово, — возгорание…

Дым наползал, его почувствовали солдаты у входа в штольню. Дым растекался, затоплял штольню от пола до потолка, густел. Оттолкнув Юрского, Градов побежал навстречу белесой мути.

— Где очаг? Прищемихин!

— Впереди, товарищ лейтенант. За углом.

— Люди все здесь?

— Там Горбач, — упавшим голосом пробормотал сержант. — Я приказал ему остаться возле бомбы.

Градов рванул из сумки противогаз.

— Двое за мной, остальные на месте. Надеть противогазы!

Градов натянул противогаз и кинулся вперед. Бычков, Юрский — за ним. «Какое несчастье, — мелькнуло у Бурочкина. — Крикнуть? Не отзовется, не услышит. Может, Горбач без сознания? Отравился дымом? Впрочем, у него есть противогаз». Но Горбач не воспользовался противогазом. Огонь полыхал поблизости, отрезав путь к отступлению, но дым тянуло в выходному отверстию, не в его сторону. Горбач облизывал губы…

Огонь может подобраться к бомбе, воздушный поток переменится и погонит пламя на боеприпас. Бежать? Проскочить, прорваться через огненную завесу? Пожалуй, опасный участок удастся проскочить. Тем более в противогазе. Покинуть пост? А приказ? Оставить пост без приказа? Но если огонь повернет, чем сбивать пламя? Пятьсот килограммов взрывчатки! Пыли не останется… Пробежать через огонь можно, но что скажут товарищи, командир? Как потом смотреть им в глаза? Выходит, он струсил? Командир считает его недисциплинированным солдатом, не раз пререкался со старшиной, а как схватывался с Прищемихиным! Ничего, пусть думают, что хотят, дисциплину и воинский долг Горбач понимает. Вот сейчас положение пиковое, а Горбач на посту, приказ выполняет в точности. И будет выполнять, пока не сменят, не уйдет никуда. Он пощупал бомбу, отдернул руку. Нагревается! Колени задрожали, солдат лихорадочно принялся подгребать песок, пытаясь засыпать бомбу, укрыть от огня, — защита, конечно, слабая, и лопаты нет…

Позади затрещало, Горбач вскочил, ударился головой о низкий потолок.

— Ух черт! Повернул!

Гулкая стена огня наступала. Занимались доски крепи. Огонь приближался.

Солдат сорвал гимнастерку. Хлестан по бревнам, осыпая земляные стенки, исступленно топтал змеистые лохматые огненные языки. Жгло голые плечи, грудь, текли слезы, горячий воздух рвал легкие, обжигал. Горбач размахивал тлеющей гимнастеркой, гулко хлопал по земле. Издали — будто человек половик выколачивает…

В сплошном дыму Градов не разглядел метавшегося солдата и сбил его с ног. Схватил, пихнул Прищемихину. Сержант поволок Горбача, как ребенка. Градов обсыпал песком пылающие столбы, Юрский черпал песок пилоткой, высыпал на бревна, брызгающие шипящей растопленной смолой, и снова наполнял песком пилотку. Хлестнула, запарила на бревнах вода — подоспел Бурочкин с ведром. Доценко поднес второе…

Солдаты яростно дрались с огнем. О бомбе думать некогда, уничтожали пламя. Градов не различал солдат, все в противогазах. Один Доценко, почему-то без маски, хрипя, давясь приступами рвоты, колотил по бревнам широкими черными ладонями.

Градов пытался командовать — солдаты не слышали, маска глушила слова. Офицер

Но он оставался командиром. Обгоревшая доска нависла над головой, облитой серой резиной маски, — Градов одним прыжком перемахнул расстояние, отделявшее его от солдата, сбил доску кулаком, отпихнул бойца.

Они сражались, его ребята, его мальчики, боевые друзья. С ними ничего не должно случиться. Их надо сберечь во что бы то ни стало. Никто не должен пострадать. Ни один солдат. Его солдат!..

Градов бил ладонями по спинам, тушил тлеющие гимнастерки; выхватив у кого-то ведро, окатывал ближайших, поднял упавшего солдата, потащил к выходу, решив, что боец получил травму, но «травмированный» неожиданно вырвался и присоединился к остальным.

Они сражались, его солдаты, вчерашние школьники, студенты, рабочие, колхозники, мальчики, сетовавшие, что поздно родились, роптавшие на судьбу, что не дает совершить подвиг. За школьной партой с восхищением смотрели они на фронтовиков-ветеранов, рассказывающих на уроках мужества о войне. Как завидовали им мальчики! Теперь они сами в бою…

Градов следил за солдатами, а того не замечал, что бойцы опекают его. Кто-то рослый, плечистый отобрал у офицера обгоревшее бревно и уволок в сторону с дороги; юркое существо в противогазе выхватило огнетушитель, ловко сбило пеной пламя со стойки. Кто это? Градов всмотрелся, но заметил лишь озорной, веселый глаз, перечеркнутый трещиной лопнувшего стекла очков.

Они оберегали командира, грудью заслоняли, как на фронте, и хотя знали войну лишь по книгам, фильмам да рассказам ветеранов, действовали так же решительно и смело, как фронтовики.

Грязные, мокрые, в обгоревшем, порванном обмундировании, выбрались солдаты из штольни и, глотнув воздуха, устремились обратно. Солёнов и Прищемихин протянули брезентовый рукав с брандспойтом, Тимашук с Коркиным качали переносную помпу; рукав вспух, по нему толчками побежала вода. Бычков притащил огнетушители, сунул один Бурочкину, и солдаты снова нырнули в густое дымное облако. Огонь слабел, распадался на отдельные очаги, сжимался, подобно шагреневой коже. Его топтали, вбивали в пыльную землю; обгоревшие бревна и доски крепи рассыпались в черный порошок, хрустели под сапогами уголья…

Последний короткий язык бурого пламени, пыхнув, погас, но солдаты еще долго метались по штольне, затаптывали, заливали водой тлеющие угли. Белый пар, перемешанный с густым удушливым дымом, горячим плотным мировом висел в штольне, обволакивал, пропитывал пропотевшую, грязную, мокрую одежду; сквозь дыры краснело ожогами тело…

Пиротехники выбрались из штольни, сорвали противогазы, но укладывать в сумки не стали — не было сил.

— Кидайте на землю. Потом…

Отдышавшись, Доценко проговорил:

— Старые люди кажуть — слава богу. Сорвали огню голову.

— Да, — лязгая зубами, выдавил Бурочкин, — грохнуло бы сейчас…

Его била крупная дрожь.

— Дым гирше, чем та бомба. Два кубометра крепи сгорит, а дым отравит коридор в два километра.

— Отчего загорелось, Семен Михайлович?

— Искра… Ветошь затлела. Кто-то киркой по камню попал. А дерево сухое.

Из штольни выбрался Градов; никто не видел, когда он туда ушел, желая удостовериться, что пожар потушен. Командир походил на опереточного дьявола.

— Старшина! Горбачу помощь оказана?

— Перевязали.

— Отправить в больницу! Солёнов, отвезете.

Горбач сидел на расстеленном бушлате, жевал горбушку с колбасой.

— Не хочу! Завязали — и ладно.

— Пусть врач посмотрит…

— Нужен он! Уже не болит.

— Разговоры! Солёнов, выполняйте.

Пиротехники отдохнули, пришли в себя. Градов снова полез в штольню. Мокрые бревна крепи еще дымились. Убедившись, что огонь не вспыхнет, приказал надеть противогазы.

…Бомба лежала на куче влажной земли, вынутой из штольни. Солдаты с любопытством рассматривали ее. Под яркими лучами солнца сигарообразное тело поблескивало, отбрасывало на лица тусклые текучие блики.

— Вот так, — разочарованно протянул Юрский. — Сколько сил положили — пожар гасили, в противогазах парились — и ради чего? Голый примитив!

— А ты рассчитывал наткнуться на неизвестный доселе боеприпас, совершить открытие, в научный журнал написать? — поддел Бычков. — Просчитался, Олежка. Но не умаляй достоинств этой носатой. Мы такую еще не видели, с профессиональной точки зрения бомба представляет для нас известный интерес.

— Не спорьте, ученые. — Солёнов ножом поддел застрявшую в ладони занозу. — Для меня интерес представляет более важный вопрос — когда обед? У кого какие соображения?

— Подавляй животные чувства, Вася. Терпи.

— Стараюсь. Но терпелка на исходе.

— Что ж, — сказал Градов, — поразмыслим, как действовать. Поначалу полагается разобраться со взрывателем, определить сущность главной детали.

— Потом, ухватившись за основное звено, вытащить всю цепь. Диалектика.

— Верно, Юрский. Но зачем поставлена удлиненная головка? Придется познакомиться с ней поближе. — Градов чистой сухой тряпкой обтер головку взрывателя, сел на чурбак. Солдаты склонились над бомбой.

— На головке римские цифры! — воскликнул Бурочкин. — «Один-два-три». Что они означают?

— Не будем Спешить с выводами. Повернем боеприпас. Ну, дружно! Что теперь наблюдаем, Бычков?

— Открылась еще цифра. Арабская. «Пятьдесят шесть». Мелким шрифтом.

— Все ясно, товарищ лейтенант: обозначен номер взрывателя.

— Правильно, Витя, — поддержал Тимашук. — Мы пятьдесят шестой проходили, разряжали. Весной.

— Старый знакомый, — добавил Коркин. — Чтоб ему провалиться!

— Точно, точно…

— Разрешите извлечь? — Прищемихин ждал, командир отвечать не торопился. Солёнов подмигнул.

— Тихо, граждане! Чапай думает…

Градов встал:

— Всем отойти от боеприпаса!

Офицер ходил по подрывной площадке. Грыз соломинку. Не нравилась авиабомба, что-то настораживало, но что? Подошел Доценко:

— Разрешите присоединиться? Не помешаю? Ходить будем в ногу.

Прошлись до конца площадки. Повернули.

— Ну, як?

— Да так…

— Ото ж и я думаю. Шось тут таке…

— Что именно?

— Шось е. Дуже все просто. Удлиненная головка для чего служит? Шоб взрыватель спрятать и противник не определил, какой номер и тип поставлен. Правильно излагаю?

— Абсолютно.

— А в цей чертяке и головка е, и номер. Специально для нас, чтобы поменьше потели. Пожалуйста, советские пиротехники: пятьдесят шестой номерок, разряжайте подарочек. Мы станем ковырять цей пятьдесят шестой, а под удлиненной головкой совсем другой номерок прописан. Нас — в брызги! Поделом дурням!

— Ловушка?!

— Похоже. Командир! Хлопцев в укрытие отошлите. На всякий случай. А мы почешем этого порося.

— Нет, Семен Михайлович! Опять вы за свое? Один расчет возьмем. Пусть учатся солдаты, придется же когда-нибудь работать самостоятельно.

— Це так, но без хлопчиков спокойнее.

— Мы на войне, старшина!

* * *

Градов взял пневматическую дрель, приставил к головке взрывателя. Быков, Юрский и Тимашук следили за каждым движением командира. Градов просверлил отверстие.

— Старшина, стержень!

Металлический стержень, проскользнув в отверстие, уменьшался, тонул в крохотном колодце.

— Уперся во взрыватель. Готово.

— Хорошо. Бычков! Выворачивай зажимное кольцо. Доценко, нажимайте стержнем на взрыватель, удерживайте в неподвижном состоянии, иначе его вытолкнет пружиной из запального стакана.

Доценко налег на стержень, кровь прилила к лицу. Бычков завертел специальным ключом, снимая кольцо.

— Внимание! Поднимайте головку

— Не могу произнести. Неприлично.

— Что-о?!

Юрский перегнулся через плечо Тимашука:

— Маркировка «XYZ-91».

— Все ясно, — выдохнул Градов. — Опускайте головку.

В лагерь вернулись вялые, измотанные.

— Умыться бы…

Бурочкин поливал из котелка, Градов старательно вымыл руки, шею, потное лицо. Долго вытирался вафельным полотенцем. Потом мылся Доценко.

— История, хлопчики! «Девяносто один» — це вам не «пятьдесят шесть». Це совсем другая музыка…

Начался заключительный этап работ. Механизмы не применялись, самый надежный, осторожный, умелый, «мягкий» инструмент — солдатские руки. Руки и плечи. На плечах груз доставят к машине.

Шли медленно, в ногу. Старшина командовал. Спотыкаться, оступаться нельзя. Скользить нельзя. Нельзя, даже когда ноги разъезжаются на влажной глине. Нельзя…

Градов нес бомбу в паре с Бычковым. В затылок дышали Коркин и Тимашук. Несли бомбу Бурочкин, Юрский, Прищемихин, Солёнов. Отсутствовал один Горбач: его оставили в больнице.

Остановились у машины со спущенными бортами. Бомбу уложили на мокрый песок. Солёнов сел в кабину, Градов рядом, солдаты забрались в кузов.

…Когда в карьере грохнул сильный взрыв, закурили. Доценко сказал:

— Да, хлопчики, «девяносто один» — це не «пятьдесят шесть»!

— Плохое число — пятьдесят шесть, — добавил Юрский.

— Для кого как, — уточнил старшина. — Для нас — дохлое.

* * *

Зной. В воскресенье Бурочкин и Коркин пошли купаться. Озеро на окраине городка. К берегу сбегает сосновый бор, узкая полоса пляжа отделяет его от зеленоватой воды. Солдаты разделись, легли на горячий песок.

— Ты неплохо загорел, — завидовал Бурочкин, — а я — молочный. Даже неудобно, здесь все такие бронзовые.

— Переживут бронзовые. Не грусти, поедем на задание — загоришь.

— Скорей бы. Неделю бездельничаем.

— На наш век работы хватит. А вот и Юрский!

— Привет курортникам!.. Как водичка? Купались? Ну и молодежь пошла! О, сосна зацвела. Вода ярко-зеленая, обычно это бывает позднее.

Юрский разбежался и, описав красивый полукруг, нырнул. Вода прогрелась недостаточно. Бурочкин, поплавав, плюхнулся на горячий песок. Ребята бултыхались у берега, плескались, брызгались, потом уплыли на середину. Вернулись замерзшие.

— Ух! Ледяная… Здесь ключи бьют.

— Вздор! Никаких родников…

— Мишка, не спорь, я точно знаю.

— Ну и знай. А спорить мне лень.

Они задремали. Бурочкин рисовал на влажном песке причудливые иероглифы. Когда наскучило, потянул Юрского за ногу:

— Не храпи.

— Отстань.

— Ты уже задымился!

— Отцепись, злодей. Дай полежать спокойно.

— Не дам! Покой нам только снится.

— Олух! В кои веки на пляж попали. Дай отдохнуть, бессовестный! Мишка, держи его, он меня истязает!

— Тебя надо немножко поистязать — жирный до неприличия. Солдат должен быть стройным, с красивой спортивной фигурой, а у тебя холка, как у призового хряка, — сала на три пальца.

— За такие слова душу вытрясу!

Коркин и Юрский катались по берегу, поднимая тучи песка; Бурочкин вертелся рядом, захлебываясь от смеха.

— Чемпион взвода удачно провел бросок через бедро. Чемпион отделения на ковре, пардон, на песочке, в изящной позе раздавленной лягушки. Борьба по принципу: кто кого и кто чем. Как разнообразны приемы! Основные элементы боевого самбо, нанайской национальной борьбы и китайского народного танца «схватка дракона с законом»…

Комментатор увлекся, не заметил преступного сговора и кубарем полетел в озеро. Отплевываясь, выбрался на берег:

— Неспортивно! Всех дисквалифицирую!

Утомившись, задремали под ласковыми лучами солнца. Вскоре Юрский затормошил товарищей:

— Боевая тревога!

— Дай поспать! — простонал Коркин.

— Дома поспишь, лентяй. Открой сонные вежды, тетеря! Смотри, кто идет! Это Натали!

— Какая Натали?

— Первобытный! Предмет воздыханий Тимашука. Толька от нее совсем рехнулся.

Стройная девушка шла по пляжу, отыскивая свободное место. Коркин оживился.

— Она! Лицезрел их с Толькой в городе. Хороша! Повезло парню.

Коркин отряхнул прилипший песок, пошел навстречу и вернулся с девушкой.

— Знакомьтесь, Наташенька, друзья-однополчане. А это — самое очаровательное создание в нашем захолустье. Оставайтесь с нами, Наташенька, здесь удобно и не столь многолюдно.

— С удовольствием.

Девушка сбросила простое ситцевое платье, купальный костюм плотно обтягивал красивую фигуру. Ребята переглянулись.

— Ох, и позавидует нам Толя! Печальна участь товарища Тимашука, — сказал Юрский, — стоит с автоматом на посту, у пояса штык, в полном снаряжении, несет караульную службу, и ни одна муха не пролетит на священную и неприкосновенную территорию нашей части. Наташа, не обижайтесь, солдат не виноват: служба. И не унывайте, мы будем вас развлекать.

Юрский сыпал шутками, не отставал и Коркин; Бурочкин изредка вставлял два-три слова. Наташа держалась свободно, весело смеялась и была уже со всеми на «ты».

— Никак не ожидала встретить Толиных друзей!

— Хорошие у него друзья, верно? Скромные, талантливые…

Юрский рассказывал об институте. Наташа училась заочно. Общие темы не иссякали, но Юрский вспомнил, что обещал позвонить домой, и, извинившись, помчался на переговорный пункт. Солдаты проводили девушку. Прощаясь, Коркин сказал:

— Не огорчайся, Наташенька. Анатолий наверняка расстроен. В следующее воскресенье увидишь его.

— Конечно, мальчики. Передайте — в воскресенье на старом месте. Не забудете?

— Как можно! Обязательно передадим. Ты не переживай, он парень закаленный, ждать умеет. Два года ждал…

— Два года?! Кого?

— Не «кого», а «чего». Желанной свободы. В исправительной колонии.

Что за странные шутки? Смуглый черноволосый парень серьезен и как будто смущен. Неужели правда?!

— Толя?! Не может быть!

— Разве он не рассказывал? Неужели?! Выходит, я проговорился? Фу, как нескладно! Извини, Наташенька, Я не хотел…

— Как это случилось?

— Нет-нет, не спрашивай, больше ничего не скажу!

Коркин выглядел расстроенным, огорошенным. Едва девушка ушла, Бурочкин толкнул Коркина в грудь:

— Ты что наделал?! Кто тебя за язык тянул? Знаешь, что теперь будет?

— Действительно, скверно получилось. Вырвалось как-то… Шли, болтали…

— «Болтали»! Ты человеку жизнь испортил!

— Брось, Витя! Не сгущай краски. Ничего не изменится. Думаешь, Наташа теперь перестанет с ним встречаться? Как бы не так! Рано или поздно она все равно бы узнала.

— И пусть. Но от Тольки! Одно дело, когда он расскажет, другое — когда выложил ты.

— Не вижу разницы. Я открыл девчонке глаза. Что плохого?

— Бесчестный поступок!

— Ах, вот как! Значит, я солгал? Выдумал, что Тимашук сидел в тюрьме? Нет, Витя, я сказал чистую правду, а правду нельзя утаивать в любом случае — это действительно не честно. И ты меня осуждаешь? Что я сделал плохого? Ну, протрепался по-мальчишески, бывает. Никто не умрет, дружить они будут по-прежнему, зато не станет промеж ними тайн. Если судить трезво — я Анатолию помог, снял с плеч груз. Тайна угнетала, Анатолий ломал голову, как сказать Наташе, я это сделал за него. Он благодарить меня должен!

— Слушай, Мишка, ты действительно не понимаешь, что натворил, или притворяешься? Ты же страшно навредил, напортил товарищу. Твой поступок…

— Необдуманный…

— Пусть необдуманный, но мерзейший и оборачивается большой подлостью!

— Ну, знаешь… Выбирай выражения. Так и обидеть недолго. Зря кипятишься, Виктор, — кто

— Да, меня не касается. Другого. Но разницы не вижу. А насчет необдуманных слов, извини, не верю. Логичнее предположить обратное. Все ты, Коркин, обдумал и взвесил! Обмозговал заранее, расчетливо и трезво. Обдуманно нанес удар. Ты ненавидишь Тимашука, но ты осторожен. На открытое столкновение не решаешься, бьешь из-за угла, беззащитного. В самую уязвимую, болезненную точку.

— Перестань, фантазер! Зачем передергиваешь?.. «Болезненную»! Этого борова пушкой не пробьешь. «Беззащитный»! Попался бы ты этому беззащитному в темном переулке!

— Ты… ты подлый сплетник!

— Неверно! Что есть сплетня? Выдумка, брехня, сплошное вранье. А я соврал? Выдумал? Сочинил небылицу? Обманул девушку? Нет. Я ничего не преувеличил. Наоборот, я о многом умолчал. Мог поведать в подробностях, за что сидел ее благоверный. С какой шпаной связался! Наслышан о его художествах. Если хочешь знать, я помог Стальнозубому. Наташа решит, что осудили случайно. Бывает…

— А если она так не подумает?

— Подумает. Наташа ведь  х о ч е т  о нем хорошо думать, — значит, найдет смягчающие обстоятельства, оправдание поступкам Анатолия. Любить — значит прощать. Наташа простит Тольку, хотя он этого совершенно не заслуживает.

— Ты уверен?

— Обязательно простит. А ты рычишь как тигр. Объективно, я пользу принес обоим. Наташа меня благодарить должна — просветил. Ты не прав, Витя, возражения твои необоснованны, ты совершенно не знаешь жизни.

— Зато ты — профессор по житейским вопросам! Не с той поры, как лычки повесил?

— Грубо и неубедительно. Кстати, лычка и у тебя есть, где логика? Твои наскоки я отметаю, потому что отстаиваю правду. За нее люди жизни кладут. Правду не все любят, особенно горькую, когда она глаза колет.

— Правда тоже не всегда полезна. Иногда приносит вред.

— Раковым больным, безнадежным. Ложь во спасение. Мерзость! Нужно знать правду, какой бы горькой она ни была. Всегда, везде, при любых обстоятельствах говорить только правду. Ложь отвратительна по своей поганой сущности, так-то, Витя! А ты меня ругательски изругал отборной руганью.

— Позер ты, Коркин. Артист. Распалил себя монологом, а на душе у тебя другое. Холодное…

— Думай как знаешь…

9

ДЕДУШКА

Градову позвонил дежурный по части:

— Владимир, к тебе пришли. Подойди на КПП.

— Кто?

— Не представлялся. Божий одуванчик, не тронь — рассыплется. Эдакий библейский старец.

Чей-нибудь дед. Нашел когда заявиться! Не мог зимой приехать. Командир взвода к визитам родных и близких своих солдат относился неодобрительно, — они нарушали привычный ритм жизни, так или иначе влияли на бойцов. Тот, к кому приезжали, ходил именинником, по традиции его полагалось «не перегружать». Счастливчику все завидовали и втихомолку писали домой, прозрачно намекая на возможность приезда в часть.

Слегка огорченный, Градов подошел к воротам, отдал честь вытянувшемуся часовому. У проходной стоял сухонький старик в выцветшей полотняной безрукавке, какие носят пенсионеры, пожилые отпускники, и в нелепой беленькой панаме.

— Вы к кому, гражданин?

Старик обернулся. Пораженный Градов не удержался от восклицания:

— Ты?!

Никогда, ни разу Градов не видел деда в штатском. Только в генеральской форме с иголочки, сидевшей на нем, как на манекене. Даже летом на даче дед носил белоснежный китель с золотыми погонами; алые лампасы струились к ногам; шитая золотом фуражка, а две Золотые Звезды, ослепительно вспыхивающие на солнце, приводили в восторг всех окрестных мальчишек.

Теперь, в рубашечке и каких-то, подозрительно смахивающих на пижамные, брюках, детской шапочке-панамке, дед выглядел дико и смешно. Худые морщинистые руки, перевитые узловатыми венами, на ногах растоптанные сандалии. Новенький лакированный чемодан разительно контрастировал со всем стариковским гардеробом.

— Я прибыл, Володька, — бодро доложил дед. — Принимай.

Он обнял внука, не замечая его смятения. Градов лихорадочно прикидывал, где деда поселить, — не звать же к себе? Тесно. И если солдаты увидят такую фигуру…

— Насчет жилья не тревожься. В Доме приезжих поселюсь — при каждой части имеется… Хотя, по совести сказать, в казарму тянет, на солдатскую коечку… Но, к сожалению, в мои планы это не входит. Я приехал инкогнито. Да-с.

— Почему?

— По тактическим соображениям, а проще говоря, чтобы народ не пугать. Завидит начальство регалии да чины — начнет обхаживать, ублажать, пылинки сдувать, лоск наводить в части, пуговицы драить, солдат гонять. Потому и инкогнито, Рядовой пенсионер. Пристанут, скажи: счетовод. Управдом какой-нибудь. И молчок! Приказываю!

«Вот те на, — посмеивался Градов. — Как же теперь?»

Дед ехидно подкручивал серебряный ус.

— Что, сукин кот? Это тебе не бомбы разряжать! Ну, ты меня на постой определи — и ступай служи. Вечером потолкуем.

Градов отвел деда в Дом приезжих, договорился с комендантом:

— Этот товарищ ко мне приехал, несколько дней поживет.

— Родней приходится? — полюбопытствовал комендант.

— Родственник, — уклонился Градов, представив физиономию коменданта, если бы тот узнал степень родства «родственника».

Дед оставил в номере чемодан, вышел проводить. Градов сухо посоветовал:

— Ты хоть бы панамку снял… Как-то все-таки…

— И не подумаю! — заупрямился дед. — Без головного убора не привык: летом — фуражка, зимой — шапка.

— Хорош головной убор!

— Очень даже удобный — легкий, носишь — не чуешь. И от солнца защита. Впрочем, не нравится — не смотри.

Градов вздохнул.

* * *

И, как назло, ни одной заявки! Уехать бы куда-нибудь… Но заявки не поступали, и взвод жил обычной, размеренной армейской жизнью, — нес караульную службу, слушал лекции о международном положении, занимался в кабинетах и на плацу. Деда Градов днем почти не видел, белая панамка мелькала вдалеке, — то у казарм, то на стрельбище, то у парка. Как дед умудрялся проникать на территорию части, Градов не знал, но отдавал должное его такту — дед на людях к внуку не подходил, держался поодаль, — видимо, слова о панамке запомнил.

Вечером Градов приходил в Дом приезжих и, торопливо проскальзывая мимо коменданта в комнату деда, обнимал его, усаживал за щедро накрытый стол, увенчанный бутылкой невиданного здесь французского коньяка «Наполеон».

Градов испытывал постоянную неловкость. Мучила совесть, он очень любил дедушку, был к нему привязан, относился с большим уважением к его военным заслугам, боевым подвигам. Заточил старика в каком-то номере. Внук называется! Однажды Градов из вежливости предложил пойти вечером в ресторан.

Дед схитрил, тотчас ухватился за предложение, сделав вид, что только об этом и мечтает. Долго, со вкусом рассуждал о сервировке стола, с глубоким пониманием дела обсуждал меню:

— Здесь хоть и глубинка, но, разумею, что-нибудь приличное отыщется. К примеру, филе по-английски с кровью. Едал?

Дед долго распространялся о предстоящем походе, болтал о пустяках, сохраняя серьезное, озабоченное выражение, искренне потешался над незадачливым внуком. Градов, у которого голова пошла

— А твоя… шляпа?

— Что ты против нее имеешь? Вполне приличный головной убор. В конце концов на вешалку сдадим. Не робей, Володька, что мне — барышень на вальс приглашать?

Дед явно потешался над растерянностью внука; пожалев, хотел было успокоить его, сказать, что пошутил, но одну кровь гоняли два сердца по жилам, пришла пора хитрить внуку.

— Все это, дед, теоретически. Практически — сегодня в наряд заступаю. Дежурным по части.

Бедный лейтенантик! С кем связался, кого захотел надуть! Кого-кого, а дежурных по части старик навещал ежедневно, получал различную информацию о предстоящих занятиях и распорядке дня.

…Утром белая панамка замаячила на заднем дворе, исколесила его вдоль и поперек, потолковала с поваром, пришедшим в столярку по своим кухонным делам, покрутилась в парке, где чумазые механики возились с неисправным тягачом. Возле склада старика окликнул часовой:

— Эй, дедок! Сюда ходить чужим не полагается.

Чужой?! Старик насупился. Высоченный, огненно-рыжий, нескладный часовой с чувством собственного достоинства и явного превосходства смотрел на старика, склонив голову на жирафьей шее.

— Заснул, дедок? Хромай назад!

Поставить по стойке «смирно» сопляка? Разнести в дым? Расшифруют! Придется стерпеть. Старик съежился, нарочито испуганно зашамкал:

— Сейчас, сейчас, сынок, ухожу… Только не по Уставу действуешь.

