Смерть октановых богов

Пролог

Смерть октановых богов

За два года до…

— Вы хотите увидеть ад на Земле? Это не так уж сложно. Пусть священники сделают официальное заявление: «Бога нет. Мы врали вам всё это время». И что тогда? Атеисты пожмут плечами: «Мы так и думали». Их это никак не заденет. Они продолжат жить по законам, заложенным воспитанием, — делать добро не из страха, а по внутреннему зову. А что будет с теми, кто верил? С теми, кого удерживала лишь слепая вера?

Константин говорил тихо, почти шепотом, но его слова звучали, словно удары колокола в пустом храме.

— Если они поверят… Если примут правду… Что станут делать люди, которые не убивали, не воровали и не предавали только потому, что «так сказал Бог»? А теперь Бога нет. Заповедей нет. Никакого «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй»… Словно грехи растворились в воздухе, будто никогда и не были смертными.

Он провёл ладонью по столу, словно смахивая с него несуществующую пыль.

— И что тогда? Кто-то молча сложит руки. Кто-то сойдёт с ума. А кто-то наконец сделает то, чего всегда хотел, но боялся. Знаете, что будет? Кровь. Потоки крови. Я видел это, отец Иоанн. Видел людей, которые сбрасывали с себя мораль, как старую рубашку, когда думали, что никто больше не смотрит.

Священник нахмурился, его пальцы сжались в кулаки.

— Но пусть уж лучше религия останется, — продолжал Константин. — Пусть люди молятся, пусть зажигают свечи и боятся кары. Пусть надеются на прощение. Это лучше, чем разнузданные нравы и вседозволенность. Страшно представить мир, где нечему и некого бояться.

— Так вы и правда в это верите? — спросил отец Иоанн с нажимом.

Константин пожал плечами, будто сбрасывая с себя невидимый груз.

— Верил. Лет восемнадцать назад. А теперь… Теперь я думаю иначе.

Он сделал паузу, позволив тишине вобрать в себя сказанное, а «святым отцам» осознать, что всё то, что они вкладывали и Константина, не дало росток, не взошло и не превратилось в дерево их псевдорелигии, пришедшей на смену настоящей, которая сгорела в ядерном пожаре и осталась погребена в руинах старого мира.

— Было бы лучше, если бы мы очистили мир от фанатиков, освободив его от лжи и фальши! — с горечью в голосе произнёс Константин. — Я видел, на что они способны, и не хочу больше такое лицезреть.

Люди, называющие себя священниками, переглянулись с тревогой и злобой. Они начали понимать, что новый послушник не разделяет их убеждения, но пока не предпринимали никаких действий. Ведь Константин находился в их логове — месте, где скрывались настоящие волки, прикрывающиеся религией. Они не выпустят его за пределы древнего храма, поэтому пусть говорит, что хочет. В последний раз.

Тысячелетние стены не позволят правде выйти наружу и не смогут вернуть остальных братьев на путь, с которого их завернули «Отцы».

— Я видел, как батюшка захлопнул дверь храма перед человеком, за которым гнались рейдеры. Видел, как «святой отец» осенял себя крестным знамением и кричал тонущей девочке: «На всё воля Божья!» — вместо того чтобы помочь. И только однажды… один единственный раз я видел, как священник спас обездоленного. И что же? Его за это убили. А все остальные? Они молчали.

Отец Иоанн побледнел от ярости.

— Заткнись! — вырвалось из его уст. — Замолчи, ирод! Твой язык отравлен!

Константин усмехнулся. Его глаза скользнули по лицам собравшихся в храме. Теперь их охватил ужас, ведь «Отцы» не привыкли, что их ловушка не сработает. Они погрузили остальных в вымышленный мир псевдоверы и думали, что не найдётся человека, который сможет стряхнуть с себя эти крепкие путы лжи. Но… у Константина ничего дорогого не осталось, а порука могла бы ограничить его лишь в том случае, если бы он не любил так сильно свою семью. Но любовь всё ещё вела его, прокладывая курс из страшного лабиринта псевдоверы, созданного негодяями.

— Забыл ещё одно слово. «Колдун», верно? Так ведь вы меня назовёте, чтобы оправдать моё непослушание?

Отцы пришли в движение. Напряжение в воздухе нарастало. Ещё немного — и оно прорвётся гневом и насилием.

— Ну что ж, — продолжил Константин, — теперь, наверное, вы меня убьёте. Будете вешать? Сжигать? Топить? Или распнёте перед храмом в назидание остальным? Чтобы они вас боялись и не смели обличать во лжи?

Мужчина слегка сдвинулся с места. Его плащ немного распахнулся, и из-под него блеснуло оружие. В руках Константина удобно устроились два пистолета-автомата. Он достал их быстро и уверенно — и направил на страшных людей.

Священники застыли. Никто не произнёс ни слова.

Константин ухмыльнулся и нажал на спусковые крючки. Зал наполнился оглушительным треском выстрелов. Кровь, смешанная с пылью и осколками стёкол, забрызгала стены храма. Луна, пробивающаяся сквозь выбитые витражи, отразилась в тёмных лужах, и церковь окропилась кровью вновь…

Глава 1. Отроди

Июль 2045 г.

Тесный концертный зал Рыбинского дома культуры был окутан таинственным полумраком, словно время застыло и заставило это место утратить своё предназначение. Луна, взошедшая над руинами города, беззастенчиво вторглась в привычный двадцатилетний беспорядок, заливая пространство мягким серебристым светом. Этот свет скользил по потрескавшимся стенам и остаткам сцены, проникая внутрь через зияющую дыру в крыше. Когда-то здесь звучали аплодисменты и смех, но теперь зал казался застывшей тенью прошлого, наполненной лишь шорохом ветра и едва слышным шелестом листвы.

Однако пустота была обманчива.

Лунный свет причудливо играл на полу, выхватывая из тени хаотично разбросанные обломки. Сломанные стулья и куски прогнившей обвалившейся крыши были аккуратно сдвинуты к стенам — кто-то или что-то навело порядок в этом уютном хаосе, словно готовясь к новому представлению. В центре комнаты остался нетронутым небольшой участок деревянного пола, всего три на три метра, — клочок цивилизации, который упрямо сопротивлялся вторжению природы, или... был создан искусственно и недавно.

Повсюду, как змеи, ползли лианы. Они свисали с потолка, цеплялись за стены, пробивались через трещины, словно сама земля жаждала вернуть своё право на эти руины. Раздвинуть стены, разобрать их по кирпичику, зарыть в девственной земле, навсегда скрыть от глаз созданное человеком, не оправдавшим надежд матушки-земли.

Под ночным небом всё казалось почти живым.

На этом освещенном луной островке кто-то собрал кучу растений с белыми корнями, которые торчали в разные стороны, как костлявые пальцы мертвеца. Корни источали странный, терпкий аромат — притягательный и вызывающий беспокойство и неуловимое, но неуёмное желание. Этот запах был старше всех воспоминаний, сохранившихся после войны. Он наполнял воздух напряжением, которое будто сжимало само время в упругую пружину, готовую вот-вот распрямиться.

Тишина висела над залом густым покрывалом. Даже ветер, пробираясь сквозь дыру в крыше, казался излишне осторожным. Он чуть покачивал свисающие лианы, а те шептали что-то на своём непонятном языке. Когда входная дверь чуть приоткрылась, её скрип прозвучал слишком громко, словно разрушив древнюю печать тишины. Но лианы продолжили свой медленный, ленивый танец, сопровождаемый методическим шелестом.

Сначала появился отблеск — две пары светочувствительных глаз вспыхнули золотистым огнем в темноте. Тусклое свечение скользнуло по залу, словно взгляд древнего божества, бродящего по руинам своего храма. Глаза принадлежали существу, мягко ступившему в помещение. Это была весьма крупная взрослая кошка — по пояс взрослому человеку, крепкая, с густым серым мехом, в котором запутались мелкие листья и кусочки коры. Она двигалась медленно и бесшумно, словно хищник, привыкший к жизни среди развалин.

Кошка остановилась у кучи растений, втянув воздух, насыщенный знакомым запахом. Валериана. Даже после конца света она осталась тем самым лакомством, перед которым не могли устоять кошки. Глубокое мурлыканье вырвалось из её груди, эхом разлетевшись по пустому залу. Этот звук, казалось, пробудил что-то древнее в стенах — скрытые трещины чуть дрогнули, будто кто-то внутри старого здания прислушивался к каждому движению.

За кошкой появились ещё двое — маленькие тени, похожие на призраков былого мира. Детёныши. Они двигались осторожно, с каждым шагом замирали на мгновение, озирались и прислушивались, но их глаза горели любопытством, а лапы нетерпеливо топтались на месте.

Кошачья семья осторожно продвигалась к центру зала. Однако кошка, возглавляющая группу, часто останавливала своих детей, издавая низкий рык и пристально вглядываясь в темноту. Её напряжённость была почти осязаемой, она ощущала чужое присутствие. Уши кошки слегка дрогнули, уловив едва слышное дыхание чего-то, что пряталось среди густых лиан под потолком.

В темноте, словно две тени, висели две фигуры, сливаясь с растениями, свисающими с потолка. Они были неподвижны, их силуэты растворялись в тени, а движения были слишком медленными, чтобы их можно было заметить. Но кошка ощущала что-то необычное, что-то чуждое — древний инстинкт подсказывал ей, что здесь что-то не так. Опасность затаилась рядом, укрывшись в зыбком полумраке, нарушаемом лишь призрачным светом луны.

Котята, заметив, что мать остановилась, тоже замерли, их хвосты нервно дергались из стороны в сторону. Они ждали сигнала — либо разрешения подойти и попробовать заветное растение, либо команды бежать.

Время текло медленно. Даже ветер, казалось, затаился, решив дождаться решения грозного зверя.

Кошка вновь втянула воздух, внимательно прислушиваясь к своим инстинктам. Запах валерианы манил её вперёд, но что-то ещё удерживало на месте. Её зрачки расширились, отражая тусклый свет луны, а хвост замер.

И вот, наконец, этот опьяняющий аромат окончательно взял верх над осторожностью взрослой кошки. Одурманивающий запах валерианы поглотил её разум. Угрозы больше не существовало — были только корни растения, источающие сладкое безумие. Кошка замурлыкала, призывая котят следовать за ней. Звуки звериного удовольствия разнеслись эхом по заброшенному залу, словно убаюкивая мёртвое пространство.

Она двинулась к куче травы, грациозно ступая мягкими лапами по треснувшему деревянному полу. Приблизившись, кошка изящно легла на живот, словно окутав себя серебристым светом луны, — вокруг зверя возник ореол слабого сияния, — и наклонила голову к белым корням. Её длинный хвост ритмично дёргался от удовольствия, словно гипнотизируя тишину вокруг. Она шумно втянула терпкий аромат, прикрыв глаза. Вскоре её шершавый розовый язык прикоснулся к корням. Сначала осторожно лизнула один, будто пробуя его на вкус, затем начала жадно жевать, с хрустом раздирая хрупкие волокна.

Котята, потеряв всякую осторожность, радостно присоединились к матери. Они мягко прыгали вокруг неё, сталкивались друг с другом, перекатывались на спины, не замечая ничего, кроме дурманящего аромата. Воздух в зале стал густым, плотным, напитанным странной эйфорией.

Прошло несколько долгих минут. Время словно растаяло. И вдруг — скрипнула дверь.

Тяжёлый, натужный звук разнёсся по залу, словно чей-то предсмертный стон. Дверь медленно закрывалась, но охваченные наркотическим блаженством кошки лишь мельком обернулись, чтобы убедиться, что ничего страшного не произошло. Им и в голову не пришло, что ветерок, пробивающийся сквозь дыру в крыше, был слишком слаб, чтобы толкнуть дверь.

Тем временем, в густой тени у стены, что-то едва двигалось. Тихо. Осторожно. Кто-то невидимый, сливаясь с

Кошки, беззаботно катающиеся по полу, не подозревали о надвигающейся опасности. Их тихое мурлыканье наполняло зал, а лапы мягко касались пыльных досок. Однако тени вокруг становились всё гуще, словно ночь сама по себе сгущалась в этом зловещем месте.

Одна лиана слегка качнулась, и на ней зашевелилось нечто, до этого висевшее в неподвижности. Длинная металлическая арматура отделилась от лианы и медленно приподнялась на вытянутой конечности, нацелившись на безмятежных животных. Слишком тяжёлая для хрупких детских рук, она с трудом удерживалась, но это и не требовалось.

Вдруг кошка-мать насторожилась, её уши дернулись, уловив едва слышный звук движения. Но было уже поздно.

Железный прут обрушился сверху на голову кошки с резким хрустом костей и звуком разрываемой плоти. Заострённый конец арматуры пробил череп и горло зверя, прижав его к полу, и на мгновение зал снова погрузился в абсолютную тишину. Кошка дёрнулась раз, другой... и замерла. Отражающие лунный свет глаза потухли навсегда.

Панический визг котят прорезал эту мёртвую тишину. Маленькие звери заметались по освещённому луной кругу, прижав уши и жадно втягивая воздух. Они искали источник опасности, но мрак был слишком густым. В каждом углу им мерещилась тень смерти.

Но смерть не пряталась у стен.

Ещё один прут внезапно обрушился сверху. Острый конец арматуры с влажным звуком вошёл в пол, пронзив лапу одного из котят. Малыш зашипел от боли и начал отчаянно вырываться. Арматура дёрнулась, но устояла. Котёнок скулил, его крошечное тело тряслось от боли, а когти судорожно царапали доски, раздирая их в щепки.

Второй котёнок беспомощно метался рядом, не зная, как помочь своему брату.

— Чёрт! — раздался сдавленный голос из-под потолка.

Сверху что-то неуклюже зашевелилось, зашуршало, и внезапно вниз рухнуло нечто небольшое. Металлический прут звякнул о пол, а рядом приземлился мальчишка. Он был невысокий, тощий, лет двенадцати-четырнадцати. Его глаза блестели в лунном свете, а на лице застыла смесь страха и нерешительности. И его чувства можно понять: теперь от разозлённых зверей, пусть и всего лишь котят, его ничто не отделяло. А забраться обратно на лиану, значило подставить спину слишком опасным зверям, в добавок разъярённым смертью матери…

— Вовк! Берегись! — тревожный крик ещё одного человека отразился эхом от потолка.

Мальчишка вскочил на ноги, крепко сжимая арматуру, которую успел схватить после падения. Он выставил её перед собой, когда котёнок бросился на него в ярости. Зверь шипел, его глаза пылали яростью.

— Вит! На помощь! — отчаянно выкрикнул Вовк, едва удерживая дистанцию и тыкая в зверя арматурой, отгоняя его.

Котёнок был меньше матери, но больше обычной кошки раза в три, и в его движениях ощущалась сила хищника, готового драться до конца. Он прыгнул снова, а мальчишка отшатнулся, едва не выронив оружие.

— Растяпа! — раздалось сверху. Но Вит не спешил спускаться. — Ты даже простейшее дело умудрился запороть! Недоумок! Отродь!

— Сам ты... — огрызнулся Вовк, но договорить не успел.

В лунном свете блеснул металл. Сверху вновь упала смерть в виде заточенной арматуры.

И вот раздался неприятный хруст, возвестивший, что череп нападающего котёнка пробит арматурой, прут вошёл глубоко, пригвоздив маленькое тело к полу. В тишине остался лишь судорожный скрежет когтей по дереву.

Второй котёнок продолжал сопротивляться, его лапа была прибита к полу. Он шипел и клацал зубами, пытаясь укусить металлическую палку, отнявшую свободу и доставляющую боль. Он истекал кровью, но инстинкты глубоко внутри заставляли котёнка бороться из последних сил, биться и искать способ вырваться из ловушки.

— Этот твой, Вовк, — произнёс Вит, спустившись с потолка и неспешно шагнув в круг лунного света. В руках у него была дубинка, покрытая пятнами грязи и засохшей почерневшей кровью. Из неё торчали огромные ржавые гвозди. — Не стой как истукан. Добивай его.

— Но я… я не могу… — голос Вовка дрогнул.

— Не скули! — Вит шагнул ближе, его взгляд был холодным и безразличным. — Он же раненый. Он напуган. Он слабый. Что он тебе сделает? Возьми дубинку и ударь его по голове. Это просто. Охота не подразумевает жалости, а мы сейчас на охоте!

Вовк молчал, сжимая арматуру в руках. Его сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но в голове звучал только голос брата:

— Давай. Не тормози. Это всего лишь зверь.

Выбора не оставалось. Отбросив железный прут, который глухо звякнул о доски, Вовк выпрямился во весь рост. Его худощавое тело, покрытое смесью сажи и жира, тускло мерцало в лунном свете, напоминая, что он то же самое существо, которое некогда вылезло из первобытной ночи и давным-давно одержало верх над всеми дикими зверями. Вовк должен помнить, как это делается, и он не должен сомневаться в своих силах. В воздухе висел запах крови, сырости и чего-то древнего — будто сама смерть сейчас кралась вдоль этих стен.

На мгновение мальчишка замер, его глаза блестели в полумраке, но потом он сделал шаг в сторону тени. Оттуда, заранее спрятанная, появилась самодельная бита — грубо обработанная палка, покрытая трещинами и утыканная длинными ржавыми гвоздями. Как у брата. Бита была подогнана под его рост, и каждый удар этого оружия обещал невыносимую боль.

Вовк обхватил «гвоздатую» биту обеими руками и, глухо зарычав, занёс её над головой. Лунный свет отразился на остриях ржавых гвоздей, словно они покрылись влагой, и она-то и блестела. На самом деле, гвозди постоянно очищали от налипшей

Последовал резкий и безжалостный удар!

Дубина свистнула в воздухе, но котёнок, несмотря на пригвождённую к полу лапу, каким-то чудом извернулся. Его худое тело молнией пронеслось по полу, и острые когти полоснули по плечу мальчишки.

Вовк вскрикнул и отшатнулся, чувствуя, как тёплая кровь потекла вниз по его коже, смешиваясь с грязью и потом. На плече остались три глубокие борозды, которые тут же наполнились багровой влагой.

— Тварь! — просипел он сквозь зубы и снова занёс биту.

Второй удар расколол тишину заброшенного зала. Но зверь снова ушёл в сторону, извиваясь в безумном танце боли и ярости. Когти снова достали мальчишку — теперь они прошлись по его руке, разрывая кожу до кости. Крик боли вырвался из горла ребёнка, эхом отразившись от стен.

В тишине послышалось тяжёлое дыхание. Кто-то стоял у входа, наблюдая за происходящим. Это он закрыл дверь, чтобы кошки не смогли сбежать раньше, чем охота на них закончится.

— Помоги ему, Вит! — прогремел низкий голос, холодный и властный, словно голос самой ночи.

В тот же миг котёнок приготовился к новому прыжку, но лунный свет на мгновение озарил мелькнувшую в воздухе арматуру. Узкая тень пронеслась мимо мальчика и настигла голову зверя. Раздался глухой хруст.

Котёнок обмяк. Его тело дрогнуло и распласталось на полу, а оскаленные клыки всё ещё блестели в лунном свете, будто смерть продолжала цепляться за него.

Вит, взглянув на брата с презрением, сделал шаг вперёд и, остановившись напротив, с силой ударил кулаком в раненое плечо Вовка.

— Ты что делаешь? — вскрикнул Вовк, пошатнувшись от боли.

— Нечего раскисать, как девчонка! — огрызнулся Вит, и в его глазах вспыхнуло презрение. — Эти котята могли бы тебя заживо съесть! Ты видел их клыки? Слабак! Отродь!

— От отроди слышу! — огрызнулся Вовк, сжав зубы и прижимая раненое плечо. Боль пульсировала, но сильнее её была обида. Это слово — «отродь» — было самым мерзким оскорблением из всех. Как можно было стерпеть такое? Собственный брат обижает его.

— Довольно! — прогремел властный голос из темноты.

Мужчина, словно порождение самой тьмы, отделился от тени и неспешно и уверенно шагал к ним. Его шаги были легки, а тень, отбрасываемая лианами, скользила по его плечам, словно он был не человеком, а древним и мрачным существом. Даже обессиленные и мертвые кошки ранее не заметили его присутствия.

Отец.

— Вам уже по тринадцать, а вы ведёте себя как дикари! Как первобытные люди! Даже с несчастными котятами не можете справиться! Позорище! — его голос звучал сурово и властно, шаги были размеренны, каждое слово взвешено.

Вит резко обернулся к нему, словно найдя в его словах несправедливое обвинение.

— Но, па! Это всё Вовк виноват… — начал оправдываться он.

Отец остановился и резко взмахнул рукой.

— Молчать!

Его взгляд был холодным и строгим, без тени тепла.

— Вы кто такие? Человеки разумные, верно?

— Верно… — нехотя протянул Вит, опустив взгляд.

— А могли бы сейчас оба сдохнуть. Сначала он, — палец отца указал на Вовка, — а потом ты следом. И знаешь почему?

Вит молчал. Его губы дрожали от обиды, но он не мог найти слов.

— Потому что вы забыли главное правило. Выжить можно только вместе. Ты, Вит, должен был его прикрыть. Поддержать. А ты, Вовк, себя жиром измазал, как свинья. Вот и сорвался с лиан. Понял?

Вовк молча кивнул, чувствуя, как слова отца жгут сильнее ран.

— То-то же. — Отец подошел ближе и тяжело вздохнул. — Мать ваша не для того жизнь положила, чтобы двух дураков на свет произвести. Не для того она умерла. Поняли?

— Да, отец… — пробурчал Вит.

Вовк снова кивнул. Тишина в зале сгущалась, и в ней теперь отчётливо слышался свист ветра, пробивающегося сквозь щели в стенах.

Отец прищурился и произнес:

— Если вы не будете думать головой, то станете пищей. Это очевидно. Вовк, в следующий раз дозируй жир. Иначе снова упадёшь. А ты, Вит, защищай брата. Если он погибнет, то и тебе долго не протянуть. Вы меня поняли?

— Да, я понял… — нехотя пробормотал Вит.

Но обида всё ещё кипела в нем.

— Он как недоделанная макака! — неожиданно выпалил он. — Вечно спотыкается, падает, промахивается мимо цели… Бестолочь какая-то, честное слово!

— Вы меня услышали или нет? — голос отца стал ледяным, от него веяло опасностью. Вит сразу же замолчал и кивнул, опустив голову.

— Теперь идите. Помоги ему. Обработайте раны и оденьтесь. Скоро холод начнет пробирать. Уже далеко за полночь. Когда придут заморозки, всё здесь покроется инеем.

— Ладно, отец.

Отец развернулся и направился к телам.

— А я пока… — добавил он тихо, словно для себя, — шкуры с кошек сниму.

И в темноте снова раздался скрежет металла.

Пока Вит промывал и бинтовал раны брата, а отец сосредоточенно свежевал убитых зверей, луна медленно плыла по небосводу. Её свет

Никто не заметил мелькнувшую на стене тень. Она скользнула вдоль неровной обвалившейся кладки, словно чёрное облако, и остановилась, оценивая обстановку. В полумраке блеснули глаза, холодные и нечеловеческие. Тень повертела головой и... исчезла. А через мгновение что-то огромное обрушилось сверху вместе с лунным светом, проникающим сквозь дыру в крыше.

Лианы, свисавшие с потолка, затрепетали, словно струны мёртвой арфы. Зверь прыгнул бесшумно — его массивное тело полетело вниз. Когти целились в спину человека, а челюсти раскрылись, тянувшись к уязвимой шее. Отец едва успел обернуться, когда мощный удар сбил его с ног.

— Ах ты, сволочь! — взревел он, сотрясая тишину.

Но годы выживания не прошли даром. Сработал инстинкт. Резким движением мужчина откинулся назад, впечатывая кота в пол. В воздухе раздался глухой удар — кости зверя столкнулись с обломками стен и потолка, но даже это не заставило хищника разжать хватку.