— Точно. Я при Иване Грозном не служил…

Старик не вдруг уяснил ядовитый намек. Поняв, не торопился, хорошенько заточив ответец:

— Оно так… Но часовому на посту, между прочим, разговаривать, равно как и оправляться, Устав караульной службы запрещает. Про такой слыхал?

Вот настырный дедок!

Горбач обиделся, собрался пугнуть старца печеным словом, но помешал командир взвода.

— Товарищ лейтенант, воздействуйте, пристает! На посту разговаривать не положено, а старый хрен этим пользуется: голову морочит. На «губу» его отправьте.

— Вы уж, пожалуйста… вы пройдите… — Градов давился от смеха. Едва завернули за угол склада и остановились у беседки, Градов повалился на резную балюстраду:

— Ох, не могу! Солдат генералу гауптвахтой грозит.

— Веселый малый. С язычком.

— Моего взвода. Как, дед, не мешает инкогнито? Может, откроешься?

Спрашивал, наперед зная, что старик не согласится. Коли что задумал — доведет до конца. Так и вышло. Огорченный Градов в осторожных выражениях посоветовал деду держаться подальше, не мелькать на виду у начальства и, по возможности, не вступать в дискуссии с личным составом, на что старик резонно заметил, что учить старшего по званию уму-разуму неприлично.

— Занимайся своим делом, Володька, неси службу. Я как-нибудь разберусь в своих делах.

Градов-младший молчал, раздраженный стариковским упрямым ехидством; старший задержался у полосы препятствий, постоял у шведской стенки, потрогал расщепленный бум, заволновался:

— Похож на коновязь. Только потолще.

Взволнованный нахлынувшими воспоминаниями, старик пошел на задний двор, долго бродил в поисках чего-то близкого, до боли знакомого. Возле приземистого неказистого помещения стояла подвода; рыжая мохноногая лошадка лениво жевала вялый клок прошлогоднего слежавшегося сена, скашивая фиолетовый глаз.

Кряжистый солдат сгружал мешки с картошкой.

— Спичками не богат, папаша?

— Не курю, братец, врачи запретили.

— Слушай их!.. Пропаду не куря, уши пухнут. — Солдат поднял мешок, положил на плечо. Старик похлопал лошадь по крупу, по шкуре пробежала волнистая дрожь.

— Оводы посекли, — участливо проговорил старик. — В кровь. Годков шесть кобылке?

Солдат оживился — видать, понимающий человек.

— Седьмой. Паутов в России мало, на луговине пристали. У нас на Тобольщине от них спасу нет.

Старик погладил лошадь, выпростал из спутанной гривы репьи, расчесал узловатыми пальцами пыльную челку.

— Нестроевая. Бабки толстоваты, заднюю левую перековать надо, стучит.

Солдат, сибирский колхозник, заговорил о лошадях с такой любовью, что старик позабыл обо всем. Солдат тоже увлекся; не снимая с плеча мешка, рассказал, как работал конюхом. Старик поддакивал, сочувственно вздыхал, когда солдат поведал, как племенных жеребят едва не задушил сап.

— Наш колхоз богатый, на всю страну славится. Председатель — Герой Труда, в Москву наезжает. А уж каких лошадок водим, не чета этой кляче. Не шибко высокие, но выносливые. Пушку потянут.

— Э, братец! Видел бы наших эскадронных конишек. Конной Армии Буденного!

— Так то когда было! В допотопное время! На лошадках воевали, врагов шашками секли. Читал и в кино видел. Теперь сплошная техника, коней в частях вовсе нет. Разве в подсобных хозяйствах, как у нас…

— В допотопное? — несказанно обиделся старик. — Для тебя, может, и так, а мне — будто вчера было. Все помню. Мелькнула жизнь предгрозовым всполохом…

Равнодушно-спокойные рассуждения солдата очень расстроили. Градов-старший словно увидел себя со стороны: бестелесный старик, немощь. Расстроившись, похлопал кобылку по шее, ощутил под нежной, бархатистой кожей подвижные долевые мускулы, почувствовал себя лишним, ненужным, старым-старым. Все, что бесконечно дорого и близко военному человеку, ушло безвозвратно…

— Подкосил ты меня, солдат. Разжаловал в гражданские. Отстранил, без выходного пособия уволил.

Солдат удивился внезапной обиде и горьким словам чудаковатого старика. Градов-старший побродил по плацу, постоял, словно пытаясь услышать мерную поступь марширующих подразделений, покрутился возле ящика о песком, посмотрел, как начальник штаба части занимается с офицерами тактической подготовкой; на полосе препятствий молодые солдаты старательно и неловко выполняли упражнения. Попытался заговорить с военным врачом около санчасти, но тот куда-то спешил, и разговор не состоялся. Вблизи КПП повстречал внука. Тот тоже торопился и, едва кивнув, отошел с озабоченным видом. Все ясно, стесняется, поросенок, стоять у всех на виду со смешным старичком в потешной детской панамке. Сочувствие и понимание старик нашел только у Доценко, когда вечером, вспомнив о приглашении, пришел к старшине.

Стол покрыт старенькой клеенкой, вкусно пахнет душистый чай. Гость пил, похваливал; Доценко, великий мастер «чайного дела», хвастал различными сортами — морковным, мятным, ежевичным, показывал мешочки с сушеными травами. «Чайную» проблему собеседники обсуждали солидно, не торопясь, и хотя Градов закончил две академии и читал лекции для высшего офицерства Генштаба, а Доценко так и остался со своей «неполной средней», роднила этих разных по возрасту, образованию, общественному положению людей беспредельная любовь к армии, которой они отдали все — силы, энергию, жизнь.

Вспоминали, разумеется, войны, обсуждали сроки службы — в прежние времена служили дольше. Градов считал, что сократили срок службы напрасно, солдат получал больше знаний, набирался опыта. Доценко не соглашался. Сейчас все с десятилеткой, техникумом, многие с институтскими дипломами. Такие осваивают военно-техническую специальность значительно быстрее.

Старик заспорил и совершил оплошность. Отстаивая правоту убеждений, вгорячах ляпнул:

— Что ты мне доказываешь, Михалыч! Со мной даже генерал-полковник Барашкин согласился; упрям, а сумел я его убедить. А уж на что скептик! Бывало, только закончу лекцию, еще с кафедры не успею сойти, а он уже вопросик приготовил.

Спохватившись, осекся, пытливо посмотрел на старшину. Доценко позвякивал ложечкой в стакане, широкое, распаренное чаем лицо выражало подчеркнутое внимание. Нескладно получилось! Ах, как нехорошо! Перед самым отъездом едва не раскрылся. Ай, ай! Вот к чему приводит потеря бдительности!..

Вскоре выяснилось, что «потеря бдительности» приводит не только к этому. После завтрака, когда старик в Ленинской комнате, как обычно, просматривал свежие газеты, его неожиданно оторвали от этого занятия:

— Товарищ генерал!

— Обращайся, братец, обращайся, — пробурчал Градов-старший, увлекшийся интересной статьей однополчанина. Статья полемическая, кое-где «полчок» порядочно поднаврал; Градов-старший прикидывал, как похлеще, позадиристей ответить старому дружку, закатить приличествующую парёху за неуместную фантазию. Полный боевого петушьего задора, старик радостно потер руки и поднял голову: рядом стоял командир части.

Ох, черт! Вроде по званию обратился. Показалось? Нельзя расшифровываться, неловко — затеял старый дуралей маскарад с переодеванием. Вырядился, панамку надел! Старик невольно прикрыл газетой мятую шапочку, скомкал, сунул в карман.

— Э… вы, кажется, что-то спросили?

— Так точно, товарищ генерал!

— Э… э… как вы меня… величаете?

Полковник чуть улыбнулся. Старик с досадой шваркнул панамку на стол.

— Сгорело инкогнито! Синим огнем!

— Похоже, так, товарищ генерал.

— Ну, Володька, стервец! Я тебе пропишу…

— Ваш… — полковник обнажил белые ровные зубы, — э… родич тут ни при чем, он ничего не говорил. Мы с первого дня знали, кто вы.

— Как?! Откуда?

— Шесть лет назад я слушал ваши лекции в академии.

— А! Нигде от вас не укроешься. Нигде!

Генерал сердит, но доволен. Всюду его ученики, по всем Вооруженным Силам. Имя им легион, следовательно, он сам незримо присутствует в сотнях частей и подразделений…

Часть готовилась к параду по случаю окончания окружных учений. Молодые солдаты усердно отбивали шаг на плацу, старослужащие демонстрировали строевое искусство, могучий бас старшины покрывал шум и топот шагов, властвовал над асфальтовой площадкой.

В казарме бойцы начищали пуговицы и пряжки, подгоняли нарядное парадное обмундирование. Прищемихин придирчиво осматривал каждого, обнаружив неряшливость, распекал виновного; спорить, протестовать бесполезно, на возражения Прищемихин отвечал:

— Солдат должен быть солдатом!

Взвод занял свое место в колонне. Впереди алое знамя.

— Смирно! К торжественному маршу…

Все, кто носит или когда-либо носил военную форму, знают, как волнующе дорога эта команда: незабываемый, удивительный миг! Тишина. Колонна застыла.

Грянул оркестр, двинулось головное подразделение. Парад начался.

Лейтенант Градов вел пиротехнический взвод. Шитый золотом парадный пояс стягивал талию, ослепительно вспыхивало солнце на погонах. Позади, четко держа дистанцию, шел взвод, его солдаты, товарищи, друзья, кого он выучил сложному пиротехническому искусству, привил любовь и уважение к опасной, но на редкость благородной профессии, друзья готовы в любую минуту прийти на помощь людям, отдать свои силы, знания, опыт, а если понадобится — без колебания — жизнь.

Жизнь во имя жизни.

Лейтенант Градов гордился своими солдатами, своей военной профессией. Он научил солдат защищать Родину, побеждать в бою, его солдаты — особенные, облеченные особым доверием.

Гремит марш — зовущий, задорно-веселый, боевой. Военная музыка! Живительной кровью вливаешься ты в жилы, бодришь, зовешь вперед, увлекаешь на подвиг. Есть ли солдат, кто не любит тебя?! Не понимает, не ценит? Найдется ли воин, который забудет волнующие звуки труб, бой барабана, медь литавров, ослепительный блеск наконечника треххвостого бунчука? Забыть это — значит забыть юность, а о ней мы всегда помним, вспоминаем ее с улыбкой, тоскуя о милом невозвратном прошлом.

Вот и дощатая трибуна. По шеренгам, в глубину колонны, прокатился шелест:

— Генерал! Генерал!

На трибуне, рядом с командиром части, широкоплечий, высокий генерал с таким густым засевом орденов и медалей, который не только солдаты, но и многие офицеры не видели. Где-то у пояса позванивали тревожимые ветром кресты, а над сердцем блестели две Золотые Звезды. Подразделения переходили на строевой шаг.

Пиротехники старались изо всех сил. Бывалые солдаты хотели продемонстрировать боевую выучку, отличную строевую подготовку, расправляли плечи, выпячивали грудь; блестели ордена, медали, знаки воинской доблести: солдаты очень старались, уже прошел слух о генерале, многие уже вызнали, чей он дед, но когда над ними и на трибуне возник великолепный генерал, у солдат дух захватило, до того он был великолепен. Впрочем, не у всех. Горбач, вглядевшись, угадал в генерале того самого бестелесного старца, с кем спорил в столь невежливом тоне, когда охранял склад. Горбач вытаращил глаза: что ж теперь будет? Но переживания не мешали солдату автоматически отбивать шаг под бравурный марш.

Седой генерал с сияющими глазами приветственно поднял набухшую руку к виску. С ним происходило что-то необъяснимое, чудесное, сказочное: вернулась далекая юность. Это она, веселая, жизнерадостная, отчаянная и горластая, пробитая пулями, рубленная казацкими шашками, но неукротимая и стремительная, шла в строю, молодецки отбивая шаг, строго держа равнение. Это ее, румяную, безусую, бронзоволицую, опаленную солнцем, морозом и огнем, не остановили липкие тифозные ночи, изъеденный полыньями кронштадтский лед, неприступный Турецкий вал Перекопа. Это она умирала от жажды а басмаческих песках — напильчатый распухший язык царапал кровоточащие десны; штурмовала сопку Заозерную и звенящий от пуль и гнуса, поросший камышом берег Халхин-Гола. Она тонула в снегах Карельского перешейка, дралась с фашистами под Москвой, в горящем Сталинграде, раскалывала танки с крестами на броне под Курском и Орлом; она прошла с тяжелыми боями до Берлина и Праги: она отстояла наш, советский остров, священную и неприкосновенную территорию Союза Советских Социалистических Республик. Это она, беззаветно преданная идеям Ленина, готова в любой момент по зову партии отразить и уничтожить любого врага.

…А наутро из краснозвездных ворот вышел худой старик в потертой военной форме, с чемоданом в тонкой руке, Он не переоделся в штатское, маскарад окончен. Его никто не провожал, с командиром части Градов-старший попрощался в штабе, внука исколол жесткими усами в гостинице. Часовой и дежурный по части вытянулись в струнку, генерал отдал воинское приветствие.

В город он пошел пешком. Не по шоссе, а наискось, через поле, вихлястой тропинкой. Пряно пахли полевые цветы, поле белело ромашками, розовело клевером. В бело-розовом покрывале синели васильки, гудели пчелы, потрескивали прозрачными крыльями стрекозы. Отойдя на порядочное расстояние, генерал свернул с тропы, тяжело поднялся на каменистую высотку, спустился по обратному скату. Остановился, опустил чемодан, снял фуражку, жестом великой усталости вытер лоб. Вдали виднелись ворота с красными пятнышками звезд, крохотный оловянный солдатик-часовой. Белели казармы, четко выделялись на фоне желтеющего поля столовая и клуб.

Генерал смотрел долго, не отрываясь. Потом вытер глаза, стряхнул с кителя желтую цветочную пыльцу, почистил брюки с алыми лампасами и поднял чемодан.

Шел ссутулившись, спотыкался, фуражку держал почему-то в руке, усы печально поникли, сизые, испещренные синими жилками, отвисшие

Растирая ладонью грудь, генерал поднялся на высотку, отыскал тропу и побрел дальше. Подойдя к городской окраине, он выпрямился, красиво посаженная седая голова гордо откинулась назад. Привычным жестом генерал поправил усы, одернул китель и надел фуражку так же, как внук, чуть набекрень.

На автобусной остановке ему откозырял капитан-летчик. Генерал красиво и четко отдал воинское приветствие, а когда в переполненном автобусе какая-то девушка попыталась уступить ему место, взглянул на нее негодующе:

— Благодарю вас. Солдату в присутствии дам сидеть не полагается.

«Батюшки! — спохватился он, сойдя у вокзала. — Что я такое брякнул?! «Дам»? Хотя, по сути дела, все правильно…»

В воскресенье пиротехники ездили в город на футбольный матч. Возвращались пешком, ждать автобуса не хотелось. Деревянные домики окраины утопали в зелени, развесистые яблони под тяжестью плодов гнулись к земле. Солдаты оживленно обсуждали результаты матча.

— Обратите внимание, — воскликнул Юрский. — По-моему, это Горбач.

За высоким забором мелькала рыжая голова.

— Давайте действовать методом исключения, — предложил Бычков. — Рыжих в городе, я имею в виду ярко-огненных, не так уж много, пожалуй, это действительно он. Но что он здесь делает?

Домик стоял в глубине, скрываемый густым садом. Солдаты перешли улицу, приблизились к рассохшемуся, покосившемуся забору.

— Горбач, — сказал Бурочкин. — И почему-то в переднике.

В ветхой ограде немало щелей, дыр, просверленных шашелем; пиротехники понаблюдали: Горбач действительно выглядел необычно — в майке, на ногах растоптанные шлепанцы. Товарищей Горбач не замечал, укладывал, сопя, поленницу дров, бормоча под нос некую песенку. Прищемихин приложил палец к губам, нагнулся, пошарил в траве на дне канавы:

— Порядок! Вот она.

И показал большую жирную жабу. Бычков сплюнул:

— В руки берешь? Бородавки замучают. Неужели не противно?

— Снаряды да бомбы трогать гораздо противнее. А насчет бородавок — бабушкины сказки, жаба полезное животное.

— Совершенно верно, — сказал Юрский. Бычков брезгливо отодвинулся.

— Очень полезное существо, — повторил Прищемихин и, размахнувшись, швырнул жабу в сад. Бросок точный, недаром замкомвзвода прочно занимал первое место в части по метанию гранаты. Жаба шлепнула Горбача по спине.

— Ложись!

Солдаты присели. Горбач живо обернулся. Улица пустынна. Мальчишки балуют! Погрозив кулаком невидимому противнику, принялся было за прерванную работу, но заметил оглушенную жабу. Так вот чем в него запустили! Ну погоди, шпана!..

Горбач кинулся к забору, подпрыгнув, лег на него грудью, забор затрещал. Солдаты схватили Горбача и в одно мгновение перетащили к себе. Прищемихин поднял Горбача, как пушинку, поставил на ноги.

— Приветик. Подрядился дровишки уложить? Самая умственная работа. Помощь не требуется?

— Он гонорар не захочет делить, — засмеялся Юрский.

— Ничего вы не знаете, — вмешался Бурочкин, — Горбач не за деньги трудится. Тут его знакомая живет, для нее и старается.

— Трепачи, — беззлобно сказал Горбач. — Дайте закурить и проваливайте, времени нет.

— Угощайся, — Тимашук протянул сигарету. Горбач пыхнул дымком, Прищемихин шутливо поклонился:

— Ты уж извини. Не зашиб?

— Так и знал, что это ты, Костя. Кому в голову взбредет жабами кидаться? А еще замкомвзвода — до чего дошел! Ужас!

— Лучше скажи, до чего ты дошел. Для какой девицы стараешься?

— Тебе не все равно? Ну, стараюсь! — Горбач украдкой оглянулся. — Попросили.

— Так и есть! Бурочкин прав, — весело проговорил Юрский. — Словом, шерше ля фам.

— Шерше не шерше. Отваливайте! — Горбач снова оглянулся, явно встревоженный. Солдаты загалдели.

— Ничего не выйдет — сначала покажи знакомую. Согласен? Не то напросимся в гости.

Горбач переводил взгляд с одного на другого — шутят, что ли? Прищемихин легонько отодвинул его, шагнул к калитке:

— Пойдем, ребята.

Горбач проскользнул вперед, укрепился перед калиткой.

— Только через его труп, — расхохотался Бурочкин. — Смотрите, как защищает любовь!

— Любовь нужно защищать, — серьезно сказал Прищемихин и, обхватив Горбача, поднял его над землей.

— Милый мальчик! Сделай одолжение, удовлетвори наше любопытство, покажи свою Василису Прекрасную, иначе мы на ужин опоздаем. Труп нам твой, как ни странно, совсем не нужен, а оценить вкус товарища хочется. Зови ее, сигналь боевую тревогу.

— Сейчас, — кротко согласился Горбач. — Сейчас позову. На всякий случай опусти меня — неудобно перед невестой.

Прищемихин выполнил просьбу. Горбач, ощутив под ногами твердь, перемахнул через забор.

— Шиш вам! Куку-маку!

— Ах, коварный!

По обе стороны раздался смех. Прищемихин, захлебываясь, рычал:

— Ах, змей! Обманул. Вылезай, избу разломаю! — он едва держался на ногах от хохота.

Горбач не отзывался, но калитка вдруг открылась, вышла старушка — дряхлая, горбатая.

— Невеста! — прыснул в кулак Бурочкин. Старушка подслеповато всматривалась.

— Это мои друзья, — потерянно объяснил Горбач и, вытянув веснушчатую шею, свесил из-за забора пламенеющую голову.

— Сыночки! Заходите, гостями будете. Я все одна да одна, вот радость-то!

— А где ваша внучка? — спросил Юрский.

— Какая такая внучка? Никого у меня нет, одинокая я. Ошибся ты, сыночек.

— Наверное, ошибся, — серьезно согласился Юрский.

— Ну хоть яблочков возьмите. Я сейчас нарву.

— Спасибо, бабушка, — пробасил Прищемихин. Старуха угадала командира.

— Уж как благодарить-то — не знаю. Паренек-то ваш кажинное воскресенье приходит. Воду носит, дрова наколол, сложил, печку побелил — помогает по хозяйству. Я одна — что могу?

Горбач стоял багровый. Перед отбоем в казарме сказал Бурочкину, оправдываясь:

— Одна живет бабка. Семьдесят девять годков. Легко ли? Вот и приходится. В порядке шефской помощи.

Бурочкин крепко пожал ему руку. Шелестят по нагретому асфальту шины, мелькают телеграфные столбы. На проводах качаются ласточки. Вечереет. Машина идет с большой скоростью. Солёнов, выспавшийся, отдохнувший, напевает и безбожно фальшивит. Градов по карте сверяет маршрут, прикидывает план работ, состав расчетов. Задание сложное, но солдаты уже поднаторели, обрели немалый опыт, не новички. Тем более с ними едут ветераны — Доценко и Прищемихин, теперь старший сержант. Солдаты веселы, в кузове вспыхивает смех, — очевидно, Юрский рассказывает анекдоты.

Но вниманием завладел Доценко. Расправляя пышные усы, разматывал нить рассказа:

— Служил я в Белоруссии. Поехали на задание в дальнее село. Заворачиваем в хуторок, уточнить маршрут. Побежал я к крайней хате. В сараюшке, слышно, железом гремят. Захожу. Хозяин в сарае кузню устроил, горн горит, и дедок старенький молотком по наковальне стукает.

«Как, отец, проехать в Жуковичи?» Дедок бородой трясет, кузнечит, молотком стук-бряк, раскалил гвозди, боится, остынут. Объясняет и мехи подкачивает.

Пить охота — селедки я поел. Ведерко с водой у ковалей завсегда имеется, а у этого не видать. Поискал, поискал — нету! Дед по наковальне — стук, стук, хвать! Колотит, словно в барабан. Повернулся я к ковалю — мать распрочестная! Наковальни в помине нет, а молотит свои гвозди дедок на… немецком реактивном снаряде!

Стою, ртом воздух хапаю, як сом на мелководье. Дедок из горна клещами гвоздь выхватил, на снаряд наложил, примерился, молотом замахнулся — тут меня и прорвало! Реванул, как подстреленный: «Стой! Сто-ой! Козлиная борода! Сбесился? Тикай, дурья голова на

Полежали, полежали — пора подниматься, вроде пронесло. Встаю. Дед ума лишился, никак не сообразит, что мне нужно. Пришлось популярно объяснить. Не поверял. «Насмешки строишь?! Двадцать пять годков на этой хреновине гвоздье выпрямляю — не взрывается. А ты несешь неподобное…»

Солдаты покатывались со смеху. Горбач тоненько повизгивал.

— Дальше! Дальше, дядя Семен!

— А що дальше? Пришлось того деда воспитывать. Зловредный старикан, настоящий пенсионер, — свое докажет. Заело нас. Решили продемонстрировать деду, на что способна ею наковальня. Сволокли ее на машину, отвезли в овраг и подорвали. Деда с собой брали. До последней секунды не верил.

Тимашук молча курил. На душе мутно.

Перед отъездом зашел к Наташе. Девушка встретила холодно.

— Больше не приходи. Так будет лучше для нас обоих.

— Как! Что случилось?

— Мы должны расстаться. С человеком, который мне не доверяет, я дружить не намерена.

— Я? Не доверяю?

— Не надо, Толя. Не притворяйся, я все знаю. К сожалению, не от тебя. Уходи.

— Наташа! Я объясню. Я не хотел, не мог…

— Не надо, Толя. Иди…

Солдат швырнул за борт окурок, зажег сигарету. В ушах звучали резкие, обидные слова. Последние.

…Шоссе убегало к горизонту. В низинах над асфальтом колыхался туман. Солёнов включил противотуманные фары, но скорости не убавил. Градов детализировал план работы, хотя понимал, что он изменится, на месте виднее. Пытался представить участок, где обнаружили фашистские боеприпасы, и не знал, что завтра придется пережить такое, что навсегда врежется в память, а жизнь будет висеть на волоске…

10

ГОЛУБИ

На окраине большого города строители расчищали площадку для многоэтажного жилого корпуса. Вокруг высились многоквартирные гиганты, похожие на белые корабли. Блестела под солнцем новая современная школа, а рядом, резко контрастируя со всем этим великолепием, лепились ветхие избушки, сарайчики, курятники, дощатые гаражи, обитые толем голубятни. Их владельцы получили новые квартиры, старое жилье, с разбитыми окнами, выбитыми рамами, сорванными с петель дверями, покоробленными, латаными крышами, ненужное, заброшенное, жалкое, покорно доживало последние дни.

И час настал. Мощный бульдозер, ворвавшийся в тихий, заброшенный мирок, словно пришелец из космоса, молодецкими ударами сворачивал развалюхи-избы, крошил сарайчики и гаражи.

Бульдозерист, красивый парень в модной желтой рубашке и оранжевом галстуке с широким узлом, уверенно таранил тяжелой машиной горы полусгнивших досок и мусора.

Его работой любовались строители, загорелые девчата в зеленых брезентовых робах. Польщенный вниманием, бульдозерист о треском свалил курятник, сшиб полусгнивший сарай, поволок, с хрустом подмял. Под массивными гусеницами заскрежетало.

Бульдозер остановился. Парень глянул вниз и обмер — тяжелая машина стояла на длинных серебристых снарядах. Выхваченные из мягкого грунта снаряды раскатились вокруг, один помедлил, останавливаясь, неторопливо покатился назад, набирая скорость, и звонко стукнулся о машину.

Охнув, бульдозерист кулем вывалился на землю и опрометью помчался прочь, обгоняя визжащих, перепуганных девушек.

Площадка опустела…

Пиротехники приехали утром. Город словно вымер, работы на стройках прекратились, жителей угрожаемого района эвакуировали; повсюду на дорогах милицейские посты, патрули оцепления.

Солёнов отогнал машину к школе. Градов представился секретарю горкома партии, работникам горисполкома, получил необходимую информацию, потом с четырьмя солдатами и старшиной направился к застывшему, как памятник, бульдозеру. Пиротехники осмотрели немецкие реактивные снаряды, побродили вокруг с миноискателями и вернулись обратно.

Лейтенант собрал взвод возле спецмашины.

— Очевидно, мы вышли на немецкий склад. Вокруг бульдозера и под ним снаряды разных калибров, мины от шестиствольного миномета. Положение некоторых боеприпасов позволяет предположить, что они были уложены штабелями или, во всяком случае, в строго определенном порядке. Хаотически разбросанных боеприпасов, как бывает при поспешном отступлении противника, пока не наблюдаем. Значит, немцы не бежали в панике, а располагали запасом времени, следовательно, возможностью заминировать склад. Первая задача — тщательная отработка этой версии.

Старшина, Прищемихин и я исследуем участок, попытаемся обнаружить и снять мины. После проверки начнем основную работу. Вторая наша задача — не скрою, крайне опасная — убрать бульдозер. Даже если удастся обезвредить мины, любой боеприпас, оказавшийся под бульдозером, от малейшего сотрясения может взорваться, и тогда детонирует весь склад. Помните об этом и примите все возможные меры предосторожности.

Теперь о бульдозере. Тяжелый подъемный кран сюда не подойдет, не позволяет рельеф местности, да и на монтаж такого крана уйдет много времени. Кстати, поблизости нет мощных кранов.

— Товарищ лейтенант, — вмешался Солёнов, — а если стянуть бульдозер трактором? Подцепить тросом, взять на буксир и помаленьку, на первой скорости, дернуть. Спихнем, в сторонку оттащим — и порядок!

— Категорически запрещаю! Крайне опасно. И перебивать командира…

— Извините, товарищ лейтенант. Опасно… Понятно, опасно — что из того? Хотите, я на трактор сяду? Отбуксирую в момент. Разрешите?

— Отставить, рядовой Солёнов! Авантюризм. Верное самоубийство!

— Да ничего не будет, товарищ лейтенант! Я везучий, если надо, могу и рискнуть.

— Нет, Солёнов. Нельзя. Рисковать собой солдат может — на то он солдат. Но в данном случае будет поставлен под угрозу целый микрорайон. Нет!

И тем не менее мы должны действовать оперативно. Идет время — самый дорогой фактор на войне; мы с вами ведь тоже ведем бой, — как бы между прочим добавил Градов и поморщился: черт, громкие слова! Но так оно и есть, иначе не скажешь. — Да, время идет и сто́ит больших денег. Практически целый городской район парализован. Остановились предприятия, прекратили работу учреждения, государство несет убытки — это соображения материальные, их можно определить с точностью до рубля. Но как подсчитать потери морального плана? Люди лишены возможности нормально жить, испытывают значительные затруднения, вынуждены покинуть дома, нарушить устоявшийся, привычный жизненный ритм. Каким мерилом это измерить? То и другое обязывает нас действовать быстро и решительно, не считаясь с любыми собственными потерями. Мы солдаты, мы ведем бой!

Итак, первая задача — убрать бульдозер.