Кот зашипел, словно сама тьма обрела голос. Его когти проникли ещё глубже в плоть, разрывая мышцы и связки. Кровь тёплыми ручьями текла по спине. Отец попытался освободиться от зверя, но тот словно живой капкан вцепился в его тело. Каждое движение мужчины сопровождалось невыносимой болью, но он не сдавался.

Кот вновь потянулся к его шее, его клыки сверкнули в полумраке, готовые вонзиться в горло. Но отец выставил локоть вперед, и челюсти захлопнулись на его руке. Острые зубы разорвали кожу, прокусив её до кости.

Хруст. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но мужчина не дрогнул. Это было лучше, чем перегрызенное горло.

— Не дождёшься, ублюдок… — прошипел он сквозь зубы.

Стиснув зубы, он резко бросился к стене и ударился о неё всем весом. Зверь зашипел, его когти заскрежетали по камню, и наконец хватка ослабла. Мужчина упал на пол, придавив хищника своей тяжестью. Его тяжёлое дыхание наполнило комнату, а кровь, смешанная с грязью и пылью, стекала по полу.

Кот извивался в агонии, его массивные лапы скользили по полу, оставляя глубокие борозды. Зверь пытался вырваться, но мужчина продолжал удерживать его, понимая, что стоит лишь немного ослабить давление, и тогда…

— Отец? — раздался испуганный голос Вита.

— Па! — эхом отозвался Вовк.

Мальчишки, которые до этого беспокойно бегали вокруг, наконец, увидели шанс навредить зверю и бросились к отцу. В их руках блеснули утыканные гвоздями дубинки.

— Вит, давай! — выкрикнул Вовк, сжимая оружие обеими руками.

Они подбежали ближе, пока отец прижимал голову кота к полу. Вит крепче сжал дубинку, выжидая момент. И он настал. Зверь изогнул шею, пытаясь укусить отца, но на мгновение подставил голову.

— Сейчас!

Дубинки опустились одновременно. Глухой треск разнёсся по залу, и гвозди пронзили череп, пробив его. Раздался неприятный хруст, сопровождающийся хлюпаньем, и шипение зверя оборвалось. Хищник затих, его тело дёрнулось в последний раз и обмякло.

Отец с усилием поднялся на колени. Его лицо было бледным, а губы — в тонкой полоске крови. Что-то с глухим звуком капало на пол.

— Отец! Ты в порядке? — Вовк бросился к нему.

— Тише… тише… — Мужчина поднял руку, жестом останавливая мальчишек. Его голос был слабым, но твёрдым. — Я ещё жив. Не дождётесь…

Он с трудом выпрямился, привалившись спиной к стене.

— Па, ты весь в крови! Мы сейчас… бинты… раны… — начал торопливо говорить Вит.

Отец покачал головой:

— Не время. Слушайте меня… — Он поднял взгляд, тёмный и серьёзный. В его глазах был страх, но не за себя. За них.

— Молодцы, пацаны… Главное — держитесь вместе. Не давайте друг друга в обиду.

Мальчишки замерли, жадно ловя каждое слово.

— Вы умеете охотиться и рыбачить. Выживете. Но слушайте внимательно.

Отец сглотнул, и его голос стал тише. От слабости он сначала завалился набок, а потом медленно улегся на спину, часто моргая глазами.

— На днях… я видел Красный Фургон.

— Красный Фургон? — переспросил Вовк, нахмурившись.

Мужчина кивнул:

— Опасные люди. Помните правила. Если увидите их, не подходите близко. Если что-то случится, бросайте всё и бегите.

Он сделал паузу и тяжело вздохнул:

— Каждый год они появляются. Собирают детей. Кто они такие — я не знаю. Но это не к добру, не к добру.

Вит и Вовк переглянулись. Их сердца бешено колотились в груди.

— Запомните, ребята. Вит — присматривай за братом. Он — всё, что у тебя есть. А ты, Вовк, слушай брата. И не забывайте Список — то, что я вам на ночь читаю.

Мальчики снова кивнули.

— Повторяйте его каждый день. Чтобы от зубов отскакивал. Поняли?

— Да, отец.

Мужчина прищурился:

— И Красный Фургон… Запомните. Если увидите — бегите.

— Отец…

— ПОНЯТНО? — его голос резко сорвался в крик. Он закашлялся, прижимая ладонь к окровавленной груди.

— Да!

Отец с трудом поднял взгляд. Его лицо расслабилось, и впервые за долгое

— Любите друг друга. Вы — братья. И запомните: вместе вы — сила.

Глава 2. Красный фургон

Так Соколовы потеряли отца и чуть не стали следующим пунктом в Списке Смерти, который он читал им на ночь монотонным, надрывным голосом, словно древний жрец, взывающий к силам зла. Этот список был для них заклинанием, и от его ежедневного повторения зависело, придёт ли смерть в их маленькую семью или отступит на день-два.

«Время стало пеплом, тонкой дымкой рассеявшись над очерствевшей землёй. Больше нет ни прошлого, ни будущего — лишь безысходность, застывшая и маячившая перед каждым: неумолимая и всегда близкая смерть. Двадцать лет назад Великий Хаос вырвался из преисподней, искалечив мир до неузнаваемости. Теперь каждый день — борьба. Каждая секунда — страстное желание выжить, каждый миг — вызов. Опасность притаилась повсюду: в едва слышном шорохе ветра, в сгустившейся тени у серых развалин, в резком скрипе за спиной.

Семья Садчиковых задохнулась в ядовитой пыли. Они полезли на пепелище, и серый прах неспешно задушил их, осыпая плоть язвами. Урок? — Избегай пепелищ!

Аникины отправились к Кратеру Смерти, считая, что там можно найти нечто ценное, ведь никто туда не ходит, а потому там непременно что-то уцелело. Рак — страшный монстр из прошлого — не оставил им шанса. Урок? — Держись подальше от этих смертельных воронок!

Воровские погибли в ледяной ловушке Рыбы. Весенний лёд предательски раскололся, и их унесло в ледяное чрево водохранилища. Урок? — Не доверяй весеннему льду!

Федуловы пропали, пытаясь добыть мясо крылатого ящера — зверя из самых жутких ночных кошмаров. Урок? — На такого зверя ходят только толпой, несколькими семьями!

Соломины умерли от голода. Урок? — Не брезгуй мясом отроди, даже если оно кажется проклятым!

Фроловы замёрзли насмерть, обнимая друг друга в попытке согреться. Урок? — Используй шкуры отроди, чтобы не окоченеть!

Козловы испытали на себе жестокость и ложь нефтяников из Ярославля. Детей увезли в Красном Фургоне, который пугает даже самых храбрых, а мать с отцом убили. Урок? — Не доверяй чужим, не приближайся к проклятому Ярославлю!»

Такие суровые истины отец вбивал в них раз за разом. Именно благодаря этим урокам Вит и Вовк пережили тринадцать лет, где смерть была не врагом, а неизбежным спутником. А те, кто забывал или пренебрегал этими законами, своим легкомыслием пополняли кровавые строки отцовского списка.

Теперь, должно быть, следует дополнить этот список такими словами:

«Соколовы забыли, что у каждой звериной семьи, — клоудера — кроме матери, есть и отец, а потому несчастье постигло отца Вита и Вока, и они остались одни. Урок? Считай клоудер по головам, пока не удостоверишься, что все опасности позади».

Могло показаться, что новое правило не нужно и бессмысленно, раз дети потеряли отца, но Вит так не думал. Теперь это правило было как нельзя актуальней, ведь от семьи ещё осталась ровно половина. И если забыть о правиле, написанном кровью отца, то рано или поздно можно потерять и Вовка, или оставить его полным сиротой…

Раз в год кочующие по выжженным пустошам семьи собирались у мрачных руин Рыбинска. Серое небо, будто натянутое ветхой тканью, нависало над их собраниями, а ветер приносил лютый северный холод. Но люди продолжали идти — туда, где их ждали родственные узы и древний ритуал: обмен «молодой кровью». Повзрослевших юношей и девушек меняли, словно амулеты, чтобы избежать кровосмесительных браков и уменьшить вражду между родами. Этот обряд — напоминание о прошлом, когда ещё верили в традиции и клятвы. Теперь же это был способ выживания.

Кочевники жили охотой, собирательством и редкой торговлей. Рыбаки вылавливали добычу на мёртвой Волге и её проклятом водохранилище, где вода давно утратила нормальную жизнь, превратившись в пристанище речных монстров, и всё ещё хранила свои тайны. Невероятно, но живущих под водой чудовищ тоже можно использовать в пищу, и рыбаки на этом знании выжили.

Девятнадцать лет после Великой Войны были временем относительного спокойствия. Скудный кочевой быт приносил свои плоды — семьи не только выживали, но и постепенно увеличивались в числе.

Когда на горизонте возникала опасность, кочевники и рыбаки объединялись, становясь единой силой. Так было и с нефтяниками из Ярославля, которые однажды попытались захватить земли кочевников, но встретили решительный отпор. С тех пор они появлялись редко, лишь изредка приобретая крепкую кожу и экзотические шкуры, которые с радостью продавали скитальцы по пустошам.

У Соколовых не было матери. Она исчезла в тумане послевоенной безысходности, растворившись ещё до того, как близнецы успели узнать, что такое женская ласка. Виктор, отец семейства, никогда не пытался заполнить эту пустоту. Боль утраты застыла в его сердце, как лёд, который никогда не растает.

На общинных собраниях он говорил суровые вещи, не обращая внимания на неодобрительные взгляды других кочевников:

— Чем черствей

И его слова прописной истиной были для его детей. Видя, как из года в год погибают целые семьи, пополняя Список Смерти, Вит и Вовк больше верили отцу, а не выборным старейшинам, которые из года в год предлагали Виктору любую лишившуюся мужа женщину, лишь бы она оказалась у места и смогла реализовать свою «ещё не полностью реализованную способность к деторождению». Мальчишки на подсознательном уровне не желали принимать в семью новую мать, и отец это понимал и принимал.

Их старый фургон был одновременно домом, крепостью и местом учебы. Близнецы не просто учились выживать — они учились жить по законам пустошей. Готовка, стирка, починка одежды и сбор оружия стали их каждодневной рутиной. Трудно? Да. Но они молчали, видя, как отец с тоской смотрит на чужих женщин.

— Мачеха вам не нужна, — отрезал Виктор. — Поверьте.

И Вит с Вовком верили. И были благодарны. Его слова становились их правилами. Отец учил их быть призраками: незаметными, как ветер, и смертельными, как дикие звери. Он учил их читать повадки животных, выжидать и ловить. Он учил их не просто выживать — он учил побеждать.

Именно поэтому семья Соколовых стала одной из самых уважаемых в землях кочевников. Но каждый их шаг тянул за собой тень — тень смерти, которую Виктор давно принял как неизбежную. Рано или поздно, но их образ жизни привёл бы именно к такому исходу.

Любая охота могла стать последней для него самого. Он чувствовал это каждой клеткой. Но вместо страха была лишь холодная решимость.

— Когда умру — заберёте шкуры, мясо и уйдёте. Оставьте меня, как приманку для хищников, — вбивал он в головы сыновьям. — Пока они будут заниматься мной, вы уйдёте подальше.

Это была его каждодневная мантра. Завет человека, который давно перестал бояться конца. Как можно его бояться, если мир последние двадцать лет только и делал, что забирал людей. Вычёркивал их из уравнения жизни. Безжалостно и бесповоротно. И изобретал для этого всё новые и новые способы: тварей, аномалии, сводил с ума обычных людей…

Мальчишки работали молча, сосредоточенно и безжалостно. Их руки двигались уверенно, словно это был ритуал, многократно отточенный годами. Острыми ножами они снимали плоть с кошачьих туш, разделывали мясо и аккуратно раскладывали его по кожаным сумкам. Ни кусочка не должно пропасть. Потом они медленно подошли к застывшему телу отца и, склонив головы, начали снимать с него одежду. Всё пригодится. Всё должно послужить их выживанию.

Тело Виктора напоминало каменное изваяние, покрытое шрамами — символами боёв, которые он вёл на протяжении всей своей жизни. Его остекленевший взгляд был устремлён в потолок разрушенного ДК, где по потрескавшемуся дереву ползли тени утреннего света.

В воздухе повисла гнетущая тишина. Она давила на мальчишек, словно тяжкий груз, вжимая их в землю. В воздухе звенела лишь одна мысль: они остались одни. Теперь любая ошибка могла стать последней. Некому будет напомнить им о правилах, которые отец вдалбливал в их головы, словно мантру, повторяя каждый день. Список Смерти, придуманный отцом, стал их единственной инструкцией. Планом выживания. Вектором спасения. Направлением в Жизнь…

— Чёрт… — выдохнул Вовк, и его голос дрогнул, словно мальчик вот-вот сорвётся и зарыдает.

— Нет его, — отрезал Вит, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он не мог позволить себе проявить слабость. Ни дрожи в голосе, ни слезинки на лице.

Тишина вокруг становилась всё плотнее, словно туман, что медленно сочился сквозь выбитые окна разрушенного Дома Культуры, приглушал любые звуки. Где-то за стенами едва слышно раздавались зловещие шорохи. Рыбинск пробуждался — чудовищный, чужой, населённый призраками ушедшей цивилизации и опасными тварями, рождёнными смертью, пришедшей вослед Последней Войне.

Слабые лучи солнца прорезали тяжёлые тучи, бросая на пол странные тени, похожие на когти. Вовк медленно поднял руку — жест был не то молитвенным, не то отчаянным. Его пальцы дрожали, готовые зарыться в спутанные волосы или сомкнуться на собственном горле.

— Не надо, — глухо сказал Вит, осторожно положив руку на плечо брата, едва касаясь его кожи, чтобы не подстегнуть боль. — Он не хотел, чтобы мы распускали нюни. Нам по тринадцать. Год-другой — и мы станем взрослыми. Присоединимся к другим семьям. Смирновы — неплохой вариант. У них растёт Ю… хорошая девчонка. Всё образуется. А он… однажды он забудется. Как Ма.

— Заткнись! — прошипел Вовк, и его плечи затряслись мелкой, нервной дрожью.

В груди что-то лопнуло, будто давно сдерживаемый пузырь боли наконец прорвался наружу. Его дыхание стало хриплым, сдавленным, как у человека, тонущего в ледяной воде.

— Ненавижу…

Вит не остался в долгу.

— Ненавижу тоже!

Он резко толкнул брата, и тот рухнул на колени рядом с телом отца. Но Вовк не пытался подняться. Он лишь всхлипывал, размазывая слёзы по грязным щекам. Их диалог становился всё яростнее, словно схватка двух загнанных в угол зверьков:

— Ты! — прорычал Вит, и в его голосе слышались злоба и усталость. — Из-за тебя нас никто не примет! Никогда! Какой семье нужен истеричный подросток?

— Отстань! — воскликнул Вовк, и его крик эхом отразился в пустом здании. — Ты никогда не любил его! Не любил и Ма!

— Какую Ма? — голос Вита стал холодным и колючим, как осколки льда. — Которую мы никогда не знали? Которой никогда не было рядом?

— Которую мы просто не помним! Это разные вещи!

— И как твоя любовь к призракам поможет нам выжить?

Вит развёл руками, его глаза превратились в узкие

— Не знаю, — прошептал Вовк и, потянувшись к отцу, осторожно прикрыл его веки. Его руки больше не дрожали. — Но поможет…

Вит усмехнулся — коротко, зло.

— Отлично! — процедил он сквозь зубы. — С этого дня ты и твоя дурацкая любовь к мёртвым идёте своим путём. На все четыре стороны!

— А вот и пойду! — Вовк вскочил, всхлипывая и размазывая по щекам грязные потёки от слёз. Его лицо исказилось от злости и боли, но голос дрожал, выдавая отчаяние. — Пойду! Достал уже мной командовать! Всегда доставал!

Он яростно ткнул здоровой рукой в грудь брата. Ладонь ударила неловко, почти комично, но жест был пропитан ненавистью и бессилием. Вторая рука беспомощно висела вдоль тела, обмотанная грязными тряпками.

— Без тебя легче будет!

Вит не отступил. Он лишь сузил глаза и усмехнулся холодно и зло, как хищник, почуявший слабость.

— Клёво! — огрызнулся он. — Давай, валяй! Сейчас потащимся до фургона, найдём любую семью — и сразу разделимся! Мне твои истерики даром не нужны!

Вовк сжал зубы до хруста, но промолчал. Вместо ответа они принялись собирать добычу.

Тяжёлые шкуры убитых кошек, куски свежего мяса и инструменты сложили в кожаные мешки. Груз был слишком велик для двух исхудавших подростков, но никто из них не думал хоть что-то оставить. Ничто в этом мире не было лишним.

Они двигались медленно, будто пробираясь сквозь густое марево воспоминаний. За каждым шагом тянулся шлейф прошлого — отцовская смерть, призраки разрушенного города и навязанные правила выживания.

Когда они вышли на площадь, перед ними предстал Рыбинск — город, который уже не был прежним. Он словно искалеченный, безжизненный, навсегда умерший скелет, тень былого себя. Впереди ждала неизвестность. Позади — лишь мёртвый отец. А вокруг — руины мира, который, казалось, давно сошёл с ума.

Катастрофа обрушилась на Рыбинск, словно неумолимый железный молот, разрушая здания и унося жизни людей. Всё живое было окутано смертоносным радиоактивным саваном.

В первые же дни многие здравомыслящие люди покинули город, спасаясь от невидимого врага. Однако спустя двадцать лет природа, словно жестокий санитар, начала методично очищать отравленную землю дождями и снегами. Лишь несколько зон оставались смертельно опасными — могильники старой технократической цивилизации.

Особенно страшными были места скопления металла. Дороги, покрытые ржавыми скелетами автомобилей, напоминали кладбище механических чудовищ. Их пустые глазницы фар слепо таращились на мир, будто проклиная всех, кто осмеливался приблизиться.

Машиностроительные заводы стояли мрачными исполинами, их фермы и станки покрылись ржой, пылью и плесенью. Когда-то эти сборочные линии создавали машины, а теперь они стали частью мёртвого пейзажа, онемевшими памятниками ушедшей эпохи.

Шлюзы Рыбинского водохранилища и брошенные суда выглядели особенно зловеще. Гигантские ржавые рыбины, вмёрзшие в берега, словно ждали, когда их снова отправят в путь по призрачной реке.

Радиоактивная вода давно стекла в низовья, растворившись где-то в безднах Каспийского моря.

Первыми рискнули вернуться рыбаки. Они начали промысел в мутных водах Волги, в которой больше не отражалось небо. Их сети ловили уродливых существ — рыб с множеством глаз, лишними плавниками и чудовищными пастями. С каждым годом добыча становилась всё страннее.

Кочевники медлили. Они знали, что руины заводов кишат мутировавшей живностью. Собаки с тремя головами охотились стаями, отлавливая заблудившихся людей. Чёрные вороны, разросшиеся до размеров волка, кружили над городом, выжидая, когда можно будет поживиться падалью. А крысы… Крысы стали отдельной угрозой. Они могли разорвать человека за считанные минуты, превратив его в рваные куски плоти и костей.

Рыбинск стал зоной охоты — опасной и смертельной.

Но кое-что стоило риска. Двухметровые караси и трёхглазые окуни стали настоящими деликатесами для кочевников. За такие трофеи можно было выторговать оружие, шкуры, инструменты и даже место в семье.

Но пока Вовк и Вит стояли на площади, все эти мысли казались далёкими и неважными. Город смотрел на них пустыми глазницами разрушенных окон, словно шептал об угасшем прошлом и насмешливо указывал путь в неизвестность.

Впереди был только новый день. И новая борьба за жизнь.

Братья двигались через площадь, молчаливые, как тени, сквозь марево знойной послеполуденной жары, возникающей каждый день, будто солнце за тяжёлыми тучами нагревало их, а те лишь уплотняли жар, не давали земле остыть. И тогда иней, успевший намёрзнуть на растения и поверхности зданий за холодную ночь, превращался в пар и покрывал всё вокруг большими каплями.

Обида висела между братьями, тяжёлая и удушающая, как свинцовая завеса. Их сердца, переполненные адреналином и нерастраченной подростковой яростью, не могли просто так отпустить оскорбления, как бы ни хотелось избежать открытого конфликта.

Вовк был в гневе, который заполонил всё внутри. Его рука инстинктивно схватила двойную порцию мяса, забыв о ране на плече. И теперь кровь, алая и горячая, струилась по его руке, пропитывая ткань. Боль в висках пульсировала, а перед глазами плыла красная пелена. Но он не сдавался. Только не перед Витом! Смертельная решимость сжала сердце, как железный обруч. Он обязательно уйдёт, как и обещал! Ни за что не отступится!

Когда они, наконец, вынырнули из-за полуразваленных пятиэтажек, Вит внезапно замер, как вкопанный. Сумка с мясом тяжело упала на землю. Рука Вита преградила путь брату, и Вовк, не понимая, что произошло, тоже замер.

Перед ними стояла сама суть их ночных кошмаров. Красный Фургон. Символ ужаса и смерти, который преследовал всех детей в округе, словно проклятие. Отдельный, очень жирный пункт из отцовского Списка Смерти.

Развалины наполнились странным, протяжным звуком, резким и ужасающим. Корова, что обычно тянула их кунг,

— Стоять! — прорезал воздух резкий, неприятный голос. Кто-то вышел рядом из кустов. Окрик чужаков, зловещий лязг оружия, обрушились на мальчиков ужасной правдой: их окружили и подкараулили.

В голове эхом прокатился отцовский голос: «Бежать! Только бежать!» Но было уже поздно. Преследователи били рядом.

— Вовк! Беги! Врассыпную! — крикнул Вит, быстро сбрасывая с плеч тяжёлые мешки. Не закреплённый груз посыпался на землю, а он умело избавился от всего ценного, стремясь скинуть лишнее.

Мальчик побежал, но спиной он ощущал чей-то взгляд. Кто-то был слишком близко, кто-то следовал за ним, не теряя из виду. Только бы это был Вовк! Лишь бы у тормоза-брата хватило мозгов последовать за братом…

Но судьба распорядилась иначе. Сильная рука взрослого схватила Вита за воротник, рывком потянув назад. Вит не дрогнул — он давно и ничего не боялся. Если не стреляют сразу, значит, не убьют. Их цель — не убийство. Они хотят захватить.

Но не на того напали!

Сколько раз они с отцом ловко избегали таких, как эти! Охота на монстров страшнее кошек, спасение от ярославских рейдеров, сделки с нечестными торговцами — всё это закалило не только дух, но и реакцию, и позволило до автоматизма отработать движения.

Вит среагировал мгновенно. Дубина с гвоздями, безжалостное оружие, обрушилась на преследователя, нанося удар прямо в солнечное сплетение.

— Ах ты… урод мелкий! — закричал преследователь, но хватка его не ослабла. Вит, в свою очередь, рванул секретную верёвку на своей волчьей куртке, оставив врага с пустыми руками. Жирная кожа выскользнула из одежды, и преследователь оказался на земле, обескураженный, с пустой шкурой в руках.

Вит молниеносно перехватил дубину и, не раздумывая, ударил по маске незнакомца с длинным носом.

— У-у-у… Тварь! — проревел тот, зашипел и упал навзничь, как мешок с костями.

Вит зло сплюнул, но сразу же ощутил, как резкая боль пронзила голову. Перед глазами поплыло, колени подогнулись, и мир перед ним стал зыбким, словно туман накрыл его. В следующее мгновение взгляд мальчика остановился на том, чего он боялся увидеть: двое людей тащили Вовка, бесчувственного, словно мертвеца, в проклятый Красный Фургон. На борту — белые буквы: The Coca-Cola company — как издевательская насмешка над умирающим миром. Омерзительные, отвратные буквы… Ненавистные всеми свободными людьми в округе.