Последующие этапы работ стандартны — выборка, расчистка, обезвреживание, транспортировка и ликвидация. Разумеется, здесь подрывать боеприпасы не сможем. Придется вывозить за город, где будет оборудована подрывная площадка.

— Как же все-таки убрать бульдозер? — спросил Бычков. — Ведь без этого нельзя начинать работу.

— Подумаем, посоветуемся. Позвоню в часть. А сейчас Доценко и Прищемихин — за мной, остальным — в укрытие.

— Мы тут побудем, — сказал Юрский. — Возможно, потребуется помощь. Ладно?

— Марш в укрытие! Вон в тот котлован. Младший сержант Коркин, проследите!

Солдаты уходили нехотя, то и дело оборачивались, всякий раз встречая свирепый взгляд командира. Солдат можно понять, они оставляли товарищей один на один с врагом, а сами отправлялись в укрытие. Выждав, пока бойцы нырнут в котлован, Градов дал знак начинать.

Солнце накалило бульдозер,

Градов и Прищемихин довольно быстро справились со своими секторами, но Доценко не прошел еще трети расстояния. Старшина устал, пот заливал глаза, слепило яркое солнце. Жарко. Градов и Прищемихин тоже взмокли, потемнели пропотевшие гимнастерки, но выглядят оба свежими — молодые…

В котловане солдаты нервничали от вынужденного безделья — друзья рискуют, а они отсиживаются в безопасности. Горбач потихоньку вылез на разведку. Коркин вернул его. Солдат мягко спрыгнул на песчаное дно.

— Вредина ты, Мишка!

— Поговори у меня!

— А что? Наряд влепишь? Слаб в коленках!

— Отцепись, липучка. Без тебя тошно.

Едва Коркин отвлекся, упрямый Горбач снова оказался наверху.

— Идут! Батя что-то тащит!

Солдаты выбрались из котлована. Старшина показал металлический ящичек.

— Нашли проклятущую. Поглядите, хлопцы, мина не простая, химическая. Хитро устроена. Стоит нажать вот здесь — хрупнет стеклышко, раздавится колба с кислотой, кислота проест металлическую пластинку — и…

— И не будет ни домов, ни школы, — закончил Юрский.

Доценко сердито пошевелил усами.

— Правильно понимаете, хлопцы. Но старших слушать до сих пор не научились.

— Виноват, товарищ старшина!

Градов вылез на холмик, обтер пучком травы сапоги, отбросил пучок, вытер руки.

Пиротехники смотрели на командира молча. Громко вызванивала цикада, на горизонте чернела густая туча, надвигалась гроза. Солдаты ждали приказа. Невысокий сухощавый лейтенант вырастал в гиганта, способного повелевать молниями взрывных вспышек, громами взрывов; солдаты ждали команды начать схватку со смертью во имя жизни. Бурочкину, любившему создавать себе кумиров, Градов казался полководцем, застывшим перед развернутыми армиями. Сейчас отдаст приказ, произнесет какие-то значительные слова, которые обязательно попадут потом в историю, их будут учить наизусть. Но лейтенант заговорил, и видение померкло:

— Значит, так. Будем сносить снаряды. Уберем те, что вышли на поверхность и валяются вокруг бульдозера, а потом примемся и за него. К бульдозеру не подходить! Тимашук! Бегом к начальнику оцепления, пусть немедленно вызовет бульдозериста.

— Иду.

— Отвечать, как положено!

Весь день таскали, складывали снаряды. Иные едва поднимали вчетвером. Выдохся даже здоровяк Прищемихин. Градов приказал Бурочкину пересчитать боеприпасы. Бурочкин, шевеля губами, считал, взмахивая растопыренной пятерней.

— Витя отмахивается от наваждения, — засмеялся Юрский.

Коркин заметил:

— Он и рад бы, но положение обязывает.

— Не хочешь ли ты сказать, — насупился Бычков, — что мы работаем из-под палки?

— Зачем ты так? Появилась точка приложения сил, и профессия обязывает…

— По-твоему, пожарный, спасая человека из огня, рискует по долгу службы?

— Скажешь — по велению сердца? Только в газетах так пишут, в жизни иначе. Зачем лакировать действительность, Сергей? Она ох как шероховата! Сколько людей проходит мимо тонущего или делает вид, что пытается ему помочь, а спасает один, и чаще всего это осводовец или дежурный милиционер, то есть лицо, обязанное спасать по долгу службы. Или какой-нибудь сумасшедший романтик…

— Заблуждаешься, Михаил, — вмешался Юрский. — На работу, связанную с постоянным, можно сказать, профессиональным риском, идут добровольно, согласно принципам, высоким моральным качествам, если угодно, высоким идеалам. Платят пожарным, милиционерам, лесничим, инспекторам рыбнадзора, гибнущим от пуль браконьеров, не бог весть какие деньги, а люди на эту работу идут. Сами. Охотно. Мы, как тебе известно, тоже добровольцы, так что рассуждения твои, мягко говоря, неуместны и обидны.

— Напрасно меня клюешь, Олежка. В спорах рождается истина. Каждый имеет право высказывать свою точку зрения. Если бы мы от этого отказались, не было бы науки. А диалектика? Ты против нее?

— Товарищ командир, — доложил Бурочкин, — снарядов пятьдесят девять, мин — тринадцать. Разные, от противотанковых до…

— Хорошо. На сегодня хватит. Прищемихин, организуйте ужин. Семен Михайлович, пойдемте кормить людей.

— Добре. Айда, хлопчики, повеселимся.

После ужина разбили палатки. Горбач настраивал гитару. Бычков пошел за хворостом для костра. Доценко негромко, приятным баском пел тягучие украинские песни, но успеха не имел, солдаты предпочитали репертуар Горбача. Он знал множество веселых и грустных туристских песенок.

Градов лежал на охапке травы, размышляя, как убрать бульдозер, снять тяжелую машину со снарядов, не задев их, не повредив. Он прекрасно понимал всю сложность и опасность предстоящей работы и твердо решил, что сделает все, чтобы обезопасить солдат, хотя понимал, что солдаты для того и существуют, чтобы в решающий момент защитить свой народ, если нужно — жертвуя жизнью. Градов был очень молод, он не принадлежал к поколению, прошедшему войну; ему не приходилось водить своих бойцов в атаку, на штурм вражеской обороны, терять их в жестоких схватках, смотреть после боя в неостывшие мертвые лица, закрывать непогасшие глаза. Он знал, что военная служба в пиротехнических подразделениях сопряжена с огромным риском, знал, что может в любой момент потребовать от своих солдат подвига, самопожертвования — солдат есть солдат. Но он хотел сделать все, чтобы не было таких моментов, а уж коль случится, в первую очередь он распорядится собственной жизнью, — как командир он мог позволить себе такое: настоящий командир именно так должен поступать.

Разумеется, нельзя подменять собою солдат, их нужно тренировать, готовить, повышать боевое мастерство, добиваться, чтобы каждый мог, если потребуется, самостоятельно решать сложные задачи, заменить выбывшего из строя командира, — принцип взаимозаменяемости в армии имеет первостепенное значение. Но если была хоть малейшая возможность уберечь солдат от «излишнего» риска, Градов старался ее использовать.

«Что со мной происходит? — вдруг подумал Градов. — Раньше я не был столь щепетильным и, не задумываясь, послал бы солдата в самое пекло, конечно не подменяя себя. Теперь я стараюсь, если возможно, подменять их».

Он удивился, но не осудил себя. «Они очень разные, мои солдаты, но я готов сделать что угодно, лишь бы не подвергать их опасности. Всех, даже Тимашука, который становится невыносим. Придется этим солдатом заняться всерьез, — огрызается, вступает в пререкания. Приказания выполняет, но держится вызывающе. Одно время как будто начал исправляться, стал мягче, а сейчас снова угрюм и резок. Сегодня вел себя на глазах у всего взвода просто возмутительно, прощать такое поведение нельзя».

— Дневальный! Тимашука ко мне!

Солдат отодвинул брезентовый полог палатки.

— Нам нужно поговорить, Тимашук, садитесь. Кажется, с вами происходит что-то неладное.

— Креститесь. Не будет казаться.

— Что?! Да вы — с кем?! Опять за свое? Встать! Встать, как положено. Руки! Вот так. Теперь садитесь, приказываю.

— Сяду. Приказы я обязан выполнять. Устав знаю. Слово какое подобрали — «садитесь», хороших для меня не нашлось.

Градов сдержался, нарочито медленно закурил, успокаиваясь. Умышленно идет на обострение. Нарочно провоцирует. Зачем? Тимашук напрягся, словно готовился отбить нападение.

— Давайте поговорим по душам. Я рассчитываю на вашу откровенность.

— Зря. Просчитаетесь.

— И сейчас все делаю.

— Не спорю. Но как? Спустя рукава, лишь бы отвязаться. Держитесь вызывающе, бравируете неприглядным поведением. Зачем? Хотите нажить неприятности?

— Не привыкать.

— Напрасно не признаете ошибок. Разве я к вам несправедлив, придираюсь? Молчите?

— А чего говорить? Лялякать не люблю.

— В таком случае, — Градов приподнял бровь, — прошу ответить начистоту. Чем вызвано такое неправильное поведение? Дома все благополучно?

— Нормально. Стоит, не качается.

— А почему не навестили семью? Вам такую возможность предоставили, все завидовали, а вы отказались поехать домой. Почему?

— Это вас не касаемо.

— Хорошего командира все касается.

— Хорошего — да…

Тимашук нанес удар хладнокровно, испытующе взглянул на офицера: как отреагирует? Пусть кричит, ругает, хоть «на губу» сажает, лишь бы не лез в душу. Градов долго молчал.

— Сейчас не обо мне речь. Что все-таки с вами происходит? И не тяните, у меня еще дела есть. Слушаю вас, Тимашук! Не молчите, черт возьми! Почему я, как следователь, должен из вас по слову выжимать?

— Куда вам! Знаете, они какие? Но сейчас я бы и самого лучшего следователя послал к… Ничего не скажу! Ничего! Ничего!

Каменно-неподвижные брови офицера дрогнули.

— Прекратить истерику! Достаточно, Тимашук. Наслушался я дерзостей, хватит! Помнится, однажды я вас отстранял от работы — выводы вы не сделали. Вынужден отстранить и сейчас. Скажете старшине, чтобы нарядил вас на кухню. Товарищи будут снаряды обезвреживать, а вы — картошку чистить. Когда вернемся — вообще уйдете из взвода. Отчислим за невозможностью дальнейшего использования в пиротехническом подразделении. Я подам рапорт. Хотя с какой стати ожидать возвращения в часть? Завтра же откомандирую вас в часть, такие солдаты мне не нужны!

— А если я не желаю?! Придумали тоже — отчислить! Я с ребятами целый год, привык.

— Отвыкнете. В хозвзводе тоже живые люди служат, привыкнете к ним. Там спокойнее. Никто придираться не будет. Свободны, Тимашук!

— Товарищ лейтенант!

— Ступайте. Шагом марш!

— Товарищ командир! Владимир Иванович!

— Идите, Тимашук!

— Ну и пожалуйста! Не заплачу. Как-нибудь дослужу, не страшно.

Градов в ярости смял сигарету. «Наглец! Как посмел разговаривать с офицером! Ну, ты у меня попляшешь, характеристику я дам, не другой. Что на него напало? Арестовать?! Но какое впечатление это произведет на остальных, особенно перед ответственной работой? Выйдут на операцию подавленные… Ах, подонок! Совсем распустился — понимает, что радикальное решение здесь принять нельзя. Но уходить не хочет. Испугался. Если бы инцидент произошел при солдатах — загремел бы суток на пять, теперь придется ждать, кончим работу, вернемся в часть, — тогда получит на всю катушку…»

В палатку негромко поскреблись. Бестелесной тенью проскользнул Бурочкин.

— Не сердитесь, товарищ лейтенант, но я все слышал. Так получилось. Я был рядом, а вы говорили громко…

— Вам что?

— Пожалуйста, не обижайтесь на Тимашука. У него большие неприятности. Целая драма. — Волнуясь и спеша, Бурочкин рассказал о Наташе и о том, что произошло на озере. Градов сердито сопел, но не перебивал, хотя вид у командира был на редкость сердитый. — Наташа же ничего не знала и была просто ошеломлена. Конечно, Толя должен был ей сам рассказать, но боялся.

— Он вроде не робкого десятка… Но кто додумался передать девчонке? Какой болван?

— Фамилия сейчас не имеет значения. Но сделал это не глупец, а негодяй!

Градов не ответил. Они вышли из палатки. Густели зыбкие летние сумерки. Теплый воздух ленивыми волнами накатывался с луга, приносил запах распускающихся ночных цветов. Лопушистыми языками лизал темное небо огонь. Солдаты сидели у костра, негромко пели, гудела гитара.

Бурочкин и Градов до рассвета слушали нехитрые песенки Горбача. Бурочкин тихонько подпевал; Градов, закинув руки за голову, лежал навзничь на охапках пахучей травы, смотрел, как блекнут и гаснут далекие звезды, светлеет горизонт, отбивал такт на пряжке ремня, думал о своем.

Случилось это в техникуме.

Школу Градов закончил семнадцати лет, год терять не хотел, поступил в электромеханический на третий курс. Но проучился недолго и внезапно из техникума ушел, удивив всех, кроме однокурсников: они догадывались о причинах.

В первый день перезнакомился со всей группой, особо отметил смуглую девушку с большими серыми глазами. Новичок тоже заинтересовал смуглянку, на последней лекции она села рядом. Градов держался непринужденно, они проболтали до звонка, а назавтра опять сели вместе.

После занятий Градов проводил Лену домой. В субботу были в кино, в воскресенье долго бродили по набережной Москвы-реки. В тот вечер Градов поцеловал девушку — робко, неуклюже. Лена прижалась и нему, тихо засмеялась:

— Ничегошеньки не умеешь. Губы должны быть влажными…

От ее поцелуя пошла кругом голова. Градов шел до самого дома, не чувствуя усталости. Он готов был идти дальше.

Градов не отходил от Лены. Ловил насмешливые взгляды, многозначительные улыбочки, слышал прозрачные намеки. Все это не имело никакого значений — он был счастлив.

Нужно все рассказать родителям. Они, естественно, не одобрят намерения жениться, придется уговаривать. Они поймут. Лучше всего рассказать за воскресным ужином. Однако отец уехал в командировку, и разговор пришлось отложить. Досадно! Ждать целую неделю.

Разговор состоялся, причем пренеприятный. Отец жестоко высмеял его — женатому некогда думать об учебе, о военной карьере: придется зарабатывать на жизнь. А военное училище? Пойдут дети… Мать слушала в болью и тревогой, вступилась за сына. Отец, вглядываясь в осунувшееся лицо юноши, добавил:

— Я высказал свои соображения, ты взрослый, решай сам. В твоем возрасте говорить о женитьбе просто смешно — вас даже не распишут. Впрочем, повторяю, дело твое, личное, я вмешиваться не намерен. О матери не говорю, видишь, в каком она состоянии, тут тебе поддержка обеспечена. Разумеется, я тоже буду помогать — надо же вас на ноги поставить. Семья называется, черт подери!

Подключился дед, он не привык колебаться:

— Давай, Володька! По-буденновски, по-нашему: приспичило — руби сплеча! А насчет денег не сомневайся, помогу, мне генеральской пенсии хватает.

Дед нажал на сына. Соединенными усилиями уломали, — поворчав в меру, отец смягчился:

— Ты хоть приведи ее, познакомь. Жених!

Но знакомство не состоялось.

Вечером Лена не пришла. Градов долго ждал на набережной, телефона у девушки не было. Домой возвратился встревоженный: не заболела ли? Утром в техникуме он увидел Лену. Спокойная, веселая, она, кивнув, прошла на последнюю парту к подружке. Градов едва дождался звонка.

— Что случилось? Ты плохо себя чувствовала?

— Нет, все хорошо, спасибо.

— Но почему же…

— Ах, да! Извини, просто не смогла.

Лена нетерпеливо оглядывалась, будто искала кого-то и не находила. Взгляд текуч, неуловим.

— Я ждал…

— Не дуйся, пожалуйста. Тебе не идет… Куда Валюшка запропастилась? Конспекты у нее… Наверно, в буфет побежала.

— Я тоже туда собрался. Проводить?

Они условились о встрече. Градов лекции не записывал, поглядывал на Лену, девушка его не замечала.

Градов прождал на набережной до полуночи. Назавтра Лена снова сидела на задней скамье, оживленно болтала с подругой, Градова по-прежнему не замечала. На перемене он подошел, Лена рассеянно сослалась на занятость: нужно подготовиться к зачету… С большим трудом Градов уговорил ее пойти в кино.

Он стоял у входа, пока не кончился сеанс. Тогда он бросил билеты в урну и пошел к Лене.

Войти не осмелился, стоял у дома, смотрел в освещенный проем окна, пытаясь разглядеть за занавеской знакомый силуэт. Ему было стыдно и больно. Он начиная понимать, что это конец, почти уверился в этом и недоумевал. Почему? В чем он провинился?

Заснуть он не мог. Сомнения разрешились на семинаре. Студенты покидали аудиторию, пряча зачетные книжки. Осталась Валюшка. Градов дожидался ее в коридоре, чтобы расспросить о Лене. Валюшка вылетела из комнаты с восторженным воплем и наткнулась на Градова. Он густо покраснел. Девушка пожалела паренька — печальный, недоумевающий.

— Пойми правильно, Володя. Лена моя подруга. Не должна я говорить, но придется — она поступила гадко, Ты доверчивый, наивный, не испорченный. Поверил — и зря. Она тебя не любит.

— Но… мы встречались…

— Притворство. Игра.

— Не может быть! — Он готов был кричать. Как же так! Он рассказал родителям. Они хотят познакомиться с невестой. Мать хлопочет насчет свадьбы. — Нет, не верю.

— К сожалению, это правда. Печально, но факт. Тебя разыграли, Володя. Новичка всегда обсуждают, ты не исключение, кости тебе перемывали еще на первой лекции. Ленка заявила, что запросто закрутит тебе голову. Поспорила на десять пирожных! Обожает эклеры… И выиграла. Не хотела я тебе говорить, но вижу, как ты мучаешься.

Утром Градов забрал документы и ушел из техникума, не прощаясь.

Разгоралась зорька. Небо розовело. Кольцо оцепления миновала группа людей. Защитные гимнастерки, фуражки пиротехников резко контрастировали с штатскими костюмами и шляпами. Гладко выбритый, затянутый портупеей, Градов коротко обрисовал обстановку:

— Посторонних прошу удалиться. О ходе работ будем сообщать каждые полчаса. Водителю бульдозера остаться. Прищемихин, проводите товарищей в укрытие.

Градов, Доценко и бульдозерист, высокий, красивый парень с косо подрубленными бачками, в неизменной канареечной рубашке, пошли к застывшей вдали махине. Осмотрели неподвижный бульдозер. Градов взглянул на часы:

— Приступайте, товарищ водитель. Успеха вам.

— Благодарствую.

Бульдозерист погладил бок машины, отдернул руку, словно обжегся, расстегнул ворот, ослабил узел галстука.

— Не подгоняйте, начальники. Дело серьезно, как бы не погореть. Дай подумать, лейтенант.

— Конечно, конечно, пожалуйста. Мы тоже не сразу к работе приступаем, обдумываем, с чего начать, как подойти. Сколько вам времени нужно на размышления?

— Минут десять…

Через полтора часа Градов подошел к бульдозеристу:

— Ну?!

Парень будто проснулся:

— Нет, уважаемый. Мне еще жизнь не надоела. По снарядам ездить не обучен. По камням, канавам — пожалуйста, а по бомбам — не пойдет такое…

— Очевидно, вы, — терпеливо сказал Градов, — не уяснили всей серьезности ситуации. Целый район парализован, жизнь практически замерла, Все учреждения, учебные заведения прекратили работу, предприятия остановлены. Государство несет убытки, каждая минута стоит больших денег.

— А как же! Само собой.

— Страдают люди, лишившиеся нормальных условий, врачи не могут лечить больных, студенты — учиться, эвакуированное население терпит немалые трудности…

— А как же! Такую орду разместить — что стоит!

— Совершенно справедливо. Рад, что вы поняли. Уверяю, была бы малейшая возможность снять бульдозер с помощью механизмов, вас не потревожили бы, Но автокран бессилен.

— Очень правильно — такую тушу автокрану не взять.

— Да-да. А тяжелый кран можно подогнать только через неделю. Остается отвести бульдозер своим ходом. Вы знаете свою машину…

— Каждый винтик! Третий год на ней пашу…

— Отлично. Вам, как говорится, и карты в руки. Попробуйте осторожно съехать со снарядов. Вы машину свою изучили, у чужого водителя она может закапризничать.

— Во-во! Моя лошадка с характером.

— Значит, договорились? Спасибо вам великое. Садитесь, включайте двигатель. Солдат отправим в укрытие…

— Вон как! Сами попрячетесь, а я здесь один должен ковыряться?

— Одного не оставим.

— Нет, лейтенант, не агитируй, не согласный я. Поешь ты сладко, а похмелье будет горькое. Жизнь у меня одна, второй не будет. И глазами не сверкай — не пугливый. И вам не подчиненный. Солдатам своим можешь приказывать, а мне не имеешь права.

— Никто не приказывает, — голос Градова рвался. — Вас просят…

— Хлопчик, — мирно, как-то по-домашнему осведомился Доценко, — так ты… той… не хочешь?

— Отказываюсь. Что хотите делайте, бульдозер не поведу. Уходить надо, пока не взорвалось. Смекните, умные головы, сколько машина весит? И такой слон на снаряды навалился! Шевельнешь бульдозер — они разом жахнут! Нет моего согласия!

— Не понимаешь, хлопчик, задачи. Значения…

— Отставить! — Градов кипел. — Упрашивать трусливого наглеца — есть ли страшнее унижение? Прекратите, Доценко! Этому типу плевать на родной город, на народные деньги и человеческие жизни!

— «Человеческие»! А моя — овечья? Вы о ней позаботились? — ощетинился бульдозерист. — Мне моя важна, собственная. Никто мне другую не подарит, ежели я с вашими игрушками поиграю!

— Вы — подлый трус! Убирайтесь!

— Ругаться и власть показывать всякий мастак. Две звездочки навесил, раскомандовался, генерал! Командовать легко, сами удерете, а водитель выкручивайся как знаешь. Глотку драть все начальники умеют. Номер не пройдет! И нечего на психику давить: согласия не получите. Еще оскорбляет! Чем ругаться — сами садитесь за рычаги, попробуйте прокатиться. Другим предлагать легко… — Парень захлебывался от злости.

Градов пожалел, что сорвался, такое случилось впервые. Нехорошо получилось, нескладно. Бульдозерист тоже успокоился, как будто смягчился. По-хорошему надо подойти, объяснить по-человечески, а не кричать… Градов готов был извиниться.

— Вы, лейтенант, на меня набросились, как пса цепная. А разобраться — за что? Я не у вас под начали состою, зачем на меня кричать? Приказов ваших я не слушаю, выполнять их не обязан, я не солдат, а гражданский, вольный и свободный как птица. А вы командуете. Не проходит такое, лейтенант! Вот если бы рацпредложение сделали — другие пироги. Не бутылку клянчу, упаси господи! Хотя по объему работы не бутылкой — ящиком коньяка пахнет. С учетом вредности производства. Хе-хе. По справедливости, конечно… Но плохого не подумайте: я непьющий, бутылки не надо и ящика тоже. Сухим пайком возьму. Канадские тугрики завсегда пригодятся, но, поскольку канадских у вас нет, так и быть, приму отечественными. Вроде премии, прогрессивки за сверхурочную, ночную, скажем, работу. Оформляйте как угодно — мне едино, что хрен, что мякина, лишь бы платили. В таком разе соглашусь. Если в сумме сойдемся.

Градов, Доценко и подошедший с донесением Солёнов изумленно слушали бесстыдную «просьбицу». Бульдозерист скромно потупился, вытирая руки ветошью: готов сесть в машину, как только

— Что скажете, лейтенант? Каково будет ваше решеньице? Думаете, сорвать желаю? Я не калымщик, не шабашник, не хапуга. Рубликов за триста, так и быть, сдерну. Рискну.

Пиротехников охватило странное оцепенение. Солёнов прохрипел сдавленным голосом:

— Ты! Так твою, растак и разэдак! Собакин сын! У тебя зубы есть? Сейчас не будет!

— Но-но! Не очень… — Бульдозерист попятился. Солёнов шел за ним, прижав к выпуклой груди кулаки, остановился, разгладил смятую записку, аккуратно положил на капот бульдозера, шагнул вперед.

— Отставить! — опомнился Градов. — Вы откуда, Солёнов?

— С донесением, товарищ лейтенант. Вот записка. А теперь этой падали поднесу по-гвардейски!

— Не сметь!.. А вы… вы нам не нужны. Свободны. — Градов повернулся к бульдозеристу спиной; Солёнов, покосившись на командира, прошипел:

— Ноги есть? Ходить умеешь? Пшел к трепаной бабушке!

Бульдозерист обиженно пожал плечами, Солёнов умоляюще прижал к груди широкие ладони.

— Разрешите проводить, товарищ командир? Я мигом! Культурненько…

— Не надо, Вася… Я б его сам… проводил в рай без пересадки. Стрелять надо таких мерзавцев! К сожалению, нельзя. Пальцем тронуть нельзя. На нас военная форма, мы солдаты… Лучше подумаем, что теперь делать. Бульдозер убирать надо — без этого нельзя работать… А вы… уходите.

— Я не гордый. С нашим удовольствием. Вот ключ, пробуйте. Может, получится. Но я останусь, мне любопытно. Побуду в сторонке, погляжу, что у вас получится. Старшина, одолжи бинокль.

Доценко глянул на парня, и тот испарился.

— Зря враженяку отпустили, уговорили бы как-нибудь. Поторопились!

— Нет, Семен Михайлович. Не к лицу нам заискивать перед всякой швалью, шкурником. Стыдно! Унижаемся, просим, а он — за деньги. Неслыханно! Не хотел я Солёнова останавливать. Ладно, обойдемся, придумаем что-нибудь.

Солёнов растрогался:

— Товарищ лейтенант! Дайте я эту тачку сволоку. Уберу к черту. У меня получится, я же шофер первого класса, на легковушках зубы проел, грузовые водил, бульдю запросто погоню. Что в нем мудреного? Схема примитивная. Можно?

— Спасибо, товарищ Солёнов. Возвращайтесь к машине, отгоните ее подальше. А вы, Семен Михайлович, проследите, чтобы солдаты находились в укрытии и ни в коем случае не вылезали. Знаю я их… Выполняйте!

Доценко и Солёнов не шевельнулись.

— Я сам поведу бульдозер! Я — командир, старший по званию, мне принимать решение. На уборочной машину водить приходилось, вернее, трактор, заменял заболевшего тракториста. Справлюсь.

Доценко побледнел.

— Как бы беды не случилось, командир. Не дай боже, щось не те включите… Вон под левой гусеницей артиллерийский выстрел застрял, гильза лопнутая, долго ли до несчастья? И под другой снаряды, и под брюхом… Отступитесь, розумиете? Вызовем подмогу из части. Попросим другого бульдозериста.

— Здесь не профсоюзное собрание, старшина! Обойдемся без дебатов. Ступайте. Это приказ!

Доценко и Солёнов ссутулились, словно тащили стокилограммовые бомбы.

Градов остался один. Прислонился к бульдозеру, ощущая нагретый солнцем металл. Пьяняще пахла разверстая земля, тонкий аромат цветов поднимался с луговины.

Очень хотелось курить. Градов жевал незажженную сигарету. Снял фуражку. Ветер играл мягкими русыми волосами. Офицер смотрел на опустевшую строительную площадку, дальний луг, синий частокол хвойника на светлом горизонте. Затем взглянул на часы и выплюнул размокшую сигарету. Обошел бульдозер, зачем-то посчитал снаряды и выстрелы, торчащие из-под гусениц, сбился, но пересчитывать не стал. Влез в кабину, надел фуражку, привычным жестом проверил расположение кокарды и взялся за рычаги.

Внезапно стало так жутко, что перехватило дыхание. От недостатка воздуха стиснуло грудь, заколотилось сердце. Ноги сделались ватными, тело невесомым, в уши толчками била кровь… Бежать! Бежать!

Градов вцепился в рычаги, руки одеревенели; хрустнул пластмассовый шарик переключателя скоростей, острые обломки врезались в ладонь, боли Градов не почувствовал. Крепче стиснул рычаги, запрокинул голову.

Чистое, синее-синее небо, промытое ночным дождем, просушенное теплым ветром. Непривычная уху тишина. Смолкли кузнечики, цикады, не жужжали бронзовики, не слышно басовитого гудения шмелей, не чирикали птицы. Тишина.