— Да какого черта? — прошептал Вит, не в силах скрыть ярость. — Баба! Отродь! Зачем дал себя сцапать?

Он развернулся и рванул в ближайший подъезд, не думая о последствиях. За ним тут же последовали двое мужиков, стремящихся догнать и схватить дерзкого мальчишку, посмевшего дать отпор. Тяжёлые шаги эхом отдавались в пустом подъезде, на разрушенной лестнице с приоткрытыми или настежь распахнутыми дверьми в квартиры, где некогда жили люди. Но теперь квартиры пустовали, поглощённые лишь тишиной и запустением.

Погоня не прекращалась.

Четвёртый этаж встретил Вита гнетущей пустотой. Мальчик заметил, что люк на крышу, к которому вела железная лестница с площадки пятого этажа, оказался закрыт на ржавый замок. В других обстоятельствах Вит не сомневался бы, что справится с этой преградой, но сейчас у него не было времени на взлом замка. За спиной по бетонной лестнице гремели тяжёлые ботинки преследователей. Ещё немного, и шанс на спасение испарится словно мираж.

Оставался один путь. Балконы — последняя надежда, отчаянная попытка вырваться из когтей злой судьбы, организовавшей встречу с Красным Фургоном именно в тот день, когда погиб отец. Люди, пытаясь избежать радиоактивной смерти, после Последней Войны строили мосты между домами, перекидывая кто что может с балкона на балкон. Суеверия умирающего мира подогревали мысль, что простая доска может защитить от невидимой смерти, если не спускаться на землю. Люди давно ушли из этих мест, а многочисленные хрупкие мостки между балконами остались.

Первая попавшаяся квартира была как музей человеческого отчаяния: грязь, пыль, забытые следы чьей-то жизни, которая когда-то здесь била ключом. Вит влетел внутрь, будто зверь, загнанный в угол, и застыл на балконе, едва прикоснувшись к проржавленным перилам. Железная решётка взвизгнула, как живая, и с предсмертным скрипом рухнула вниз, прямо в заросли мутировавшего кустарника, который тянул вверх тощие, утыканные ядовитыми иглами ветки. Сердце бешено колотилось. Мальчик едва удержал равновесие, чтобы не последовать следом за оторвавшимися перилами.

Доски между балконами — его спасение, но в то же время и смертельная ловушка. Будто тонкая грань между жизнью и смертью. Ветер с безжалостностью пытался сорвать лёгкое тело Вита, угрожая сбросить в бездну. Дубинка, единственный балансир, тонкий якорь, за который пришлось цепляться мальчику. Он сжал её в руках и ловил равновесие, пока перебегал по скрипучим доскам. Они опасно прогибались и трещали, готовые вот-вот обрушиться под весом мальчика.

Внизу простирался унылый заброшенный ландшафт: пустые гаражи, дома, похожие на скелеты, свинцовая Волга, словно серая вуаль, и пугающая дыра под её берегом. От вида чёрного туннеля внезапное воспоминание обрушилось на мальчика, словно внезапно накатила удушающая волна, и напомнило ему о чём-то страшном, как сама смерть, как туннель, из которого нет выхода, как ночной кошмар, от которого перехватывает дыхание. Но Вит не мог вспомнить — не должен был помнить, так ему казалось.

— Эй, парень! Не прыгай! — раздался тревожный голос сзади.

Доски предательски скрипнули, словно отзвучал последний аккорд перед началом конца. Летний ветер, жаркий и влажный, как гнилое дыхание огромной твари, с шумом рвался к балкону, словно стремясь сбросить мальчишку в бездну. Четвёртый этаж казался непреодолимым обрывом, готовым сбросить очередную жертву в ожидающую её пропасть.

— Твою налево! — взревел преследователь, и его голос пронзил тишину, как остриё ножа. — Я из пацана фарш сделаю, как только поймаю!

Хлипкие доски под ногами Вита стали последним барьером между ним и преследователями. Они трещали, пытались сорваться с места, но мальчик, лёгкий и быстрый, шёл по ним как по хрупкой прогнившей ткани, подвешенной некоей предательской сущностью.

— Черномор этого не потерпит! — прозвучал за спиной второй голос, дрожащий от страха то ли перед высотой, то ли перед Черномором.

— Заткнись! За ним! — приказал первый.

— Ты с ума сошёл? — испуганно спросил второй мужик. Ему не нравилась перспектива ступать на шаткие прогнившие доски.

— Живо! Иначе Черномор тебя живьём съест! А я пойду, как нормальный человек — по улице!

Доски заскрипели похоронным стоном, последним дыханием умирающего мира. Бедный преследователь был вынужден подчиниться и ступить на шаткую и непрочную конструкцию. Вит не слушал больше — он уже мчался через другую квартиру. Выскочив на лестничную площадку, он поднялся на пятый этаж по пожарной лестнице к спасительному открытому люку и вырвался на чёрную, пропитанную битумом крышу. Край крыши зиял перед ним, как открытая пасть левиафана, ждущая своей добычи, а вокруг торчали ржавые трубы, словно мёртвые кости.

Мальчик разогнался, стараясь выжать максимум из своего тела, и за считанные секунды оказался у противоположного края крыши. Сзади раздался истошный крик:

— Стой! Не прыгай!

Но Вит не слышал — он уже прыгнул через край крыши, презрев законы притяжения. Преследователь, выглянувший из люка, с ужасом уже было решил, что ребёнок разобьётся, но тот не был ни дураком, ни безумцем. Старые провода, когда-то свисающие с каждого дома подобно сети исполинского паука, стали его последней надеждой. Эти толстые, местами повреждённые временем искусственные лианы выдержали вес Вита, и теперь лишь сильно раскачивались под его лёгким телом.

Для взрослого они бы оказались слишком ненадёжными, мгновенно сбросив в пропасть, но мальчишка, как будто паук, без страха пополз по ним к соседнему дому. Преследователь застыл, вытаращив глаза, будто сам не веря, что видит. Ужас и восхищение смешались во взгляде.

— Ты что, с ума сошёл? — крикнул он, едва сдерживая дрожь.

— Режь провода! — отчаянно закричали снизу. Командир успел спуститься и пробежать вдоль дома, чтобы увидеть, как с крыши одного дома на другой быстро перебирая руками ползёт бесстрашный мальчик.

— Но он же разобьётся… — попытался возразить бандит, в его словах звучало сомнение.

— Режь! Иначе Черномор нас четвертует!

Нож выскользнул из-за голенища, его остриё блеснуло, словно смертельный клык. Мужчина медлил, не в силах оторвать восхищённого взгляда от мальчишки, отважно подтягивающегося на проводах. Однако страх перед Черномором оказался сильнее любых сомнений. Резкий взмах — и провода, как перерезанные лианы, с треском лопнули.

Вит схватился за провод мёртвой хваткой, когда его тело устремилось вниз. Хлопок, резкий металлический звук вздрогнувшей проволоки — и гравитация сжала его, потянув к земле. Но провод не позволил упасть — он резко рванул его к другому зданию.

— Убейся, сучоныш! Убейся! — завизжал полоумный враг, бросаясь туда, где, по его расчётам, должен был приземлиться мальчишка. Но провода оказались слишком короткими, чтобы позволить Виту упасть. Вместо этого, с оглушительным ударом, он врезался в стену дома на уровне второго этажа. Удар выбил воздух из лёгких, руки разжались, и он соскользнул вниз, всё ещё сжимая провода, а потом всё-таки рухнул — но лишь с высоты метра.

Когда незнакомец подбежал к месту падения, мальчишка уже исчез. Он затерялся в густых кустах, будто сама природа решила скрыть его от преследователя. Мужчина в маске зарычал от ярости и пнул первый попавшийся камень, который с глухим стуком отбросило в сторону.

Вит же через несколько минут стоял у огромного, зловещего провала туннеля, который вёл в темноту под Волгу. Здесь можно было укрыться на время, но мальчишка не мог сдвинуться с места. Тёмное пространство тянуло что-то из глубин его сознания, что-то невообразимо старое и жуткое, словно невидимая рука прошлого сжимала его душу.

Почему же так невыносимо от вида этого заброшенного туннеля? Почему, несмотря на то что он никогда не боялся темноты, по спине пробегали мурашки? Почему было желание убежать, скрыться, исчезнуть навсегда из Рыбинска?

Вит сердито топнул ногой. Он же почти взрослый! Неужели его испугает какой-то тёмный туннель и собственные загадки и страхи, прячущиеся в памяти? Никогда! Мальчик сжал кулаки, нахмурился и, с решимостью, шагнул в беспросветную тьму, бросая вызов не только туннелю, но и самому себе.

* * *

Вит ошибался, думая, что Вовк сдался. На самом деле, он потерял сознание от сильной потери крови, но ненадолго. Когда мальчик пришёл в себя, его голова раскалывалась от невыносимой боли, и было почти невозможно открыть глаза. Всё, что он смог разглядеть через узкие щели, — это люди в чёрных носатых масках, которые куда-то несли его.

Красный Фургон! Его невозможно было не узнать — эти красные обшарпанные борта с огромной белой надписью. Пленители распахнули высокие двери, и Вовка занесли внутрь.

Внутри царила тьма, но из неё выглядывали детские лица с большими, полными страха глазами. Где-то дальше, за поворотом, скрипнула ещё одна дверь, разделив его мир на две части: тёмное пространство, полное невидимых детей,

— О! — раздался из темноты тягучий, мерзкий бас. — Будет ещё больнее. Лучше не сопротивляйся. Легче станет. Я всё равно залезу в твою голову, узнаю все твои мысли, даже самые потаённые. Только будет больнее… не сопротивляйся. Я хочу тебе лишь добра.

— К-к-кто ты? — заикаясь, выдавил Вовк.

— Зови меня Отцом!

— Нет! У нас уже есть отец!

— Нет-нет, — издевательски передразнил голос. — У вас был отец. Я вижу это в твоей маленькой голове… А теперь эта вакансия свободна.

— Пошёл к чёрту! — еле выдавил Вовк, с трудом сдерживая боль.

— О! Ты не первый, кто бьётся в истерике. Кто вырывается и брыкается, как несмышлёный зверёк. Кто шлёт проклятия и кары небесные на мою рыжую головушку. За два года таких было много. Но все… все подчинились!

— Я не такой! — взвыл Вовк, чувствуя, как незнакомец рвётся в его мысли. И он знал, что сколько бы он ни боролся, этот голос добьётся своего.

— Такой, такой… — прошептал голос, и Вовк вдруг изогнулся всем телом, закричал от боли, но вскоре его крик затих, тело обмякло, погружаясь в глубокий, гипнотический сон, как если бы сама тьма поглотила его.

Из темноты вышел огромный мужик в грязной, засаленной фуфайке. Его рыжие брови сдвинулись к глубокой складке у переносицы, и, присев рядом с маленьким телом, он закрыл глаза. Огромная рука с толстыми пальцами-сосисками легла на голову Вовка, тяжело сжала её. Густая огненно-рыжая борода затряслась, когда мужик зашептал:

— О! Вот это сюрприз! Вот это удача! Я, наконец-то, вас нашёл! Удивительно! Вы существуете! Сколько раз я был в этом городе… а вот только сейчас мне улыбнулась удача! Э-э-э! Ваш отец, Кизляк из Переславля-Залесского, будет мне очень благодарен! О, да! Очень-очень! Вот только теперь надо ещё братика поймать! Хотя… М-м-м… Э-э-э… да! И ловить-то не надо! Сам придёт! Тебя спасать. Такие они — братья. Нырнут в самый тёмный туннель, если нужно помочь! Ну что ж, ждём-с, ждём-с…

Дверь, отделяющая апартаменты бородача от детского барака, с глухим скрипом открылась. В щель просунулась голова в маске с длинным носом, и заглянувший виновато, сбивчиво зашептал:

— Отец! Отец, прости! У нас не получилось… это… поймать второго… Он слишком быстрый! Он… Э-э-э… слишком… юркий и скользкий. Он, э-э-э… повис на проводах и… он сбежал! Отец! Ты представляешь? На проводах! Тех, что с дома на дом! Это ж никому и в голову такое… Это ж…

— Зайди, Семён! — произнёс Отец Василий Черноморов, поднимаясь с пола. — Не держи дверь открытой, не пугай детей! Мне нужно с ними работать, а от страха они закрываются, и их потом очень трудно вытащить из ментальной клетки. Приходится действовать секатором, но это слишком грубо и может привести к тому, что некоторые особо впечатлительные дети сойдут с ума. И что тогда с ними делать? Товар потеряет свою упаковку, так сказать.

— Да, Отец! — жалобно произнес мужчина, входя в комнату. Дверь заскрипела, отделяя беспросветный мрак детского помещения от пространства Черномора. — Я только…

— Ты подвёл меня, Семён! — с мягким, но ледяным голосом произнес Отец, поднимая руку и касаясь головы мужчины. Тот жалобно заскулил и рухнул на колени, схватившись за голову, словно пытаясь удержать её от неминуемого взрыва. Взгляд Черномора налился сталью, и в его голосе послышалась угроза. — Ты заставил Фёдора перерубить провода, на которых висел мальчик! И даже не смей думать, что сможешь мне соврать! Я вижу, что видел ты. Я вижу, как ты жаждал смерти мальчишки! Но убивать детей здесь могу только я! Сам знаешь! Это моя привилегия! Понял?

— Да, Отец! — заскулил мужчина, как побитый пес. Его тело изогнулось, боль пронизала каждый нерв, и он едва мог стоять. — Я понял! Прости, Отец! Всё понял!

Минуту Черномор стоял, как статуя, его рыжая фигура возвышалась над жалким существом, катавшимся по полу от страха и боли. Он упивался этим моментом — мигом полного подчинения. Затем, с лёгким взмахом руки, он произнес, будто прогоняя собаку:

— Ступай! Собери всех, идите по развалинам! Обследуйте всё, осмотрите, что нужно, чтобы поймать этого мальчишку. Он вернётся! За братом! И вы… ни за что не должны упустить его! Понял?

— Да! Да, Отец! — едва слышно прошептал Семён и, словно под гипнозом, быстро выбрался из комнаты. В его мыслях бурлила только одна мысль: оказаться как можно дальше от разгневанного Черномора, а затем спокойно исследовать руины и подготовить засаду.

Глава 3. Засада

Братьев жестоко разделили, отчего мир рассыпался на бесконечные осколки, а раздробленная реальность вдруг слишком резко обрушилась на мальчиков. Вовка захватили, а Вит стоял на краю бездны, балансируя между здравым смыслом и помешательством. Этот день стал кошмаром, какими никогда не были его ночные аналоги, что приходили во снах.

Странная, бессмысленная охота Вовка, который так и не убил никого, ужасная агония отца, проклятый Красный Фургон с его безликими носатыми палачами, унижение от неожиданного пленения, отчаянное бегство — всё это слилось в один удушающий поток бессознательного ужаса. А перед мальчиком теперь зиял черный туннель под Волгой, как огромная рана в теле мироздания.

Тьма манила и отталкивая одновременно. Первобытный инстинкт, скрытый в недрах его существа, требовал, чтобы он погрузился в эту бездну, дабы порвать завесу неведомой тайны, давным-давно довлеющей над мальчиками, хотя осознание этого только пришло к

Вдруг мир вокруг стал искажаться, словно потоки давно забытого хлынули на мальчика. Образы мелькали, как тени, но всё более отчётливые, рваные и болезненные. Каждый шаг подталкивал его в этот водоворот, где каждый шорох был не просто звуком, а воплощением ужаса. Вит чувствовал, что только встретившись лицом к лицу с этим страхом, он сможет вырвать из памяти то, что давно исчезло в забвении, будто некто наложил на мальчиков настоящие магические чары.

Туннель дышал сыростью и могильным холодом. Железобетонные своды, изогнувшиеся под гнётом времени, словно плакали, их древний голос отдавался в пустоте. Капли влаги падали в бездну, создавая ритм, как удары невидимого барабанщика, который отбивал свою дробь по каменным лужам. «Кап! Кап! Кап!» — каждая упавшая капля отзывалась в душе, как тягостный предвестник чего-то страшного.

Вит пытался разглядеть хотя бы намёк на свет, его глаза выхватывали лишь слабый отблеск входа, едва уловимый, почти поглощённый тьмой. И вот — провал памяти. Всё, что было до, исчезло, а этот туннель стал частью чего-то большего, всеохватывающего. Мальчик почувствовал, что его сознание исказилось, будто он стоит уже здесь сто лет, и что каждый его шаг — это борьба за остатки того, что когда-то было его жизнью, его памятью и памятью же его брата Вовка.

Тусклый свет далёкого выхода, скрытого поворотом, стал камертоном исчезнувших воспоминаний. Прошлое начало заползать в душу, разрывая оболочку настоящего, как трещина на льду, под которой скрывается бескрайняя бездна.

Вит упал на колени в ледяную лужу, и его крик — дикий, первобытный — разорвал тягостную тишину туннеля. Сознание взорвалось, как атомная бомба, перед глазами вспыхнули яркие, обжигающие картины восьмилетней давности.

Он кричал, сдавленным, истеричным голосом, пока туннель не поглотил его последние крики, не оставив ни следа. Каждый шаг, каждое падение в холодную воду были как болезненное воскрешение. Каждое воспоминание — как осколок льда, вонзающийся в израненную душу.

Когда память вернулась окончательно, Вит принялся, почти машинально, вытаскивать длинные гвозди из биты, его тонкие израненные пальцы дрожали, словно пальцы человека, прошедшего Ад и сумевшего выбраться оттуда. Эти гвозди были эквивалентом прошлого, тяжким грузом, который не мог остаться с ним, который мог лишь утяжелить и без того невыносимое бремя, поэтому их надо было выдрать. Чтобы хоть через пальцы воплотить ту боль, что проникла в мальчика из памяти. А ещё ему была нужна бита без гвоздей.

Ведь всё, о чём он мог думать сейчас, — это Вовк. Последний из живых. Единственный брат среди двадцати пяти, кто уцелел. Тот, ради кого обязательно стоит бороться. Тот, чья судьба сейчас в руках чужаков из Красного Фургона. Он единственный, кто уцелел, а потому Вит просто не мог его потерять. Только не так!

Кровоточащими пальцами Вит провёл по лицу, оставляя алые полосы — метки боли и памяти. Боевые метки. Словно расписываясь кровью в своём собственном приговоре похитителям брата и, одновременно, в клятве спасти Вовка и выжить, несмотря ни на что.

* * *

По мёртвому скверу, между призрачными пятиэтажками, разлился демонический, ледяной хохот — эхо, способное отпугнуть любую живность на десятки километров вокруг. Вит усмехнулся. Корова, брошенная и забытая, продолжала стоять, как древний страж апокалипсиса, охраняя территорию. Ей было всё равно, что происходит вокруг — лишь бы кормили.

Он шагал по растрескавшемуся асфальту, который напоминал высохшую кожу мёртвого исполина. В дальнем углу сквера застыл Красный Фургон, как кровоточащее пятно на теле умирающего серого мира. Рядом стоял армейский кунг, немой свидетель их дружной семейной истории, теперь покрытой пылью забвения.

Конечно, они ждут Вита. После откровений проклятой памяти — безусловно ждут. Кто бы ни управлял этим адским фургоном, мальчик ощущал: тот знает всё, что вспомнил Вит. Возможно, в этом истинная причина планомерного и неспешного путешествия Красного Фургона по Ивановской области и пленения исключительно детей… Наверное, ищут их с Вовком, а дети, что пропадают в страшном чреве Красного Фургона лишь сопутствующий материал. Главных, кого они ищут, пока не нашли. Вернее, нашли лишь одного из них, а теперь ждут, когда Вит явится за братом, чтобы схватить и его. И мальчик не собирался заставлять врага ждать. Важнее было спасение Вовка — последней связи с прошлым, с тем, что осталось.

Красная кепка с длинным козырьком скрывала глаза мальчика от немилосердного солнца, изредка выглядывавшего из-за плотных туч. Белая надпись «СССР» на ней напоминала, что головной убор — реликвия давно исчезнувшего мира. Чёрно-зелёно-красный платок обвивал лицо. Голый торс, покрытый шрамами, напоминал через что парню пришлось пройти, ради выживания.

Штаны из волчьей шкуры, мокасины из рысьей — каждая деталь была частью этой жизни, жёстким намёком природе, ставшей врагом, о том, что человек всё ещё в деле. Что он приспособился и вполне сносно живёт в условиях, ужаснувших бы древних. В руках — окровавленная бита, теперь уже лишённая гвоздей, и заострённая арматура, вырванная из черепа убитой кошки. Орудия мести и защиты.

У Красного Фургона застыла фигура. Прищурившись, Вит узнал Вовка, но не такого, как он знал. Этот ребёнок был чужим, оцепеневшем в каком-то странном, пугающем состоянии. В его руках — знакомая окровавленная «гвоздатая» бита, символ их общей, искалеченной реальности. В отличие от Вита, Вовк был нормально одет: куртка из шкуры дикого кабана — такая же, какую стянули с Вита во время погони — и зелёная кепка с надписью «USA» — последний привет из давно ушедшего мира, намекающий, что носящий её минимум знает хозяина кепки «СССР». На самом деле,

Вит почувствовал нарастающую головную боль и огляделся, продолжая идти. На сей раз мальчик обнаружил настоящего врага. В центре сквера находилась детская площадка, и на длинной красной лавочке восседала странная чёрная фигура, с головой закутанная в плотный плащ. Вит чувствовал, что лишь через узкую щёлку за ним наблюдали внимательные и очень злые глаза. Головная боль усилилась, но, проигнорировав её, мальчик пошёл дальше. Мимо незнакомца, всё ближе и ближе к брату — в надежде увести его от этих злых людей.

И встретил совершенно пустой, слегка затуманенный взгляд ребёнка.

— Вовк! Ты как? — тихо спросил Вит, подходя почти вплотную. Но брат не подпустил ближе: поднял руку с битой, утыканной ржавыми «двухсотками». Грозное оружие, способное превратить любого зверя в фарш, а тринадцатилетнего мальчишку — тем более. Мрачный пейзаж замкнулся вокруг: пустые дома, пустые окна — каждое могло скрывать врага, пособника того, кто застыл на детской площадке. Лишь перекати-поле и скользящие по асфальту ящерицы дополняли картину запустения.

— Вовк! Очнись, ну! — голос Вита зазвенел, он щёлкнул пальцами, но тут же замер.

— А я ждал тебя, пацан, — проговорил Вовк, голос чужой, скрипучий. От этих слов по спине Вита пробежали мурашки. — Давно ищу вас двоих. Отец Кизляк велел найти. И вот, после стольких лет… Блудные сыновья, вернее, заблудшие, найдены! Ну, что, сынок, поехали домой?

— Я тебе не сын! — выкрикнул Вит, сердце заколотилось в груди. — И этому Кизляку тоже! У меня есть отец...

— Да нет у вас отца! — перебил Вовк, будто читая чужие мысли. — Вы из пробирки, пацаны. Разве не так? Я вижу всё в голове твоего брата. И хоть знаю вас только по словам Кизляка, но ваша история передо мной, как открытая книга. Двадцать пять совершенно одинаковых братьев… помнишь? Холодные и тёмные туннели, негостеприимная подземная лаборатория… ни о чём не говорит? На лице написано: помнишь!

— Лжёшь! — выкрикнул Вит, поджав губы. — Есть у нас отец! Он спас нас от Кизляка восемь лет назад!

— Что ж... — Вовк пожал плечами, как будто это ничего не значило. — Всё равно пойдёте со мной. Кизляк что-то недоделал с вами, так ведь? Он что-то очень важное не получил от вас тогда. Так? А вы… вы упорхнули из клетки, как излишне обрадованные свободе бабочки.

— Ничего он не недоделал! — выкрикнул Вит. — Он просто хотел уничтожить нас! Убить нас всех!

— А я думаю, доделал, — усмехнулся Вовк, подняв взгляд к разрушенным домам. Он явно ждал чего-то. Или кого-то. Подкрепление? — И вы об этом узнали, а потому и сиганули из «Приюта забытых душ», в смысле, из лаборатории, словно зайцы от волка.

— Ха! — Вит поднял окровавленную биту в сторону замотанной в чёрное фигуры. — Твои люди не придут. Я обошёл эти дома ещё утром. Твои люди вырублены.

— Что? — Вовк дёрнулся, его глаза лихорадочно метались.

— Не бойся! — Вит ухмыльнулся, обернулся к сидящей на лавочке тёмной фигуре и помахал рукой. — Они живы, просто отоспятся, отдохнут немного. Максимум, что с ними станется страшного, это головная боль и шишки. Проблем мне не нужно, брата заберу и всё. Отпусти его…

— Не заберёшь! — Вовк внезапно рванул вперёд. Бита взметнулась, гвозди блеснули в тусклом свете солнца. Левая рука бессильно болталась — последствие ранения, полученного в ДК. Удар пришёлся бы точно в незащищённую грудь, но Вит успел отскочить. Своей битой без гвоздей он парировал следующий выпад.

— Ты чего, Вовк?! — закричал он.

— Думаешь, если я не могу залезть в твою голову, то не поймаю? — прошипел Вовк. — Да хоть Вовк за меня это сделает! А я его поведу! Просто подёргаю за ниточки, а он-то всё и сделает… а ведь… знаешь, лично мне второй такой не нужен, а Кизляку, думаю и одного будет достаточно, чтобы выяснить, что случилось, и забрать то, что вы у него умыкнули!

Ошарашенный Вит, уворачиваясь и отбивая удары, вдруг осознал страшное — план может рухнуть. И всё из-за брата. Из-за слабого головой Вовка! Управляемый чужаком, он когда-нибудь настигнет Вита, и забьёт палкой с гвоздями. А потом, полуживого, потащит к Кизляку. К этому чудовищу.

Что делать? Как вытащить Вовка из-под чужой воли?

— Вовк! Очнись! — крик Вита прозвучал в тишине, будто раскат грома, но брат даже не моргнул. Только шагнул ближе, вновь поднимая дубину.

Вит отпрыгнул назад. Где-то сбоку на землю упал ржавый лист железа, прогремел, словно гонг финального раунда. Брат продолжал надвигаться, замахиваясь с пугающей, машинной плавностью. Ни страха, ни сомнений в его лице — только пустой, ледяной взгляд. Не его, а должно быть, этого странного чужака, сидящего на красной лавочке на детской площадке.

— Я был неправ! — Вит кричал изо всех сил, стараясь заглушить дрожь в собственном голосе. — Ты слышишь?! Я называл тебя нюней! Отродью! Прости! Это неправда!

Вовк не остановился. Его шаги раздавались гулко, каждый словно загонял Вита в ловушку.

— Я — дурак! Я — кретин! Ты слышишь меня?! — Вит отразил ещё один удар и отступил дальше, чувствуя, как что-то мокрое стекает по ладоням. Кровь? Или пот? Уже не важно. — Но ты сам

Бита Вовка свистнула в воздухе, едва не сбив Вита с ног. Он снова увернулся, но поскользнулся на грязном асфальте.

— Ты слышишь меня?! Это ты нас спас! — голос Вита надрывался. — Ты видел смерть братьев! Всех! Двадцати трёх наших братьев! Все эти… эксперименты! Эти мучения!

Вовк шагнул ещё ближе. Его бита оцарапала Виту грудь, оставив кривые полосы, тут же налившиеся кровью.

— Ты спас меня! — отчаянно кричал Вит, пятясь дальше. — Если бы не ты, нас бы всех уже не было! Ты вытащил меня! И себя!

Он споткнулся. Асфальт ударил по спине, воздух вылетел из лёгких, а бита Вита отлетела в сторону, звонко стукнувшись о камни. В следующий миг Вовк оказался над ним, оседлал его, вонзая колени в рёбра.

Вит поднял голову, глядя в невидящий взгляд брата. Тот молча поднял дубину над головой. Гвозди на конце зловеще блеснули.

— Вовк! Не надо! — взмолился Вит, вытянув руки вверх, будто это могло остановить удар.

Но в его взгляде мелькнуло отчаяние. Или проблеск надежды.

— Ты изменил нам память! Себе, мне… и тому охраннику! Чтобы он увёз нас оттуда! — голос Вита срывался на крик, боль и страх рвали его слова на куски. — Нам по пять лет было! Вовк! Ты слышишь?! Вовк!

Вит не замолкал. Он кричал, вновь и вновь пробивая отчаяние, будто парировал неумолимые движения брата и собственную немощь. В каждом слове звучала безысходность. Но дубина так и не опустилась.

Через несколько долгих секунд Вит осторожно раздвинул ладони, прикрывавшие голову, и посмотрел на брата. Сердце стучало в ушах, как барабан, красными вспышками отзываясь в глазах.

Взгляд Вовка изменился. В его глазах, до этого пустых, прорезался свет понимания. Он смотрел на дубину в руках и на Вита с тем самым ужасом, который испытывают те, кто осознаёт, что наделал.

— Я… не понимаю… — голос брата сорвался на дрожащий шёпот. Потом крупные слёзы покатились по его грязным щекам. — Я блуждал… блуждал в чёрном туннеле. Но твой голос… вывел меня на свет. Я не хотел…

— Я знаю. — Вит резко поднялся и крепко обнял брата. — Знаю! Ты пытался спасти нас. Там, в этом проклятом туннеле, ведущем из бункера Кизляка… Ты молодец, Вовк! Ты всегда был молодцом!

— Но я… я не спас остальных! — Вовк заскулил, как раненый щенок, и попытался снова разрыдаться. Но Вит быстро прижал ладонь к его губам.

— Ты не мог, Вовк! — прошептал он с такой уверенностью, будто отдавал приказ. — Ты был маленький! Тебе было всего пять лет! А ты уже тогда помог… стереть нам память. Изменить мысли троим людям. Ты хоть представь, что ты способен сделать сейчас!

Брат моргнул, и его лицо озарилось внезапным светом, словно в самый тёмный туннель внесли яркую лампу. Его глаза, ещё мгновение назад затуманенные страхом и болью, наполнились жизнью.

— Ты помог мне… — прошептал Вовк. — Ты напомнил… Брат!

— Ты можешь больше! — Вит сжал его плечи и заглянул прямо в глаза. — Я знаю это. Просто до сегодняшнего дня ты был… немного не в себе. Ты чуть-чуть забыл, кто ты есть.

— А теперь? — с детской наивностью спросил Вовк, словно боясь поверить в себя. — А теперь я могу вспомнить?

— Конечно! Ты можешь всё вспомнить, а сейчас ты спасёшь нас! — Вит поднялся вслед за братом и отступил на шаг и указал подбородком на закутанную в плащ тёмную фигуру. Незнакомец сидел в густой тени железного гриба и не двигался, но даже на расстоянии было видно его напряжение. Он понял, что что-то пошло не так.

Вовк повернул голову к врагу. Его взгляд вдруг стал холодным и злым, как у волка, вышедшего на охоту.

— Ты понял, брат? — прошептал Вит. — Давай. Я верю в тебя.

Вовк кивнул. Лицо его застыло. Глаза сузились, и воздух вокруг будто наполнился электричеством. Незнакомец, заметив этот взгляд, сделал шаг назад. Он больше не был уверен в своей власти.

— Я вижу тебя, — тихо произнёс Вовк. Его голос окреп, зазвучал угрожающе. — Ты больше не сможешь нас сломать. Ни меня. Ни моего брата.

Тёмная фигура дрогнула, её очертания колебались, будто покрытые рябью. Вовк поднялся во весь рост и шагнул вперёд.

— Теперь моя очередь.

И Вовк сжал кулаки. Пальцы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Он медленно выпрямился, словно стряхивая с себя последние оковы чужой воли, и пошёл вперёд — к Черноморову, который уже заметно нервничал, озираясь по сторонам.

Незнакомец выглядел растерянным. Его уверенность исчезла вместе с потерянным контролем над жертвой. Он, возможно, надеялся на подкрепление, но знал, что никто не придёт. Помощники, как сказал мальчишка, вырублены. И лежат где-то в этих мрачных пустых домах.

— Ну же… — прошептал Черноморов, делая шаг назад и стараясь вновь проникнуть в сознание мальчика. — Давай… Открой дверь… Впусти меня… Подчиняйся! Ты! Маленький недоносок!

Но дверь в сознание Вовка была заперта. Наглухо. Вовк больше не пускал никого к себе в голову.

Он шёл медленно, но уверенно. В его глазах горел новый свет — свет воспоминаний и силы. Теперь он знал правду. Помнил всё. Он больше

Теперь он сам был монстром.

Каждый его шаг отдавался гулким эхом по двору, словно колокол, возвещающий конец чужой власти. Черноморов пытался пробиться сквозь этот звук, сквозь стены сознания мальчика, но тщетно. Его сила, что так легко ломала людей раньше, обратилась в ничто перед этим тринадцатилетним пацаном.

Вовк остановился в паре шагов от мужчины. Его взгляд был холодным и твёрдым. Теперь он управлял собой и не позволял этого сделать страшному мужчине в чёрной хламиде.

— Ты меня слышишь? — голос Черноморова стал тише, в нём зазвучали нотки отчаяния. — Ты ведь не понимаешь, что делаешь! Мы хотим помочь вам! Кизляк хочет вернуть вас домой! Он хочет, наконец, завершить то, что некогда задумывал. Он хочет спасти мир!

Но Вовк лишь усмехнулся.

— Я уже дома, — спокойно сказал он. — Там, где мой брат. Да и весь мир там же — рядом с ним.

Теперь мальчик точно знал: никто больше не сможет изменить его. Ни Кизляк. Ни Черноморов. Никто.

Он не позволит.

Как тогда, в бункере, восемь лет назад… Вит подобного больше не допустит!

Глава 4. Похороны

Конец октября 2045 г.

Холодный северный ветер уже третий день не переставал выстуживать Ярославскую землю. Он упрямо завывал между полуразрушенными домами, словно исполняя мрачную симфонию зимы — прощальный концерт застывшему безмолвному миру. Тяжёлые свинцовые тучи не приносили снег, а вместе с ним и долгожданного умиротворения; они лишь стремительно проносились над Цитаделью детской боли, словно молчаливые свидетели надвигающейся новой беды.

Ветер, беспощадный и режущий, срывал с обледеневшей земли остатки снега, собирая их в причудливые барханы, которые тут же рассыпались, уступая место ледяной корке.

Слева возвышались стены Горицкого монастыря. Облупившиеся и изъеденные временем, они зловеще изгибались вдоль обрыва. Холм, на котором зодчие воздвигли этот величественный памятник старины, господствовал над Переславлем-Залесским. Это был стратегический бастион, откуда можно было следить за подступами и вести оборону.

Давно минувшие поколения строителей предусмотрели, что монастырь может стать последним оплотом в борьбе с полчищами кочевников. Однако вряд ли они могли представить, что спустя столетия здесь будут обороняться дети — полсотни измождённых, но отчаянно цепляющихся за жизнь детей.

Время, словно стрелка часов, повернулось обратно, возвращая этот мир к эпохе хаоса. Некогда грозные стены вновь должны были стать преградой для врага, на этот раз не для кочевников, а для разъярённой обезумевшей банды, несущей неволю или погибель.

Михаил, стоя недалеко от одной из башен, пристально вглядывался в горизонт. Его уставшие глаза, обожжённые морозным ветром, напряжённо вглядывались вдаль. Он с благодарностью вспоминал тех, кто века назад возводил эту крепость, словно предвидя её судьбу.

Сейчас, с высоты, всё вокруг казалось будто нарисованным: замёрзшее озеро, раскинувшееся под монастырём, пустые развалины Переславля-Залесского и дорога, на которой чёрный «Хаммер» выглядел миниатюрной игрушкой.

Машина приближалась. Михаил видел её отчётливо, и это внушало ему странное спокойствие: значит, и враг, если появится, будет замечен заранее, прежде чем постучится в ворота. Каждый ребёнок, каждый защитник этой крепости сможет увидеть приближение беды и приготовиться.

Однако в этом чёрном автомобиле не было угрозы. Михаил чувствовал лишь благодарное тепло. Сова — девушка, управляющая машиной, уже спасала его и детей, когда силы Черноморовских вертухаев едва не разорвали их в клочья. Она явилась для них шансом на выживание, внезапным и драгоценным.

Но Михаил знал, что её помощь не бесконечна. Отъезд девушки был неизбежен, и это причиняло странную, глухую боль. Жаль, что она уедет. Жаль...

Но горевать было некогда. Организационные дела требовали внимания. Слишком многое ещё предстояло сделать, слишком многое зависело от него.

Со вчерашнего дня на самом краю обрыва два самых отъявленных и жестоких приспешника Черномора — Семён и Фёдор — вкапывали столбы под пристальными взглядами вооружённых автоматами детей. Их руки дрожали не от усталости, а от осознания: сутки назад они были охотниками, сегодня — загнанной дичью.

А ныне эти же двое, а с ними ещё четверо подростков — Витька, Сашка, Костя и Василий, те самые, кого Кизляк оставил охранять «Приют забытых душ», но кто оказался пленён, разоружённый Совой, — стояли над пятью свежими могильными холмами. Они сами зарыли тела своих товарищей — таких же марионеток в руках Черномора и Кизляка. Теперь они выстроились перед Михаилом, ожидая его решения.

Подростки — измученные и потерявшие волю молодые бойцы в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет — понуро опустили головы. Они осознавали, что совершили ужасные поступки, хотя и не по своей воле. Долгое время их разум был скован ментальными цепями рыжего бородача, который заставлял их действовать бездумно и неосознанно. Теперь эти цепи исчезли, но вместо свободы в их душах поселилась гнетущая пустота.

Семён и Фёдор, напротив, не испытывали ни раскаяния, ни чувства вины. Их мрачные взгляды, исподлобья устремлённые на Михаила, были полны затаённой злобы и упрямой надежды на реванш. Однако этот огонь лишь тлел, потому что в руках Михаила тускло поблескивал направленный на них автомат. Он держал его спокойно, но без тени сомнения.

— Что… и этих тоже закапываем? — хмуро спросил Семён, кивнув на два окоченелых трупа, завёрнутых в грязные тряпицы. Михаил покачал головой.

—

— Трупы не вешают. Вешают живых…

Прохоров не улыбнулся.

— Традиции условны, особенно в наше время. И мы их изменим. Будем вешать самых ненавистных отморозков. Здесь, кстати, много плюсов, — заметил он, указывая взглядом на дорогу. — Во-первых, подвешенных будет видно издалека. Может быть, другим охота мстить поубавится. Во-вторых, зверей приманим. Полсотни голодных ртов зиму кормить надо, а провианта — кот наплакал. Ну и… удовлетворение.

Он выдержал паузу.

— Эти двое заслужили самого бесчеловечного обращения. Я думал предать их гнилые останки земле, но дети были против. Они жаждут справедливости. А значит, просто закопать их мы не можем.

Семён криво усмехнулся.

— Думаешь, этим жалким жестом успокоишь их гнилые маленькие души? — его голос был сиплым, прокуренным. — Они уже покрылись плесенью этого мира, впитали её в нутро. Черномор постарался, они уже не дети. Нормальные дети такого не пожелают…

Михаил склонил голову, будто пронзая Семёна взглядом насквозь, изучая и видя всё, что тот представляет из себя. Руки чуть сильнее сжали автомат, чтобы чувства не вырвались наружу. Весь их самодовольный вид говорил о том, что это провокация, но сначала надо понять, зачем она им понадобилась.

— Пожелают, — тихо, но уверенно сказал он. — На любое зло найдётся ответ. На любую жестокость — расплата. Время сейчас такое — подозрительное и жёсткое.

В воздухе повисла тревожная тишина.

— Вы не понимаете, что натворили, — продолжил Михаил. — Но я разберусь с этим. Я вычищу из них всё то дерьмо, которым вы и ваши хозяева запачкали их души. Ведь знаешь, Семён, чудовища рождаются не из пустоты. Их взращивает страх. Их закаляет беспомощность. И когда боль гложет их слишком долго, они становятся такими же, как вы.

Он поднял автомат:

— Дети вернут назад зло. Они сами решат, каким будет их очищение.

Михаил посмотрел на подростков:

— И сделаете это вы, — сказал он, кивнув на Семёна и Фёдора. — Их приспешники. Чтобы знали, что вас ждёт, если решитесь повторить их путь.

Фёдор презрительно усмехнулся:

— Думаешь, нефтяники испугаются нескольких тел, болтающихся на шестах? Думаешь, они не придут? Или, увидев, струсят и оставят монастырь и детишек в покое?

Прохоров покачал головой, глядя куда-то поверх их плеч, словно уже видел приближающийся караван машин:

— Увы, я не питаю иллюзий. Они придут. Они разъярятся. Но… — он чуть наклонился вперёд, понизив голос, — двое самых страшных из их окружения, подвешенные на столбы, обглоданные зверьём, посеют в них сомнение. Незаметное глазу, но въедливое, как ржавчина. Оно не остановит их, но заставит задуматься, на секунду замешкаться. А иногда секунды решают исход боя.

Михаил взглянул на собеседников в упор:

— Вы понимаете, что я сейчас поступаю как Черномор. Только не ради страха, а ради того, чтобы удержать его же подельников от нападения.

Семён криво усмехнулся:

— Благими намерениями вымощена дорога в Ад…

— Ад? — перебил его Михаил. В голосе не было насмешки, лишь тяжёлый, гулкий рокот. — Это не тот ли, что вы с Кизляком тут устроили? Насильно тащили сюда детские души, ломали их, изменяли, глумились, принуждали работать. А тех, кто не прогибался, Черномор подчинял… залезал в головы… вгрызался в их разум… заключал в цепи…

Фёдор сплюнул в сторону мёртвых, закутанных в тряпьё:

— Это не мы… Это начальники… Мы бы…

— Что? — Михаил вскинул бровь. — Не стали бы издеваться? Кто же вам мешал прекратить это сразу?

Семён вздрогнул, но злость в его взгляде не угасла, лишь стала глубже, мрачнее:

— Он… Черномор… — Голос его сорвался на хрип. — Он каждый день залезал в наши головы. Мы не могли не исполнять его приказов… Боль была… невыносимой.

— Только не говори, что ловил и истязал детей лишь ради этого! — Михаил шагнул ближе, и воздух между ними сгустился, будто стал каменным.

— Ты не понимаешь! — резко бросил Фёдор. — Ты этой боли не испытывал!

— Вы могли просто сдохнуть! — Прохоров отрезал это с такой холодной уверенностью, что воздух точно стал тяжелее. — Но вместо этого выбрали мучить детей. Выбор есть всегда. Просто вам не хватило духу рассмотреть смерть как один из его вариантов.

Семён, не в силах подобрать слова, сжал кулаки.

— Ты не понимаешь… — выдавил он, но Михаил жестом остановил его.

— Осторожно, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала угроза. — Иначе я могу подумать, что вы не раскаиваетесь. Есть разница между искренним раскаянием и попытками оправдаться.

Он кивнул в сторону подростков, бывших бойцов Черномора:

— Вон пацаны молчат, а вы тут распинаетесь…

— Не пыли, начальник, — ухмыльнулся Фёдор, и в его глазах мелькнула искорка — то ли бесстыдства, то ли наглой бравады. Михаил вздрогнул. Он уже видел такой взгляд однажды, давным-давно, когда в родную деревню вернулся Сенька Борисов — сосед, отсидевший за разбой. Тот же изучающий, хищный прищур, та же вечная ухмылка, предвещающая неприятности.

— Не пыли? — переспросил Михаил, сделав шаг назад и машинально приподняв автомат. —

— Он прав, начальник, не пыли, — лениво протянул Семён, переглядываясь с дружком. — Откуда выпустили — неважно. Двадцать лет прошло, какая теперь разница?

Он сунул руку под куртку, к поясу, и резко вытащил полоску ржавого металла, плотно обмотанную изолентой. Блестящий, тщательно обточенный край выдавал в нём оружие.

— Как, впрочем, и то, что мы подчинялись Черномору… Может, мы этого и хотели. Ты давно видел, чтобы бывшие зеки становились на путь истинный? Ха, начальник, это… м-м-м… редкое явление! Особенно когда весь мир пошёл прахом. Что нам было делать, а? Коз разводить? Пшеницу сеять? Ты наивен, как моя третья жинка!

— Стоять! — рявкнул Михаил, вскидывая АКСУ. Семён, словно не услышав, медленно двинулся в обход, мимо замотанных тряпьём тел. Фёдор, будто дождавшись сигнала, сунул руку за пазуху и тоже извлёк оттуда самодельный нож. Ухмылка на его лице стала шире, наглее.

— Ты главное пойми, начальник, — Фёдор чуть склонил голову набок, наблюдая за Михаилом с весёлым интересом. — Мы в этом деле давно, а ты… тебя подстерегают сюрпризы.

Он кивнул на автомат в руках Михаила:

— Например, твоя железка. Она ведь трофейная, так? По вашим словам — военный трофей. А по моим — троян.

Михаил ощутил, как по спине скользнул холодок. Автомат и правда был трофейный… Он принадлежал кому-то из Черноморовских.

— Он мой. — Голос Фёдора стал почти ласковым. — И только я знаю, как он устроен. Как его подготовить к стрельбе… как активировать, чтобы он не убил самого стрелка.

Михаил на мгновение застыл.

Чёрт…

Он бросил взгляд на монастырскую стену. Даже если дети там заметили неладное, они не станут стрелять — у них нет опыта, и они промажут. Где-то под холмом подъезжал «Хаммер» Совы, но за пару минут эти двое успеют его уничтожить.

— Стоять! — крикнул Михаил, крепче сжимая бесполезный теперь автомат. — У вас есть шанс исправиться! Начать новую жизнь…

— Жизнь? — передразнил Семён, оскалившись. — Что вы все заладили про какую-то новую жизнь? Чем вам старая не угодила? Меня вот вполне устраивала. Черномор с Кизляком хоть и были гнидами, но о своих заботились. Ты, начальник, разве не понимаешь? Чем больше лбов, тем меньше каждому достанется в вашем общежитии! А вот в нашем, — он кивнул на Горицкий монастырь, — хорошо ели, одевались и жили лишь избранные, лишь приближённые.

Он шагнул ближе, перекатывая нож в руке.

— С чего ты решил, что я вдруг захочу меняться, а? Прислуживать тебе? Подтирать жопы полсотне молокососов? Эк тебя накрыло, дружок!

Фёдор хохотнул и чуть сместился вправо. Семён зашёл с левой стороны.

— Сейчас, начальник, мы тебе улыбочку нарисуем… От уха до уха.

Михаил стиснул зубы.

— Последний раз говорю: стоять!

Фёдор щурился, как кот, готовый к прыжку.

— А то что? — Он двинулся вправо. Семён — влево. Капкан захлопывался. — Своих щенков на меня натравишь?

— Отправитесь к своим боссам, — бросил Михаил, сжав рукой холодный ствол неисправного автомата. Он перевернул оружие, превратив его в подобие грубой биты, и, примериваясь, изучал, как удобнее нанести удар этим странным, но весомым инструментом.