Но вот послышался шелест, тугой посвист крыльев. С карниза школы вспорхнули голуби. Белые птицы плавали в бездонной синеве.

Выросший на окраине, Градов, как многие московские мальчишки, любил голубей. Часами топтался на раскаленной крыше, размахивал шестом с тряпкой, пронзительно свистел в два пальца. Голубей водил отменных — турманов, почтарей, гордых красавцев хохлачей, дутышей.

Сердце замирало от крутых виражей, голуби планировали, кувыркались, взмывая ввысь, и рассыпались, как праздничный фейерверк.

А страх таял, таял…

Градов опустил голову, сдвинул на бровь фуражку и включил зажигание.

Двигатель завелся сразу. Градов погонял его на малых оборотах, прислушался к размеренному дыханию мотора. Потом двинул бульдозер вперед.

В уши ворвался визг, скрежет. Скрежетало сильнее, сильнее… Хрустнуло, затрещало. Из-под проворачивающихся гусениц выкатывались серебристые реактивные снаряды. Бульдозер оскальзывался: буксовал, давя, разминая, корежа, расшвыривая снаряды, втаптывал в измочаленный грунт. Говорят, в момент смертельной угрозы перед человеком, словно в мгновенно прокрученном фильме, проходит вся его жизнь. Он отчетливо, будто наяву, видит ярчайшие эпизоды. Градов не видел ничего. Кроме рычагов.

Он крутнул машину вправо — снова визжащий скрежет. Выровнял — визжащий свист иглами впивался в мозг. Но бульдозер, утробно рыча, двигался, полз. Гусеницы проворачивались, раскатывали, выхватывали, вырывали из рыхлой почвы снаряды, таившиеся под тонким слоем земли. Бульдозер всей тяжестью наваливался на боеприпасы, вдавливал их в землю, вминал, втаптывал, плющил авиационные бомбы, полз по серебристо-серым тушкам реактивных мин и зажигательных бомб, крушил, ломал, дробил, раскалывал на части; желтоватое, бурое, белое взрывное вещество вываливалось, высыпалось наружу, трухой, густой, комковатой пылью оседало на гусеницах — не пыль, а тринитротолуол, или тротил, — самая мощная взрывчатка периода минувшей войны — густым слоем рассыпался вокруг…

Искра! Одна искра! Взорвется снаряд — и тотчас детонирует весь склад. Мощный удар, пламя до неба — и черная, выжженная пустыня, засеянная обломками разрушенных, сметенных зданий.

Одна искра.

Канава! Градов едва успел вывернуть тяжелую машину, резко надавил на тормоза, с маху ткнулся лбом в железную стойку. Мир стал розовым, рычаги скользкими и норовистыми. Рукавом Градов вытер кровь с лица, намертво сжал пальцы на рычагах.

Канава! Тормоз. Задний ход. Поворот. Мелодичный звон. Нарастает, нарастает. Ресницы склеились, руки не оторвать от рычагов. Градов потерся лицом о щиток с приборами. Надавил на глазные яблоки — оранжевые, синие, красные поплыли круги. Вытер глаза. С пологого холмика медленно катится двухметровая перистая мина от шестиствольного миномета, набирает разбег. Катится прямо на бульдозер. Вывести из-под удара? Развернуться? Не успеть. Мина катится. Задержалась на неровности: камень, щепка… Вот опять. Если стукнет головкой, взрывателем…

Взревел двигатель, машину окутала смрадная гарь. Кажется, что-то с коробкой скоростей, заело переключатель. Градов всю силу вложил в руки, осколки колпачка скребут по кости, ладонь искромсана, боли нет, ладоням горячо и мокро. Мина накатывается, медленно, неуклонно. Задний ход! Но позади валяются снаряды. Мина, нацеленная на

Хруст, хруст, хруст. Чугунный глухой удар. Треск. Влево, влево, вперед! Круче, круче!..

От содрогания почвы рушится песчаный холм, с которого сползает мина. Ясно видны глубокие борозды от оперения стабилизатора — коричневые, влажные. Песок струится, мина ползет…

Встречи не избежать. Градов зажмурился. Удар. Глохнет мотор.

Мина ударила по касательной. «Щекой».

Двигатель заработал. Солнце бьет в глаза. Мир яркий, цветной, контрастный, — серебристые, зеленые, серые тела снарядов, желтый песок, рыжая глина, сочная зелень высокой травы. Синяя высь.

Вперед!

Опасная зона позади. Вперед! Только вперед!

Градов выжимал предельную скорость. Дальше! Дальше, дальше от мягкой, предательски податливой ямы, она засасывала подобно трясине, щетинясь белесыми концевинами снарядов.

* * *

Солдаты грудились у стереотрубы, недоуменно молчали. В чем дело? Командир сел в бульдозер, положил руки на рычаги управления и вот уже минут сорок сидит так, без движения. Забыл, как дорого время? Заснул? Вскоре солдаты обратили внимание на новую странность. Обычно шофер, механик-водитель танка, бульдозерист, всякий, кто управляет автомашиной, мотоциклом, велосипедом или иным движущимся средством, смотрит не влево, не вправо, не назад, а прямо перед собой, на дорогу.

Лейтенант Градов смотрел вверх.

— Дорогу в рай высматривает, — заметил Горбач.

На него обрушились скопом:

— Молчи, идиот!

— За такие шуточки знаешь что полагается? Святым кулаком по окаянной шее!

Когда бульдозер двинулся, у всех перехватило горло. Солдаты застыли, задыхаясь. Солёнов, подрагивая толстыми губами, приговаривал, словно отдавал команду:

— Прямо, прямо, левее выворачивай!.. Так. Давай, давай, командир! Работай…

Нелепые повороты и неуклюжее рысканье тяжелой машины привели Солёнова в бешенство:

— Что он? Что делает? Куда попер, в гроб твою душу!

— Засохни, таксист! — прикрикнул Юрский.

Солёнов заколотил тяжелыми кулаками в грудь.

— Ведь завалит машину! В канаву залетит!

Внезапно Солёнов умолк. Бульдозер вырвался на равнину, пополз вперед, но двигался как-то странно, зигзагом.

— Братцы! Командир ослеп! Змейкой идет.

— Ребята, за мной! — Бурочкин вылетел из укрытия. За ним устремились остальные.

— Куда?! — гаркнул Доценко. — Без приказа?

Но солдаты уже мчались к рыскавшему на поле бульдозеру, обгоняя друг друга, и старшина, плюнув с досады, побежал за ними.

Но разве таких легконогих догонишь? Вытирая багровое лицо, Доценко задыхался, вдалеке мелькала широкая спинища Прищемихина. И этот туда же! Замкомвзвода называется!

Прищемихин обернулся, Доценко потряс кулаком:

— Стой! Стой, козел безрогий!

Но Прищемихин, сделав вид, что не расслышал, помчался дальше.

Бульдозер, рыская из стороны в сторону, с ходу воткнулся в кучу песка. Градов крепко ударился грудью, двигатель зачихал и заглох. Бульдозер облепили солдаты.

Они кричали, смеялись, тесня друг друга, тянулись к командиру, он видел широко разинутые рты, вспухшие щеки, но криков не слышал. Молча смотрел на солдат, а они орали от восторга, швыряли к голубому небу пилотки, смеялись.

— Ребята! — пронзительно вскрикнул Бурочкин. — Он не может выйти!

Шум разом утих. Солёнов подскочил к дверце.

Заклинило!

Рванул, едва не сорвал с петель, дверца легко подалась. Градов виновато улыбался. Он действительно не мог встать, сказалось сильнейшее нервное напряжение, руки прикипели к рычагам.

Ему силой разжали пальцы, вынесли из машины; он стоял, покачиваясь, кружилась голова, горела пораненная кожа на лбу, а его обнимали, целовали; колол, щекотал усищами Доценко.

— Качать командира!

Его подбрасывали солдатские руки — сильные, мускулистые, ласковые, добрые.

Градова опустили на землю — он пошатнулся. Его подхватили, обняли. Вокруг — смеющиеся, разгоряченные лица. Радостные, веселые.

— Командир! — кричал Горбач. — Вы настоящий герой!

— Что?! — Градов озадаченно наморщил лоб. — Ты это брось…

Он еще нетвердо стоял на ногах, голова кружилась.

А вокруг шумели солдаты, Градову казалось, что он в праздничной, бурлящей толпе. Потом он одернул гимнастерку, поправил ремень, хотел надвинуть фуражку — ее предупредительно подал Юрский — на лоб. Больно — мешали лоскутья залохматившейся кожи. Решительно поправил фуражку:

— По местам!

11

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

Отпросившись у начальства, Градов поехал в город. Возле приземистого здания техникума изнывали от зноя заочники. В приемной директора топтались студенты; за пишущей машинкой сидела миловидная девушка с модной прической.

— Вы к директору, товарищ военный? Придется подождать. Отдохните, вот свежие газеты.

— Спасибо. Директора тревожить незачем. Я к вам, Наташа.

— Вы меня знаете?

Наташа недоуменно привстала. Градов досадовал, к разговору прислушивались посетители. Еще истолкуют по-своему.

— Я по делу, — официальным тоном произнес офицер и неприязненно покосился на очередь.

— Одну минуту…

Наташа вышла из комнаты, возвратилась с пожилой женщиной, которая села за Наташин стол, придвинула машинку. Наташа кивнула Градову, они вышли в коридор, отыскали свободную аудиторию. Очевидно, только что кончилась лекция, классная доска пестрела формулами. Наташа села за парту, Градов остался у доски.

— Экзаменатор и первокурсница. Сейчас вы потребуете зачетку и закатите мне «двойку».

Градов не поддержал шутку. Наташа нахмурилась.

— Итак, о чем будем говорить?

— Вернее — о ком.

— Ах, вот оно что! Вы от Анатолия? Напрасно теряете время. Эту тему я обсуждать не намерена. «Кто-то» мог сам прийти, а не подсылать товарища. Извините, у меня много работы.

Слегка озадаченный, Градов сухо проговорил!

— Нельзя ли без эмоций?

Девушка вспыхнула. Градов заторопился:

— Вторгаться в вашу личную жизнь не собираюсь, просто хочу внести ясность. Уверяю, встреча с вами удовольствия мне не доставляет.

— А я от нее в восторге! Прощайте.

— Подождите. — Градов взглянул на часы. — Я вас задержу максимум на пять минут.

— Поразительная настойчивость!

— Иронизируйте сколько угодно. Я беспокоюсь не о себе.

— Вы упорно пытаетесь защитить Толю. Он этого не заслуживает. Он ваш друг?

— Он мой солдат!

— Зачем вы за него хлопочете?

— Я не хлопочу, — рассердился Градов. — Я его защищаю! И не друг я ему вовсе.

— А пришли ходатайствовать. Странно!

— Вы бы сели… Дверь откроют — ушибут.

— Вы очень внимательны. Всего наилучшего.

— Но вы не выслушали меня!

— А что я должна выслушивать? Что вы можете мне сообщить? Анатолий — скрытный и лживый человек. Выдает себя за другого. Двоедушен. Хорошее — напоказ: чистенький, аккуратный, немногословный. С виду совестливый, скромник. А о плохом умалчивает. Приходится узнавать со стороны. Случайно. От других людей. Отвратительно!

— Верно: отвратительно узнавать от других.

— Послушайте! — Наташа залилась румянцем. — Как вы со мной разговариваете?

— А как прикажете говорить с человеком, который бросает друга в беде?

— О! Ну, знаете…

— Подождите. А если те, другие, кто выболтал вам о прошлом Анатолия, руководствовались недоброй целью?

— Значит, и приятели у него вероломные. Сплетники…

— Напрасно осуждаете Анатолия. Его жизнь не баловала. Не такой он плохой…

— Ходячая добродетель?

— А вы — злая. Впрочем, это закономерно.

— А вы… похожи на обиженного мальчика.

Оскорбленный Градов поперхнулся на полуслове. Пошел к двери.

— Теперь вы уходите? Мой черед вас удерживать? Так и быть, останусь. Послушаю, как

Наташа села. Насупившийся Градов набрал полную грудь воздуха, заморгал. Достоинства Тимашука припомнить трудно, зато недостатков хоть отбавляй. Что сказать? Эту самоуверенную девчонку не убедишь! Кукла! Бездушная, знающая себе цену, самовлюбленная. Ямочки на щеках… Убеждена в собственной неотразимости, а по сути — злая пустышка. Улыбается из-под опущенных ресниц. А глаза — омуты. Не затянут, не на того нарвалась. Чары не помогут, знаем цену. Ученые. Стой! Уж не кокетничает ли она в самом деле? Этого еще не хватало!

— Он же любит вас! Любит! Нужно быть поленом осиновым, чтобы это не замечать!

— Ого!

— Простите, погорячился.

Градов под пристальным взглядом смущался, краснел. «Боевой офицер, а теряюсь! Перед кем?» Конечно, Градову в боях участвовать не пришлось, поздно родился, но пиротехническая служба — тоже передовая: бои, победы, поражения. Слово командира — веское, командир рожден командовать, приказывать, а приказы должны выполняться. Градов, отдавая приказания резким, «командным» баском, требовательно сдвигал брови, улавливая в глазах искру протеста, несогласия, не терпел необоснованных возражений. Сейчас привычный тон неуместен, но как не уронить собственное достоинство в глазах этой ядовитой девицы? Урок, преподанный когда-то Леной, запомнился хорошо; Градов слушал Наташу, пренебрежительно улыбаясь: «Бойкая, Анатолия в страхе держишь, а мне безразлична, знаем вас…» Как всякий командир, Градов привык доводить дело до конца. Поэтому продолжал уговаривать Наташу, в душе кляня и ее и Тимашука. Девушка почувствовала, что сердитый лейтенант неспроста пожаловал, не зря так настойчив, видимо, есть для того основания. Почему он так рьяно заступается за Анатолия? Возможно, офицер в чем-то прав? Наташа чувствовала, что погорячилась…

— Хорошо. Если вы так настаиваете, я поговорю с Толей, передайте, что я жду его в воскресенье. Увольнительную, надеюсь, дадите?

— Это зависит от рядового Тимашука…

— Он постарается, — насмешливо сказала девушка. — А вы, пожалуйста, не дуйтесь.

Градов проглотил обиду.

— Напишите записку. Тимашук недоверчив.

— Усердно же вы заботитесь о подчиненных! Анатолий это, увы, не оценит.

— Напишите, пожалуйста.

— Послушайте, как вас зовут?

— Лейтенант Градов.

— Имя, надеюсь, у вас есть, товарищ грозный лейтенант?

— Владимир. Пишите.

Наташа положила перед собой чистый листок, конверт и задумалась. Градов смотрел в окно. Девушка написала несколько слов, зачеркнула, смяла листок, взяла новый. По лицу ее прошла тень.

…Градов возвращался в часть задумчивый. Сложны человеческие отношения. Характер у Наташи сильный, командовать начнет еще до свадьбы. А если не помирятся? Заклеивая конверт, девушка улыбалась загадочно — вдруг письмо не что иное, как прощальный привет! Стоит ли, в таком случае, его передавать?

Придется отдать, — разумеется, не самому, это исключено. Попросить дежурного по части? Часового на КПП? Тимашук спросит, кто принес.

Вечернюю поверку Градов приказал проводить замкомвзводу Прищемихину, а сам ходил по казарме, проверял заправочку коек, тумбочки. Прогуливаясь по спальне, незаметно положил письмо на койку Тимашука.

Тимашук увидел письмо издали. Почерк незнакомый. Дружки по колонии? Но как разыскали, он же никому не писал? Надорвал конверт, и строчки поплыли…

Давно «проиграли» отбой, солдаты заснули, а Тимашук все пытался понять, как письмо оказалось на его койке. Кто принес? Старшина? Прищемихин? Стоп? Командир здесь вертелся. Заправочку проверял. Он? Не может быть! Но штампа нет, пришло не по почте. Наташа прийти в часть не могла. Стоило тащиться из города, чтобы сообщить о разрыве. Проще опустить письмо в ящик. Возможно, она погорячилась, может, хочет напугать? Припугнуть, а потом простить. Она добрая. Оттого такая путаница, чтобы заставить его попотеть над загадкой, заставить думать. Он не думал. Следовало рассказать честно, все, как есть. Не было бы всей этой канители.

Тимашук повеселел, но, перечитав письмо, понял, что ошибся. Это конец. Он подошел к Градову:

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? Я вчера письмо нашел. На койке. — Тимашук выжидал. Градов рассеянно оглядывался. — Это вы… принесли?

На редкость неблагодарный тип! Сколько времени и нервов пришлось на него потратить, а толку чуть. Никаких признаков смущения. Не считает нужным извиниться за грубость. Полагает, что это в порядке вещей. Ровный, спокойный, помирился со своей девчонкой, а на остальное наплевать. Раскис, лейтенант, размагнитился. Думал, солдат исправляется, на верном пути, а он был угрюмым эгоистом, таким и остался. Что ж, мягкотелость наказана. Поделом! Не садись не в свои сани. Есть в роте секретарь комсомольского бюро, есть партгрупорг, политработник, — возможно, им удастся воспитать «трудновоспитуемого». Наконец, можно было подключить Бурочкина, «штатного» заступника и ходатая, а самому не лезть в эту кашу.

— Письмо? Почту у нас дневальный получает. А я командир взвода, а не письмоносец. Пора бы знать.

«Андрик, событие! Взводный получил правительственную награду. Еще не знаем, какую, но факт. Радуемся, как дети, даже сердечный страдалец Тимашук (есть в отделении такой, влюбленный Антропос). Лейтенант делает вид, что ему безразлично, но ходит именинником. Я ему по-хорошему завидую.

Настоящий герой! Я тебе писал о его подвиге. Видел бы, как он выводил бульдозер. Мы из укрытия наблюдали, в стереотрубу, потом выскочили — разве усидишь?

А каков мерзавец бульдозерист! Бросил машину, убежал, гнусный дезертир. Жаль, нельзя его к ответственности притянуть, нет такого закона, а надо бы его… Установили бы в мирное время моральный расстрел! Пишу, а всего трясет от злости. Существуют же у нас определенные нормы поведения, отношения к труду, к порученному делу. Есть, наконец, прекрасный документ — моральный кодекс строителя коммунизма.

Бульдозерист этот не рабочий, а сволочь!

Как командир вел бульдозер! Не дышал, ничего вокруг не видел. Даже нас. А мы орали от восторга, вытащили его из машины, качали. Совершен настоящий подвиг. Весь взвод гордится командиром.

Мне казалось, героям присущи особые качества. Герой в моем представлении — сильный, мужественный, с орлиным взором. Ничего подобного — обыкновенный человек. Помнишь «Марш веселых ребят» Дунаевского? «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Помнишь? Так вот, это, по идее правильное, положение нуждается в коррективах. Героем становится не любой, а в первую очередь тот, кто подготовлен к подвигу всесторонне — нравственно, физически, технически, кто отлично владеет своей профессией, прикладными знаниями, всем тем, что для свершения подвига пригодится, что поможет совершить подвиг. А солдат готовят к подвигам, «программируют» в нас будущий подвиг.

Мне выпало счастье служить у настоящего командира. Внешне сухой, строгий, но если присмотреться, узнать получше — человечный, душевный. Настоящий воспитатель. Настоящий офицер.

Весь взвод знает, что Тимашук и командир действуют друг на друга как взаимные раздражители. Пререкания, словопрения, наряды. И вот лейтенант, который не раз наказывал рядового Тимашука за разные прегрешения, пошел к его девушке, уговаривал помириться с Толькой, — они расплевались накануне по вине одного

Вчера приезжал генерал. От имени Президиума Верховного Совета вручал награды. Ордена двум сержантам, а нашему командиру — медаль «За отвагу».

Выбит на ней тяжелый танк старого образца и красным по белому надпись. Медаль серебряная, лента скромная, серенькая. Кто-то спросил командира — доволен ли? На дурачка зашикали. Лейтенант ответил бесхитростно: «Доволен».

Еще бы!

В тот день только и разговоров о наградах. Горбач деда вспоминал, у старика всего много. Но одно дело получить медаль на фронте, другое — сейчас. Лейтенанту все завидуют, даже Коркин. Я думал, он не станет восторгаться, скептик, но сегодня не отстал от других.

«Увесистая штучка! С такой на любой завод, в любой институт возьмут без звука. Похлеще школьной золотой — боевая! Институту лестно заполучить студента-героя. Можешь быть непроходимым дураком, а медаль любезно распахнет любые двери — блестит, а блеск ослепляет. Медаль — это дружеская рука, поможет в трудную минуту. Старайся, Витя, наградят — карьера обеспечена. Ради этого можно рисковать. Игра стоит свеч».

Мишка в своем репертуаре! Сугубо практический подход. Пожалуй, свои погоны младшего сержанта тоже рассматривает с этих позиций, авось пригодятся. Отвратительные рассуждения!

Андрик, прости — пишу в два приема. Дикая жара, мозги плавятся! Пропадаем на озере, купаемся всем отделением за минусом Тимашука — катается на лодке в полном одиночестве, — миссия лейтенанта и впрямь результатов не дала, Наташа Тольку не простила.

Лодка проплывает мимо, Тимашук машет фуражкой, Коркин машет в ответ как ни в чем не бывало. Вот выдержка! Мне от этого зрелища тошно — не могу забыть Мишкину подлость. Тимашук, бедняга, не подозревает о случившемся, иначе Мишке несдобровать…

Я дремал на горячем песке. Бычков и Юрский резались в шахматы. Они играют повсюду — в казарме, в столовой, в курилке, после отбоя в коридоре. Прищемихин грозился отобрать шахматишки, но сам — разрядник, на такое рука не поднимается. Солёнов, наш водитель, мирно похрапывает, солнцепек нипочем — лишь бы кормили. Горбач не расстается с зеркальцем, пыхтя изучает физиономию, подсчитывает веснушки и неожиданно заявляет, что собирается в школу парикмахеров.

Я удивленно молчу, Горбач пространно мотивирует. Профессия парикмахера кажется примитивной. Эстетика, художественный вкус, графика, моделирование, отечественные и международные конкурсы… Мастер высокого класса — художник, к нему записываются за месяц, как к знаменитому профессору. А какие прически делают!

— Обширные познания. Я, когда тебя впервые увидел, думал, ты парикмахерские стороной обходишь. Ох и грива была!

— Мимолетное увлечение. Дань моде. Я слежу за успехами парикмахерского дела, вырезки собираю. Даже в конкурсах участвовал.

— Брось заливать!

— Честное слово. В качестве клиента. У меня голова неправильной формы, а мастер картинку делал. Любил меня обрабатывать, призы на мне брал. Я все современные стрижки знаю — «молодежная со скобочкой», «бобрик», «элегант», «Ален Делон», есть такой французский киноактер, мальчик в большом порядке! И дамские прически изучал, в публичную библиотеку ездил, хотел в научный зал пробраться — не пустили, но упросил и книгу взял — интересную, зачитаешься. Прически разных эпох. Я и сейчас кое-что почитываю, конечно, в городе: в полковой библиотеке такую литературу не спросишь.

— В таком случае — поступай.

— Легко сказать! Желающих тьма, но меня, наверно, примут, как уволенного в запас воина.

Вот тебе и Горбач: легкомысленный пижон и хвастун! Оказывается, живет по строгому плану, знает, чего хочет, как Сережка Бычков, Юрский… Идет к намеченной цели, а мы над ним потешаемся. Пройдет время — и станет известным мастером, действительно к нему без записи не пробьешься.

Неплохо бы и нам с тобой, Андрик, пошевелить мозгами — куда пойдем после армии?

Обнимаю и жму твою добрую лапу.

Виктор».

Взвод в пути.

Командир озабочен, обстановка крайне неопределенная, сведения противоречивые. Снова и снова перечитывает заявку. Сухой, официальный документ лаконичен, трудно предугадать объем работ, затраченное время, неожиданности, с которыми постоянно сталкивается пиротехник. Ясно одно: объект обнаружен в районе строящейся ГЭС, а это налагает особую ответственность.

Градов продумывал возможные составы расчетов, оценивая каждого бойца, особо отмечая способных на самостоятельные решения. Плохо, что копать придется на территории ГЭС: в поле, лесу время не поджимает, начальство не торопит, сроками не ограничивает, забот меньше. Иное дело на строительстве. Стройка замерла. Государство несет значительный материальный ущерб. Время придется беречь. Надо продумать все до мелочей, но как предусмотреть трудности, которые могут возникнуть в процессе работ?

Строители наткнулись на авиационную бомбу. Город не раз подвергался интенсивным бомбардировкам, возможно, поблизости есть и другие бомбы. Градов потер висок, болела голова. Проблемы, проблемы. Несть числа. Сколько найдут боеприпасов? Их калибр? Типы взрывателей? Есть ли «ловушки»? Способы транспортировки? Извлечения? Обезвреживания? И многое другое. Офицер снял фуражку, подставил голову прохладному тугому ветру. Ветер нес запахи ночной свежести, аромат полевых цветов.

Светало.

Солдаты спали. Старший сержант Прищемихин, отодвинув брезентовый полог, задумчиво глядел на розовеющий край неба. Утром прибыли на место и сразу окунулись в гущу событий.

Тревожные расспросы местных руководителей, разъяренный начальник строительства: срываются сроки… Начальник с ходу ринулся в атаку:

— Начинайте, начинайте, лейтенант! Некогда волохаться. Разворачивайте свое хозяйство — и в атаку: сутки стоим!

— «Волохаться» не намерен, — сухо ответил Градов. — Прошу не торопить. Поспешность приведет к просчету, просчет — к трагедии. Люди в подразделении — опытные специалисты, в дополнительных указаниях или советах не нуждаются.

— Дискутировать не собираюсь, — нажимал взвинченный начальник. — Строительство осуществляется по графику, утвержденному правительством. Час простоя — семь тысяч рублей псу под хвост. Сорвутся утвержденные сроки, ГЭС не сдадим вовремя. Последствия, надеюсь, понятны?

— В общих чертах… Но при излишней поспешности сдавать вообще будет нечего. Какие последствия предвидите в таком случае?

После непродолжительной перепалки Градов предложил посторонним уйти. Распаленный начальник строительства запротестовал, но Градов остался непреклонен.

Два отделения послал на разведку, третье откапывало бомбу. Солдаты лопатами снимали верхний слой грунта, стараясь не задеть торчащий из земли обломок стабилизатора. Другие с миноискателями и ИФТом колесили окрест. Вскоре поступили донесения: нашли небольшую авиабомбу; на незначительной глубине бомбоискатель засек подозрительные объекты в четырех разных точках. Градов наносил данные на схему, солдаты отмечали находки вешками и флажками.

Юрский отбрасывал песок, расширял подход к корпусу авиабомбы, руками счищал с продолговатого тела комья влажной земли.

— Голубая!

Градов подошел к бомбе.

— Тонная!

Солдаты столпились у ямы, рассматривали бомбу. Ее величина поражала.

— Каково было нашим, когда такие бомбы падали!

— Махина…

— У меня дед воевал под Курском, — обстоятельно начал Горбач. — Под жуткие бомбежки попадал. И…

— Хватит! — оборвал Юрский. — Давайте работать.

— Не спешите, — сказал Градов. — Изучим корпус. Кое-что уже можно определить, хотя большая часть боеприпаса еще в земле. Видите, на корпусе просматриваются буквы. Юрский, что там написано?

— «SD»! Фашистская служба безопасности! Неужели эти палачи свою авиацию имели?!

— Плохо вы усвоили систему маркировки боеприпасов гитлеровской армии! «SD» означает, что корпус бомбы толстостенный, цельный, не сварной, то есть не состоит из отдельных, позже сваренных частей.

Бомба постепенно обнажалась. Время от времени Градов останавливал солдат и тщательно ее осматривал. Бомба косо уходила в грунт, это усложняло работу, — шевелить, тем более ронять боеприпас смертельно опасно.

Подступили новые донесения о взрывоопасных предметах. Градов сделал пометки на схеме, задумался: ее придется да вызывать подкрепление? Обошел участки расчетов, вернулся к третьему отделению. Коркин взволнованно доложил:

— Бомба покачивается! Пришлось прекратить работу.

Офицер спустился в котлован с Коркиным и Юрским. Втроем внимательно осмотрели громоздкую тушу бомбы. Выбрались наверх, командир созвал всех на техническое совещание:

— Давайте посоветуемся. Внешний осмотр бомбы позволяет сделать некоторые выводы. Известны калибр, устройство корпуса. Бомба снаряжена порошкообразным или плавленым взрывчатым веществом. Вероятнее, тротил, аммотол или аммонит. У большинства таких бомб часть заряда, плавленая, помещена в головном отсеке, остальное — порошкообразный заряд.

— У бомбы какой-то металлический пояс вокруг корпуса, — сказал Юрский.

— Бандаж. Для подвешивания к самолету. Бандаж нам не помеха, но вы, Юрский, действуете правильно: ничто не должно ускользнуть от пиротехника, ни одна мелочь. Какой же вывод? Надо определить взрыватель. Как известно, он расположен в головной части авиабомбы, а она скрыта в земле. Придется продолжить выемку грунта. Пробьем узкий ход к головной части. Бомбу не двигать ни в коем случае — взрыватель неизвестен, значит, предельно опасен: кто знает, какую каверзу подготовили фашисты. Бычков, Бурочкин, приступайте!..

Солдаты пробивали лаз. Градов перебирал в памяти сходные конструкции, пытался по аналогии определить тип взрывателя, но их сотни!

— Чует сердце, бомба с секретом, — вздыхал Горбач. — Кошка дорогу перебежала. Черная. И понедельник сегодня, тяжелый день. Двойная примета.

— Минус на минус дает плюс, — возразил Юрский. — Суеверный ты тип, Горбач. В наш просвещенный век эдакая дремучая отсталость.

— Кончайте! — оборвал Солёнов. — Юрский! Как ты любишь языком чесать. Хоть сейчас помолчи.

— Что ты, Вася! Самое время для анекдотов. Поделись своим запасом.

— Прекратить разговоры! — скомандовал Коркин, озабоченно взглянув на часы. — Долго возимся.

Солдаты притихли. Из котлована доносилось прерывистое дыхание копающих.

— Просматривается маркировка взрывателя, — доложил командиру Бычков. — Сейчас прочитаю. «ELAZ-17».

— Немедленно покинуть котлован! Всем в укрытие!

Горбач вполголоса ругнул черного кота: наворожил, окаянец!

* * *

— Итак, взрыватель определен, мы располагаем исчерпывающей информацией. Взрыватель сложный, оборудован специальной ловушкой. Ситуация резко усложняется. — Градов достал из планшета книгу, полистал. — Да, несомненно, есть ловушка. Очень редко немцы использовали такие бомбы с обычными взрывателями. Рассчитывать на это не приходится. Теперь поразмыслим о взрывателе. В каких условиях он срабатывает? При сотрясении, плавном изменении первоначального положения авиабомбы, попытке перевернуть ее или извлечь взрыватель. Малейший толчок — и произойдет срабатывание.

«Срабатывание»! Бурочкин поежился. Сугубо технический термин, но что за ним кроется! Огонь, фонтан земли, грохот, мощная взрывволна. И нас нет. Жестоко пострадает гидроэлектростанция, а она почти готова.

— Учитывая сложность обстановки, — продолжал Градов, — я решил проконсультироваться у командования. Хочу посоветоваться и с местными инженерами. Расчету Коркина работу прекратить. Остальным — продолжать разведку. Младшему сержанту Коркину выставить охрану у бомбы, остальных бойцов отделения передайте Прищемихину, сами — останетесь здесь. Я скоро вернусь.

Градов возвратился довольный. Удалось связаться с командованием, получить консультацию крупного специалиста-пиротехника, обсудить план работ с членами специальной комиссии. Доценко наскоро покормил солдат, после чего Градов собрал всех у котлована.

— Продолжим работу. Имейте в виду, бомба с часовым механизмом. О причинах, в результате которых взрыватель не сработал при соприкосновении боеприпаса с поверхностью земли, остается догадываться. Возможно, часовой механизм поврежден от удара, — может быть, что-то заклинило, испортилась какая-то деталь… Ясно одно: двигать бомбу нельзя, значит, первый этап обезвреживания проводим на месте. Здесь. Просверлим корпус взрывателя, пройдем через электрическую часть в часовой механизм, зацементируем его. Наглухо зальем, прихватим детали, чтобы механизм не смог функционировать. Только тогда сможем извлечь боеприпас на поверхность.

Все сказанное налагает на нас особую ответственность. Солёнов! Приготовьте машину согласно габаритам авиабомбы. Все необходимое для транспортировки. Готовность на пять ноль-ноль. Коркин! Выделите расчет для сверления взрывателя. Прищемихину продолжать разведку. Я остаюсь с первым отделением. Старшине позаботиться о размещении личного состава, питании, охране места работ. Установить контакт с начальником оцепления. Сейчас всем — отдыхать.

Пиротехников разместили в студенческом общежитии — хозяева разъехались на практику и каникулы. Солдаты понимали: по степени ответственности и риска предстоит нечто из ряда вон выходящее. Удастся ли обезвредить бомбу? Градов отбирал бойцов для самого ответственного этапа — сверления корпуса. Можно, конечно, поставить любого, народ опытный. Любого, кроме Бурочкина, которого Градов продолжал считать слабым и неумелым, отдавая должное его упорству и смелости. Когда ворочали тяжелые снаряды Прищемихин и Солёнов, виртуозно вывинчивал взрыватели Юрский, обстоятельно, неторопливо, по-крестьянски укреплял тротиловые шашки к боеприпасам Тимашук, четко, скрупулезно соблюдая инструкции, работал Бычков, отлично справлявшийся с любым заданием, командир взвода был спокоен. Но Бурочкин…

Что поручить Коркину? Коркин — прямая противоположность Бурочкину. Худощавый, гибкий, как хлыст, отличный спортсмен — бокс, самбо, лыжи. Но скрытен, хитер, себе на уме. Классный специалист, требовательный командир отделения, достойная смена замкомвзвода Прищемихину. Может быть, стоит временно поручить Прищемихину командовать отделением? Сверхсрочник, опыта больше… Нет, не стоит. Коркин должен расти, работать самостоятельно, пусть руководит отделением, оправдывает звание младшего командира…

На рассвете Доценко разбудил солдат. Есть не хотелось, один Солёнов, как всегда, завтракал с аппетитом, по обыкновению, требовал добавки.

— Люди от волнения аппетит теряют, а ты лопаешь — за ушами трещит, — заметил Юрский.

— Слабонервные вы, — шамкнул набитым ртом Солёнов. — У шоферов закон — заправляться при любых обстоятельствах. Особенно перед дорогой на тот свет. В аду, говорят, не накормят, а на противоположное место я, как вы понимаете, не рассчитываю — водитель. Туда берут праведников вроде Бурочкина. Ты, Юрский, тоже не годишься — свистунов там не уважают.

— Жуй, желудок испортишь.

— Мой желудок луженый, любую пищу принимает с благодарностью. Все полезно, что в рот полезло. Так-то, товарищи интеллигенты, школьники и студенты и прочий ученый и шибко грамотный

— Школяров не трогай, — притворно рассердился Бычков. — Сочувствовать должен: после армии попотеем на экзаменах.

— Не лезьте в институты.

— Может, в таксисты податься?

— Тебя, Юрский, в таксомоторный парк не возьмут. Пассажиров заговоришь до потери сознания. Плесни-ка чайку, студент, а ты, Бурочкин, подкинь хлебца.

— У нас самообслуживание. — Бурочкин отвернулся. Когда же это кончится?! Все давно перестали его склонять, а Солёнов нет-нет и припомнит какой-нибудь промах.

— Витюнчик! — Солёнов облапил Бурочкина, как медведь. — Шутка в нашей военной профессии вроде хрена к холодцу. Не серчай. А хлеб все-таки передай, сделай милость.

Позавтракав, Градов и Доценко закурили. Старшина с наслаждением затягивался, пускал дым крупными кольцами. Градов думал о предстоящем инструктаже. Говорить с солдатами нужно дружески. Предстоит проявить максимум умения, выдержки и мужества — сверлить огромную бомбу, начиненную почти тысячей килограммов сильнейшей взрывчатки. Надо ободрить солдат теплым напутственным словом, отечески проникновенным, добрым. Но как?! Градов привык отдавать приказания, привык командовать. С подчиненными говорил строго официально, в редчайших случаях «срываясь» на «штатский» тон. Сейчас необходима задушевная беседа.

— Командир, — сказал Доценко, — просветите хлопцев. О мерах безопасности, про инструкцию. Як положено. Но це само собой, а вы побеседуйте з ними, як с хорошими приятелями. У вас в школе друзья были?

— Конечно.

— Добре. Так вообразите, что перед вами не солдаты, а хлопчики, с кем вы по чужим садам шастали.

Градов возмутился, хотел резко одернуть старшину, но вдруг, к своему ужасу, вспомнил: был такой грех… Градов открыл рот, но тут же сжал зубы. С ума сошел старшина?! В офицерском училище, еще задолго до него, усвоил Градов старую истину: солдату должно приказывать. Отдавая приказание резким, «командным», требовательным голосом, знал, что приказ будет выполнен. Как же можно в армии, да еще в такой ответственный момент, вдруг заговорить с солдатами «по-граждански»? Панибратство. Эдакое похлопывание по плечу: «Будь другом, сделай, пожалуйста, вот это и это…» Воспитываясь в семье кадрового военного, Градов с детства впитал любовь и уважение к дисциплине, к строжайшему соблюдению уставов. Поговорить, как с «хлопчиками, с кем по чужим садам шастали»!..

Нет, невозможно! Прямое надругательство над Уставом. Однако следует как-то смягчить, старшина не так уж не прав. Нужно поговорить с солдатами по душам, подобрать какие-то теплые слова. Какие? Черт, самое время их подыскивать!

— Будьте осмотрительны… ребята. (Дорого достались служаке-лейтенанту эти слова, едва выговорил.) Берегите себя. Думайте над каждым движением, действием. Ошибку не исправишь… Не забывайте, что в бомбе часовой механизм. Он давно остановился, выведен из строя, тем не менее периодически прослушивайте бомбу. Посверлите, послушайте, при малейшем подозрительном звуке сигнальте. Немедленно!

— Не беспокойтесь, товарищ командир, все будет хорошо.

— Спасибо, ребята…

Досадуя на собственную слабость, Градов скомандовал раскатисто и грозно:

— По местам! Коркин, ведите отделение.

— Слушаюсь, Отделение, шагом марш!

Градов взял дрель. Примерился. Пустил. Заскрежетал, завизжал прочный металл, дрель работала на больших оборотах, тонко взвизгивала, оскользаясь, звенела. Офицер выключил дрель, припал ухом к бомбе: тихо. Градов передал дрель Коркину:

— Давай! Пятнадцать минут. Каждые три минуты прослушивать и докладывать.

Коркин приложил сверло к незначительному углублению, смахнул горстку металлических опилок, они рассыпались серебристой пылью. Включил дрель. Работал четко, умело, в точности выполнял указания командира. Через четверть часа его сменил Бычков, Бычкова — Юрский. Бурочкин стоял в стороне, его не замечали.

Когда Коркин принял дрель у Тимашука, Бурочкин не выдержал:

— А я? Почему мне не даете?

Градов покачал головой, и Бурочкин потерял самообладание:

— До каких пор будут меня опекать?! Это невыносимо, оскорбительно! Я комсомолец! Дайте мне работу, такую, как всем. Не хочу оставаться в стороне, стыдно перед товарищами. Это просто издевательство!

«Нашел время, цыпленок!» Градов побагровел.

— Сядь. Сейчас тебе воды подадут, солдаты сбегают, А дрель пока отдохнет. Такой вариант тебя устроит?

У Бурочкина задрожали губы. Градов смягчился, положил ему руку на плечо:

— Эх, Витя, Витя…

— Простите меня…

— Пустяки… Чей черед? Бычкова? Ладно, пусть идет, Юрский тоже. А товарища Горбача мы потесним, впишем товарища Бурочкина. Почему? Очень просто — для соблюдения алфавита! Довольны, Горбач? Не ворчите, работы всем хватит. Готовься, Бурочкин, не пропусти очередь. Гляди в оба, зри в три. Есть у нас ловкачи-горбачи, мигом обставят.

— Дался вам Горбач! Горбач всегда как штык.

И вот дрель у Бурочкина бьется, как живая. Не завалить! Сверлить правильно. Держать дрель отвесно, не поломать сверло. Вот это работка! О такой Витя мечтать не мог, молоток держать не умел…

Прошло несколько минут. Бурочкин думал не о грозящей опасности, а как бы не напортить. Когда привык, приспособился, прорезались тревожные мысли.

Как поведет себя бомба? Дрель вибрирует, вызывает непрерывное сотрясение. Немецкие военные инженеры славились не только великолепным знанием дела, скрупулезной точностью, но и чрезвычайной изобретательностью. А если в бомбе вмонтирована долговременная, тщательно замаскированная хитроумная ловушка? Может, фашисты нарочно устроили, чтобы бомба взрывалась не сразу после падения, а сработала значительно позже, когда ее попытаются обезвредить?

Бурочкина лихорадило. Руки тряслись то ли от вибрации сверла, то ли от страха. Минуты тянулись томительно. Бурочкин расслабился, наклонил дрель, сверло завизжало, — вмиг солдат облился горячим потом. Жестоко выругав себя, выправил дрель. Сердце гулко колотилось, в висках стучало, уши пылали. Есть детская игра, сверстники увлекались ею в начальной школе. Полагалось встать в угол и не думать о белом медведе. Играли на честность, каждый должен откровенно сказать, о чем думает, стоя лицом к стене. К удивлению мальчишек, едва они становились в угол, стараясь не вспоминать об обитателе полярных широт, в памяти всплывал длинномордый, пушистый, косолапый хищник, и прогнать его было невозможно. Сейчас повторилось то же самое: Бурочкин приказывал себе забыть о бомбе, но это не удавалось.

Но белый медведь помог, прошло еще несколько минут. Вроде пора сменяться, а сменщика нет. Заснул, что ли, командир?! Раздался резкий, сухой щелчок. Солдат выронил дрель, вытаращил глаза. Клацая зубами, подобрал инструмент, автоматически обтер налипший песок. Держал дрель в вытянутых руках, оглохший от бешеных ударов сердца. Подошел Коркин. Бурочкин ошалело уставился на него.

— Ты зачем здесь? Что надо?

— Сменить тебя пришел. Э, что с тобой, Витя? Ты какой-то такой. Живот схватило?

— Сту-чит…

— Кто?!

— Стучит. В этой, как ее… В ней!

— В бомбе?! — Коркин сжался, бледность омыла щеки. — Замри! — Он припал к бомбе. От тишины звенело в ушах. Коркин облегченно вздохнул. — Галлюцинации. Перетрудился, Витюша. Иди отдыхай, я посверлю. Ох, черт! Что это?!

Снова сухо щелкнуло. Коркин завертелся, как обожженный. Щелк! Щелк! Щелк! Коркин попятился, побелел. И вдруг расхохотался до кашля, до рвоты; полились слезы, а он смеялся:

— Шишки! Шишки-пышки-растопышки!.. Ну, потеха!

Легкий ветер,

Коркин надрывался от кашля, смеялся, смеялся. Хохотал и Бурочкин, хотя зубы еще отбивали дробь. Облегченно, радостно — пронесло, пронесло! Коркин, посмеиваясь, поднял дрель, очистил сверло от опилок.

— Делу время, потехе час. Топай, Витя, поживее, не задерживайся.

Бурочкин козлом поскакал в укрытие и свалился на Горбача. Градов сидел на опрокинутом ящике.

— Как потрудился?

Вроде смеется? Бурочкин внимательно посмотрел на командира, на товарищей. Все повернулись к нему, Бурочкин приободрился.

— Последние новости! С сосны падают шишки… Налицо происки противника. Шишки вводят в заблуждение, отвлекают, так и запланировали бессовестные фашисты. Остальное в порядке.

— Шишки?.. Сколько прошли?

— Миллиметров тридцать.

Градов пометил в блокноте, встал, с сожалением оглядел измазанные сапоги.

— Погляжу, как отделенный управляется…

Командир ушел. Юрский проговорил:

— Дятел барабанит. Макушка сухая, сухостой. Обед выколачивает. Букашек, таракашек ловит, шишки роняет. Испугался, Витя, когда шишка стукнула?

— Чуть не умер.

Солдаты рассмеялись. Подбежал Бычков:

— Готово! Быстро готовьте раствор.

— Прошли?

— Ага. До конца.

— Ура!

— Чего орешь, Горбач? Быстрее, ребята, командир торопит. Готовьте все, что нужно для работы с цементатором. Тимашук, Юрский — к командиру. Бегом!

С машины сняли цементатор. Горбач принес бачок со смесью, Тимашук проверил исправность цементатора, соединил шлангом насос, бачок и герметизирующий колпак, затянул до отказа гайки болтов на крышке бачка насоса.

— Цементатор в исправности!

— Хорошо. Второму номеру расчета подкопать грунт под бомбой и укрепить цементатор.

Градов, Юрский и Тимашук спустились в котлован. Остальное по приказу командира вернулись в укрытие. Градов понаблюдал, как расчет устанавливает цементатор, помог Тимашуку приготовить смесь, отлив специальную жидкость из разных канистр.

— Заливай!

— Есть! Толковая вещь, товарищ лейтенант, сама за нас поработает. Молодец изобретатель, солдатские жизни сберег.

— Верно, Толя…

Тимашук обернулся — командир назвал его по имени? Градов, сосредоточенный, раскрасневшийся, тщательно проверял цементатор, несколько тщательнее, чем требовалось.

— Юрский, качай!

Солдат заработал насосом.

— Реже, не велосипед накачиваешь. Достаточно, давление создано. Тимашук, открывай кран бачка. Так. Теперь в укрытие. Быстро!..

— Запустили, — сообщил товарищам Юрский. — Наполняет бомбу наш боевой соратник и помощник товарищ Цементатор.

— Отдыхайте, — сказал Градов. — Скоро Родина позовет.

Через четверть часа офицер с расчетом цементатора направился к бомбе. Тимашук ослабил гайки болтов на крышке бачка, Юрский снял герметизирующий колпак и специальные цепи-крепления.

— Тимашук, посмотри, проник ли рабочий состав в отверстие на корпусе взрывателя?

— Проник. Только по малости обратно льется.

— Заткни отверстие щепкой! Юрский, опорожни цементатор. Идемте, товарищи, в нашем распоряжении час.

Самое мучительное для пиротехника — томиться без дела. Солдаты пытались найти хоть какое-то занятие — так легче. Солёнов проверял машину, издалека слышно было, как прогревал мотор. Горбач помогал товарищам очищать цементатор от рабочего состава, промывал бачок и шланги спиртом, ухмылялся:

— Васи нет — инфаркт бы от огорчения заработал! Такое добро переводим!

— Амбре, доложу вам! — Юрский мечтательно потянул носом. — Спиритус вини рефтификати. Высший сорт.

— Желаешь отхлебнуть? Отолью.

— Я тоби отолью! От я ж тоби отолью! — Это вернулся Доценко. Уставший, взмыленный…

— Я пошутил, Семен Михайлович. Еще вправду подумаете.

— Подумаю… Развлекаются тут, понимаешь, а мы на горбах снаряды таскаем. Порядочки в пиротехническом подразделении!

Через час Градов с двумя солдатами отправился к котловану. Вернулся удовлетворенный:

— Будем вывозить.

Погрузка шла медленно. Бурочкину предосторожности казались лишними — механизм прочно зацементирован.

— Возимся, деликатничаем. Давно бы закончили, отвезли…

— На тот свет успеешь.

Бурочкин швырял лопатой в кузов песок — готовил подстилку бомбе.

— Раствор проник во все щели, молотком не разобьешь. Чего бояться?

— Теоретически, — сказал Юрский. — А практически все может случиться, даже то, чего не может случиться.

— Словоблуд несчастный!

— А ты — экстремист! На что нас подбиваешь?! Ну, чего встопорщился? Ребята! Буря в стакане воды — Бурочкин разбушевался.

— Все оттого, что не доверяет технике, — заметил Бычков. — Гуманитарий. В армии приобщился — и сразу же с ней на «ты». Даже о оттенком пренебрежения, Техника этого не терпит!

— Балаболки! — рассердился Солёнов. — Работать за вас дядя будет? Серега верно говорит. На транспорте кто аварии делает? Новички. Не зеленые, а те, кто немного поездил. Научились водить и считают себя асами, лихачат. А потом — р-раз! И ваших нет. Веселее, братва!

— Разошелся Вася. Командует…

Солёнов и верно командовал. Когда наступало время вывозить боеприпасы, напускал важный вид, строго выговаривал солдатам, указывал, что и как делать. Он так увлекался, что порой не стеснялся командира. Градов не вмешивался — водитель хлопочет не напрасно.

Бомбу погрузили краном, отвезли в степь. После взрыва солдаты столпились у воронки, Юрский замерил глубину и диаметр.

— Восемь и двенадцать метров соответственно.

Желтая земля дымилась, остро пахла сгоревшей взрывчаткой. Бурочкин поискал осколки, не нашел.

— Засыплем воронку, товарищ лейтенант?

— Не стоит, — ответил вместо Градова Доценко. — Весной снеговая вода набежит, ставок образуется. Хлопчики местные спасибо скажут.

— Рыба заведется, — поддержал Тимашук, — рыбаки понаедут.

— Сомнительно, — протянул Юрский. — Но лягушки непременно. В любой луже живут. Бывало, ночами спать не давали, черти лапчатые, перепончатые…

— Ну пошли, перепончатые, — позвал Градов. — Нам еще столько прудов сооружать…

12

ДО ВЗРЫВА — МИНУТА…

— Придерживай, Юрский.

— Заноси конец. Витька, не спи на ходу!

Голубоватая, будто новенькая бомба мягко опустилась на дно кузова. Коркин вытер лоб.

— Родная сестричка покойной крестницы.

— Сколько их, куда их гонят? — Горбач подолом майки осушил багровое, веснушчатое лицо. — Скоро местность превратим в озерный край.

— Лунный ландшафт устроим, — поддакнул Юрский. — Отдохнем или сразу повезем?

— В могиле отдохнешь, — буркнул раздосадованный Солёнов. Он хотел поскорее вернуться в полк, в воскресенье свидание. И девушка стоящая…

Юрский скорчил испуганную физиономию:

— Фи! Какие мрачные намеки. Не совестно затевать загробные разговоры до обеда? Бесчувственный ты, Вася. Кремень.

— Молчи, студень! Собирайтесь, поедем.

— Студень — это вещь. С хреном…

Машина тронулась. Градов сидел в кабине мрачнее тучи. Не рассосалась горечь разочарования и унижения.

Перед отъездом Градова вызвали в штаб. Дежурный по части Гай вручил белоснежный конверт из плотной бумаги, с красивым, двухцветным грифом.

— Министерство обороны! С министром в дружеской переписке состоишь? Ай да Володя! Теперь перед тобой весь полк по стойке «смирно» встанет. Включая полковника. Выдающаяся личность…

— Не морочь голову, Гай. Давай депешу, не злоупотребляй властью.

— Спляшешь?

— Хоть на руках! Потом.

— Дудки! Хитрый какой! Найдешь тебя… Укатишь к своим бомбочкам, миночкам, манечкам…

— Мучитель. Отдай письмо!..

— Пляши.

— Не умею.

— Таких слов в армии нет! Выдай что-нибудь современное. Например, сиртаки.

В глазах Градова блеснула искорка.

— Так и быть. Что с тобой, злодеем, сделаешь, твоя власть. Но погоди, отыграюсь. Сейчас выйду на середину. Начинаю… Ух, ты! Генерал идет. Прямо сюда!

— Врешь?! Где?

— Глянь в окно. Беги, рапортуй, дежурный!

Гай оглянулся, Градов попытался выхватить конверт.

Они, пыхтя, возились в тесном караульном помещении. Гай опомниться не успел, как очутился на столе.

— Припечатал на лопатки. Чистый проигрыш. — Градов помог Гаю подняться, почиститься, поставил в гильзу рассыпавшиеся карандаши. — Тренироваться надо, Капитан, А не зарастать жирком на штабных должностях.

— На «губу» посадить, что ли? Нападение на старшего по званию при исполнении служебных обязанностей. Суток на пять тянет…

— Сначала дай письмо. После посадишь.

— Держи, — засмеялся Гай. — Я добрый. Мне выйти или отвернуться?

— Разрешаю остаться. Пиши рапорт…

Градов нетерпеливо разорвал конверт. Сел на подоконник.

«Уважаемый Владимир Иванович!

Ваше предложение рассматривалось квалифицированными специалистами соответствующего конструкторского бюро. Тщательно ознакомившись с сущностью и деталями предлагаемого Вами прибора ПУУ «Разведчик», комиссия признала, что идея усовершенствования приборов, оборудования и устройств для поисков боеприпасов заслуживает серьезного внимания. Определенные работы в этом направлении ведутся давно. К сожалению, представленные Вами чертежи, схемы и описания выполнены дилетантски, и, по указанным в заключении причинам, не могут быть приняты для разработки и внедрения.

Теоретическое обоснование, тактико-технические данные прибора ПУУ «Разведчик» также вызывают возражения. Подробный анализ и замечания даны кандидатом технических наук Ю. Г. Бурковским. Советуем с ними внимательно ознакомиться.

Желаем творческих успехов. Заключение т. Бурковского Ю. Г. прилагаем.

С уважением

В. Миронов,

полковник, начальник отдела».

Подоконник поплыл. Градов так надеялся, был абсолютно уверен, что предложение примут! Мысли не допускал, что его могут отвергнуть.

Гай курил, просматривал почту.

— Что пишут? Предлагают должность в Генштабе?

— А? Все пишут. Ничего не пишут…

Ночью Градов не спал. Но утром заставил себя успокоиться, собраться. С таким настроением ехать на задание нельзя.

Машина катилась по шоссе. Солдаты разместились в кузове. Горбач с бесконечными подробностями рассказывал избитый анекдот, остальные лениво посмеивались. Коркин сказал:

— Дожили! Такой груз везем, будто картошку. Анекдоты травим, болтаем всякую чепуху…

— Привыкли. Привычка свыше нам дана, замена счастию она, — пропел Юрский.

Градов выглянул из кабины. Солёнов проворчал:

— Поют. Им хорошо, а тут «баранку» держишь, как затюканный новичок. На кочку бы не наехать.

— Откуда возьмется кочка? По шоссе едем.

— Э, командир. Дорога полна неожиданностей. Утратит водитель бдительность, расслабится, — и прощай, родина, взлетим без крыльев!

— Следите за дорогой — и не взлетим.

— Ха! А я о чем говорю?

Ехали неширокой улицей, солдаты переговаривались:

— Страшное дело — город без людей.

— Даже собак не видно, неужели и их эвакуировали?

— Возможно. Хозяину, который в трудную минуту пса бросит, грош цена. Такой и друга предаст.

— Ты, Юрский, известный покровитель животных.

— Город пуст, а дома стоят.

— Наверное, так будет после атомной войны.

— Типун тебе на язык, Бурочкин!

Машина катилась медленно. Солдаты в кузове постепенно умолкли, один Горбач не унимался:

— Юрский, покажи часики.

— Будто не видел?

— Издали любовался. «Лонжин»?

— «Сейка». Японские.

— Фирма! Но тебя надули — тарахтят, как трактор.

— Дурачок! Часы на камнях, у них бесшумный ход. Специалист из тебя, как из дерьма пуля.

— Ход бесшумный? Ой, держите, упаду. За три метра слышу. Ой, насмешил! Будильник!

— Ребята! Сейчас известный остряк, заслуженный мастер художественного трепа, рядовой Горбач выдаст анекдот о часах. Из новой серии.

— Сам ты, Юрский, анекдот! Японские часики знаешь в какую цену? Деньги зря не платят, машинка классная. А твоим недостает двух камней — сверху и снизу.

— Почему, обалдуй?

— Потому, что стучат! Послушай. Не веришь? Спорим, Боишься?

— Тебя, балбеса, жалко. Проиграешь.

— Сдрейфил! Ребята, разнимите.

— Чего спорить? На, слушай. Но если обманешь, душу выну!

— Сроду не врал. Гони свою штамповку.

Юрский разомкнул замок элегантного браслета. Горбач приложил часы к смешно оттопыренному уху, подмигнул. Внезапно лицо его вытянулось.

— Ну, спорщик? Кто проиграл?

— Я. — Горбач вздохнул, отдал часы. — Пушинка. Чем могу служить?

— Анекдот расскажи. Только без бороды. За старый убьем.

— Это мне раз плюнуть, Это запросто. Стой! — Горбач вскочил и едва не свалился за борт на повороте. — Что же тогда стучит?! Ведь слышу. Слышу!

Мерно шуршали шины, жужжала залетная пчела, хрипло каркнула ворона за оградой парка. Старшина резко опустился на корточки, будто ноги подсекли косой, сел на нагретую жарким солнцем бомбу, прижался к ней сизой, провисшей щекой. Мясистое лицо его побагровело.

— Остановить машину!

Взвизгнули тормоза, недовольный Градов выглянул из кабины:

— Что там у вас, старшина?

— Товарищ лейтенант! — Голос Доценко, сиплый, перехвачен волнением. — В боеприпасе часовой механизм заработал!

Рванув дверцу, офицер вывалился из кабины, птицей взлетел в кузов, больно задев Бурочкина каблуком. Припал к бомбе. Солдаты затаили дыхание. Градов медленно встал, обвел остановившимся взглядом пиротехников.