Подростки, сгрудившись в стороне, молчали. Их взгляды, полные робкого ужаса, цеплялись за Михаила, как за последнюю защиту. Они выглядели словно испуганные дети, неожиданно втянутые в жестокие игры взрослых. После гибели Черномора с них будто скинули цепи. Раньше тень рыжебородого властвовала над их разумом, заставляя подчиняться. Теперь, лишённые этой давящей силы, юнцы замкнулись в себе, будто стараясь спрятаться глубже. Но раны, нанесённые «Отцом» Василием, остались — невидимые, но гнетущие, словно шрамы, которые невозможно залечить.

— Мужики, помогите! — выкрикнул Михаил, на мгновение бросив взгляд на ворота. Бежать было рискованно: одного шага могло хватить, чтобы его догнали и ударили в спину. Он добавил, пытаясь пробиться к их совести: — И вам зачтётся! На душе легче станет!

— Заткни пасть, урка! — рявкнул Семён, повернувшись к подросткам. Его голос был режущим, как нож: — Кто хоть шевельнётся, порежу на лоскутки!

В это время Фёдор, с хищным блеском в глазах, бросился на Михаила, вытянув вперёд заточку. Удар пришёлся прямо в горло. Прохоров отшатнулся, одновременно размахнувшись автоматом. Однако бывший зэк оказался ловким — он успел увернуться и тут же пошёл в новую атаку, метя в живот.

Михаил осознал, что ситуация вышла за пределы его понимания. Инстинкты взяли верх, заглушая все мысли, кроме стремления выжить. Он с трудом успел перехватить удар, выставив автомат перед собой.

Фёдор вновь бросился вперёд, целясь в шею Михаила. В последний момент тот отклонился в сторону и, вложив всю силу в удар, метнул приклад в руку противника. Заточка выпала из ладони Фёдора и звонко вонзилась в лёд. Бывший зэк попытался схватить оружие, но Михаил вновь ударил, заставив его отступить. Приклад прошёл в опасной близости от лица Фёдора.

Семён, заметив, что его напарник остался безоружным, нахмурился. Он отступил назад, оценивая ситуацию. Михаил выглядел грозно, но шансы были неравны. Подростки стояли в оцепенении, не решаясь пошевелиться. Их лица застыли, отражая страх и неопределённость.

Усмехнувшись, Семён направился к дерущимся, чтобы помочь Фёдору. Его уверенность зашкаливала: против двоих Михаил точно не выстоит.

Тем временем Прохоров, переведя дух, отступил на шаг. Его взгляд метнулся к юнцам, которые всё ещё стояли в стороне. Он понимал, что любая поддержка могла бы

— Выбор за вами, — произнёс он твёрдо, стараясь скрыть дрожь в голосе. Его глаза цеплялись за каждого из ребят. — Теперь он у вас есть. Решайте, на чьей вы стороне.

Фёдор злобно сверкнул глазами и, улучив момент, когда Михаил отвлёкся на юнцов, резко рванулся вперёд, поднырнув под автомат. Удар плечом — и Прохоров полетел на землю.

Мгновение — и Михаил уже лежал на спине, воздух вырвался из лёгких, пальцы машинально потянулись к оружию, но автомат, выскользнув, глухо шлёпнулся в снег. А Фёдор, с перекошенным от ярости лицом, обрушил на него первый удар. Затем ещё один. И ещё.

Михаил дёрнулся, пытаясь защититься руками, но кулаки зэка били тяжело. В висках стоял гул, вкус крови ощущался на губах металлом, в глазах мутнело от ударов. Он едва успел среагировать, перехватывая запястья Фёдора. Тот рывком подался вперёд, но Михаил собрал все силы и резко толкнул его ногами. Бывший зэк потерял равновесие и повалился набок. Прохоров не дал ему шанса опомниться — перекатившись, оказался сверху и тут же со всей силы врезал по лицу.

Что-то хрустнуло. Возможно, нос. Фёдор хрипло втянул воздух и инстинктивно закрылся руками, но Михаил не остановился. Его кулаки с яростной методичностью врезались в нос, глаз, лоб. Кожа уже была в крови, горячей и липкой, но он не думал об этом.

За спиной раздался звук шагов — Семён. Михаил чувствовал его приближение спинным мозгом, знал: у того заточка, и времени почти нет. Надо добить Фёдора, вырубить его, пока не стало слишком поздно. Но зэк не сдавался. В какой-то момент он сумел перехватить Михаила за запястья, стиснув из последних сил. Грудь тяжело вздымалась, разбитый нос хлюпал, кровь стекала по подбородку.

— А ну отошли, урки! — раздался крик Семёна, и Михаил заметил краем глаза, как подростки, до этого замершие в страхе, пришли в движение. Они больше не были просто зрителями. Они сделали выбор.

Но всё это казалось далёким, размытым и неважным. Если он не закончит с Фёдором, всё остальное потеряет смысл. А вот бывшему зэку тоже приходилось нелегко. Михаил чувствовал, как дрожат его собственные руки, как дыхание срывается, превращаясь в тяжёлый, хриплый выдох.

— Вы… никогда… не будете в безопасности… — прохрипел Фёдор, сглатывая кровь. — Кроме Нефтяников из Ярославля… Кизляк сотрудничал с выжившими с юга и запада… С Александрова и Твери… Кажется, кого-то отправляли в Питер, чтобы наладить контакты…

Он ухмыльнулся окровавленными губами, кашлянул, но продолжил, слабо, но с мерзким, липким самодовольством:

— Ты думаешь, делаешь добро, защищая этих детей? Нет… Ты просто… оттягиваешь неизбежное… Их всё равно подомнут под себя… Взрослые. Они придут. Обязательно. Если не мы, то другие. И заставят подчиниться…

Слова проникали под кожу, вгрызались в сознание, оставляя холодный след. Но вместе с холодом внутри Михаила поднималась другая сила — дикая, первобытная ярость. Омерзение, которое он испытывал к Черномору, вспыхнуло вновь, удвоенное, утроенное.

Фёдор усмехнулся — и тут же захлебнулся в собственной крови.

Михаил больше не сдерживался. Он бил — исступлённо, яростно, без разбора, в любую открытую часть лица, куда только попадали его кулаки. Лишь бы заткнуть эту гниду. Лишь бы уничтожить тварь, рождённую в грязи, беззаконии и лжи. Лишь бы стереть её с лица земли.

Глухие удары смешивались с хрипами Фёдора, кровь брызгала на снег, оставляя багровые пятна. Михаил почти не слышал, что происходило за его спиной, все чувства сузились до единственной цели: добить, подавить, заставить замолчать.

Но затем раздался крик.

Разъярённый рёв Семёна прорвал глухую пелену бешенства, заставив Михаила очнуться. На какую-то секунду он отвлёкся, перестал бить, разжал сжатые в костяшках кулаки. Только теперь он осознал, что Фёдор больше не сопротивляется — безвольное тело лежало под ним, дыша прерывисто и с хрипами. Без сознания. Прохоров резко поднялся, разворачиваясь, готовый к новой угрозе.

И увидел то, чего меньше всего ожидал.

Подростки больше не стояли в стороне, они окружили Семёна плотным кольцом, медленно и уверенно сжимая круг. Лица у них были мрачные, губы сжаты, глаза серьёзные и злые, как у людей, сделавших окончательный выбор.

Семён, стиснув зубы, выставил перед собой заточку, лезвие отражало холодный свет. Он дёргался из стороны в сторону, пытаясь прорваться, но пацаны двигались синхронно, не оставляя ему шансов.

— Не подходи! — зарычал он, размахивая ножом, делая резкие выпады то в одну сторону, то в другую. Костя и Витька отступали на полшага, но тут же снова смыкали строй. Сашка и Василий резко прыгали, не давая Семёну пространства. — Зарежу, гниды! Щенки! Забыли, как обосрались от страха в храме Черномора? Забыли, как дрожали в углу, умоляя пощадить вас? А я помню! Вы, сукины дети, ничего не стоите!

В уголках губ у него скопилась пена, голос хрипел, но не терял своей ярости.

Подростки хранили молчание. Они не поддавались на уговоры и не отвечали на оскорбления. Василий, не говоря ни слова, поднял с земли лопату и, даже не взглянув на неё, бросил Косте. Тот ловко поймал. Затем он передал лопату Витьке, а потом Сашке. Теперь уже все четверо стояли перед Семёном, вооружённые лопатами.

Семён замер. Его глаза метались по сторонам, выискивая пути к отступлению. Но отступать было некуда. Михаил уже стоял там, перехватив автомат за цевьё и превратив его в дубину.

— Ты всё равно их не спасёшь! — прошипел Семён, глядя на него исподлобья. — Черномор навсегда останется в их головах. Он будет сниться им по ночам. Правда, мальчики?

Он оглянулся, ухмыляясь, но не успел договорить. Василий не выдержал первым. Лопата со свистом обрушилась

Фёдор, тот, кого Михаил уже считал побеждённым, поднялся. Его лицо было неузнаваемым — опухшее, залитое кровью, с разбитыми губами и покрасневшими белками глаз. Он походил на окровавленный труп.

— Я достану тебя, тварь… — прохрипел он, сплёвывая густую алую слюну и вновь бросаясь в атаку.

Михаил вскинул автомат, готовый отразить атаку, но не успел. Выстрел разорвал воздух. Фёдор дёрнулся, как кукла, у которой резко перерезали нити, и рухнул ничком. Всё было кончено.

Прохоров поднял глаза, отыскивая стрелка. У ворот Горицкого монастыря темнел чёрный «Хаммер». Софья Макаренко стояла, облокотившись на капот, лениво поглаживая снайперскую винтовку. Она улыбнулась и подняла большой палец. Михаил кивнул в ответ. А потом повернулся к подросткам.

Они стояли над телом Семёна, сжимая лопаты, тяжело дыша. В глазах у них не было радости, не было ликования. Только усталость. И тихое удовлетворение.

— Спасибо, — сказал Михаил, глядя на них. — Вы переступили через себя. А значит, власть Черномора над вами уходит.

— Это… — Костя, пятнадцатилетний, самый младший из всех, неуверенно переминался с ноги на ногу. — Мы не хотели…

— Я знаю, — кивнул Михаил. — Он сам довёл вас до этого.

— Он — мразь, — вставил Сашка и сплюнул на землю. — Нам с такими не по пути.

Остальные трое согласно кивнули.

— Теперь придётся и этих закапывать, — угрюмо вздохнул Витька, вытирая лопату о штанину.

— А этих поднимать, — кивнул Михаил в сторону замотанных в тряпьё тел Черномора и Кизляка. — Я помогу.

— Не надо, — твёрдо сказал Василий. — Мы сами.

Глава 5. Горбун

— Папа! Ты что, с ума сошёл? Тебе жить надоело? — возмущалась Алекса, когда до детей дошло известие о нападении бывших подчинённых Черномора и Кизляка на Михаила. Они сразу же бросили свои дела и выбежали за ворота монастыря. Ребята столпились вокруг столбов, к которым теперь были подвешены четыре тела — к Черномору и Кизляку присоединились Фёдор и Семён. Ветер беспокойно гулял среди руин под холмом, подхватывая тревожный гомон полусотни возбуждённых детей и унося его над опустевшим Переславлем-Залесским.

Александра была в ярости. Она гневно уставилась на отца, едва не ударив его в грудь, но каким-то невероятным образом сдержалась.

— Почему ты не дождался Софьи? — спросила дочь. Она резко обернулась к Макаренко, но та лишь мельком взглянула на толпу и, слегка качнув головой, тихо произнесла:

— Саш, ведь всё закончилось хорошо?

— Отлично! — язвительно парировала пятнадцатилетняя дочь. — К этим трупам едва не пристроился он!

Она уже собиралась сказать что-то ещё обидное, но уловила предостерегающее движение бровей Макаренко и сбавила тон.

— Ты вообще думал о нас? О своих родных детях? И о других… о тех, кто теперь под твоей защитой? Что бы с нами стало, если бы ты…

— Вопрос, конечно, резонный, — задумчиво признала Сова. Она скользнула взглядом по Михаилу, но тот, похоже, был занят другим: его больше беспокоило, что полсотни детей с жадным интересом наблюдают за четырьмя подростками, подвешивающими на столбы мёртвых.

— Я не хотел, чтобы они это видели, — тихо сказал он, кивая в сторону тел. Затем мрачно добавил: — И, кажется, я уже дал вам работу.

Он обвёл собравшихся суровым взглядом.

— Одни должны были разобраться в Успенском соборе, где Черномор мучил детей. Кунги тесные, нам нужно расширять жилплощадь. Другие… — он задержал взгляд на Александре, — должны были осмотреть округу. Разведать местность, оценить угрозы. А вместо этого вы сбежались сюда. Из-за одного маленького инцидента…

— Нам бы не пришлось, если бы этого «инцидента» не случилось! — не уступала дочь. — Ты ведёшь себя, как ребёнок!

— Я лишь пытаюсь решать проблемы, — раздражённо бросил Михаил, так, чтобы слышали все. — И, между прочим, стараюсь учитывать, что вокруг дети! Им ещё рано видеть… такие вещи.

Он кивнул на столбы, где от ветра болтались мёртвые.

— Надеюсь, однажды вы это поймёте. А пока — займитесь тем, о чём я просил.

— Но, отец… — попыталась возразить Алекса. Но Михаил взмахом руки оборвал её, не желая продолжать этот спор. Если он хочет навести порядок в Приюте, он должен начать с дисциплины.

— Хватит! — резко сказал он, обернувшись к детям. — Слышите? Возвращаемся к делам! Здесь вам не аттракцион с мороженым! Спасибо за заботу, но дальше я сам.

Дети недовольно разошлись, бросая на подвешенные тела взгляды, в которых читалось сожаление: оторвали от такого зрелища!

Остались лишь Александра, Андрей, Вадим, Пашка, Аня, Вика — родные дети — и Руслан — тот самый Руслан, который недавно уговаривал Михаила стать отцом для всех детей. Они молча окружили его, их взгляды были полны осуждения.

— Отец… — тихо произнесла Алекса. Взгляды остальных словно кричали о том,

— Мы боимся. Мы переживаем. Неделю назад наших матерей убили, а теперь ты… Ты тоже хочешь отправиться к ним?

Михаил сжал кулаки, но ответить не успел.

— Сова! — в отчаянии обратился он к Макаренко, и в его голосе сквозила мольба. — Ну скажи им что-нибудь. Объясни…

— Миш… — тихо произнесла Макаренко, положив руку ему на плечо. — Я на их стороне. У меня тоже не так давно забрали отца, и будь я на их месте, наверное, поколотила бы тебя.

Дети с готовностью закивали, подбадриваемые её словами, но женщина тут же метнула в их сторону строгий взгляд.

— А вот устраивать сцены при всех — нехорошо. Вы подрываете его авторитет перед остальными детьми. Вернуть его обратно будет куда сложнее, чем потерять. Вам, наоборот, сейчас нужно держаться за отца, быть для него опорой.

Ребята понуро склонили головы, осознавая правоту её слов.

— Если вы не будете его слушать и поддерживать, то и остальные перестанут. А тогда… — Софья обвела рукой разорённые земли за стенами монастыря. — Тогда здесь станет так же пусто и холодно, как там. Вы этого хотите?

Дети переглянулись, молча кивнули. Михаил благодарно посмотрел на Макаренко, затем перевёл взгляд на своих.

— Обещаю, — твёрдо произнёс он, обращаясь к Александре и остальным. — Больше не буду бездумно рисковать.

— Хорошо, — вздохнула дочь, а остальные поддержали её кивками.

— Ну тогда за дело. Они сами себя не сделают! Чем быстрее закончим, тем легче станет жить. Давайте, не подведите! Я целиком полагаюсь на вас.

Дети нехотя побрели обратно к монастырю. Лишь один задержался.

— Руслан? — Михаил посмотрел на черноволосого паренька в растрёпанной серой ушанке. — Что-то случилось?

Но казалось, тот ожидал вовсе не его. Руслан отчаянно моргнул, будто собираясь с духом, и выпалил:

— Софья! Возьми меня с собой! Я…

— Нет! — отрезала она, даже не дав договорить. — Никакого балласта. Никого, кто будет мне мешать и путаться под ногами.

— Но, Сова… — жалобно протянул Руслан. — Я не буду…

— Я всё сказала. — В её голосе не прозвучало ни единой нотки сомнения. — Как вернусь, обучу тебя чему захочешь. Хоть секретному приёму из джиу-джитсу.

— Правда? — уточнил он, но взгляд его потух. Очевидно, не этого он добивался. Теперь Руслан уходил, задумчиво сутулясь, подволакивая ноги и сжимая кулаки. Очевидно, в его юной голове бродили нехорошие мысли.

— Ведь нет никакого секретного приёма в джиу-джитсу, — заметил Михаил, когда парень скрылся из виду.

— Для того, кто ни разу не изучал джиу-джитсу, все приёмы — секретные, — Софья усмехнулась. — Но стоит начать разбираться в технике, и они станут самыми обычными.

— Эй, ребята! — крикнул Михаил подросткам, натягивавшим верёвки на столбах. Костя обернулся, вопросительно кивнул.

— Как закончите, возвращайтесь. Мы пока кое-что обсудим. — Михаил смотрел на них с твёрдой уверенностью. Эти четверо сбросили путы Черномора, выбрали его сторону и теперь уже не свернут с пути. Он кивнул Макаренко и двинулся к монастырю.

— Ты точно не передумаешь? — спросил он после короткого молчания.

В голосе звучала едва заметная надежда. Не как у лидера — как у человека, которому до боли не хватает поддержки. Софья была моложе его на пятнадцать лет, но единственной взрослой среди пятидесяти с лишним детей. Спутницей, способной хоть немного помочь. Но едва он произнёс эти слова, уже знал ответ.

— Точно, — спокойно ответила она. — Даже если задуманное стало невозможным, я бы всё равно не передумала.

Михаил печально усмехнулся.

— Наверное, это Бог так решил. Назначил меня отцом полусотни детей… но я до сих пор не представляю, как их воспитывать. Как их учить.

— Никто не знает… — вздохнула Сова, и её взгляд затуманился воспоминаниями. — Отец с ног сбился, пытаясь отвадить меня от леса. Как только он ни объяснял, что там смертельно опасно… Но я была маленькой, и страх перед дикими зверями не шёл ни в какое сравнение с холодом и пустотой тёмного дома, когда отец уходил на охоту. Лес был живым, полным звуков, движения — там я чувствовала себя свободной.

Она на мгновение замолчала, словно борясь с желанием не ворошить прошлое.

— Однажды я нашла котёнка. Маленький, серый, в пятнах, пушистый, как облачко… Представь. Мне не было страшно. Было только любопытство. Мы подружились — весь день играли, как счастливые, беззаботные создания. А потом пришла мать.

Софья сжала пальцы в кулак.

— Огромная серая кошка. Рысь. Их в наших местах полно. Я видела её страх за детёныша — впервые в жизни испытала новый, неведомый трепет. Она надвигалась на меня, медленно, бесшумно, но я знала: если бы потребовалось, она бы убила. Любая мать убьёт за своего ребёнка.

Она сделала глубокий вдох.

— Но этого не произошло. Рысь просто забрала котёнка. А потом… потом её застрелил мой отец.

Сова замолчала.

— Он не сделал этого сразу. Он выследил её и уничтожил, чтобы она никогда не стала для меня угрозой. А через несколько дней шкура этой рыси появилась у нас на стене.

Она слегка склонила голову, продолжая:

— Я знаю, через что ты прошёл. Знаю, что ты сделал ради этих детей. Ты не просто бросился их спасать — ты остался с ними, учишь их, защищаешь. Ты нужен им. Ты на своём месте, Михаил. А я…

Она замолчала. Михаил тоже остановился, внимательно вглядываясь в её лицо.

Они как раз проходили мимо Успенского собора. Внутри дети разгребали завалы, вытаскивая мусор, уничтожая остатки пыточной Черномора. Из огромного здания выбегали подростки, таща всё, что попадалось под руку — гнилые доски, грязные матрасы, старые тряпки… Пылающая куча хлама во дворе росла, а они работали с каким-то мрачным рвением, словно смывая прошлое огнём. Но никто из них не обращал внимания на двух взрослых, замерших друг напротив друга.

— Я вернусь… если смогу, — негромко сказала Сова.

— Ты сможешь, — Михаил резко качнул головой, не давая ей возразить. — Впервые вижу такую упрямую и сильную девушку. Ты всех одолеешь.

Софья слегка улыбнулась.

— Всему есть предел, Миш. В том числе и моим умениям, привитым папой… Та секта орудует в Ярославле не первый год. Они знают, что делают. А я… одна.

— Ты вернёшься, — повторил он твёрдо. Сова открыла было рот, но Михаил не дал ей и слова вставить.

— Вернёшься! Мы тебя ждём! — он широко махнул рукой в сторону детей, выходивших из собора. — Пусть это знание ведёт тебя. Словно мы — и есть Бог. Твои, мои, наши близкие. Они дают нам силу переносить невзгоды, творить невозможное, преодолевать боль. Именно люди, к которым мы привязаны, всевышняя сила, способная защищать и излечивать. Разве не так?

Лёгкий румянец тронул щёки Макаренко, обветренные студёным воздухом. Она посмотрела ему в глаза и кивнула.

— Хорошо. Тогда я вернусь. Но мне бы немного провианта и одежды… Долгий путь, и не хочется отвлекаться на поиск еды и охоту. Так быстрее обернусь.

— Конечно, — Михаил кивнул и бросил взгляд в сторону церкви Всех Святых, где некогда хозяйничал Кизляк. — У него там навалено всякого… И знаешь, мне кажется, церковь не так проста. Ну не мог Черномор со своим хозяином содержать столько детей, не имея запасов. Когда колокол упал и разнёс пол, там что-то треснуло. Я хотел позже изучить это место, но раз тебе срочно — идём сейчас.

Он усмехнулся.

— А если ничего не найдём… Алекса вечером кого-нибудь подстрелит. Она у нас охотница что надо. Выследит добычу, даже если та не захочет.

Они молча шагали мимо Успенского собора, направляясь к церкви Всех Святых. Сова украдкой взглянула на обзорную площадку между исполинских стен — именно через неё она когда-то забиралась наверх, чтобы проникнуть и захватить монастырь, а Руслан Озимов впервые видел звёзды. Тогда небо, в первый раз за двадцать лет, прорвалось сквозь пелену угрюмых туч, и мальчишка, привыкший к вечному сумраку, смотрел на него с благоговейным ужасом.

Теперь же на площадке дежурил другой подросток. Он мельком оглянулся, заметил Сову с Михаилом и ненавязчиво махнул рукой. Михаил ответил кивком, и в следующий миг они шагнули в тень церкви Всех Святых. Прохоров поёжился.

Даже после смерти хозяина это место осталось неуютным, холодным — словно его стены впитали саму сущность Кизляка. Может, другому человеку оно показалось бы просто старым храмом, но Михаил знал, что это ложь. Здесь жил монстр, здесь он вершил свои ужасы, и теперь эти камни были отравлены, пропитаны чем-то скверным. Также, как и Успенский собор, ставший логовом Черномора. Нет, это место никогда не станет просто руинами. Оно навечно останется проклятым.

— Здесь он и лежал? — спросила Сова, входя внутрь. Её голос гулко отозвался в пустоте храма.

Посреди полуразрушенного зала валялась перевёрнутая железная койка. Сквозь закопчённые окна свет лишь слабо пробивался внутрь, словно он не желал касаться этих стен. Алюминиевые прутья кровати были скручены, выгнуты под обрушившейся на них страшной тяжестью. Это здесь, именно здесь на койку рухнул колокол, сокрушив Кизляка, словно сама божья кара, наконец, настигла его. Теперь сам колокол, огромный и безмолвный, покоился у дальней стены.

После Последней войны, если не считать фанатиков-сектантов, верующих почти не осталось. И всё же, если и было в этом мире знамение, то именно это событие вполне заслуженно могло быть отнесено к оному — колокол, раздавивший чудовище в человеческом обличии.