Он ничего не объяснял, все отлично понимали, что случилось и может произойти ежесекундно. Часовой механизм, треть века дремавший в тысячекилограммовой бомбе замедленного действия, «проснулся» и отсчитывает смертные секунды. На какое время рассчитан механизм? На сутки? На час? Он остановился сразу от удара о землю или отсчитав какую-то долю отведенного времени? Может быть, остались минуты? Ясно одно: кончится завод — и взрыватель сработает.

Градов выпрыгнул на асфальт:

— Продолжать движение.

Машина двинулась, солдаты остались стоять. Их охватил ужас. Бурочкин судорожно вцепился в борт. Бежать! Выпрыгнуть на ходу и помчаться без оглядки. Выпрыгнуть! Разбиться, покалечиться, только не остаться в машине с ожившей бомбой! Горбач растерянно вертел головой. Слетела, исчезла за бортом пилотка, солдат даже не пытался ее подхватить. Тимашук ковырял сапогом песок — насыпал холмик, разравнивал, насыпал, разравнивал. Юрский съежился, втянув голову в плечи; Бычкова потряс приступ жестокого кашля, он согнулся, стиснув ладонями грудь. Кашель перешел в рвоту, солдат склонился над бортом, вытирая мокрый рот. Коркин, иссиня-бледный, с трудом разлепил сведенные губы:

— Семен Михайлович, что делать? Погибаем!

— А что делать? Ничего не делать.

— В таких случаях положено… в укрытие…

— А це?! — Старшина ткнул пальцем в проплывающие дома. — Будем тут куковать, машину не кинем. Було бы дэсь у поли…

Бурочкин беззвучно разевал рот, пытаясь возразить. Это смерть! Карьер далеко, не успеем. Всегда не везло, вот и теперь… А может, проклятые ходики каким-то чудом остановятся? Колесики застрянут: столько лет прошло, возможно, заржавели. Он наклонился к бомбе и явственно, удивительно отчетливо услышал: тик-так, тик-так, тик-так.

В кабине было спокойно. Солёнов насвистывал бравурное, не знал, что произошло в кузове; Градов не решился открыть правду: неизвестно, как поведет себя водитель. Еще струсит, а от него теперь зависит многое…

— Прибавь газу.

— Инструкция запрещает превышать скорость движения в населенном пункте, — отчеканил водитель. Ага! Командир, надумал учинить проверочку. Хитер монтер! Ничего из этой затеи не выйдет. Солёнов понимающе подмигнул: — Законы знаем, товарищ, лейтенант. Не положено.

— Мне лучше знать, что положено! Быстрее!

Водитель скорчил обиженную физиономию, пожал плечами, послушно нажал педаль акселератора. Машина

— Газ! Газуй, тебе говорят!

Солёнов пригнулся к рулю, не отрывая взгляда от дороги, стремительно летевшей навстречу. Покосился на командира. Градов решился:

— Да! Заработал часовой механизм. Жми!

— Слушаюсь! Туды его…

Машина помчалась по пустынным улицам, Солёнов что-то горячечно шептал, ругался, то ли молился. Градов смотрел в окно.

— Быстрее, быстрее!

Семьдесят. Восемьдесят. Разомлевшие в густом, жарком, ароматном мареве летнего дня шмели пулями били мимо. В лобовое стекло с лету влепился жук — жирная клякса. Другая.

— Газуй!

Девяносто километров. Солёнов повернулся, офицер сидел как изваяние, едва разлепил полоску губ:

— Быстрее!

Стрелка за красной отметкой дрожит, выгибается, рывками ползет дальше. К чертям собачьим полетела инструкция о транспортировке боеприпасов: согласно инструкции, пиротехники вместе с командиром давно канули в небытие. А они живы, живы вопреки всем законам, допускам, техническим нормам! Живы, существуют и борются, хотя теоретически давно обращены в прах — распылены в пространстве: скорость втрое превысила возможный предел!

Нервы Градова напряжены, чувства обострились, но голова свежа, мозг работает четко. Спасибо, дорога приличная, машина идет ровно, подрагивая на лоскутьях асфальтовых заплат. Но как дела в кузове? Бомба закреплена слабо, кто мог подумать о такой гонке?

Длинное тело бомбы, раскачиваясь, валилось к бортам, грозя расплющить людей в лепешку и вместе с расщепленным дощатым бортом вывалить на шоссе. Солдаты сидели на горячем песке, подпирали бомбу плечами, коленями…

— Хлопчики, держите! Держите! — Доценко лег на дно кузова между бомбой и бортом, тысячекилограммовая туша притиснула старшину к борту, что-то треснуло.

— Лягайте с другого краю! Лягайте!

Четверо солдат упали между бомбой и правым бортом.

Коркин и Бурочкин стояли. Доценко выгнул шею, вспухли веревки вен.

— Падайте на мэне!

Солдаты повалились на старшину, Бурочкин ударил его острым локтем в позвоночник, Доценко вскрикнул:

— От костлявый! Кушай больше!

Машина летела вперед. На поворотах заносило, бомба, массивная, точно морской слон, хрустя раздавленным в пыль песком, валилась на борт. Разгоряченные, мокрые от пота пиротехники отпихивали ее, отжимали от ненадежных дощатых бортов, стискивали с двух сторон.

Скрипел, похрустывал песок, скрежетали, царапая дно, источенные ржавчиной, обломанные перья стабилизатора, остро пахло потом, а в уши настойчиво, методично, размеренно, безжалостно-хладнокровно било: тик-так, тик-так, тик-так.

Ощущали мерное тиканье и в кабине. Сердцем. Кожей. Каждой клеточкой одеревеневшего от напряжения тела.

— Командир! Свернем направо?

— Нельзя. Маршрут утвержден. Зачем менять?

— Здесь ближе. Срежем. Время выгадаем.

— Поздно экспериментировать.

— Разрешите, командир? Я эту дорожку знаю, изучал, когда маршрут прокладывали.

— Ездил?

— Шоферня рассказывала. Местные тут гоняют вовсю.

Стремительно надвигался перекресток, блекло моргало одинокое око светофора-мигалки.

— А, была не была. Давай!

Крутой поворот. Гарь. Белесый шлейф дыма от спаленных протекторов. В кузове солдат едва не раздавило. Бычков схватился за стабилизатор, вцепились остальные, оттянули. Машина стремительно набирала скорость, Солёной и Градов радовались — выиграно четверть часа. Но вскоре они пожалели о принятом решении.

Затрясло. Водитель с трудом удерживал руль, гася скорость. Выщербленная, размытая дождями дорога чернела провалами выбоин: ветры и дожди источили асфальт. Солёнов резко затормозил.

— Ты чего?

— По такой трассе либо по-черепашьи, на первой скорости, либо на всю катушку…

— Завез. Ах, чтоб тебя!..

— Виноват. Не подумал…

— Подумал! Только чем? Осталось десять километров, полдня будем ползти! А часы ведь ходят! Кругом — дома. К стенке тебя за такое!

— Верно, командир. Достоин…

— Почему стоим? — крикнули из кузова. — В чем дело?

— В шляпе! — огрызнулся Солёнов. — Заткнитесь вы там!

— Молчать! — Градов вышел из кабины. — Всем покинуть машину! И ты, горе-водитель, выходи. Сам управлюсь.

Бурочкин перенес ногу через борт. Доценко удержал его.

— Нам не к спеху, командир.

— Отставить митинг! Дорога разбита, ехать чрезвычайно опасно. Немедленно покинуть машину!

— А вы? — звонко крикнул Бурочкин. — Нас высаживаете. Гоните, а сами остаетесь? Не по-товарищески! Кроме того, бомбу держать надо, верно, ребята?

Доценко умоляюще протянул руки к Градову.

— Ходу, Володя, ходу! Припизднимся. Гони, чертяка! — гаркнул старшина на Солёнова.

— Ладно, поехали…

Градов полез в кабину.

Солёнов дал полный газ. На секундомер не смотрел, ощущал растущую скорость всем напряженным телом. Под толстыми скатами гулко лопалась, выстреливала в стороны щебенка, солдаты падали, Бурочкин распластался на бомбе, обхватив ее руками. Машина подпрыгивала на ухабах, проваливалась в рытвины, остатки асфальта сменила булыжная мостовая, стабилизатор заколотил по дну кузова. Солёнов выкручивал рулевое колесо, тесня плечом Градова, лейтенант сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Газуй! Газуй! Газуй!

— Ура! — завопил Солёнов. — Кончилась гадская трасса!

Машина вырвалась на укатанный грейдер. Набирала скорость. Градов сверился с картой: до карьера четыре километра. Солёнов запел. Слух у него отсутствовал, но солдата это не смущало. Он не пел, а кричал неведомую песню, перевирая слова. Ему надо было что-то делать необычное, и он пел. Градов погрозил ему кулаком, Солёнов ответил широкой ухмылкой, потер тупой, как колено, подбородок: сейчас самое главное — довезти и спихнуть в карьер эту сволочь-бомбу, а там хоть трибунал. Жгучая радость теснила его грудь. Еще бы, теперь дело пойдет на лад, все поправится, мало ли что было — за удачу просят, а в удачном исходе теперь сомневаться не приходится.

— Все путем, командир! Ого-го! Порядок!

Резкий скрип-тормозов. Прочерчивая на дорожном полотне прерывистые полосы, машина остановилась у края глубокого рва, перечеркнувшего улицу. Песня оборвалась. Потное, мясистое лицо водителя еще оставалось счастливым, а зеленые глазки будто разом выцвели, в них заплескался ужас.

Градов ничего не сказал, только выразительно, глянул на Солёнова.

Машина развернулась.

Обратную дорогу пиротехники не запомнили, будто и не было сумасшедшей гонки. Этот эпизод выпал из памяти. Впрочем, ничего удивительного — люди попрощались с жизнью. Сколько времени на это ушло? Градов не смотрел на часы, не мог. Солёнов автоматически крутил «баранку», а в кузове солдаты удерживали онемевшими, затекшими руками бомбу, подставляли набитые плечи.

Солдаты окаменели, произошло нереальное. Ожившее, злое сердце бомбы размеренно билось, стучало, как живое существо, попавшее в клетку. Это биение теперь слышали все, оно болью отзывалось в сердцах.

Выехали на перекресток, где так некстати Градов приказал повернуть. Теперь Градов взглянул на перекрестов глазами вышестоящего командира и отчетливо осознал вину за столь безответственный шаг. Да как он посмел изменить маршрут?!

Шоссе покорно ложилось под колеса. Бомба лежала спокойно, дорога хорошая, ровная, прямая, но время, время… Солдаты обессилели, сидели в кузове, цепляясь за бомбу, сжимали ее скользкими от пота ладонями, и казалось, если выпустят — бомба, как живое существо, вырвется, и произойдет катастрофа. Но всему бывает конец — вот и окраина города. Карьер близко…

Внезапно Солёнов затормошил рычаги и кнопки, нажал на стартер: гасла скорость. Машина замедляла ход. Остановилась. Солёнов нажал на стартер.

Снова и снова нажимал Солёнов на кнопку стартера, но характерного «дышащего» звука работающего двигателя не услышал.

— Мать распрочестная! Мотор сдох!

— Да? — спросил ошеломленный Градов бесцветным, безучастным тоном стороннего наблюдателя.

— Не… заводится. Не могу запустить. Пропали мы! — Солёнов вывалился из кабины, в отчаянии замолотил кулачищами по капоту. Градов хлопнул дверцей.

— Ребята, сюда!

Солдаты высыпались на землю. Доценко слез, кряхтя, держась за ребро борта. Коркин махнул через борт, вскрикнул — подвернулась нога. Острая боль отпустила, но туманное оцепенение, охватившее солдата, едва заработал часовой механизм в бомбе, обволакивающее будто облако, лишившее воли разум, схлынуло, мозг лихорадочно заработал, чувства обострились, голова стала удивительно ясной, свежей.

Пиротехники окружили командира, стояли в полной тишине. Солёнов, облизнув губы, с грохотом закрутил рукоятку.

— Машина не заводится, — сказал Градов. — А рядом… сами видите… — и указал на жилые дома и фабрику.

Солдаты молчали. Солёнов крутил рукоятку.

— Покатим на руках. Все к машине.

— Покатим?! — взвизгнул Коркин, распахнул дверцу кабины, сорвал с креплений карабин, бросился к Солёнову. — Убью, мерзавец! Пристрелю, как собаку!

Коркин передернул затвор, вскинул карабин. Солёнов выронил рукоятку, она зазвенела на асфальте.

Тимашук метнулся к Коркину, ударил снизу вверх по стволу карабина. Пуля, вспоров нагретый воздух, ушла к перистым облакам. Тимашук вырвал у Коркина карабин, замахнулся прикладом. Юрский отшвырнул солдата. Градов протиснулся между ними.

— Смирно! Тимашук, сдать оружие!

Тимашук медлил, зеленые узкие глаза недобро щурились.

Градов расстегнул кобуру. Тимашук криво улыбнулся, отдал карабин Юрскому, тот поспешно разрядил оружие, зажал патроны в горсти.

— Все к машине! К машине! Толкать!

Градов водворил карабин на место. Опомнившийся Коркин с перекошенным ненавистью лицом вместе о остальными принялся толкать машину. Градов сел за руль.

— Вперед!

Солдаты толкали машину, хрипя, задыхаясь, упирались плечами в борта.

— Вперед!

Солдаты работали.

Солёнов поплелся позади, загребая сапогами пыль обочины, волочил по земле кривую железную рукоятку.

* * *

Который час? Какое сегодня число? Месяц? Год? Как его зовут? Где родители? Где он сам? Мыслей и чувств не было. Существовала только машина, ее нужно было толкать. И Бурочкин толкал, шел и толкал. А вокруг была белая слепящая пустота и липкая, давящая тишина.

Странные вещи появлялись и исчезали, растворяясь в желтеющей пустоте, — слепило заходящее солнце. На виске хрипевшего от напряжения Юрского дрожит грязная капля. Почему не скатывается, не стекает? Ах, это родинка! Раньше как будто ее не было. Точно, не было! «Родинка»… Странное слово. Родинка, родина. Страна, где родился. Улица, дом на Неглинной…

Юрский исчез, возник Бычков. Красивые зубы у Бычкова, ровные, белые-белые. И имя красивое. Как его… Как зовут секретаря комсомольского бюро?

Надо толкать, надо толкать… Прочее — лишнее. Но о чем-то помнить нужно. О чем? А, бомба… часовой механизм. Нет, не это главное. Улица. Дома, дома… Фабрика. Кстати, где она. Позади? Здорово! Надо толкать, надо идти и толкать.

Пиротехники упирались плечами, руками в дощатые борта, катили машину. Когда колеса ныряли в выбоину, наваливались всем телом, выталкивали. Шли молча, толкали дружно, слаженно, но думал каждый свое.

Тимашук бесстрастен, абсолютно спокоен. Худшее позади, что может быть хуже? Видела бы Наташа… Юрский, взбудораженный, странно повеселевший: давай, ребята, дружно! Где наша не пропадала? Довезем. Прищемихин глотал слезы. Мать как-нибудь переживет, а отец в своем челюстно-лицевом госпитале? Седой, в синем байковом халате, на жилистом, обтянутом пергаментной кожей горле марлечка. Где-то рядом пыхтел Бычков, подбадривая: «Ничего, ребята, комсомольцы, вперед! Только вперед!» Комсорг должен подавать пример. Бычков бодрился, а страх сжимал сердце мягкой лапой.

Над бортом качалась стриженая макушка. Горбач спотыкался — подгибались ноги, в глазах плескался ужас, Горбач был похож на мальчишку, сжавшегося в кресле зубного врача.

Доценко яростно драл усы, кляня немцев, Солёнова, дочку Ганьку, что поленилась навестить отца, отложив приезд до осени. Опоздает дурища толстопятая! Доценко вытянул шею: где тот клятый карьер? Но увидел только мокрые затылки солдат.

— Нажимайте, хлопчики, разом!

Солёнов шел, прижав кулак к выпуклой груди. Откуда звон? Почему? А, рукоятка… Побьется о булыжники, побьется. Солдат уронил голову на грудь.

А Градову переживать некогда — держал рулевое колесо скользкими от пота руками.

* * *

Бомбу опустили в карьер. Она заскользила по крутому склону. Бурочкин помчался, как заяц, обгоняя товарищей. Пиротехники не пробежали и сотни метров, как грянул оглушительный удар и к небу взметнулся черный фонтан взрыва.

Бурочкин с маху бросился на землю, комья глины забарабанили по худой спине, шмякались куски дерна, градом секли камни. Дымное облако относило ветром. Пиротехники поднялись, потирая ушибы и шишки, покурили и потихоньку побрели к городу. Пиротехническая машина с опущенными бортами, распахнутыми дверцами выглядела покинутой, жалкой. На порожке уныло сидел Солёнов с рукояткой на коленях.

Пиротехники прошли мимо. Потом обернулись и долго смотрели на машину, казавшуюся игрушечной. Внезапно Градов спохватился: кого-то не хватает! Побледнев, пересчитал солдат. Доценко шепнул:

— Младший сержант отсутствует. Не лякайтесь, взрывом не накрыло — отстал, когда машину провожали…

* * *

Коркин лежал на крытом масляной краской топчане, закинув руки за голову. Жестковато, но удобно, и ногу видно. Нога покоилась на подушечке с песком, гипс, застывая, нагревался. Коркин откинул простыню — внушительно. Глухая гипсовая повязка до колена, потеки гипса на брюках. Несчастный случай…

Прошелестела крахмальным халатом медсестра. Коркин болезненно поморщился.

— Не стыдно, молодой человек? А еще военный! — Медсестра прехорошенькая, в другое время Коркин не прочь бы с ней посудачить. — Мужчины вообще не выносят боли, слишком нежные. Неужели еще болит?

— Прошло. Стоило вам появиться…

— Комплименты? Все военные одинаковы. Доктор сказал, что вы можете быть свободны. Поскучайте немножко, вас отвезет санитарная машина. Она скоро вернется, шофер заправляться поехал.

Девушка что-то щебетала, Коркин не слушал. Спасибо, врач не пришел, ехидная рожа! Пальчиками пощупал, дернул на совесть. «Лечение окончено. Растяжение связок». Отрастил бороду под академика!

Дежурный врач накладывать гипс отказался. Коркин настаивал, — такое случается с ним не впервые. Еле уговорил, даже пришлось прикрикнуть:

— Резину тянете, герои в белых халатах? Мы там жизни кладем, а вы копеечный гипс жалеете?

На шум пришел заведующий отделением.

— Уступите, коллега. Больной настаивает. Мы столь многим обязаны товарищу. Взрыв, надеюсь, слышали?

Санитарная машина ехала медленно. Город ожил, улицы заполнились людьми. Все спешат, бегут, женщина тащит тяжелый чемодан.

— Эвакуированные возвращаются! — радостно сообщил шофер. — Большущее спасибо, младший сержант. Помогли. Главное, ГЭС на выходе, через месяц сдаем, а тут…

Справка! Почему не дали справку? Надо было добиться, требовать. «В случае необходимости сообщим по телефону». Телефон телефоном, а бумажка нужна…

Коркин закрыл глаза. Продумать детали, припомнить последовательность событий, чтобы не сбиться.

Потерял сознание. Очнулся — машина далеко. Резкая боль. Трудно поверить, но придется, не смогут опровергнуть. А дальше, с обидой, со слезой: бросили! Товарищи называется! Хотел крикнуть, позвать, но вовремя спохватился — нельзя отвлекать. Пока добегут, окажут помощь — пройдет время. Время! Если бы кто-то остался помочь, пусть даже один, его отсутствие ослабило бы усилия других, машина ползла бы медленнее. Теперь ясно: несколько минут промедления — и гибель. Фактически он их спас, он, Коркин!..

Действительно, нет худа без добра. Вот почему он не кричал, не звал на помощь! Не о себе думал, о товарищах, о домах и фабрике, о жителях.

Пришлось ползти. Коркин невольно покраснел. Нет, это слишком! Нужна иная формулировка. Полз бы он до завтрашнего дня. Было иначе: он подобрал палку и заковылял. А нога болела, пухла…

Еще раз, шевеля губами, повторил сам себе весь рассказ, обкатал подробности, детали, сопоставил с действительностью. Кое-что уточнил. А когда вспомнил, густо покраснел.

Упал он не в кювет, а у деревянного мостика через высохшую речку. Скатился под мост, в затравевшее русло. Распластался в кустах. Его не заметили. На всякий случай подождал — мало ли что взбредет командиру даже в такой критической ситуации! Потом вылез и огородами заспешил к больнице. Знал, как ее найти, проезжали мимо…

И все-таки следовало разжиться справкой!

13

ПРИЩЕМИХИН ВОЗМУЩАЕТСЯ

Градов склонился над столом. Полированное поле покрывала затертая простыня рабочих чертежей, испещренная пометками, колонками цифр, расчетов. Смахнуть чертежи! Порвать в клочья — все равно ни черта не получается! Бросить, плюнуть на эту затею. Не вышел из него инженер-конструктор, изобретатель — разве плохо быть просто достойным офицером? С порученным делом справляется хорошо, благодарности получает, награды… Смог даже страх преодолеть, а это едва ли не самая лучшая победа из всех одержанных. Бросить, отказаться… От чего? Значит, пусть мучаются солдаты с ИФТом? Тратят силы, время… На значительной глубине ИФТ бессилен, бомбы останутся, приборы их не возьмут. А потом когда-нибудь это отзовется кровью…

Бросить — значит сдаться? Нет! Надо работать, медленно, кропотливо докапываться до ошибок, просчетов, разобраться в их сущности, устранить их и начать все заново. Но трудно будет — голова забита другим, сейчас не до изобретений…

Постучали. На пороге стоял Доценко в стареньком рабочем кителе, без орденских колодок, с цветными полосками, знаками ранений.

— Забрел на огонек. Не прогоните?

— Садитесь, Семен Михайлович. Сейчас чайник поставлю.

— Чаек — хорошо. Если можно, скомандуйте. А это что за машина?

Не хотел рассказывать, но пришлось. Доценко теребил усы.

— В теории я не дуже… Вы мне авиабомбу покажите, мину или снаряд. Это поковырять могу, разберу на шматочки. А чертежи… Вы, командир, на пальцах растолкуйте. А еще лучше, соберемся всем взводом. Колхозом и обсудим.

Пожалуй, Доценко прав. Зачем ломать голову одному? Ребята во взводе толковые. Сообща быстрее. Почему до сих пор он корпел над прибором один?

Градов достал хлеб, колбасу, печенье.

— Давно собираюсь спросить. Почему вы ордена надеваете по праздникам, а нашивки за ранения — всегда? Их же никто не носит.

— Эти полоски — самая высокая награда. Выше Золотой Звезды. Это кровь…

— И все-таки в наше время архаизм. Пережиток…

— А я ношу. Пусть помнят, во что обошлась война.

— Не забудут. Двадцать миллионов потеряли. По всей стране обелиски.

— Могилы. А я живой напоминаю. Живой! — Доценко расправил плечи, стал похож на оживший монумент.

— Есть еще порох в пороховницах, Семен Михайлович?

— А як же! Не дуже богато того пороха. Но есть… И вот что. Вы, командир, не сумуйте из-за хлопцев. Они сами переживают. Разберемся. Собрание в одиннадцать ноль-ноль.

— Помню, — горько вздохнул Градов. Эх, недостаточно твоего пороха, старшина…

* * *

В зале не слышно привычного веселого шума, смеха — пиротехники подавленно молчат. В президиуме Доценко, Гай, Прищемихин, Бычков. В последнем ряду осунувшийся, похудевший Градов. Впереди, отдельно, будто отгороженный невидимой стенкой, сутулится, уронив на колени тяжелые руки, Солёнов.

Доценко встряхнул колокольчик.

— Разрешите начать общее собрание взвода. На повестке один вопрос: чрезвычайное происшествие и состояние дисциплины во взводе. Необходимо обсудить поведение рядового Солёнова. Обстоятельства дела вам известны. Рядовой Солёнов Василий Андреевич во время минувшей боевой операции отнесся к своим обязанностям преступно халатно, пренебрег инструкциями, предусматривающими полную проверку всех машин, механизмов, приборов и оборудования непосредственно перед выездом на задание. В результате чего двигатель спецмашины заглох в самый ответственный момент, когда осуществлялась транспортировка боеприпаса с работающим часовым механизмом. Только самоотверженные, дружные действия личного состава отделения, командир взвода предотвратили катастрофу. Последующая проверка машины в гараже зафиксировала неисправность двигателя, что подтверждается актом комиссии, назначенной командованием. Вина рядового Солёнова доказана полностью. Есть предложение разобрать этот вопиющий факт на сегодняшнем собрании и первым заслушать рядового Солёнова. Возражений, других предложений нет? Солёнов, вам слово.

— Много говорить не стану, да и незачем. Моя вина. Все понимаю и сознаю. Машина новая, понадеялся — не подведет, а вон куда повернуло. Никто другой не повинен, виноват я и жду наказания. Приму его, как справедливое, за свою небрежность и дурость…

— Всё?! Вопросы к Солёнову будут? Кто желает высказаться?

Пиротехники уставились в пол. Капитан Гай заволновался:

— Как же так, товарищи! Произошло самое настоящее ЧП, а вы пассивны и не хотите разобраться и обсудить происшедшее. Ведь из-за головотяпства, безответственного отношения к своим обязанностям Солёнов чуть не отправил вас на тот свет, едва не вызвал катастрофу. Не надо обладать особой фантазией, чтобы представить, что могло произойти в городе. За это следует отдавать под трибунал!

— Надо, — эхом откликнулся Солёнов. — Достоин.

— Кто возьмет слово? — Доценко оглядел притихших пиротехников.

Поднял руку Бычков:

— Есть предложение. Очевидно, судьба Солёнова будет решаться не только на собрании. Предлагаю просить командира взвода дать Солёнову характеристику с учетом всей его службы.

— Вот и проявился твой Сереженька, — шепнул Бурочкину Коркин. — Сейчас припомнит историю с бутылками и окончательно утопит Ваську.

Неприязненно взглянул на Бычкова и Градов.

— Я имею в виду, — продолжал Бычков, — те благодарности и поощрения, которые получал Солёнов за выполнение заданий. Делал он немало, помогал всегда охотно расчетам, грузил и транспортировал боеприпасы. Сколько рейсов сделал с опасным грузом! Работал хорошо, и сбрасывать все это со счетов нельзя. Прошу собрание учесть.

Градов, расстроенный, раздосадованный, взял слово:

— Присоединяюсь к сказанному капитаном. Поражен инертностью комсомольцев. Решается судьба члена коллектива, солдата, товарища, а глубокого анализа существа дела нет. Как командир, отвечающий за взвод, как коммунист, скажу: комсорг сейчас просил собрание

Позвольте высказать свое мнение о случившемся.

Позорный, неслыханный факт! Но не один Солёнов в этом виноват. Есть доля и моей вины. Я — командир и должен был лично убедиться в исправности машины. Солёнов виноват и заслуживает наказания. Я не берусь определять точно степень его вины и меру наказания, материал поступил на рассмотрение командира части, туда же будет направлено решение нашего сегодняшнего собрания. Однако одно мне ясно уже сейчас: к вождению пиротехнической машины Солёнов больше допущен не будет. Доверия он не оправдал, верить ему в дальнейшем я не могу. Таково мое мнение. У меня пока все.

— Есть желающие выступить? Горбач, ты? Прищемихин?

— У меня вопрос. Не к Солёнову, к Коркину. Как ты, Коркин, оцениваешь поступок Солёнова?

Коркин помедлил — не ждал вопроса. Встал, опираясь на палку.

— Стоит ли повторяться? Достаточно сказано, что я могу добавить? Почему, собственно, ты меня спрашиваешь?

— Хочу знать твое мнение.

Коркин пожал плечами. Прищемихин взглянул на понурого Солёнова.

— В таком случае буду выступать. Вот сегодня у нас Солёнов вроде именинника, все внимание ему, весь огонь на нем сосредоточен. Это неправильно! Не одного нужно разбирать, а двоих, Коркин виноват не меньше водителя. Постараюсь не быть голословным.

— Постарайся! — повысил голос Коркин, — Иначе ответишь за клевету!

— Не пугай, ответственности не боюсь. Я, товарищи, все продумал и пришел к выводу, что младший сержант Коркин уклонился от выполнения боевого задания.

— Что ты мелешь?!

— Прищемихин, ты в уме?

— В здравом. Не мешайте. Да, Коркин виновен, и не в меньшей степени. Он, как и Солёнов, оказался в сторонке. Ребята везли боеприпас, а Коркин, видите ли, вдруг отстал и чудесным образом оказался в безопасности. Довольно странно, не правда ли? В самый критический момент. Честно говоря, я не рассчитывал выбраться из этой передряги, и вы все наверняка тоже… Разница в действиях Солёнова и Коркина в том, что Василий попросту поленился, схалтурил, но не ставил перед собой обдуманной цели, а Михаил…

— А я нарочно ногу подвернул, растянул сухожилия! Товарищи! Что здесь происходит? Семен Михайлович, вы, как председательствующий, примите меры, оградите меня от грязных обвинений, оскорбляющих мое человеческое достоинство. Клевета! Где у тебя доказательства, Прищемихин? Где?!

— Я бы просил вас, старший сержант, — вмешался Доценко, — мотивировать. Есть доказательства?

— К сожалению, нет…

Вздох пронесся по залу. Ропот.

— Видите?! Оболгал человека, облил грязью — и в кусты! Это же черт знает что такое! — Коркин застучал палкой в пол. Доценко встряхнул колокольчик:

— Ты, Прищемихин, того… Давай по существу. Если не располагаешь фактами, садись и думай, прежде чем выступать на собрании. Ты что тут наговорил? Возводишь серьезные обвинения на человека… Бросаться такими словами нельзя. Недопустимо! Будешь конкретизировать?

— Попытаюсь. Я знаю, Коркин был в больнице и нога у него действительно болит. Но как он мог оставить товарищей? Настоящий солдат на одной ноге, на руках пополз бы, только бы не оторваться от отделения, помог бы морально. Сколько примеров дала Отечественная война! Боец, умирая, вел танк, самолет, стрелял, дрался! Бился до конца! А Коркин ножку подвернул — и сразу из строя выбыл. Не верю я ему, ребята, не верю. Обманывает он нас! Все. Я кончил, выступай теперь ты, Коркин.

— Зачем?! Опровергать твои бредни? Занятие абсолютно бессмысленное, никому не нужное, глупое, унижающее достоинство того, кто оправдывается. И в чем я должен оправдываться?! Выступать я отказываюсь, не думал, Костя, что ты такой!

— А я знал, что ты — такой!

— Можно мне? — попросил Юрский. — Друзья! Так не годится. Обмен колкостями, двусмысленности, намеки… Не комсомольский разговор. Как ты смел, Прищемихин, без всяких доказательств, не располагая ничем, кроме весьма и весьма сомнительных предположений, чернить товарища? Кто дал тебе такое право? Я считаю, Михаил Коркин сейчас продемонстрировал настоящую выдержку и хладнокровие. Он промолчал, не ответил на твои нападки, и правильно сделал — зачем доказывать, что ты не верблюд? Нет, Прищемихин, на одних эмоциях обвинение не строят. Мотивируй, убеждай. Я однажды видел у тебя журнал «Человек и закон». Это хорошо, что ты кругозор расширяешь. Если тебя волнуют юридические проблемы, возможно, ты слышал о презумпции невиновности? Преступление должно быть доказано обвинением. Доказано, понял? Вот и займись этим, доказывай, собирай крупицы, создавай целое. Орудуй фактами, а не махай руками! А у тебя, кроме благих намерений, никаких убедительных аргументов нет. Так что мой тебе добрый совет, старший сержант: вылези из лужи, в которую сам, по своей воле, забрался, и сейчас же извинись перед Михаилом! И впредь такие вещи не допускай, не то можешь здорово поплатиться. В общем, помни правило пешеходов: переходя улицу, оглянись по сторонам!..

Вот ты усомнился в том, что случилось с Коркиным. Но разве человек не оступается на ровном месте? Еще как! Даже ноги ломает, не только сухожилия растягивает. Может оступиться человек, может! Почему не позвал на помощь? Но Коркин говорил об этом. Рассказывал. А ты бы позвал? Стал бы вопить, взывать: помогите, люди добренькие, ножка бо-бо? А бомба с часовым механизмом подождет. Что же тебе еще нужно? В поликлинике Коркин был или в больнице — толком не знаю, в общем, у врачей! Первую помощь ему оказали, гипс наложили. Что-то я не слыхал, чтобы врачи по пустякам гипс накладывали, а Коркину ногу загипсовали, значит, были на то веские причины! Пусть нет перелома, как говорится, слава богу, но можно ли сделать вывод, что Коркин — симулянт? Нелогичен ты, Прищемихин, не по-мужски себя ведешь. Кухонной бабьей сплетней отдает от того, что ты здесь наплел!..

Доценко постучал карандашом по графину. Юрский поклонился.

— Извините. Возмущен я до предела. Но где-то я понимаю Прищемихина: Коркин далеко не безупречен, у него есть недостатки, и серьезные. Правда, они не имеют отношения ко всей этой неприглядной истории и, пожалуй, к его службе вообще. Михаил служит исправно. Характер у него заковыристый, но мы не характеры сегодня обсуждаем… В общем, недоволен я собранием, оно совершенно не подготовлено и проходит несерьезно, сумбурно.

Градов попросил слово для справки.

— Скажу насчет больницы. Я интересовался, запрашивал. Главный врач подтвердил — оказана первая помощь. Диагноз — растяжение связок. Попутно замечу, что младший сержант Коркин службу несет добросовестно, хорошо. За отличное выполнение боевых заданий командования приказом командира части ему неоднократно объявлялись благодарности, он был назначен командиром отделения, удостоен звания «младший сержант». Замечаний по службе не имеет.

— А как вы относитесь к тому факту с оружием? —

— С карабином? Нервы у Коркина сдали, а у любого военнослужащего, тем более у командира, они должны быть стальными. Хочу добавить, что Дисциплинарный Устав Вооруженных Сил СССР подтверждает в случаях исключительных, не терпящих отлагательств, правомерность применения оружия. Позвольте процитировать. — Градов достал из полевой сумки Устав. — Вот. «Когда действия того, против кого применяется оружие, направлены к срыву боевой задачи либо создают реальную угрозу жизни военнослужащих и гражданских лиц…» А чем могла обернуться безответственность Солёнова, если бы двигатель заглох не на окраине, а в центре города? Тем не менее в данном конкретном случае Коркин не прав. В этом случае крайние меры вовсе не требовались, они практически были не нужны. Ведь Солёнов не отказывался выполнять приказ, а Коркин вознамерился его застрелить из мести за угрозу своей жизни. Коркин не сдержался, разгулялись нервы, и я его за это осуждаю. Позор! У бойца должны быть нервы стальные. Однако в принципе, если того требуют обстоятельства, я за применение оружия!

К трибуне подошел Бурочкин. Он долго не мог начать:

— Я буду говорить в развитие сказанного Прищемихиным. Я тоже не верю Коркину. Более того, не считаю его порядочным человеком!

Поднялся страшный шум. Горбач заорал:

— Ты же с ним дружишь?!

— Такой у меня друг, — печально улыбнулся Коркин. — Запахло жареным — и переметнулся.

Бурочкин выпил воды. За ним следили настороженно, недоброжелательно. Бурочкин поставил стакан.

— Коркин человек не откровенный. Говорит одно, а думает — другое. Здесь подчеркивали, что он к службе относится добросовестно…

— Скажешь — нет?

— Скажу — да. Да, добросовестно. Но почему? Лишь потому, что надеется с помощью армии сделать карьеру. Все и вся он оценивает исключительно с одной позиции: выгодно или невыгодно, что я с этого буду иметь? Такой потребительский подход у него ко всему, даже к самому святому. Когда старшина разминировал «ловушки», — помните, тогда ребят отослал под благовидным предлогом и сам все проделал? — Коркин впоследствии утверждал, что Семен Михайлович рисковал, чтобы заработать характеристику к пенсии. Этот пример характерен, в нем весь Михаил. В любом явлении, событии он прежде всего старается определить цену, ищет его стоимость и кому оно выгодно.

Так же он относится и к людям. Все мы внаем, что Коркин не любит Тимашука, это не секрет. И вот однажды, чтобы насолить Анатолию, Коркин совершил подлость, рассказал девушке Тимашука, что у того судимость. И сделал так ловко, будто нечаянно проговорился. Но цель у него была — навредить, напортить, поссорить Тимашука с Наташей. Ты, Толя, конечно, не догадываешься, но устроил тебе это Коркин!

— Да знаю я! Кто тебя, Витек, за язык тянет?! — Тимашук сделал досадливый жест. — Зачем на собрании об этом говорить?

— Знаешь?! Наташа рассказала?

— Коркин сказал.

Бурочкин ахнул, зал угрожающе загудел. Коркин поглаживал больную ногу, озлобленный, насмешливый. Бурочкин заторопился.

— Ничего не понимаю! Как же так, Толя?! Расскажи собранию.

— Нечего рассказывать. Ничего особенного не случилось. Морочишь ты, Бурочкин, головы всем. Экий ты… Ну, сказал мне Мишка, повинился сто раз. Бывает. Никаких претензий к Коркину у меня нет. Ошибся парень, потом осознал, что поступил плохо. Что было, то прошло и быльем поросло, зачем ворошить?

— Понятно, ребята? Вот до чего докатился наш король карабина! — прокричал Горбач.

Председательствующий погрозил пальцем: не нарушай порядок!

Бурочкин совсем растерялся: Тимашук начисто подорвал его позиции, разрушил стройное сооружение. Смущенный, красный, как ошпаренный рак, вернулся он в зал.

Слово взял Горбач:

— Сумбурное сегодня собрание и довольно противное. Никакого настроения присутствовать нет. Не люблю в чужих делах ковыряться и не умею, но приходится, потому что много тут неясного и туманного. В отношении Солёнова — согласен. Крепко наказать! Всыпать, чтоб всю жизнь чесался. А с Коркиным не ясно, мы еще как следует не разобрались. Я о нем по-разному думал — и так, и эдак. Сегодня Бурочкин начал интересный разговор, вернее, начал его Прищемихин, а Бурочкин продолжил, но сел в лужу, и вопрос скомкали. А о Коркине надо нам хорошенько покумекать. Выползень он!

— Горбач! Ты на собрании, не забывайся.

— Слушаюсь. Выползень он, скользкий-скользкий. Не ухватишь. Вьюн. Но схватить его нужно, большой эгоист. Бурочкин здесь правильно излагал, только не с того начал, и его сбили…

— Ты же сам ему мешал!

— Дурень был, что мешал! Теперь понял. Конечно, Тимашук мог бы выступить, но не хочет, замешано личное. А почему комсорг молчит, непонятно. Я считаю, что Коркина надо обязательно обсудить, душа у меня к нему не лежит. Выползок…

Горбач шумно высморкался. Предложение его прошло большинством голосов.

Собрание затянулось, выступить пожелали многие, и каждый, воздав должное Солёнову, обрушивался на Коркина. На трибуну вышел Градов.

— Сегодня много говорили о рядовом Солёнове и младшем сержанте Коркине. Я хотел бы остановиться на другом, сказать о взводе в целом. Думается, мы все страдаем заболеванием, которого могли бы избежать, если бы методы подготовки солдат у нас несколько изменились…

Зал насторожился.

— Не стану затрагивать систему боевой подготовки моряков, танкистов, ракетчиков, она мне известна лишь в общих чертах, хотя убежден, что у нас есть немало общего. Хочу сказать о другом. В Вооруженных Силах делается все, чтобы готовить солдата в условиях, максимально близких к боевым. У нас в подразделении наблюдается некоторая, я бы сказал, снисходительность. Занимаемся на учебных боеприпасах, ищем приборами болванки, всякие железки, разбираем макеты взрывателей, то есть играем в интересные игрушки…

— По-твоему, учиться надо на боевых?! — не выдержал Гай.

— Я этого не говорю. Учиться надо на макетах, но это должен быть лишь этап, после которого, подчеркиваю: не сразу, а впоследствии нужно переходить к учебной работе с настоящими боеприпасами.

— Вот это да!

— Утопия, — заметил Юрский. — Притом опасная.

— Да, дело сложное и опасное. Но опасность оправдала. Учить солдат должны люди опытные, знающие, и пользы будет значительно больше, а главное, никакие неожиданности не застанут нас врасплох, солдаты будут готовы в любую минуту выполнить приказ Родины. Повышение боеготовности — вот чего мы добьемся! Боеготовность — это основной показатель силы и возможности армии.

— Слушая вас, командир, можно подумать, что сейчас положение иное, — заметил Доценко. — Она ведь и сейчас есть, наша повседневная боеготовность.

— Есть, конечно. Но боеготовность будет постоянно повышаться. Именно в этом направлении и надо работать. Помнится, кто-то из великих русских полководцев на учениях на каждые сто холостых патронов приказывал выдавать один боевой, и нерадивые, легкомысленные солдаты, которые раньше окапывались по принципу «лишь бы отделаться», вынуждены были отрывать окопы полного профиля и выполнять свой маневр в полном соответствии с уставами.

— Так то было за царя Тымка, когда земля была тонка, —

Градов не принял шутку:

— В том-то и дело, Семен Михайлович. А сейчас все должно быть в духе времени. Все подчинить одному — боеготовности. Между прочим, один западный военный теоретик сказал: «Тот, кто думает, что противник — дурак, пусть сам займет ума». И еще одно высказывание, на мой взгляд, весьма поучительное: «Человек на войне делает то, к чему привык в мирное время». Очень верные, точные слова!

Вот мы и должны в мирное время, хотя, как вам хорошо известно, у нас, пиротехников, его практически нет, делать все! Уверен, что это имеет непосредственное отношение и к другим видам Вооруженных Сил.

— Совершенно верно! — воскликнул Прищемихин. — Десантники как готовятся? Каждый прыжок с парашютом — риск. И не плачут, считают, что так и должно быть. Все в порядке вещей, естественно. А парашют может не раскрыться…

Прищемихин с достоинством сел, подвешенная к клиновидному знаку парашютиста серебряная табличка в цифрой «100» качнулась.

Градов благодарно улыбнулся.

— Согласен. Так и должно быть. Вооруженные Силы не имеют права перестраиваться после начала военных действий. Они — как меч, отточенный и закаленный. В нужный момент меч выхватывают из ножен и в ту же секунду обрушивают на голову врага!

Я уверен в правомерности подобного положения, и жаль, если меня не все поймут правильно… — Градов выразительно посмотрел на Доценко.

Молодой, красивый капитан Гай говорил, будто читал лекцию. Сказал о славных традициях части, воинском долге. Обидно, когда некоторые люди перестают с этим считаться и своими поступками роняют честь подразделения и всего коллектива.

— Сегодня лейтенант Градов затронул важную проблему — проблему боевой подготовки солдата. Разрешите высказать по этому вопросу некоторые соображения. Я согласен, что готовить бойцов нужно и должно всесторонне. Наши солдаты не могут быть приравнены к военнослужащим любой другой армии, они обладают большой партийной убежденностью, они патриоты, любят Родину, свой народ. Высока их внутренняя прочность, психологическая устойчивость. Активная боевая подготовка, безусловно, способствует укреплению психологической устойчивости бойца.

Иногда говорят: зачем сейчас приближать максимальна условия учений к боевым? Если возникнут военные действия, любой наш солдат, сержант, офицер, генерал выполнит с честью долг перед Родиной. Да, это так. Но нужно понять, что одного желания выполнить долг, решить боевую задачу, еще не достаточно.

В бою человек меняется. Если в мирное время он отличник боевой и политической подготовки, но недостаточно устойчив психологически, в бою может дрогнуть — обостряется чувство самосохранения, может произойти душевный надлом.

Солдат должен ясно представлять боевую обстановку, с которой он столкнется на войне. Все неожиданное доставляет человеку сильные переживания, будоражит, волнует. Что в таком случае происходит? Резкое повышение возбужденности, напряженности приводит к психологической неустойчивости, к торопливости. Оружие бойца не будет использовано эффективно, а у вас, пиротехников, подобное состояние приведет к непоправимым последствиям.

Солдаты должны получать правильную, правдивую информацию о войне: вся война — это нехватка исчерпывающих данных об обстановке. Если мы добьемся того, чтобы каждый боец знал, с чем может столкнуться, знал обстановку, умел уверенно в ней ориентироваться, активно действовать, принимать самостоятельные решения, не теряться — значит, мы сумели солдата всесторонне подготовить… Похвально, что взвод лейтенанта Градова стремится к этому. И в первую очередь, командир…

* * *

Перед сном, как водится, шумели в курилке. Пришел старшина, Бурочкин атаковал его: почему не выступил? Вместо Доценко ответил Горбач:

— Кое-кто мог подумать, что Семен Михайлович обозлился на Коркина за те слова о пенсии. Верно?

— Цепкий ты, хлопчик. Репей. Чего зараз толковать? «Коркин, Коркин». Щось в том Коркине е. Таке-эдаке. А ты, Бурочкин, замахнулся, як богатырь, а ударил, как курица. Только замах пропал…

С этого момента Коркин для взвода исчез, растворился в воздухе, словно никогда не существовал. Солдаты его не замечали, никто с ним не разговаривал, а если он появлялся в курительной перед отбоем, солдаты тотчас умолкали и спешили уйти.

От службы Коркина не отстранили, «дело» его решалось в «инстанциях», командование требовало доказательств, фактов, а именно этого и недоставало. Волей-неволей пиротехники вынуждены были терпеть Коркина. Градов и Доценко внешне свое отношение к нему ни в чем не проявляли, но командир взвода старался давать ему задания попроще, третьестепенные, а старшина теперь обращался к нему на «вы» вместо излюбленного «хлопчик». Только Прищемихин относился к Коркину, словно ничего не произошло, и это удивляло — солдаты отлично знали непримиримость и требовательность замкомвзвода, редкое, завидное упорство в достижении цели. Нетерпеливый Бурочкин однажды прямо сказал Прищемихину:

— Как ты можешь общаться с таким человеком?

— Тебя это удивляет? Но Коркин такой же солдат, как и ты.

— Такой же?! Ребята, слышите?!

Солдатам слова Прищемихина явно пришлись не по душе, но замкомвзвода внимания не обратил, сидел на койке, неторопливо пришивал пуговицу. Коркин в наряде на кухне, говорили не таясь.

— Значит, ты меня с Коркиным на одну доску ставишь?

— Выходит, так.

— Ай да Константин! — укоризненно сказал Юрский. — В одну телегу запряг лебедя и щуку. Черное, белое для тебя — одно?

— Дальтонизмом не страдаю.

— Как ты можешь, Прищемихин? — вмешался Бычков. — Ты командир, комсомолец, разве ты не видишь, с кем дело имеешь? Это же чуждый нам элемент, инородное тело, а ты позволяешь себе сравнивать его с нашим товарищем, с Бурочкиным.

— Да, сравниваю.

— На каком основании? Почему?

— Ему голову напекло, — подал голос Горбач. — Жара. Мозги расплавились.

— Почему? — Прищемихин отмахнулся от Горбача, как от назойливого комара. — Очень просто. Мы военную форму носим, и с Коркина ее никто не снимал. Он солдат.

— Да какой он, к чертовой бабушке, солдат? — кипятился Бурочкин. — Он самый настоящий…

— Пока носит форму, не разжаловали — он военнослужащий, равноправный член нашего воинского коллектива. А коли так, всякие разговорчики чтобы я больше не слышал. Ясно?

— Вот оно что?! — присвистнул Юрский. — Но если память мне не изменяет, ты сам не раз высказывался о Коркине довольно резко, а сейчас повернул на сто восемьдесят градусов. Быстро, замкомвзвода, меняешь убеждения; я тебя считал человеком принципиальным, а ты, оказывается, флюгер. Подул ветерок — вертись, флюгерок. Удобная позиция для комсомольца!

— Не спеши с выводами, Олег. Я и сейчас от своих слов не отказываюсь, мнения своего о Коркине не изменил. Больше скажу: случись это в боевой обстановке — сам бы его застрелил. Теперь тебе ясно, что я думаю о Коркине? Сделай соответствующий вывод. Но это мое личное мнение, в данном случае оно роли не играет. Коркин служит в нашем взводе, судьбу его решит командование, но пока он солдат. Другой разговор, доверяю я ему или нет, взял бы я его, как говорится, в разведку или нет — это другая сторона медали. Раз уж зашел

— Вон ты куда! — засмеялся Юрский. — Мама его виновата. Законы наследственности. Гены.

— Бабка! Бабуля его виновата! Не училась минному делу, старая ведьма! — взвизгнул Горбач.

— Но бабка. — вздохнул Прищемихин. — Я виноват. Моя вина.

Не спеша надел гимнастерку и вышел из казармы.

* * *

В субботу, после ужина, все ушли в кино. Прищемихин сидел в казарме, писал письма. Это отнимало много времени, приходилось жертвовать развлечениями. Прищемихин писал письма регулярно раз в неделю и за все время службы установленных самим собою сроков не нарушал. Писал обычно по трем адресам. Матери — домой или в тот город, где она в данный момент находилась (солдатские письма уходили в Париж, Лондон, в далекую Австралию, где мать выступала с докладом на научном конгрессе. Иногда блестящие европейские, шумные восточные и азиатские столицы сменялись Ханты-Мансийском, Салехардом, безвестными поселками Сибири, Крайнего Севера, Дальнего Востока).

Матери Прищемихин писал письма ровные, с веселинкой, чуть-чуть покровительственные, терпеливо снисходя к женской неосведомленности в сложных ротных проблемах. Выходило, что службу он несет скромную, подчас связанную с командировками, но абсолютно безопасную, нечто вроде технической инспекции — проверка специальных приборов или установок. Мать понятия не имела о пиротехнике, ее жестоком смысле и жестокой сущности, и радовалась, что Костенька на тихой технической работе, а не летчик или моряк, где может всякое случиться. Сын исправно сообщал о здоровье, прочитанных книгах, фильмах; получая теплую весточку, золотоволосая русская красавица с гордой осанкой успокаивалась и веселела, письма сына живой теплой кровью вливались в материнские вены. Иначе быть не могло: крест, который она гордо и красиво несла вот уже треть века, слишком тяжел…

Из-за этого приходилось Прищемихину как-то выкручиваться перед товарищами на заводе. Опасаясь, что кто-нибудь из друзей проговорится матери о его профессии, Прищемихин был вынужден обманывать и их, стыдясь содеянного, — здоровый малый, а сумел «пристроиться». Пробелы восполнял за счет спорта — по этой части у Прищемихина были существенные достижения: второй год выигрывал окружные первенства по тяжелой атлетике. Получал кубки, грамоты, спортивные медали.

Но, если разобраться, и тут не все было гладко. Тренер Прищемихина был недоволен: способный спортсмен «примерз» к одной точке и вот уже год с нее не сдвинется. Подопечный не растет, над собой работает, но не в полную силу, не стремится к новым рекордам, лучшим результатам, приклеился к одному весу. Тут что-то не так.

Тренер прямо спросил об этом у Кости и услышал поразительный ответ.

— Не пойму я тебя, Прищемихин. Вялый ты какой-то, снулый. Как рыба на бережку. Сложен, как древнегреческий бога на весы становишься — прогибаются, а к штанге колец не добавляешь. Прошлыми достижениями живешь, рекорды не ставишь…

— Вас не устраивают мои результаты? — Прищемихин натирал ладони канифолью. — Кубков у меня целый набор.

— Это верно. Но почему вес не набираешь? Люди вперед идут, а ты на месте топчешься. В чем дело?

— А зачем вперед идти?

Тренер потер лоб.

— Как это? Люди растут, Сергученко уже за границей дважды выступал, а ты? Ты же сильнее, у него мышцы дутые, культуризмом накачал, а ты — литой. Теряешься, Прищемихин. Может, нарочно тянешь, чтобы мировой рекорд добыть?

— Не тяну я…

— Так в чем же дело?

— Видите ли, спорт для меня — не самоцель.

— Что?

— Не основное, не первостепенное…

Тренер усиленно растирал виски, широкие костистые скулы; глаза беспокойно бегали. Уж не собрался ли переметнуться? Скоро отслужит, в Москве спортивных обществ много, такого перспективного парня враз окрутят.

— Не главное?! Что же тогда? Может, в артисты метишь? В цирк? Данные, конечно, имеешь, только для этого опять же надо расти, систематически тренироваться, выкладываться…

— Я же сказал — спорт для меня не самоцель.

— Так что же для тебя самое-самое?.. Есть оно?

— Есть. Но вы не поймете. Да и другим не объяснишь.

Тренер обиделся.

Но отцу Прищемихин писал все как есть. Письма писались легко, рука бегала по бумаге, ровные, словно строки донесения, ложились строчки. Не утаивал малейшей подробности, единственное, что позволял себе, больше рассказывал о других, свою роль не преуменьшал, просто старался о себе говорить вскользь, значительно реже, чем о товарищах по расчету, отделению, взводу. Отец — солдат, поймет. Все поймет как надо! Он должен быть в курсе. Прищемихин подробно сообщал о всех операциях, в которых участвовала его рота, отец должен видеть, ЧТО делается сейчас в армии, знать тех, КТО в при служит. Подробно описывая схватку с бомбой или снарядом, Прищемихин характеризовал не только калибр и взрыватели, но и всесторонне оценивал каждого товарища, его отношение к делу, слабые и сильные стороны, удачи, успехи, достижения, победы. Письма старшего сержанта Прищемихина отцу, сложенные в единое целое, явили бы собой на редкость интересный документ — боевой журнал взвода с такой обстоятельной, подробной, любопытной информацией, что она представила бы немалую ценность для историка, журналиста или писателя: то был концентрированный, высокоэмоциональный, профессионально грамотный рассказ специалиста о работе маленького боевого коллектива, и как знать, не легли ли бы эти многочисленные письма — отец связывал их бечевкой, укладывал стопками по месяцам: октябрьские, ноябрьские, — в основу захватывающей повести или романа, который читали бы запоем, затаив дыхание, как необычный, остросюжетный детектив?

Но если найдется писатель или журналист, который написал бы подобную книгу, произведение это, на редкость, быть может, увлекательное, способное вызвать восторг у мальчишек, на деле оказалось бы очень односторонним.

Такое произведение, даже при наличии у автора таланта, умения, честного отношения к работе, невозможно было бы назвать настоящим произведением искусства, так как оно получилось бы показным и парадным, в нем недоставало бы одного и предельно важного — истины.

ВСЕХ солдат взвода Прищемихин рисовал умелыми, мужественными, стойкими и бесстрашными воинами. Это, конечно, правда. Но солдаты — люди, со всеми, присущими людям слабостями и недостатками. Им дано ошибаться, поступать подчас нелогично, неправильно (именно такое с ними неоднократно случалось), однако об этом не писал Прищемихин никогда. В его письмах солдаты выглядели слишком удачливыми, — нет, не эдакими суперменами рисовал их старший сержант, он просто безжалостно вымарывал все, что могло заронить у отца хоть каплю сомнения в правильности действий того или иного бойца, — отец должен видеть армию мощным орудием, предельно отлаженным, отшлифованным, идеально отрегулированным механизмом, машиной, не знающей поломок и дефектов. Костя тоже хотел видеть армию именно такой, к этому стремился, в этом заключалась его задача, цель, но он знал, что жизнь многогранна и постоянно корректирует любую программу. Но отец не должен

Проклятое железо войны, рваные, вросшие в горячее живое тело дьяволы, треть века то чутко дремавшие, то пробуждавшиеся в искалеченном теле отца, делали свое подлое дело, даже когда дремали. Отец уже ходил с трудом, боль накатывалась ночами, тридцать с лишним лет он спал на доске — поражен позвоночник, и близится, близится час неподвижности. Полной — с позвоночником шутки плохи. Отца поддерживала и бодрила, заставляла жить, прикалывать к синему госпитальному халату в праздничные дни орденские планки армия. Ради нее он терпел, он жил.

Отец убыл из армии в сорок пятом, но не расставался с ней ни на один день, ни на час. Он продолжал служить, был, как и прежде, добровольцем; капитанские звездочки на погонах носили сегодня ребята, не знакомые с бритвой, а он ежегодно в День Победы надевал свою капитанскую форму, удивляя товарищей по палате. Он продолжал нести военную службу. Его не приглашали на торжественные вечера в учреждения и на заводы, Комитет ветеранов не поручал ему проводить беседы с молодежью, его не звали в школы на уроки мужества. Но гвардии капитан Прищемихин продолжал служить в Вооруженных Силах СССР, и Костя делал все, чтобы эта служба шла нормально. Вот почему не жалел Костя времени на письма, писал подробнейшие задорные отчеты, отправлял их с редкой аккуратностью — три письма в месяц. Но не знал старший сержант Прищемихин и никогда не узнает, что письма эти читаются в палате челюстно-лицевого госпиталя вечерами и вызывают не только шумное одобрение, радость, гордость, но и обстоятельные, обширные комментарии, которые, к вящему Костиному удивлению, делал не кто иной, как сам Костин отец. В первые годы войны он был минером, повидал такое, что Косте и не снилось. Только после второго ранения его направили в танковое училище. Поэтому, прочитывая сыновьи письма, он сразу видел, где допущены натяжки, где густо замешана «бодринка», где подробные донесения, мягко говоря, не соответствуют истинному положению вещей, и, втайне жестоко тревожась за сына, вместе с товарищами посмеивался над Костиной «дипломатией».

Отец тоже был «дипломатом» — жена и сын до сих пор не знали, кем он в действительности был на фронте в первые годы войны.