Но Михаил вспомнил Катю, подвешенную за ноги. Смятение сдавило грудь, и он резко помотал головой, отгоняя навязчивую мысль.

— Да, — глухо ответил он. — Здесь он лежал. Здесь подвешивал детей. Здесь сцеживал их кровь. Себе. Заменял свою… протухшую, прогнившую. Чтобы подольше пожить, чтобы отнять детские годы, забрать себе. Он был мразью, но чувствовал себя здесь богом. Это его главная ошибка: он решил, что может жить дольше за счёт других.

Прохоров сплюнул на пол, пнул останки койки и с грохотом оттащил её в сторону.

— Вот гнида! — выдохнула Сова, обняв себя за плечи, будто пытаясь согреться. — Неужели война забрала всех нормальных, оставив после себя вот это? Куда ни глянь — одно отребье. Куда ни ступи — звери, ставящие капканы, чтобы пытать, мучить, уничтожать.

— Поверь, — кивнул Михаил, начиная подпрыгивать на деревянном полу, проверяя его на прочность, — я сам задаюсь этими вопросами.

Он внимательно прислушался к глухому стуку досок, продолжая свои прыжки.

— Кизляк был жестоким человеком, но не

Сова медленно шла вдоль стен, рассматривая нагромождения мусора и обломков.

— Но он был один, — пробормотала она, задумчиво нахмурившись. — Ты говорил, что он был болен и не вставал с кровати. Тогда как он подвешивал детей? Откуда брал силы? Как удерживал колокол, одновременно вонзая себе иглу?

Она подняла глаза на Михаила.

— Что-то здесь не сходится.

Её слова повисли в мрачной тишине храма. Михаил замер, прекратив свои прыжки, и уставился на Сову. За её спиной начинался узкий захламлённый проход, терявшийся во мраке. Там, где не хватало света, темнота словно сгущалась, становясь плотнее, скрывая в себе что-то затаившееся.

— А ты права… — медленно кивнул Прохоров, но вдруг осёкся.

В дальнем конце прохода, в самой его глубине, где свет уже не пробивался, что-то шевельнулось. Тёмный силуэт, едва уловимое движение, словно само нутро тьмы дёрнулось, вырываясь из оцепенения.

— Туда! Там кто-то есть! — крикнул Михаил, а затем, осознав, что делает, рявкнул: — Нет, стой! Вдруг он вооружён? Сова!

Но было поздно. Макаренко развернулась и, молнией метнувшись вперёд, исчезла в проходе. Она скользила между нагромождёнными стульями, шкафами и столами так, словно её тело подчинялось иным законам движения. Ловко изгибаясь, она избегала острых углов и торчащих ножек мебели, её силуэт растворился во мраке, оставив за собой лишь шорох.

Михаил чертыхнулся и кинулся следом. Но он был далеко не так быстр и проворен. Громоздкий и тяжёлый, он задевал каждую выступающую деталь. Одежда цеплялась за острые края, ткань рвалась, а сам он только злился больше.

— Открой! — раздался приглушённый голос Совы, в котором слышалось напряжение. К нему добавился металлический лязг, грубый, резкий, словно кто-то отчаянно дрался с кем-то на железных палках.

— Чёрт… — Михаил попытался ускориться, но фуфайка зацепилась за выступающую ножку стула, и он с треском вырвал из неё лоскут. Но сейчас было не до испорченной одежды.

— Твою мать! — раздалось в темноте. Голос Совы был хриплым, злым. — Твой хозяин… Кизляк… давно сдох! Не сопротивляйся! Мы поможем, приютим… Открой дверь, сука!

Михаил, вырвавшись из хватки мебели, влетел в часовню. Едва переступив порог, он зацепился за что-то похожее на табурет, потерял равновесие и, ругаясь, рухнул на пол, подняв облако пыли и запах плесени. Но времени разлёживаться не было. Он тут же вскочил, оглядываясь в поисках Совы.

Справа, в тусклом свете, Михаил разглядел, как она вцепилась в массивную дверь с поворотным запорным механизмом. Ручка медленно, но неумолимо провернулась под чьими-то руками изнутри. Кто-то, скрывшийся по ту сторону, пытался запереть дверь, загерметизировать её. Если это случится, открыть её без взрывчатки будет невозможно.

— Чего ты катаешься по полу? — прорычала Сова, упираясь ногой в стену, чтобы удержать дверь. — Быстрее! Он сильный!

Михаил вскочил и вцепился в металл. Запорный механизм на мгновение дёрнулся назад. Сова стиснула зубы, их усилия удвоились. Дверь пошла… А потом существо за ней вдруг отпустило запор, и Сова с Михаилом, потеряв опору, рухнули на пол.

И тут же, в том узком просвете, который оставила открытая дверь, в искусственном свете, падающем из коридора, они увидели его.

Существо.

Высокая, перекошенная тень, человек, изуродованный до неузнаваемости. Его кожа была рваной, обожжённой или покорёженной чем-то ещё — покрытой бугристыми пятнами, шрамами, ожогами огромными шишками. Лицо оставалось в тени, но в глубине глаз вспыхнула злоба.

Оно что-то буркнуло — тихо, злобно, как зверь, предупреждающий, что его зря потревожили. А потом исчезло, нырнув в темноту туннеля.

— Это ещё что за уродец? — прошипела Сова, вставая на ноги и подходя к распахнутой двери. За ней вниз уходила лестница — крутые каменные ступени, осыпанные пылью. Внизу, в конце туннеля, мерцал слабый свет — старый светильник, качающийся в тени.

— Похоже на человека, изуродованного огнём или чем-то похуже, — пробормотал Михаил, поднимаясь. Они стояли у края тьмы, заглядывая вниз, туда, куда ушёл тот, кого они не успели остановить.

— По мне так совсем не похож, — тихо возразила Макаренко, скользя пальцами по запорному механизму. Металл был холодным, старым, но работоспособным. Она задумчиво оглядела проход. — Значит, под монастырём есть ещё один скрытый комплекс? Я видела такие в Вологде. Пустые, заброшенные, обезлюдевшие… Разграбленные. Часто затопленные водой.

— Похоже, что и под Приютом есть нечто подобное, — согласился Михаил, вглядываясь в проём. Внизу, за распахнутой дверью, мерцал неустойчивый свет. Лампочка, забытая временем, подрагивала в такт сквозняку. Влажные стены отливали ржавчиной. — Перед Последней Войной олигархи любили строить такие убежища. Кто-то прятался в глуши, кто-то выкапывал норы прямо под своими дворцами… А кто-то, как, например, Кизляк, прикрывался меценатством. Вкладывался в реставрацию, восстанавливал культурные объекты, а под шумок оборудовал себе бункер. Чтобы не просто земля, но и вековые каменные стены укрывали его от катастрофы.

— Интересно… — протянула Сова, задумчиво изучая туннель. — Сколько их там? Жителей, в смысле.

— Должно быть немного, — пожал плечами Михаил. — Иначе о них давно знали бы. Особенно Фёдор с Семёном. Но они о таких вещах ни сном ни духом… Странно. Получается, Кизляк скрывал обитателей этого бункера даже от своих подельников?

— Не хотел, чтобы они знали? Чтобы не убили его?

— Сплошные вопросы, — пробормотал Михаил, делая шаг вперёд. —

— Стой, — оборвала его Сова. Она молча вынула из кобуры «Кедр» и протянула мужчине. Лёгкий пистолет-пулемёт с глушителем казался уместным в этом гнетущем месте. Сама же Макаренко достала из-за пояса широкий нож, тяжёлый, уверенно лежащий в её ладони.

— Держи, — бросила она. — Выяснять всякую дичь лучше при оружии.

— Это точно, — согласился Михаил, приводя пистолет в боевой режим. Но не успел он снова шагнуть вперёд, как девушка проскользнула мимо.

— Эй! Давай я первым…

Она задержалась на мгновение, прижимаясь к нему боком, тепло её тела скользнуло по его руке. Затем Сова усмехнулась:

— Ты ж не знаешь секретов джиу-джитсу!

И, не дожидаясь возражений, начала спускаться.

— Это нечестно! — возмутился Михаил, следуя за ней. Сова уже наклонялась к приоткрытой створке нижней гермодвери.

— Зато живым дольше останешься, — бросила она через плечо. — Ты забыл, что обещал детям? «Я… никогда, ни за что… не буду рисковать…»

— Я не так сказал! — огрызнулся Михаил, догоняя её. Но Макаренко уже убедилась, что за дверью их никто не поджидает. Она толкнула тяжёлую створку, и та со скрипом отворилась. За порогом их встретил длинный коридор.

Тусклый свет ламп дневного света дрожал, отбрасывая на стены неестественные тени. Мигающий свет создавал ощущение, будто пространство дышит, едва заметно пульсирует, словно подземный лабиринт был живым существом. Пол устилала грязь, в воздухе висел запах сырости, старого бетона и ржавчины. Двери, выходившие в коридор, зияли приоткрытыми проёмами. Их явно давно никто не запирал.

Сова шагнула в одну из них, осторожно заглянув внутрь.

— Слушай… — голос её стал задумчивым. — А наш «меценат» был не беден, когда строил всё это…

Михаил подошёл ближе и заглянул в полутёмное помещение. Там, где ещё хватало света, возвышались ряды коробок. Стеллажи с банками тушёнки, блоками галет, мешками с крупами. На упаковках чёткими буквами были выбиты названия: «макароны», «гречка», «рис», «перловка». Поодаль стояли огромные пятилитровые бутылки с мутновато-жёлтой жидкостью — подсолнечным маслом.

— С учётом прошедшего времени тут ещё надолго хватит на всех детей, что у нас есть, — сказала Сова, скользя взглядом по припасам.

— Это точно… — Михаил приоткрыл дверь шире, стараясь рассмотреть дальний конец склада. Он терялся в густой темноте, заваленный бесчисленными мешками и коробками. — До войны я удивлялся, как много у людей было денег. Бабушки легко отдавали мошенникам сотни миллионов, дети разбрасывались наследством своих отцов-олигархов… Видимо, Кизляк был из той же породы. Уважаемый меценат, благодетель, а на деле — крыса, устроившая подземное царство для себя любимого.

Сова молча обвела взглядом помещение.

— Только вот он не учёл одного, — добавил Михаил. — Построить всё это тайно… Без шума… Да так, чтобы ни у кого не возникло вопросов… На такое нужны колоссальные деньги. И столько же взяток.

Они по очереди подошли к двум оставшимся дверям.

За первой оказалась комната, до потолка заставленная запечатанными тюками с одеждой. Фуфайки, спецовки, берцы… Всё сложено аккуратно, как будто хозяин этого места рассчитывал на долгую осаду или… на что-то худшее.

За второй дверью раскинулся склад с оборудованием, странным и непонятным. Приборы с циферблатами, огромные пустые колбы, приборные панели, ещё не видевшие эксплуатации… Целые стенды, укутанные в целлофан, как мумифицированные артефакты ушедшей эпохи.

— Это всё для чего? — тихо спросила Юлия, скользя взглядом по рядам неизвестных аппаратов.

— Судя по виду… медицинское или научное оборудование. Или и то, и другое сразу, — Михаил провёл ладонью по одному из запылённых мониторов. В углу стекла застыли древние следы пальцев. Чьих? — А вот для чего…

Он замолчал. Мысль оформлялась нехотя, цепляясь за подсказки. Подчинение воли детей… Слепое, безоговорочное… Как марионетки…

— Уж точно не для лечения, — мрачно закончил он. — Пойдём. Может, дальше станет понятнее.

Они покинули склад и продолжили путь по коридору, который сворачивал направо, затем вытягивался в узкий проход, уходящий вперёд ещё метров на пятьдесят.

На первой двери висела табличка: «ОХРАНА». Рядом — огромное окно, выходящее в пустую, пыльную комнату. Когда-то здесь стояли постовые, но теперь остались лишь следы на полу, где, должно быть, стояли стулья. Ржавый турникет замер у входа, словно последний страж, давно лишённый смысла.

— Пусто, — подытожил Михаил. — А ведь раньше здесь была охрана… Может, этот чудик — из охраны?

— Ты видел его лицо? — с сомнением отозвалась Сова. — Скорее уж, Кизляк выловил его где-то в лесу…

Они двинулись дальше. Слева и справа открывались широкие окна, ведущие в помещения, чьи двери зияли в полутьме. За стеклом плясал приглушённый свет, позволяя рассмотреть содержимое.

Одна из комнат оказалась операционной. Несколько столов, стеклянные шкафы, заставленные склянками и хирургическими инструментами. В углу тускло поблёскивали массивные аппараты, похожие на КТ и МРТ.

— Что он тут делал? — сдавленно прошептал Михаил.

Дальше — ещё одно окно. За ним возвышались огромные колбы, подсвеченные изнутри. Одни пустые. Другие… Юлия резко замерла, пальцы мёртвой хваткой вцепились в локоть Михаила. Он ощутил её силу даже через несколько слоёв одежды.

— Ты это видишь? — её голос был хриплым, застывшим в горле.

Он увидел. Внутри двух заполненных жидкостью колб висели детские тела. Не живые, но и не разложившиеся. Консервированные.

Мальчики, не старше пяти-шести лет, парили в густой жидкости, как заблудшие души в ледяной бездне. Их чёрные волосы не шевелились. Серебристые шланги, похожие на змей, извивались из основания капсул, пронзая их конечности и грудные клетки длинными, сверкающими иглами.

Михаил сглотнул, осознав увиденное. Он не мог понять, были ли дети живыми, когда их поместили сюда. Теперь же на стекле виднелся толстый слой пыли, а техника под колбами безмолвствовала.

— Опыты… — его голос звучал хрипло и отстранённо. — Он ставил опыты над детьми… И он растил их… нет… клонировал. Обрати внимание, у них нет пупка.

— Урод! — выдохнула Сова, сжав кулаки. — А что значит «клонировал»? Втыкал колы? Эти серебристые шланги с острыми кольями?

— Не… Как бы тебе объяснить. Клонирование – это создание детей без мамы и папы, что ли. Он выращивал их не в животе женщин, а прямо там — в этих колбах! Но почему он прекратил? — Михаил не мог отвести взгляд от этой сцены. — Он никого сюда не пускал… Что-то должно было произойти. Я никогда не поверю, что он свернул эксперименты добровольно.

Сова медленно кивнула.

— Может, нам расскажет этот? — она имела в виду человека, который прятался где-то в комплексе. — Стоит его найти. Вряд ли здесь есть кто-то ещё. Иначе нас бы уже встретили.

— Согласен, — Михаил оторвался от стекла и провёл рукой по лицу, пытаясь избавиться от наваждения. — Да и если бы тут кто-то был… они бы уже показались. Особенно тогда, когда мы… — он кивнул назад, — брали монастырь.

Они продолжили путь. Коридор сужался, погружаясь во мрак. Где-то впереди мигал последний умирающий светильник, и полутёмное пространство раздваивалось, уходя двумя путями в неизвестность.

— Неужели люди на такое способны? — тихо пробормотала Софья, её голос звучал обессиленно. — Я многое видела в Вологде… Но чтобы законсервированные дети…

Михаил молча сжал рукоять пистолета. У него тоже были вопросы, и, похоже, ответы их ждали впереди.

— О-о-о… — протянул Михаил, качая головой. — Ты даже не представляешь, на что способны люди.

Он сделал несколько шагов вперёд, мрачно усмехнулся и, не глядя на Сову, продолжил:

— В две тысячи девятнадцатом американцы вырастили вирус в китайской лаборатории. Он вырвался, распространился по миру и за год убил семь миллионов человек. Учёные, лаборатории… Они там, за океаном, а мёртвые здесь. А в Африке? Было дело — под видом вакцинации они делали женщин бесплодными. Опять учёные, опять лаборатории.

Сова молчала, сжимая рукоять кинжала.

— Я не знаю, что происходило здесь, но, судя по всему, некий учёный… Скорее всего, сам Кизляк… ставил на детях опыты. И даже выращивал их, чтобы ставить эти опыты, — Михаил обвёл взглядом полумрак коридора, словно надеясь, что стены подскажут ему разгадку. — Ради чего? На этот вопрос мы, наверное, никогда не получим ответа. Он унёс его с собой в могилу.

— А этот уродец? — тихо спросила Сова, перехватывая оружие поудобнее. Они как раз подошли к развилке коридора.

— Спросим. Если не убьём раньше. — Михаил вздохнул. Глухо, обречённо. Хотя в глубине души он уже знал — спрашивать он не хочет. И знать тоже.

— Тебе не показалось? — начала Сова, но осеклась.

Она боялась произнести это вслух. Михаил бросил на неё внимательный взгляд.

— Что мальчишки в колбах похожи друг на друга? И на кого-то ещё?

Они тревожно переглянулись.

— Скорее всего, — сказал он после паузы, — жидкость для консервации и толстое стекло исказили их черты. Если вытащить тела, окажется, что сходство случайно.

— Ты так думаешь? — голос Совы прозвучал неуверенно.

— Я думаю… что нам лучше молчать об этом. И уж точно никогда, ни за что не говорить мальчику. Ему и так хватило.

— Да… — шёпотом согласилась она. Михаил отвёл взгляд. Впереди разветвление. Слева — дверь. Справа — коридор, уходящий в темноту.

— Бункер, должно быть, занимает всю площадь под монастырём, — задумчиво сказала Сова. Затем решительно: — Давай разделимся. Ты дверь проверь, а я посмотрю, что там.

— Может, вместе? — Михаил даже не пытался скрыть нежелание отпускать её одну. Сова едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Страшишься?

— Нет, конечно, — буркнул он, скрестив руки на груди. — Просто разумнее осмотреться вместе.

— Не хочу тратить время, — отмахнулась она и, не дождавшись возражений, двинулась вперёд. Что-то в её голосе насторожило Михаила. Странный азарт… Будто она нарочно избавлялась от него. Будто хотела поймать этого уродца сама.

— Хочу разобраться с этим побыстрее. Утром у меня поездка. Глянь, что там, и догоняй.

— Ладно… — нехотя согласился он. Но не двинулся с места. Он смотрел, как её силуэт растворяется в полутьме. Ему не хотелось прослыть трусом. Но он боялся. Не за себя. За неё. Что скрывается в конце коридора? Она, конечно, сильная. Боевая. Но… Михаил сглотнул и резко повернулся к двери.

— Так что же ты стоишь, дурень? — прошептал он самому себе. Пальцы легли на холодную ручку. — Быстро глянь — и за ней…

Обычная деревянная дверь, рассохшаяся и покосившаяся, словно сама природа пыталась скрыть за ней что-то, что не должно было увидеть дневной свет. Её явно не открывали уже много лет.

Михаил осторожно толкнул створку, и петли глухо скрипнули, словно в знак протеста. Внутри было темно. На ощупь он нашёл выключатель и щёлкнул им. Единственная уцелевшая лампа часто заморгала, словно из последних сил борясь со временем, а затем вспыхнула, осветив тесную каморку.

Заправленная койка, стол, заваленный бумагами, шкаф во всю стену, забитый папками, компьютер — устаревший, но, возможно, всё ещё рабочий.

На стене — фотографии. Молодой Кизляк, его черты ещё не огрубели от времени и жизненных решений. На заднем плане — здание МГУ. Учился ли он там? Хотя на снимке нет ни логотипов, ни указаний на принадлежность к университету — обычная прогулочная фотография, запечатлённый миг юности.

Рядом, в железной рамке под стеклом, висело письмо. Благодарственное.

«Кизляку Петру Васильевичу за огромный вклад в области изучения человеческого ДНК и создания на этой основе медицины будущего, способной значительно продлевать жизнь».

Подпись: депутат Караев.

Михаил присвистнул.

— О как… Продлевать жизнь… — прошептал он, скользя взглядом по пожелтевшей бумаге. Затем посмотрел вниз, под стол, откуда на него уставился монитор. — Значит, ты у нас учёный с государственным грантом. И весь этот банкет… тьфу, бункер — за счёт бюджета? А твои дружки во власти знали, чем ты тут занимался? Или продление жизни оставил только себе? Хотя, конечно, вопрос риторический… Разве ж тебе выделили бы деньги, если не верили, что ты способен продлить им жизни?

Тишина. Только пыль, медленно кружащаяся в воздухе, словно призрачные следы прошлого. Михаил шагнул к компьютеру, собираясь разобраться с забытым механизмом. Может быть, удастся его включить? Найти хоть какие-то файлы, черновые записи, улики?

Но в этот момент тишину разорвал грохот. Резкий, хлёсткий, словно сама подземельная тьма взорвалась от удара. Мгновение — и Михаил уже мчался на звук, крепко сжимая в руке «Кедр».

Коридор вытянулся, стал бесконечным, каждый шаг казался замедленным. Сердце глухо стучало в рёбрах, с каждым ударом наполняя тело раскалённым свинцом тревоги. Воздух пах гарью и пылью — запахом разрушения.

Ругань Совы. Звон разбивающейся посуды. Глухие удары, отдающиеся эхом в каменных стенах. Он влетел в помещение, и мир перед ним взорвался безумием. Столовая. Но теперь — поле боя. Перевёрнутые столы, разлетевшаяся в щепки мебель, обрывки ткани, сверкающие осколки разбитых тарелок, похожие на льдинки.

В центре хаоса — Сова.

Она сражалась. С тенью. Нет, с чудовищем.

Оно возвышалось над ней, скрюченное, уродливое, но пугающе ловкое. Длинные, жилистые, как стальные канаты, руки рассекали воздух. Лицо, покрытое рубцами и наростами, напоминало каменную маску — маску из кошмаров. В глазах — ни проблеска разума. Лишь бешеная, животная ярость.

Сова метнула нож. Лезвие сверкнуло, но горбун, словно чувствуя угрозу кожей, резко дёрнулся в сторону. Острие вонзилось в стену, жалобно зазвенев.

Она попыталась зайти сбоку, обманным манёвром — но он оказался быстрее. Его лапа ухватила её за запястье, и, словно тряпичную куклу, он метнул её через стол. Дерево хрустнуло, фарфор разлетелся, воздух наполнился облаком пыли.

Михаил не раздумывал. Он поднял «Кедр» и нажал на спуск, но в последний момент отвёл пистолет, когда чудовище встало на одну линию с Макаренко. Пули высекли искры из стен чуть в стороне.

Сова перекатилась через плечо и с трудом встала на ноги, едва удержав равновесие. Её грудь судорожно вздымалась, а в горле стоял горький привкус крови — она искусала губы до крови, но сейчас это было не важно. В её глазах пылала мрачная решимость, затмевающая боль и страх.

Михаил сделал шаг вперёд, но в этот момент чудовище снова ринулось в атаку. Они столкнулись, словно два смерча, закрученные в центре урагана.

Сова двигалась стремительно, бросалась в низкие атаки, пытаясь прорваться сквозь его защиту, но каждый раз натыкалась на непоколебимую стену силы. Горбун отбивал удары, словно чугунное изваяние, не чувствуя ни боли, ни усталости.

И вдруг — глухой звук удара. Его кулак врезался ей в бок. Воздух вырвался из лёгких вместе с болезненным хрипом, и девушка рухнула на одно колено. Горбун не дал ей передышки. Его пальцы, грубые и сильные, как тиски, сомкнулись у неё на горле, и в следующее мгновение он поднял её в воздух.

Сова забилась в его хватке, задыхаясь. Её пальцы лихорадочно царапали его руку, но безрезультатно — захват был неумолим, как смерть. Её лицо наливалось багровым, губы приоткрылись в беззвучном крике, а в глазах мелькнул ужас.

Михаил вскинул «Кедр». Но пальцы его дрожали. Выстрелить? Секунда промедления могла стоить ей жизни… но если он промахнётся?

— Пусти её! — его голос прозвучал низко, срываясь на рык.