…Заклеив конверт, Прищемихин вышел в сад.

С летней эстрады доносилось, пулеметное хлопание боксерских перчаток, восторженный гул зрителей, — шел фильм о боксерах. С легким чувством сожаления он подумал о пропущенном фильме: наверное, интересный, надо посмотреть его в городе, последить за афишами.

Шагая к КПП, куда сносили письма из подразделений, Прищемихин с наслаждением вдыхал свежий ночной воздух. На посыпанной песком дорожке выстроился шпалерами белоголовый табак.

Сокращая расстояние, Прищемихин свернул в сад; на дальней скамейке звериным зрачком светился в темноте одинокий огонек сигареты. Кто это уединился? Прищемихин подошел ближе, узнал Коркина; тот с удивлением смотрел на замкомвзвода.

С памятного собрания Коркин резко изменился. Пожелтел, глаза потускнели, держался незаметно. Старался не встречаться взглядом с товарищами. В казарме укрывался с головой одеялом, вечерами подолгу просиживал в учебных кабинетах над книгами, хотя не понимал, что читает, делал вид, кто конспектирует, занимается.

Говорил мало. Когда спрашивали, скупо сцеживал слова. Товарищи его не замечали, а приходила нужда работать вместе — больше молчали или жестами показывали, что нужно делать. Вокруг Коркина образовалась пустота. Он будто находился внутри пустого шара. Жестоко страдая, он, однако, крепился, делал вид, будто ничего не происходит, все так и должно быть и подобное положение его совершенно не трогает, наоборот, ему так покойнее.

Завидев приближающегося Прищемихина, Коркин подумал, что замкомвзвода даст какое-либо поручение. Но Прищемихин приказаний не отдавал, похлопал себя по карманам.

— Спички есть?

— Что?!

— Спичку дай, в зуб что-то попало.

Прищемихин сел на скамейку, поковырял в зубах, сплюнул. Коркин весь напрягся, ждал; Прищемихин так же безразлично спросил:

— Маешься? — и удовлетворенно констатировал: — Маешься. Только не слишком переживай, не ты один виноват.

Коркин вскинулся, будто его кольнули иглой, но сдержался и промолчал. Прищемихин похлопал кулаком по пискнувшей скамейке.

— Я тоже виноват в том, что случилось. И больше тебя.

— Ты?!

— Да. Я не воспитал бойца, подчиненного, — значит, несу ответственность в полной мере, как комсомолец и как командир.

Коркину отнюдь не до смеха, но услышанное его позабавило. Чего добивается этот медведь? Прищемихин проговорил раздумчиво:

— Налицо явная недоработка. Что-то я проглядел.

У Коркина перехватило горло. Что ему надо? «Не воспитал»! Коркин уже воспитан раз и навсегда, его не переделаешь, не отшлифуешь. Какой педагог нашелся, новоявленный Макаренко! Впрочем, чего с него взять? Тяжелоатлет. Сила есть, ума не надо. Коркин вскочил:

— Ты, Прищемихин, свои виражи оставь! Меня голой рукой не возьмешь, и на откровенность вызвать не пробуй — нет у меня желания с тобой разговаривать да еще душу выливать. Вину на себя берешь? Сочувствуешь? Не нужно! Обойдусь. Во взводе меня считают трусом, проходимцем, — пусть думают как хотят, наплевать, я себя знаю, а это главное, чужое мнение меня не интересует.

— Подожди, Михаил…

— Не перебивай. Я все понимаю, не маленький. Ты, замкомвзвода, как и лейтенант, отвечаешь за моральное состояние личного состава. Потому и стараешься утихомирить бурю, успокоить — так и должно быть, тебя к тому служебное положение обязывает, ничего более. Ты, Прищемихин, в свои бицепсы да трицепсы, как в броню, закован, до сердца твоего не добраться, а может, и оно мышцами проросло… Так что свои подходцы, пожалуйста оставь. — Коркин дрожал. Не было у него в этот миг врага лютее Прищемихина, а тот терпеливо выжидал, словно на помосте перед зрителями один на один со штангой стоял, выключаясь из обстановки, мысли, волю сосредоточивал на одном: взять заданный вес. Взять!

Коркин выронил перекушенную сигарету. Торопливо достал другую, чиркнул спичкой, глубоко затянулся, готовый дать очередной «залп».

— А ведь ты прав, Миша.

Коркин так и сел, сунув коробок мимо кармана.

— Прав. Я действительно по долгу службы. Во взводе должен быть мир и лад. Так в армии заведено, а у нас, пиротехников, тем более. Правда, есть еще личное мнение. А оно у меня противоположное. Кривить душой не стану, мы солдаты, и расскажу тебе прямо, со всей откровенностью: плохой ты товарищ, Коркин. Негодный человек!

— Вот-вот, пользуясь властью, оскорбляй подчиненного. Давай, давай, Прищемихин, оправдывай свою редкую фамилию!

— К сожалению!

— Да… А коли так, я должен сделать тебя порядочным человеком, достойным нашей армии, и я отмою тебя добела, как бы ты ни брыкался!

Коркин смотрел на Прищемихина с ненавистью. Какой тупой служака! Какой солдафон! Душеспасительные беседы ведет, воспитывает, терпит. Этого субъекта невозможно унизить, ни грамма собственного достоинства. Одна служба на уме, вытравлено все человеческое, готов на все, лишь бы взвод был на первом месте, лишь бы его считали примерным командиром, поощряли и награждали — вот ради чего он старается, лезет из кожи, готов на все, лишь бы не пострадало его реноме.

— Я тебя понял, Прищемихин. Далеко пойдешь. К золотым погонам тянешься, делаешь карьеру? Что ж, стремление разумное и похвальное, цель определена, сродства не играют никакой роли, главное — ее достигнуть. В этом мы с тобой сходимся, Прищемихин.

Волна ненависти откатывалась. Парень добивается определенных результатов — логично. Действия свои считает правильными, безразлично, нравится это другим или нет.

— Из тебя получится неплохой командир, ты на правильном пути, Прищемихин. Каждый идет к цели своим путем, ты шагаешь своим, со временем станешь лейтенантом, будешь шагать со ступеньки на ступеньку выше и выше.

— Нет, ты не понял…

— Погоди! Ты мне — честно, и я тебе — как на духу! Обоюдно откроем души. Понимаю, режет слух слово «карьера», но посмотри на вещи шире, глубже вникай в их сущность. Разве у нас это стремление осуждается? Карьеру делают все, плох тот солдат, который не стремится стать генералом, и так далее. Ты неприятен мне, Прищемихин, но я тебя не осуждаю.

Коркин говорил, говорил. Прищемихин слушал, но прерывать не пытался. Наконец Коркин умолк. Прищемихин долго смотрел на него, встал.

— Не понял ты меня, Михаил. Не для себя стараюсь, не во имя офицерских погон. Движет мной совсем другое. Стараюсь во имя тех, кому всем обязан.

Так вот что движет этим увальнем! Страшная фотография. Всегда старается быть первым, бесстрашно идет на любое задание. В зачерствевшей душе Коркина, душе эгоиста, шевельнулось что-то теплое к этому парню. Но Коркин вида не показал, привык держать оборону против всех, драться за себя, скривился в ехидной усмешке, понимающе подмигнул:

— Должок отрабатываешь и меня к этому призываешь? Я, дорогуша, никому ничего не задолжал. Скорее мне должны. Чао!

Коркин ушел. Прищемихин стоял, похрустывая пальцами.

— Редкая сволочь…

14

ВЗРЫВ НА РАССВЕТЕ

Последняя фраза Коркина доконала невозмутимого Прищемихина. До рассвета ворочался на койке, поняв, что вовсе не заснет, оделся и вышел в сад. Кусты, деревья, трава — в крупнозернистой росе. В густой листве просыпались птицы, пробовали голоса, скамейка влажная от росы. Прищемихин сел, закинул мощные руки за голову, потянулся.

Каков мерзавец! Погань! Все можно простить, но это… Коркин будто знал, что святое, будто специально выцеливал, ударил в самое больное, гад. Раньше Прищемихин презирал смуглого красивого парня, теперь Коркин вызывал физическое отвращение. Коркины — не люди, но и Коркиных, раз уж они существуют, нужно заставить приносить пользу обществу. Относиться только официально, держаться строго, сухо: кончится срок службы — Коркин уйдет, очистится воздух.

К черту! Хватит о нем думать!

Но хотя взвод уехал на стрельбище, а Прищемихин остался в части — вместе со старшиной готовился к инвентаризации, — ему вскоре пришлось вспомнить Коркина.

Замкомвзвода наводил порядок в каптерке, когда его вызвал дежурный по части. Рядом с капитаном стояла высокая миловидная женщина.

— К вашему товарищу приехали, насчет гостиницы я распорядился. Взвод вернется вечером? Хорошо. А пока расскажите о сыне, позаботьтесь, в общем, примите как положено.

— Есть. Извините, пожалуйста, хозяйство в порядок приводим, всякие ложки-плошки. Запылился… Меня зовут Костя.

— Елена Николаевна. Я мама Миши Коркина.

Прищемихин выронил ведомость, которую держал в руках, поднял, спрятал в полевую сумку.

Гостья щебетала не переставая. Возбужденная предстоящей встречей с сыном, она не заметила удивления старшего сержанта; Прищемихин, громыхая замком, с любопытством разглядывал гостью. Одета со вкусом: модная спортивная курточка с «молнией», босоножки на высокой платформе. Совсем молодая. Странно: у такого сыночка мать должна быть соответственной, она же его воспитывала…

Прищемихину захотелось рассказать Мишиной матери о художествах ее сынка. Пусть знает, каково ее золотце, от которого отвернулся весь взвод, пусть прочувствует, пожнет плоды своего воспитания, ведь именно она, эта милая дама, сделала Мишку таким, каков он есть. Всю неприязнь, накопившуюся к Коркину, готовился вылить на его мать Прищемихин. Он ясно представил, что произойдет. Дама побледнеет, глаза заблестят слезами, с негодованием попытается опровергнуть услышанное. «Ложь! Навет! Мишенька не такой!» Ничего не выйдет, Прищемихин легко докажет, что сынок этой элегантной особы в импортных джинсах, красиво облегающих стройную фигуру, отъявленный негодяй.

Да, так нужно сделать. Время есть, взвод вернется не скоро, а пока можно познакомить мадам Коркину с некоторыми пикантными подробностями биографии ее драгоценного чада.

Собственно, что в этом плохого? Пусть знает все, может, сумеет повлиять на Михаила, заставить его перестроиться. Он поймет и осудит свое подлое существо, излечится от всего порочного, плохого…

— Вы с Мишенькой в одном взводе? Ах, даже в одном отделении? Я, простите… для меня это звучит абстрактно, я театровед, далека от военных дел… Расскажите о Мишеньке. Каковы его успехи?

— Служит…

— Он писал, что его ценят начальники и недавно получил повышение, какие-то полоски на погонах.

— Да, звание младшего сержанта.

— Что ж, это неплохо, когда на работе уважают и ценят. Особенно начальники. Вы, я вижу, тоже начальник, у вас на погонах какие-то штучки…

— Я заместитель командира взвода, старший сержант! Вот что обозначают эти «штучки».

Она улыбнулась.

— Значит, вы Мишенькин командир! А как вы к нему относитесь?

— Я?! — растерялся Прищемихин. — Я, собственно…

Лучистые серые глаза, ласковые, чуть насмешливые, на капризных губах — улыбка. Улыбка гнет Прищемихина, ломает. Женщина с любопытством наблюдала, поигрывая бровью, нет, не кокетничала: забавный увалень! Плечи широченные, мощный торс, но робеет, как мальчик. Улыбка звала, поощряла, Прищемихин вовсе заробел, пробормотал невнятно:

— Мы вообще-то его… Но я, собственно…

«Что несу? С ума спятил?! Самое время высказать ультрамодной дамочке, кого она воспитала, что за фрукт ее драгоценный Мишенька. Зачем стесняться? Зачем затушевывать? Разумеется, она простит, мать никогда не осудит сына, даже убийцу. Но пусть получит полную информацию, так или иначе пусть знает все!»

Женщина будто почувствовала, что вот сейчас, сию минуту

Прищемихин всего этого не уловил, не понял, что за считанные секунды женщина проделала великий путь от добра к злу, от безмятежного счастья к неосознанному горю. С грубоватой прямолинейностью солдата, чуждого ухищрений и витиеватого словоблудия, приготовился выложить все. Разумеется, в общих чертах, не конкретизируя — пусть знает, коль приехала, начала такой разговор.

Хотя пауза продолжалась считанные секунды, Прищемихин недаром был пиротехником и знал цену времени. Он успел все обдумать и даже отшлифовать отдельные фразы и формулировки с тем, чтобы тут же уйти, оставив женщину в раздумье. Он сделал, как любой военнослужащий перед решительным поступком: одернул китель, поправил фуражку, понимая, что все это лишнее, ненужное; неосознанно подражая лейтенанту Градову, свел широкие брови, что преобразило его добродушное лицо. «Она хотела войны — она ее получит! Боже, какой я идиот!»

— Ваш сын, младший сержант Коркин, участвовал во всех боевых операциях нашего взвода. На его счету сотни обезвреженных боеприпасов, он имеет немало благодарностей, неоднократно поощрялся командованием. Вы, конечно, понимаете, что звание младшего сержанта ему дали не за красивые глаза. Он несет службу вместе с нами.

«Что я мелю? При чем тут глаза, пошлость какая! Решил рассказать правду, а пою дифирамбы. Что это со мной происходит?!»

Прищемихин растерянно умолк, обескураженно пожал плечами, а женщина вся светилась, ловила каждое его слово, стараясь ничего не пропустить, благодарно кивала, комкала в маленьких руках что-то пестрое, блестящее, Прищемихин уставился на странный предмет.

— Как я рада! Вы не можете представить, как вы меня обрадовали! У Мишеньки было такое трудное детство. Отец ушел от нас. Вернее, мы от него. Давно. У меня второй муж, а Миша любит отца…

Пестрый предмет челноком сновал из стороны в сторону, замирал, судорожно дергался. Это же зонтик!

«…Отец? Отчим? Она ушла от отца. Что я наговорил? Я наговорил? Я же хотел сказать правду?.. И я сказал правду. Правду!»

— Расскажите о нем, пожалуйста. Подробнее, очень прошу. Очень!

«Бросила отца. Бросила отца. Бросила!»

— Про Михаила все сказано. А вас… Вы…

Прищемихин круто повернулся и пошел, не простившись.

* * *

Все как обычно — машина в пути. Солдаты оживленные, радостные, слушают нехитрые байки Горбача. В кабине рыжий сержант из третьего отделения. Экс-водитель Солёнов, нахохлившись, сидит в кузове, явно ревнует, исподволь отпускает в адрес коллеги ехидные замечания: взяли золотце, скорости правильно воткнуть не умеет…

Зеленые луга, синие речки, голубое небо. Ребристые черепичные крыши в чистеньких городках на непривычный чужой говор — часть вторую неделю занята в учениях с подразделениями братской страны.

Путешествовать всегда интересно. Пиротехники, включая командира, поначалу ахали, щелками фотокамерами. Доценко насмешливо покручивал ус: юнцам в диковинку, а мы кое-что повидали… Но когда приехали в крохотный городишко — зеленый островок с торчащей посредине иглой кирки, — старшина заволновался.

— Хлопцы! Тут же наша дивизия шла, щоб я вмер! Брали этот населенный пункт — аккурат церковь божия посередке. Речка…

— Убедительные приметы, — сказал Юрский. — Сколько таких пунктов штурмовали?

— Этот! Тут у них на площади дот стоял, пулемет проклятущий фланкировал, срезал политрука. Один славянин подполз и противотанковой гранатой…

Ночевали на опушке леса, в палатках. На рассвете взвод подняли по тревоге.

Градов нервничал: на учениях надо выполнить обширную программу — и вдруг боевая операция. Жизнь внесла коррективы: в районе учений обнаружены невзорвавшиеея боеприпасы. Приказано обезвредить их в кратчайший срок, чтобы выполнить основную задачу, — но где взять время?

Градов поделился соображениями с Доценко, старшина комично развел руками:

— На вас, командир, не угодишь. На собраниях ратовали, чтобы учения были как бы боевыми, а теперь, когда подбросили боевую задачу, недовольны.

Но Градову не до шуток.

Рыли котлован саперными лопатками. Верхний слой грунта снимали плоскими штыками. Бойцам помогал Вернер, светловолосый, ладный, голубоглазый солдат Народной Армии ГДР. По-русски он не говорил, держался возле Юрского, а Олег, важничая, шпарил на чистейшем хохдойч[3]. Рослый, плотный, физически сильный, с крупными, поросшими рыжеватым пушком руками, Вернер работал осторожно, но быстро. Экономил движения, действовал сноровисто, умело, чувствовался у солдата немалый опыт.

Горбач, едва увидел немца, спросил:

— Верный, ты пиротехник?

— O, ja![4]

— И я! — обрадовался Горбач. — И все они…

— А ты полагал, что нам прислали акушерку? — спросил Юрский.

— Не. Я так… для разговора.

Немца так и прозвали — Верный. То и дело слышалось: «Верный, подай лопату, Верный, подержи…»

Было необычно шумно. Градов замечаний не делал — рядом стоял сероглазый шатен в фуражке с высокой тульей и серебряными погончиками на френче, обер-лейтенант Петер Раух. Надо бы одернуть болтунов, но Петер отлично владеет русским — неудобно. А солдаты, как нарочно, галдят.

Один Коркин тих и молчалив, строгий выговор комсомольской организации давит тяжелым грузом, Коркин ни с кем не разговаривает, ходит, не поднимая глаз. Сейчас он сметает землю возле стабилизатора небольшой бомбы.

— Верный! — окликнул неутомимый Горбач. — Это твой дедушка на моего бросил?

Градов кусает губы — несносный болтун! Втянет в международные осложнения. Обер-лейтенант Раух смеется, быстро переводит. Вернер надул пухлые щеки, хлопнул по ним ладонями:

— Бух! Бух! Колоссаль! Мой старик на такую подлость не способен, служил в пехоте…

— Я могу подтвердить непричастность его дедушки к данной акции, — твердо выговаривает каждое слово Раух. — Эта авиационная бомба не германского происхождения.

Все расхохотались. Бурочкин подтолкнул Горбача.

— Выходит, это твой дедушка дедушку Вернера бомбанул? Как невежливо…

— Мой дед только бабку бомбил. И то под настроение — воевал шумовкой да поварешкой.

— Как?! Ты же хвастал — танковым батальоном командовал. Орденов коробка…

— Это я так… фантазия. Кашеварил дедка.

Хохот. Вернер смеется, тоненько взвизгивая, белесые ресницы темнеют.

— Ребята! — воскликнул Бычков. — Бомба-то не наша!

Офицеры спустились в котлован. Раух потер темно-зеленый корпус бомбы.

— Мейд ин Ингланд. Английская.

Работа продолжалась, лишних отослали со старшиной откапывать вторую бомбу, обнаруженную метрах в двухстах. Солнце палило нещадно: офицеры — в легких рубашках, солдаты парились в кителях. Тимашук не выдержал, попросил разрешения раздеться. Командир взвода отшутился:

— Почернеешь, Наташа прогонит.

Солдат задвигал скулами, словно перемалывал сухарь.

— Мы с ней не встречаемся. Дала от ворот поворот. Ей нужны чистенькие…

— Постой! А письмо?

— Знали бы вы, что в нем было!

Градов даже лопату выронил. Тимашук ковырял мозоль на ладони.

— Такие пироги, командир.

Бомба лежала на дне неглубокой ямы. Пиротехники стояли

Градов взглянул на немца. Раух молчал.

— Ступайте все на второй объект, — сказал Градов. — Поможете Доценко, а я тут подумаю.

— Мы тоже, — возразил Коркин. — Ум хорошо, а несколько…

— Повторить?!

— Товарищ командир! Разрешите хотя бы мне остаться!

— Почему тебе? — вскинулся Тимашук. — С какой стати?

— Командир, вы меня понимаете? Я должен, обязан остаться.

— Понимаю, Миша. И тебя, Толя. А сейчас идите.

Градов повернулся к немцу:

— Это касается и вас, Раух.

— Я не могу вас оставить…

— Мне необходимо сосредоточиться!

— Сосредоточимся, как это… дважды.

— Некогда полемизировать. Приказываю!

— Вы не можете мне приказывать, я обер-лейтенант, старше вас по званию.

— А по годам? Тебе сколько, Петер?

— Двадцать три, Володя.

— Ровесники, выходит. Что ж, товарищ ровесник, — вперед?

— Jawohl, Kamerad. Vorwerts![5]

Солдаты, откапывали вторую бомбу. Горбач плечо в плечо с Вернером болтал не переставая. Юрскому надоело переводить.

— Хоть немного помолчи, Горбач! Работать мешаешь.

— Жалко перевести? Вредина! Мне же интересно с дорогим товарищем пообщаться. И ему со мной, точно, Верный? Эй, Верный!

— O, ja, ja!

— Слыхал? Он тоже хочет. Спроси, Олежка, в баскет он не стучит? Хотя росточком не вышел. Тогда поинтересуйся, какое у него хобби?

— Сейчас! — Юрский поговорил с Вернером, деланно удивился: — Он парикмахер-любитель, оказывается! Ну чего ты на меня уставился? Глаза держи, на землю упадут.

— Правда?! Ух, повезло мне! Спроси скорее, какие моды у них теперь? Какие модели делает? Небось в салоне практикуется? И насчет международных конкурсов не забудь.

— Эй, хлопче, — вскричал Доценко. — А бомба?

— Ну ее! Подождет. Спрашивай, Олежка!

Юрский сказал Вернеру:

— Ты не удивляйся, этот парень у нас со странностями. Хобби у него редкое — коллекционирует живых змей.

— Mein Gott![6] — Вернер сплюнул от омерзения.

— Кобру дома держит, а теща недовольна.

— О-ля-ля!

Вернер расхохотался, засмеялся и Бычков, Горбач хлопал ресницами, догадываясь, что его надули.

— Чего вы? Что он сказал? Какое хобби?

— Бочки пивные собирает. Приличную коллекцию имеет…

В ту же секунду грянул взрыв.

* * *

…Никогда они так не бегали. Доценко, белый как мел, на бегу растирал грудь. Прищемихин подхватил его, увлек за собой. Солнце било в глаза, в легких хрипел горячий пыльный воздух.

…Градов лежал на спине, ноги свисали в котлован. Раух, в растерзанной рубашке, без фуражки, заведя руку за спину, промокал лицо взводному ослепительно белым платком. Платок подмокал кровью.

— Его в госпиталь. Пожалуйста. Шнеллер!.. — И, подняв вверх искаженное страданием лицо, немец, осыпая земляную стенку, сполз в котлован, упал на бомбу…

* * *

Градова бил озноб — стол холодный, скользкий. Шелестели халаты врачей, звякали инструменты. Кто-то сунул ему в руку металлическую палочку, сжал пальцы. Градов застонал.

— Это надо иметь, Вольодя. Жимай это крьепко. Меньше будет болеть…

— Ты где, Петер?

— Я есть здесь, Вольодя. С тобой.

Раух лежал на соседнем столе, но, в отличие от Градова, видел врачей, медсестер, залитую солнцем операционную, яркие лампы над головой. Не смотрел только на правую руку. Только раз, когда везли их в санитарной машине, взглянул на перетянутый резиновым жгутом кровоточащий обрубок.

Врачи негромко переговаривались. Нужна кровь.

— Возьмите мою, — сказал Раух. — Для русского.

— А у него — для тебя? Лежи, парень, вам обоим досталось.

Градов не испытывал боли: шок. Что же произошло? Ах, да! Проклятый взрыватель! Едва вывернул его — щелкнуло, зашипело, несколько секунд промедлил Градов — слишком неожиданно. Раух вырвал взрыватель, отшвырнул, но поздно — взрыватель сработал на лету.

Постепенно накатывалась боль. Мучительно ныло плечо, пульсировало, казалось, оно раздувается, распухает. Остро кололо под коленом, жгло грудь. Но, в общем, терпимо, и это удивляло. Ни разу в жизни Градов не был в операционной, никогда не видел операций, ему было так дико-страшно, что он готов был взвыть, если бы не врачи. Поблизости звякал металл, и Градов, столько раз слышавший металлический треск, звяк, скрежет, визг, стиснул челюсти, чтобы не застучали зубы: наверно, готовят скальпели, пилы, — что там у них еще есть в арсенале?..

Внезапно Градов приподнялся и сел. Ахнула, залепетала операционная сестра. Удерживаясь за скользкую металлическую палочку, Градов попытался слезть со стола, малодушно бормотал:

— Потом, знаете ли… В другой раз. Я в порядке.

И тут он увидел Рауха. Белый, как известка, немец приподнял пшеничные брови:

— Останемся мужчинами, да, камрад?

— Да. Я — ничего…

В этот момент Градов увидел замотанную красной марлей руку немца, неестественно короткую, и поспешно лег на стол.

— Конечно, Петер. Холодно здесь. И вообще…

Раух не ответил, потерял, сознание. Врачи хлопотали возле него. Врач подошел к Градову, сделал укол. Градов попросил доверительно:

— Нельзя ли немного подтопить? Охапку березовых дров, пожалуйста.

Ему казалось, что он в лесной сторожке. Была такая в подмосковном охотничьем хозяйстве…

Операция началась.

В холле толпились пиротехники, раздавленные несчастьем. Появился врач, его забросали вопросами.

— Выживут?

— Надеюсь. Нужна кровь.

Хирурга едва не притиснули к стенке — все подались вперед. Но он оставил Вернера и Коркина. Горбач, по обыкновению, пытался спорить, его едва утихомирили. Доценко, отвернувшись к окну, долго вытирал глаза. Овладев собой, коротко скомандовал:

— В машину!

* * *

Они стояли у котлована, внизу поблескивала бомба. Такая же, как и первая, ее тоже предстояло обезвреживать, но как? В чем просчет командира?

— Взрыватель они извлекли, — сказал Прищемихин. — Он сработал. Почему? Надо теперь трижды подумать, прежде чем браться за него. Но браться придется, будем его вынимать.

Все смотрели на бомбу. Взрыватель светлый, загадочно-притягательный, каждому хотелось взять его, попытаться вывернуть, отделить от тяжелого тела бомбы; взрыватель отбрасывал косые лучи солнца, слепил.

— Набросаем схему. — Бычков достал записную книжку. — Взрыватель головной, состоит из алюминиевого корпуса, воспламенительного механизма…

— Предохранительного механизма, — подсказал Бурочкин. — Замедлительного механизма…

— Не забудьте детонаторную часть, — добавил Юрский. — Корпус взрывателя свинчен из двух частей.

— На головке взрывателя шкала, — заметил Тимашук. — Для отсчета замедления. Учтите.

— Ну вот что, хлопчики, — проговорил Доценко. — Достаточно поспорили, мнения расходятся… Тащите-ка дистанционный извлекатель. Нечего мудрить.

— А как же закреплять шток с цангой? — недоверчиво протянул Бычков.

— Поставим. Вытаскивайте бомбу наверх!

Пиротехники подняли бомбу, Доценко приказал всем удалиться, в ответ на возражения безапелляционно сослался на наставление по пиротехническим работам: для работы с дистанционным извлекателем взрывателей назначается один человек.

С бомбы сняли крепежные кольца, Доценко проделал все операции последовательно и почувствовал, как подрагивает щека, — после удаления крепежных колец взрыватель становится необычно «чутким», малейший толчок, сотрясение вызовут взрыв.

Осталось самое трудное. Доценко взял металлический захват, осторожно надел на взрыватель. Удерживая захват на взрывателе, левой рукой и коленом завернул болты пальцев захвата. Когда захват зафиксировался на взрывателе, ключом подтянул болты пальцев до отказа.

Потом вернулся в укрытие, взял трос, потянул.

…Бомбу несли к машине. Старшина шагал впереди. Внезапно бомба качнулась с боку на бок. Доценко помянул всей богов и боженят разом. На ровном месте спотыкаются! За плечами колыхалось полное лицо Вернера. Сколько конопушек у немца! Раньше не было. Белый, як сметана. Проступили. А, так он же кровь сдал!..

— Ну, як там наши? В госпитале?

Вернер понял только одно слово — «госпиталь», но ответить не успел. Ответил Коркин:

— Сделали. Спят.

— Ох, слава тебе… А! И ты здесь?

— Где же мне быть?

Бомбу отнесли на подрывную площадку, положили рядом с первой, привязали тротиловые шашки. Взрыв докатился до госпиталя. Впрочем, такой приглушенный расстоянием и слабый, что его услышали только двое…

Примечания

1

Искатель ферромагнитных тел.

2

Фугасная авиабомба.

3

Верхненемецком.

4

О, да!(нем.)

5

Хорошо, друг. Вперед!(нем.)

6

Боже мой!(нем.)