Горбун скосил взгляд, ухмыльнулся. Давление на горло Совы усилилось. Она дёрнулась, её зрачки расширились, воздух в лёгких заканчивался. Но даже сейчас, балансируя на грани смерти, она не собиралась сдаваться.

Собрав последние силы, девушка резко согнула ногу и вбила её в пах противника. Внезапно. Жёстко. Горбун взревел. Его хватка ослабла. Михаил выстрелил.

Глухие хлопки разорвали тишину. Глушитель не дал звуку разлететься по бункеру.

Пули вошли в плечо чудовища, вырвав из него куски плоти и сгустки тёмной крови. Оно отшатнулось, но не упало. Напротив — в его глазах вспыхнул дикий, первобытный гнев. Оно развернулось к мужчине. Мышцы перекатывались под кожей, челюсти сжались, тело напряглось — ещё секунда, и оно бросится вперёд…

Выстрелы.

Ещё и ещё.

Горбун дёрнулся. Пули вонзились в грудь, с треском пробив

Он рухнул. Пол сотрясся от удара. Последний, хриплый вдох — и тишина. Михаил с шумным выдохом опустил оружие и бросился к Сове. Она лежала на полу, держась за горло, кашляя.

— Ты в порядке?

Она медленно подняла взгляд, попыталась усмехнуться, но лишь выдохнула:

— Дай… отдышаться…

Михаил опустился рядом, осторожно помогая ей сесть. Её руки дрожали, но в глазах по-прежнему была только решимость.

— Ты точно уверена, что хочешь идти одна на нефтяников? — в его голосе было больше беспокойства, чем он собирался показать.

Сова медленно провела рукой по горлу, зябко поёжилась и взглянула на поверженное чудовище.

— Теперь… нет, — выдохнула она, голос её сорвался на хриплый шёпот. Девушка с трудом поднялась на ноги, Михаил последовал её примеру. Тяжёлый, спёртый воздух бункера, казалось, сгустился, пропитавшись запахом смерти. Теперь они знали — это место не просто хранилище тайн. Оно было пропитано смертью, словно губка водой. И, возможно, та, что поджидала их впереди, была куда страшнее той, что распростёрлась у их ног, скорчившись в неестественной позе.

— Он… очень сильный, — произнесла Макаренко, машинально потирая шею, словно пытаясь избавиться от фантомной боли. — Невероятно сильный… для обычного человека.

У их ног лежало тело уродца, скрюченное в позе эмбриона. Михаилу было трудно поверить, что перед ним останки человека. Странное, будто вывернутое наизнанку лицо вызывало отвращение и заставляло отвести взгляд. Комбинезон, явно взятый на складе у входа, сидел на мощном торсе существа мешковато, а на спине и вовсе разошёлся, не в силах сдержать растущий горб. Разорванный пулями на груди, он порвался до самого низа, и Прохоров разглядел, что у него тоже не было пупка.

— Невус и, похоже, раковая опухоль, в которую он начал обращаться давным-давно, — пробормотал Михаил, присев рядом с телом и осторожно осматривая горб. — На спине, видимо, тоже… Я, конечно, не врач, но… невус-то узнать могу. Однажды ребёнка с ним по телевизору показывали. А у этого… несчастного…

— Несчастного? — возмутилась Сова, её голос дрогнул от негодования. — Это он-то несчастный? Этот монстр?

— Полагаю, тут был один монстр, — тихо, но твёрдо возразил Михаил, не сводя взгляда с лица девушки. — И это не этот человек. А тот, кто с ним это сделал. Кизляк, то есть. А этого создал, да не совсем…

— Но… — попыталась возразить Сова, но Прохоров лишь покачал головой, словно отгоняя ненужные слова. — Как это «создал»?

— Он один тут играл в бога. Кажется, это он ставил эксперименты на людях, как с теми мальчиками. И этого… уродца, думаю, тоже он вырастил. В пробирке — видела же колбы, где дети? Вот. И этот оттуда. Но недоделанный — организм пошёл вразнос. Клетки начали бесконтрольно делиться и… вуаля. А потом, когда что-то пошло не по плану здесь, он спрятал беднягу и не показывал его своим дружкам наверху, потому что… не знаю… Боялся? Или стыдился? Боялся показать, что несмотря на то, что он великий генетик, не может слепить нормального человека? Думаю, он боялся потерять авторитет в глазах Фёдора с Семёном. А Черномором хоть и управлял, опасался его реакции на неудачный эксперимент. Один монстр мог выйти из-под контроля, завидев другого.

— Как скажешь, — Сова пожала плечами, словно сбрасывая с себя груз чужих домыслов. — Меня больше интересует, что если этих «бедняжек» тут больше?

Михаил медленно огляделся. Перевёрнутые столы, разбросанная по полу посуда и стулья, словно после поспешного бегства. Справа — тускло блестящее окошко выдачи, ведущее на небольшую кухню. Дальше — тёмный зев двери, ведущей в неизвестность. Он поднял одну из тарелок, валявшихся на полу, и показал девушке.

— Маленькие, — произнёс он, проводя пальцем по краю тарелки. — Детские. И тут всё такое… Даже мебель. Стулья небольшие, столы тоже. Думаю, наш горбун оставался здесь один. Когда что-то у Кизляка не выгорело здесь, он перебрался наверх. Ну… не знаю, может, накладно было поддерживать оборудование в рабочем состоянии. Например, осталось мало солярки для генератора. Он оставил здесь только дежурное освещение, которое запитывается от генератора, что наверху, и оставил тут этого несчастного. Горбун-то ему и помогал. Скрытно подносил продукты, вещи, ставил капельницы, подвешивал детей… Этакий невидимый, сильный и нужный помощник, который не может отказать… Отцу?

— Это… его сын? — удивилась Макаренко, её глаза расширились от недоверия. Михаил пожал плечами, но потом неуверенно кивнул.

— Скорее всего, — в голосе его прозвучала печаль. — У него явно была привязанность к Кизляку. Дообследуем?

Сова кивнула, и они, стараясь не смотреть на тело, направились к двери, минуя полутёмную столовую. Горы жестяных банок, сваленные в углу, безмолвно свидетельствовали о том, что горбун посудой не пользовался, предпочитая уминать еду прямо из консервных банок, словно дикий зверь. Холодный, металлический привкус страха смешался с запахом запустения и гнили.

Следующая комната, в которую они попали, представляла собой импровизированную игровую. На полу валялись детские игрушки, словно разбросанные небрежной рукой великана. Здесь были куклы с выцветшими лицами и оторванными конечностями, ржавые машинки, разноцветные кубики и россыпи деталей конструктора.

Михаил и Сова осторожно переступали через этот хаос, и их сердца болезненно сжимались в предчувствии чего-то страшного. Что здесь произошло много лет назад? Почему здесь так много следов детского присутствия, но самих детей нет? Вопросы, словно колючие осколки, впивались в их сознание.

Дальняя дверь вывела их в узкий и тёмный коридор, похожий на кишку. Слева располагались душевые кабины с облупившейся плиткой и ржавыми кранами, которые намертво заклинило. Рядом находились туалеты с разбитыми унитазами. А справа...

— Это спальня? — неуверенно спросила Макаренко, рассматривая ржавые двухъярусные койки, выстроившиеся вдоль стены. На них всё ещё лежали матрасы, почерневшие от плесени и времени, словно истлевшие трупы.

— Да, — глухо ответил Михаил, медленно идя вдоль коек, словно пытаясь разглядеть в полумраке призраков прошлого. Он тщился понять, что здесь могло произойти на самом деле, и почему это место теперь — лишь безмолвный памятник чьей-то трагедии.

— Что здесь случилось? — прошептала Сова, её голос дрожал, отражаясь от голых стен. Она оглядывала помещение, словно надеясь найти ответ в каждом тёмном углу.

— Он пришёл за ними, — прошептал в ответ Михаил, его голос звучал едва слышно, словно он боялся нарушить тишину, хранившую страшную тайну. Он остановился рядом с выцарапанной на стене надписью и провёл рукой по неровным, выскобленным на штукатурке буквам, словно пытаясь ощутить боль и страх, вложенные в них.

«Нас осталось двое из двадцати пяти. Это последняя ночь. Скоро он придёт за нами...»

Детский, корявый почерк. Необъяснимо жуткая и трагичная надпись, словно крик о помощи, застывший во времени.

— Кто пришёл? За кем? — Софья вглядывалась в надпись, пытаясь разобрать слова, но смысл ускользал от неё, окутанный пеленой ужаса.

— Кизляк, — мрачно ответил Прохоров, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность. — За своими детьми. И, боюсь, когда-то давно здесь разыгралась страшная трагедия... Слишком страшная, чтобы о ней можно было говорить вслух.

Глава 6. Чудной разговор

Мощный двигатель под чёрным капотом издавал приглушённый гул, словно механический зверь, почуявший добычу и ощутивший радость от запаха её крови. «Хаммер» плавно двигался по Ярославскому шоссе, минуя некогда непроходимые заторы, которые могли бы свести с ума любого водителя, но теперь, спустя двадцать лет, они превратились в ржавые кладбища машин. Выжившие давно растащили автомобили к обочинам, проложив новый путь среди искорёженных остовов.

Чёрный капот, словно нос корабля, лениво поворачивал то влево, то вправо, лавируя между заснеженными металлическими обломками. На улице было холодно, но в салоне царила сухость и уютное тепло. Дворники раз за разом смахивали налипший снег, открывая узкое окно в безмолвную, сверкающую белоснежным покрывалом осень. Дорога шла через угрюмый смешанный лес, укутанный белым саваном, и лишь редкие остовы машин напоминали о том, что когда-то мир захлестнула Великая и Ужасная Катастрофа, уничтожившая всё живое... Ну, почти всё.

Некоторые выжили и, словно забыв о причинах, по которым началась война, продолжили дело своих мёртвых предков — убивали и охотились друг на друга, превращая руины в новые поля сражений.

Софья Макаренко мрачно сжала руль, впиваясь ногтями в тёплую кожу обшивки. Злость — привычная, обволакивающая, давно укоренившаяся в её душе — снова наполнила её, поднялась из глубин, куда девушка отправила её до лучших времён. И вот, наконец, они наступили. Те твари, что вломились в их с отцом тихий, уединённый мир, и разрушили жизнь, которую её отец так старательно строил вдали от выживших, всё ещё дышали. Всё ещё ходили по земле. Она забыла о мести на несколько длинных дней, погружённая в другую, не менее важную войну, отвлечённая от собственной цели заботой о детях. Но сейчас короткий миг затишья после маленькой, но очень важной победы подходил к концу.

Сова не простила и уж тем более ничего не забыла. И теперь Софья могла вернуться к мести, которая обязательно должна завершиться карой для посмевших убить её отца.

Она забрала «Хаммер» от корабля, лежащего на берегу Плещеева озера, пригнала его в «Приют», заправила и набила припасами, которые они вместе с Михаилом нашли в покинутом бункере под монастырём. И вот теперь Сова снова в пути. С новыми силами, с холодной и ясно мыслящей головой, со старыми планами, но с новыми схемами их осуществления.

Но не со спокойной душой.

Сова совсем не ожидала, что дети вызовут в ней нечто большее, чем удовлетворение от помощи. Но их запавшие глаза, слишком взрослые для такого возраста взгляды, их благодарные, дрожащие голоса... Когда они прощались с ней, что-то глухо ныло в груди. Нестерпимый зуд, почти физическая боль. Девушка скривила губы, пытаясь скрыть свои чувства, но горло свело, пальцы дрожали, а застывший взгляд цеплялся за детские лица, когда она хотела отвернуться. Но долго не могла этого сделать. Стояла и смотрела, а они окружили Макаренко и ждали чего-то от неё, махали руками, гомонили, смотрели своими не по-детски серьёзными глазами...

Но Софья, сильная, упрямая и жёсткая, не могла позволить себе остаться. Не сейчас. Сначала — месть. А потом... Потом можно будет вернуться. Возможно, даже подумать о своём счастье. О своём настоящем и... будущем.

Девушка тяжко вздохнула.

Где ещё задуматься о рождении ребёнка, как не в глухом, заснеженном мире, вдали от любого мужчины? В чёрном «Хаммере», — трофее, некогда отобранном у бандитов, — пересекающем белые безмолвные пустоши и продирающемся через давно высохшие усопшие леса. Самое романтичное место в мире...

Раньше такие мысли не посещали девушку. Ещё бы! В её жизни был только один настоящий мужчина — отец. А потом появились они — бандиты-нефтяники. Гниды, обирающие свободные земли, превращающие их в сырьё для своего проклятого общества. Они грабили, убивали, загоняли людей в рабство. Среди них не было ни одного мужчины, к которому можно было бы даже теоретически испытать что-то, кроме яростного отвращения. А отвращение — полезная во время войны штука. Оно делает движения быстрыми, удары — безжалостными, а месть — сладкой. Отвращение избавляет человека от ненужных мук совести.

Софья с радостью наносила удары и резала этих людей.

Пришла пора вернуться в Ярославль и завершить начатое. Больше не будет никаких отклонений от намеченного плана, никаких отвлекающих факторов. Хватит ходить вокруг да около. Отомстить — и уйти. А уже потом можно будет вернуться к детям. И, возможно, даже родить своего.

Эта мысль появилась неожиданно и слегка обескуражила её.

Софья стиснула зубы, сжала губы и нахмурилась. Чёрт, как же не вовремя! Она не должна даже думать об этом, пока земля ещё горит под ногами убийц её отца! Но в голове уже всплывали лица детей — маленькие, измождённые, серьёзные, слишком взрослые для своих лет. Пятьдесят сирот провожали её у ворот Горицкого монастыря в Переславле. Пятьдесят детей.

И Михаил — единственный мужчина в известном Софье мире, с которым можно было бы создать семью. Но у него уже пятеро своих детей и полсотни приёмных.

Софья раздражённо дёрнула головой, словно пытаясь вытряхнуть эти мысли из головы. Не время! Ни слёзы, ни мечты, ни размышления о ребёнке и потенциальном отце! Пока не свершится месть, пока для детей не станет безопасней в этом мире, нужно действовать быстро. Откладывать месть — значит, в итоге, остыть, притупить боль, позволить жизни закрутить тебя в водовороте серых будней. А там, глядишь, и вовсе отпустит.

Нет. Сначала нефтяники. А потом — Переславль, дети, может быть, Михаил. Возможно, любовь. Вероятно, ребёнок…

Сова фыркнула, втянула носом воздух и вытерла предательскую влагу с глаз. Одной рукой она держала руль, а другой повернула зеркало заднего вида. Выбрав участок дороги, где можно было не лавировать между искорёженными машинами, она посмотрела на себя.

В глазах — упрямая сталь. Ведь Макаренко — дочь своего отца. Она выдержит и отомстит. И развесит головы ублюдков вдоль Ярославского шоссе, чтобы ни у одной мрази в радиусе сотен километров не возникло даже мысли сунуться к детям. Никогда!

Макаренко плавно объехала очередную груду металлолома, хаотично сваленную посреди обледенелой дороги, и краем глаза снова взглянула в зеркало заднего вида. В полумраке салона темнел нагромождённый хаос мешков — одежда, провизия, всё то, что они с Михаилом Прохоровым вынесли из бункера под Горицким монастырём, когда отправили Черномора с Кизляком на тот свет. Но что-то в этом беспорядке показалось Софье неправильным.

Она напряглась, сузила глаза. Что-то… или кто-то неучтённый затаился среди баулов!

Не раздумывая, Макаренко резко вдавила педаль тормоза в пол. «Хаммер» взвизгнул, шины заскользили по снежной каше и скрытому под ней льду, сзади накатилась лавина вещей и коробок, прежде чем машина с рывком замерла. Мешки и баулы, лишённые равновесия, хаотично ринулись вперёд, с глухими ударами сминаясь друг о друга.

И тут же рядом с ними появился кто-то ещё.

Сова отреагировала мгновенно. Она схватила незнакомца за воротник и с силой дёрнула на себя, вытаскивая его из кучи вещей. Другая её рука уже наносила удары — короткие, точные и выверенные. Незнакомец попытался вырваться, инстинктивно лягаясь, но силы были неравны. Спустя несколько мгновений он взвизгнул:

— Стой! Сова! Стой! Пожалуйста-а-а-а!

Тонкий детский голос пронзил воздух, словно выстрел. Софья резко остановилась. Всклокоченное тело в её руках вздрогнуло. Она рывком вытащила незваного пассажира из-под мешков — и встретилась взглядом с двумя испуганными, но упрямыми чёрными глазами.

Это был Руслан Озимов, дерзкий, упрямый и своенравный, как сто чертят, двенадцатилетний мальчишка. Софья недоверчиво выдохнула:

— Ты…

Руслан поморщился, потирая ушибленный Совой бок, но тут же вздёрнул подбородок:

— Ты обещала научить меня стрелять из снайперки! И… и… а… потом джиу-джитсу! Ты обещала!

— Ты… — у Макаренко от возмущения на миг перехватило дыхание. Потом она рявкнула: — Да ты с кукухой-то дружишь, а?!

Руслан съёжился, но всё же буркнул:

— Дружу…

— А по-моему — нет!

— А по-моему — да! — парировал мальчишка, храбро встречая её взгляд. — Как мне ещё уговорить тебя взять меня с собой, а?

Софья нахмурилась:

— И ради этого ты забрался в «Хаммер»?

— Да!

Она резко толкнула его обратно на сиденье. Руслан взялся за мешки, снова рассовывая их вокруг себя и заталкивая назад, будто намереваясь окопаться.

— Ты должна взять меня с собой! — не унимался мальчишка. — Я не хочу оставаться, я не хочу разбирать храм Черноморова, и не хочу участвовать в унылой жизни Приюта, пока есть опасность их нападения!

Сова стиснула зубы:

— Нет! — рявкнула она. — Нет! Я должна ехать к нефтяникам! Я должна их убить! А ты… ты будешь только мешать! Ты задержишь меня! А это неприемлемо! Ты это понимаешь, сопляк?

— Понимаю! — воскликнул Руслан, сжимая кулаки. — Они убьют тебя! А что станется с нами? Кто нас защитит? Пока они есть, я не могу сидеть здесь. Пока ты там… одна… за нас за всех отдуваешься… Я не могу…

Где-то в глубине её души дрогнула струна жалости, но Софья подавила это чувство. Она молчала, сжимая руль так, что побелели костяшки. Дерьмо. Проклятое дерьмо! Наконец, стиснув зубы, она выдохнула и сказала спокойным, но угрожающе тихим голосом:

— Руслан, выжившие не умирают просто так. Михаила хватит, чтобы позаботиться о вас, пока я… А я позабочусь о вас на расстоянии. Там, в Ярославле, будет жестокая расправа

Мальчишка взглянул на неё исподлобья, но не произнёс ни слова. Софья, пытаясь подобрать нужные слова, откинулась на спинку водительского сиденья и произнесла:

— Люди, Руслан, умирают только тогда, когда совершают глупости.

— Например, когда прячутся в машине, направляющейся к нефтяникам? — пробормотал Руслан, потирая ушибленный бок и зудящую от лещей шею. Сова усмехнулась, но быстро стёрла улыбку с лица.

— Например, когда лезут туда, куда не просят.

Руслан нахмурился, но не сдавался:

— И что? Ты собираешься меня выгнать?

Софья молчала, барабаня пальцами по рулю. Безумный мальчишка, упрямый, как сто чертей. Она знала, что он прав. Если с ней что-то случится, Михаил останется один. И она также понимала, что если бы осталась, то могла бы помочь ему. Но месть…

Месть больше не могла откладываться.

— Я должна закончить это, Руслан, — наконец, произнесла она, не поворачивая головы. — Что станет с вами, если я их не убью? А? Вы же были в плену у этих… тварей! Вы можете себе представить, что будет. Ну?

Голос Софьи был глух и твёрд, как сталь. Она пристально смотрела на мальчишку, её карие глаза горели, отражая тусклый свет с улицы. Крупный снег кружился за стеклом, вновь спрятав солнце за низкими тучами. Но он же заливал кабину холодным светом. Последние двадцать лет солнце вообще взяло за правило прятаться, и только в последний год иногда выглядывало, словно дразня выживших. Руслан затаил дыхание, но не отвёл взгляда.

— Ну? Представь! — продолжила она, с вызовом подаваясь вперёд. — Вы победили в одной мелкой битве, прикончили Черномора и Кизляка — и что? Думаешь, всё? Рай наступил? Все беды обойдут вас стороной? Но нефтяники-то никуда не делись! Ты это понимаешь? Те, кто покупал у Кизляка детей для боевой службы, ещё живы! И они ждут от «Приюта забытых душ» пополнения. Понимаешь?

Она резко ткнула пальцем в заледеневшее стекло, за которым нескончаемыми вихрями носило снежную пыль.

— Я еду мстить нефтяникам за отца! Да! И никто меня не остановит! — её голос был как хлёсткий удар. — Но это не просто месть. Это война. Когда эти мрази узнают, что их мерзкие угнетатели детей потеряли школу, потеряли город, потеряли всё — они не простят. Они придут! Они придут с огнём и железом! Они сравняют с землёй Переславль-Залесский, разнесут «Приют забытых душ» по брёвнышку! И всё это случится, если я не остановлю их первой! Ты понимаешь?

Озимов медленно кивнул, но страха в его взгляде не появилось.

— Не называй его так, — тихо попросил он.

Софья нахмурилась.

— Кого? Черномора? Кизляка? Нефтяников?

— Приют, — прошептал мальчишка, глядя куда-то в окно, в водоворот падающих снежинок. — Мы больше не забытые души. У нас есть Михаил… и ты… Пока есть…

Макаренко застыла, её рука бессознательно сжала руль.

— А как тогда?

Руслан задумался. Несколько секунд молчания, тяжёлого, вязкого. Затем, не отводя взгляда от белого вихря за стеклом, он твёрдо произнёс:

— «Приют свободы».

Софья медленно кивнула.

— Ладно. Но если я не поеду… нефтяники явятся к Михаилу и к вам. И знаете, что будет? Они снова превратят «Приют свободы» в «Приют забытых душ»… если раньше не решат просто сжечь его дотла. Ты понимаешь? Ты этого хочешь? Пойми, я должна уничтожить их раньше, чем они решат провернуть мясорубку вспять и вернуть «Приюту свободы» былое название. И ты… в этом походе лишний. Я не могу одновременно заниматься и нефтяниками, и тобой. Как говориться, за двумя зайцами погонишься… И если я буду нянчиться с тобой, то не справлюсь с нефтяниками, а если заниматься ими, то могу потерять тебя…

Руслан угрюмо кивнул, но его губы сжались в тонкую упрямую линию, что не понравилось Сове. Он бросил на девушку взгляд исподлобья и твёрдо сказал:

— Не надо со мной нянчиться. Я сам о себе позабочусь. Поэтому я еду с тобой.

— Нет, — отрезала Сова.

— Да почему?

— Потому что там будет боль, кровь и смерть! — Она снова ткнула пальцем в сторону Ярославля. — Там будет много-много трупов, Руслан!

— А здесь их не будет? — взорвался он, голос дрожал от гнева. — Ты правда так думаешь?

Софья прикусила язык.

— Там тоже смерть и боль! — выкрикнул мальчишка с надрывом в голосе. — Для меня — уж точно! Там убили Катю!

Она видела, как у него задрожали пальцы, как судорожно дёрнулись уголки губ. Так вот в чём настоящая причина! Он держал внутри боль от потери девочки и не мог оставаться там, не чувствуя этого.

— Я не могу… — его голос сорвался, он сжал кулаки.

— Можешь, — твёрдо сказала Софья. Как бы то ни было, но в Ярославле будет опасней и много страшнее. Так что ребёнку просто стоит пережить эту хоть и сильную, но временную боль.

—

Софья молчала слишком долго, вглядываясь в лицо мальчишки. Ей было до боли знакомо это чувство. Это жгучее, обжигающее желание размазать по земле любого ублюдка, хоть как-то причастного к гибели дорогого человека. Так же, как знаком был и страх. Не страх смерти. А страх бессилия.

Но!

Минусов от того, что Руслан поедет с ней, было намного больше. Во-первых, он маленький! Как и во-вторых, и в-третьих!

Софья стиснула зубы. Она не хочет таскать за собой мальчишку. Не хочет! Он будет путаться под ногами, мешать, сбивать с толку. И вообще… Она привыкла работать одна. Привыкла рисковать только своей шкурой. Подставлять чужую, пусть и глупую, пусть и жаждущую мести, она не собиралась.

Решено. Девушка резко вдавила кнопку зажигания, и «Хаммер» взревел, словно пробудившийся зверь. Снежинки, успевшие застлать капот ровным ковром, встрепенулись и закружились в воздухе, испуганные горячим дыханием двигателя. Руслан расплылся в довольной ухмылке — он уже было решил, что Сова сдалась. Что она берёт его с собой.

Но, увы. Софья резко вдавила педаль газа, развернув машину в сторону Переславля-Залесского — прочь от Ярославля, прочь от их жарких споров. Колёса скользнули по снежной каше, описывая полукруг вокруг двух вертикально поставленных автомобилей — будто гигант-ребёнок когда-то сложил их в пирамидку и забыл.

— Нет! Сова! Нет! — взорвался Руслан, вдруг осознав, что она не собирается его брать.

Он бросился вперёд, вцепился в её руку, мешая рулить. Софья поморщилась от досады и, не рассчитав силу, резко оттолкнула его. Мальчишка отлетел назад, ударился головой о металлический каркас и осел, потерев ушибленный затылок.

Руслан поднял на неё взгляд — обиженный, злобный, исподлобья. Волчонок, которого выгнали из стаи. Губы сжаты, брови сведены, лицо напряжено. Будто он не ожидал от неё такого предательства. Макаренко мотнула головой, словно говоря: «Не стоит об этом», и вдруг резко затормозила.

По салону разлился холод, хотя печка работала на полную мощность. Руслан тяжело дышал, стараясь сдержать гнев и слезы, но тут он заметил, что Софья замерла и побледнела. Она смотрела на дорогу слишком долго и напряжённо.

— Сова? — тихо позвал он.

Она не ответила. Руслан не видел, что происходит впереди, но её поза пугала. Сильная, решительная, всегда готовая к бою, она не могла просто сидеть и смотреть, хлопая глазами. Значит, там что-то по-настоящему страшное.

Мальчишка осторожно приподнялся, заглянул поверх мешка с провизией и увидел… Фигуру. Человек стоял в заснеженном лесу, среди покорёженных машин и чёрных скелетов деревьев, мёртвых, как само время. И что-то было в нём не так.

Руслан не мог сказать, что именно, но внезапно по спине побежали мурашки, а в груди разлился леденящий страх. Тень капюшона скрывала лицо, но он чувствовал взгляд этого существа. Ощущал, как он проникает внутрь, глубже и глубже, будто вытягивая душу из его хрупкого тела.

— Чего не едешь? — прошипел Руслан. Он не хотел шипеть, но страх сжал горло так, что из него вырывались только сдавленные, шипящие звуки.

— Нельзя… — ответила Сова почти беззвучно, её голос утонул в тихом дыхании печки.

— Как это — нельзя? — мальчишка вскинулся, пытаясь говорить громче, но паника душила его. — Оно… Он… Он же хочет нас съесть!

Он не знал, почему так решил. Просто знал. Как будто кто-то древний, давно мёртвый, нашёптывал это на ухо.

— Да никто тебя есть не будет! — раздражённо отмахнулась Софья, не отводя взгляда от тёмной фигуры. — Максимум заберёт к себе в Ростов и будет…

— Что? — сердце Руслана подпрыгнуло в груди. «Будет»… Какое страшное, прямо ужасное слово. В голове замелькали кошмары, которые он даже не смог бы описать словами, спроси его кто-нибудь о них.

— Ты уверена, что его не раздавишь? — глухо спросил он. — Может, проедем по…

— Уверена, — ответила Макаренко, но её голос был пустым, словно она сама в это не верила. Она чего-то ждала. Но оружие не доставала.

— Слушай! — вдруг встрепенулся Руслан. — Я твою винтовку видел… Там, среди мешков. Давай достану?

— Не поможет, — Софья покачала головой.

— Ты уверена? Тогда что…

— Ждать. — В её голосе не было сомнений.

Руслан судорожно сглотнул и попытался притвориться, что всё в порядке. Сделал вид, что просто наблюдает. Но снегопад не скрывал жуткого незнакомца, наоборот — он будто не касался его. Белые хлопья падали вокруг, но не оседали на балахоне, не таяли на плечах, не цеплялись за капюшон. Будто его вообще не существовало.

— Ой… — прошипел Руслан, когда фигура плавно двинулась вперёд. — Я, кажется, описался.

— Заткнись! — Сова резко втянула воздух, не сводя глаз с незнакомца. Тот шагал неспешно, но целеустремлённо. Прямо к водительской двери.

— Его не убьёшь, — тихо бросила девушка. — Лучше замолчи и стань похожим на этот баул со шмотками.

— Ты… вы… знакомы, что ли? — голос Руслана сорвался почти на шёпот. Он был поражён самим фактом, что Сова собралась разговаривать с этим… существом.

— Да, — Макаренко кивнула серьёзно, даже слишком. — И тебе лучше притвориться мёртвым, пока он не пригляделся к тебе. А то вдруг

Мальчишка чуть не задохнулся от этих слов, глаза его расширились, а сердце дико заколотилось. Он собирался что-то сказать, но передумал, сглотнул и, зажмурившись, замер, скрестив руки на груди, словно дохлый суслик.

Дрожащей рукой Сова опустила стекло, и холодный колкий воздух ворвался в салон, словно микроскопические осколки стекла, ударив её по лицу.

Она хорошо помнила тот день в Ростове Великом, когда этот человек — если его можно так назвать — забрал у неё тело Вани прямо из машины. Тогда она не поверила в происходящее, думая, что это был лишь кошмарный сон. Но вот он снова здесь — внезапно возник посреди дороги, словно призрак.

Тот же жалкий, лохматый старик, Лука. Всё как будто повторяется. В прошлый раз, в Ростове, она тоже собиралась проехать дальше, но он преградил ей путь. Правда, теперь в её кабине не мертвец, а живой мальчишка, но… вдруг это не имеет значения? Вдруг снова появятся те жуткие тени, неупокоенные души?

Сова прищурилась, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном, но, как и в прошлый раз, увидела лишь бледный орлиный нос и спутанную седую бороду. Старик положил иссохшие ладони на стекло и улыбнулся. Его посиневшие, потрескавшиеся губы раздвинулись, обнажив гнилые зубы, и от вони тухлятины перехватило дыхание.

— О! Здрава будь, красавица! — голос Луки был хриплым с лёгким присвистом, словно ветер, гуляющий по руинам. — Гляди-ка, наши встречи становятся всё чаще! Придёт время, и ты сама не захочешь уходить! Решишь остаться…

— Ну, это вряд ли! — Сова резко мотнула головой и с вызовом ткнула кукиш под капюшон.

— Э-э-э… — Лука протянул с притворной обидой. — Обижаешь… Ты просто пока не видишь смысла в этом простом и безмятежном блуждании по полям и лесам земли Ярославской…

— Я вот только в твоём существовании смысла не вижу, Лука! — резко бросила девушка. — Так что давай мирно разойдёмся, как в прошлый раз?

— Как в прошлый раз? — капюшон медленно повернулся в сторону скорчившегося Руслана.

— Нет уж! — гневно вспыхнула Макаренко, перед глазами всплыл тот день — когда мёртвый Иван вдруг очнулся… и сам согласился уйти со стариком. — Этот живой, Лука! Он тебе никак не достанется!

— Почём знаешь? — голос Луки вдруг изменился, стал напряжённым, резким, нервным. — Может, в этот раз получится забрать?

— Потому что он невинный, — твёрдо сказала девушка. — Ты же таких не берёшь. Или уже всё изменилось?

— Времена меняются, доченька, — старик едва заметно пожал плечами. — Скоро и живых брать буду. И невинных. В прошлый раз я взял за проезд туда… а теперь — за проезд обратно. Ты ведь через Ростов едешь?

— Еду, Лука, — Макаренко прищурилась. — Только одна. Мальчишка остаётся. Если ты отойдёшь, я его домой отвезу.

— А как же поедешь? — с напускной заботой поинтересовалась борода.

— Да хрен его знает, Лука! — выдохнула Софья, начиная закипать. Вся эта задержка — очередная досадная помеха на пути к срочной мести. Сначала Руслан со своими попытками увязаться, теперь этот… ни живой, ни мёртвый старик с жутко дебильным подобием подката. — Наверное, очень быстро.

— Нет, ты не поняла… — тягуче протянул он.

— Да всё я поняла! — резко оборвала Сова. — И не пытайся, Лука! Не заманишь! Я его тебе не отдам!

— Да не нужен мне твой мальчишка! — вдруг замахал руками старик. Его чёрный рваный балахон затрясся, и с него посыпалось… что? Пепел? Зола?

— Я не затем здесь, чтобы Руслана Озимова… — при звуке своего имени мальчишка вздрогнул и сильнее вжался в кресло, — с собой забирать. Не затем.

— Тогда зачем? — Сова подалась вперёд, почти вплотную к капюшону.

Лука медленно выдохнул, и в воздухе потянуло сыростью, могильным холодом.

— Не отвози его домой.

— С чего это вдруг? — возмутилась девушка. — Почему я должна тебя слушать?

Старик склонил голову и прошептал:

— Я проведу вас обоих через Ростов… если ты возьмёшь его с собой.

— То есть, — Макаренко в недоумении развела руками, — ты здесь, такой странный и потусторонний, чтобы помешать мне отвезти Руслана домой? Откуда такая забота?

— Это не о нём забота, — капюшон качнулся вбок, словно старик сам не был уверен в своих словах. — А о тебе.

— Обо мне? — удивилась Сова, не зная, что ответить на такое откровение.

— Да! То есть, нет! Э-э-э… — Лука явно запутался, его голос дрогнул. — Не могу тебе сказать! Не проси! Просто возьми его с собой, и заблудшие тени в Ростове обойдут вас стороной. Идёт?

— Странная, если честно, сделка, — пожала плечами Макаренко, пытаясь скрыть сомнение. — Не завлекаешь ли ты меня? Там точно нет ловушек?

— Считай это моим подарком тебе, — уныло промямлил старик, как будто его слова обременяли его. — Подарком в кубе. Поплачусь за это, но зато с тобой, дочка, ничего не случится.

— Эх, темнишь ты что-то, Лука! Темнишь! Но… помня твои честные голубые глаза…

— Этого ты помнить не можешь, — голос Луки стал тише, словно он сам уже не знал, что говорит.

— Да ладно! —

— Не надо ничего подписывать! — замахал руками Лука, как будто все слова стали для него лишними. — Просто поворачивай и, что бы ни происходило в Ростове, не обращай внимания. А, да! И из машины не выходите! Не выходите оба!

— Это что? Для тебя проблема?

— Для меня? — Лука замотал головой и тихо хихикнул, словно что-то скрывал. — Нет! А вот для города… Короче! Не забивай мне голову! Езжай, пока обстановка благоприятная! Давай! Давай!

— Ладно! Ладно! — воскликнула Сова, закрывая окно. Сердце бешено колотилось в груди, а она завела машину и вновь развернула «Хаммер». Руслан, вытаскивая голову из груды баулов, широко открыл глаза, а она, даже не взглянув на него, бросила:

— Ходят тут кто ни попадя! Спасу нет! Командуют! Туда не ходи, сюда не ходи! Задрали, честно! Никакой свободы передвижения!

Руслан молча уставился на неё, а она пожала плечами:

— Не смотри на меня так. Сама не знаю, что происходит, и объяснить не могу! Зато ты теперь едешь со мной, шкет! Радуйся! И… э… устраивайся поудобней. Только помни, отработать придётся по-взрослому. Не зря этот чудик тебя ко мне направил. Что-то назревает, и ты сыграешь свою роль.

Макаренко быстро взглянула в зеркало заднего вида. Никого. Либо Лука растворился в воздухе, либо снег был так силён, что уже скрыл его, но Сова не сомневалась: его уже не было. И женщина вдавила педаль газа. «Хаммер» взревел, и чёрный железный монстр рванул в сторону Ярославля.

Глава 7. Наследие тёмного прошлого

Ноябрь 2045 г.

Когда выходишь из ярко освещённого помещения в кромешную темноту, мир словно замедляется, увязая в густом, липком мраке. На мгновение зрение перестраивается, но этого достаточно, чтобы ты продолжал нормально видеть. И совсем недолго ты беспомощен, как слепой, выброшенный во тьму новорождённый котёнок, трепещущий в ледяной пустоте безвременья. Это и есть ослепительная тьма — живая, давящая, чуждая.

Затем, дрожащими шагами, ты вступаешь в этот новый мир, где каждый звук разносится эхом, обнажая жуткие глубины подземелья. Прохладный металл технического тоннеля под босыми ступнями кажется чужеродным, враждебным. Каждый шлёпающий звук твоих шагов рождает панический страх, потому что ты уже не знаешь, откуда раздаётся этот звук — от тебя или чего-то иного, чего-то, что наблюдает.

Ты вздрагиваешь от резкого щелчка механического реле. Замерший в оцепенении, слышишь, как протяжно стонет металл, словно конструкция комплекса с трудом сдерживает страдания, вгрызаясь в саму себя ржавыми зубьями. Этот глухой, утробный ропот напоминает голос голодного зверя, запертого где-то в глубине. Каждый звук вгоняет тебя в ступор. Ты стискиваешь зубы, плечи сжимаются, но холод проникает под кожу, добираясь до самых костей. А потом…

Крик. Пронзительный, застывший между стенами. Детский крик.

Комок в горле. Лёгкие сжимаются, дыхание сбивается. Ты моргаешь, стараясь отогнать нарастающий страх, но звук не исчезает. Он растёт. Он захватывает пространство. Он забивает твои уши липкими щупальцами. Ты сглатываешь, судорожно хватая ртом воздух, и, пересиливая себя, двигаешься вперёд, каждый шаг — борьба с ужасом.

Из вязкой, затаившейся тьмы вдруг вспыхивает мерцающий огонёк — слабая лампочка, мигающая, словно последнее предсмертное дыхание электрического существа. Ты следуешь за светом, ведомый как мотылёк, с единственной мыслью — выбраться. Но когда достигаешь цели, оказывается, что спасения нет. Только тюрьма, погружённая во мрак.

Дальше очередная тёмная комната с низким потолком. Стены и пол словно поглощают свет. Нет окон, нет выхода. Только металлические столы, холодные, блестящие, как осколки льда, отражающие в себе уродливую реальность. Громоздкие стеклянные колбы отбрасывают зловещие тени. Внутри… что-то… что-то неподвижное, чёрное, застывшее в жидкой мгле.

Ты делаешь шаг. Спотыкаешься. Падаешь.

Боль взрывается во лбу, заполняя череп звонким эхом удара о металлическую ножку стола. Полка дрожит, и что-то тяжёлое падает сверху, вдавливая тебя в пол. Ты судорожно переворачиваешься, хватая воздух, ища опору. Пальцы натыкаются на нечто мягкое, тёплое, но безжизненное.

Рука.

Окровавленная, маленькая, словно детская. Ты вскрикиваешь, но из горла вырывается только сдавленный хрип. Отшатываешься, отбрасывая её прочь, но ужас уже обволакивает тебя. Паника стирает разум, дробит мысли в хаотичное мелькание образов. Тело дрожит, а ноги больше не чувствуют опоры.

Ты встаёшь, пошатываясь, спотыкаешься вновь. В тусклом свете видишь… то, что скрывалось в колбах.

Тело.

Мёртвый мальчик, заточённый в бесцветной жидкости. Он парит, безжизненный, с застывшим взглядом, невидящими глазами, погружённый в бесконечную агонию. Его тёмно-карие глаза, почти чёрные, сверлят тебя сквозь толщу стекла. Губы тонкие, волосы, словно щупальца мёртвой медузы, колышутся в вязкой жидкости. Ты замираешь, дрожа, молишься, чтобы это была иллюзия. Но нет.

Ты сгибаешься, твои внутренности выворачивает на пол, оставляя только сухую пустоту.

И вдруг…Ты видишь отражение.

Рука касается прозрачной стены, и внезапно ты понимаешь, что это не стекло, а зеркало. С той стороны — мальчик. Такой же. Тот самый, что покоится в колбе. Но в отражении он жив. И это ты. Мир сужается в тёмный тоннель. Тело немеет, разум тонет в вязкой, удушающей панике.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Маленькие ступни не чувствуют боли. Не чувствуют холода. Только пустота. Как? Как милый старик — Кизляк, тот, кого они все считали отцом, превратился в монстра? Когда? Нет. Ответ прост.

Когда братьям исполнилось по пять лет. Всем двадцати пяти. Он ждал. Он растил их. Лелеял. Только для того, чтобы потом…

Резать. Колоть. Кормить ужасом. Стравливать. Погружать в ад. Сжимать их жизни в своих сухих, скрюченных пальцах, выдавливая остатки человечности.

Все мертвы.

Все.

Все!

Ты снова падаешь на промозглый, пропитанный болью пол, не в силах подняться. Ужас сковывает каждую мышцу, а горе словно чёрное море накрывает тебя с головой. За твоей спиной, в зловещей темноте отсека, лежат тела двадцати трёх мёртвых братьев. Их холодные, застывшие тела — безмолвные укоры. И теперь самое страшное — остался только ты. Единственный. Возможно, где-то ещё ждёт спасения последний… но сердце подсказывает: нет. Он тоже уже мёртв.

Ты встаёшь, дрожащий, едва держась на ослабевших ногах, и идёшь дальше.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Холод металлического пола разрывает кожу, пронзая, как тонкие лезвия льда. Торс ноет от стылого воздуха, а плечи вздрагивают от неистовых, рвущихся из груди рыданий. Почему всё изменилось? Почему мир, что когда-то был тёплым и безопасным, превратился в кошмар? Год назад Кизляк рассказывал братьям, как они будут жить на поверхности — как семья, как отец и сыновья. Он показывал старую, пожелтевшую фотографию: мужчина в широкой шляпе, два мальчика, счастливые, смеющиеся, держащие мяч и палки, готовые играть. Так просто. Так невинно. Так лживо.

А потом… потом он начал забирать детей. Один за другим. По двое. По трое. Они исчезали в темноте коридоров, и больше их никто не видел. Пока в конце концов не остался только ты.

Вспышка света. Слишком яркого, режущего глаза. Ты замираешь, застыв в мрачной тени, чтобы заглушить предательски гулкие шлёпающие шаги. Подкрадываешься, заглядываешь за угол.

Кизляк. Старый, седовласый, сухой, как иссохший корень. И… он. Братик. Последний. Подвешенный вниз головой на металлическом столе, прикованный ремнями, он дрожит, не понимая, что происходит. А Кизляк? Он держит в руке длинную, острую иглу, склонившись над беззащитным телом, словно хирург перед вскрытием.

Что-то взрывается в тебе. Как буря. Как ураган. Ты кричишь, и стены вздрагивают от твоего голоса. Волна ненависти, боли и ярости рвёт всё вокруг. Без рук. Без касания. Невидимая сила сметает столы, ломает стёкла, врезается в Кизляка, и он падает, ударяясь о жёсткий пол. И остаётся лежать без движения. Без сознания.

Братик трясётся, хлопает глазами, не понимая, что происходит. Он не знает, зачем его привязали. Не знает, почему Кизляк держал эту иглу. Почему теперь старик валяется, словно выброшенная кукла.

— Пойдём! — твой голос — хриплый, полузадушенный, но полный решимости. Ты срываешь кожаные ремни. — Нам нужно бежать!

Туннель — бесконечный, тёмный, ледяной. Пол словно живое лезвие, разрезающее босые ступни. Но теперь ты не один. Теперь вас двое. Два силуэта, дрожащие, измождённые, ползущие

Кизляк пытался выкачать из него жизнь, вонзая иглу в вену. Кровь снова закипает в тебе. Ты стискиваешь зубы так сильно, что челюсти ломит. Он должен был умереть. Должен был. Но он остался там, на холодном полу, а ты… ты спас брата. Теперь — только вперёд. Только вперёд!

И вот… впереди свет. Мигающий. Призрачный. Надежда? Нет. Преграда.

Перед вами — тень. Охранник. Огромный, зловещий, стоящий, как стражник у ворот ада. Ты замираешь. Дыхание прерывается. Внутри снова поднимается ярость. Он мешает. Нужно его смести. Разорвать. Разрушить.

Но он вдруг делает шаг назад. Его лицо… меняется. Морщины разглаживаются. В глазах больше нет угрозы — только шок, только дрожь узнавания.

— Сын? — Голос глухой, срывающийся.

Ты застываешь.

Охранник смотрит на твоего брата. Его лицо… смягчается. В глазах появляется что-то странное и… необычное для этого места. Тепло. Понимание. И тогда он делает шаг вперёд, наклоняется чуть ниже и, с какой-то нереальной, почти неземной нежностью, произносит:

— Пойдёмте. Надо уходить. Я никому больше не дам вас в обиду.

Этот кошмар всегда возвращался к Виту в виде отрывков, словно некая невидимая сила стремилась стереть из его памяти все детали жизни его и брата. Иногда Вит и сам не хотел помнить. Каждую ночь, погружаясь в тишину, он мысленно молился, чтобы небеса избавили его от воспоминаний о том ужасном прошлом, о котором напомнил Черномор всего четыре месяца назад.

Но это прошлое, словно тень, не покидало его, возвращаясь снова и снова, как кусочки ткани, всплывающие из глубин памяти. И хотя многие детали всё ещё оставались скрытыми, перед глазами Вита вырисовывался общий контур того, что произошло восемь лет назад в Переславле-Залесском. Воспоминания брата, словно камни, тяжело падали в воды памяти, расходились кругами и настигали его, не давая забыть.

И вот снова корова, словно будильник каждое утро, своим нечеловеческим, дьявольским воем, похожим на ужасающий хохот, вырвала мальчика из объятий сна и воспоминаний. Словно срывая вуаль, похожую на туман, который уже четыре месяца не исчезал, покрывая ум Вита. На верхней койке двухъярусной кровати зашевелился брат. Через несколько минут его лицо появилось над краем, улыбающееся и довольное, и весёлый голос спросил:

— Вит! Снег опять пошёл! Пойдём мыться!

— Мылись вчера, — пробурчал Вит, натянув на голову шкуру волка, которая служила ему одеялом. Так хотелось поспать ещё и выспаться, наконец, чего не удавалось уже четыре месяца из-за этих дрянных воспоминаний, приходящих во сне и открывающих Виту по крупицам прошлое: — Теперь всегда снег будет. Пока лето не наступит. Уже неделю как ноябрь.

— Ну, Вит! — заканючил Вовк, словно уговаривая, с лёгкой каплей детской настойчивости в голосе. — Давай! Давай! Давай!

Вит с сомнением взглянул на брата. Неужели тот действительно забыл, что вчера они уже мылись? Конечно, помнил. Он ведь всегда вспоминал, что происходило вчера, но о событиях восьмилетней давности до их побега из бункера Кизляка — нет. Его память становилась зыбкой, как туман. А Вовк, казалось, был способен мгновенно забывать именно об этом, как если бы метель унесла все эти воспоминания и замела огромными снежными барханами.

— Мазута не хватит, чтобы потом греть кунг, — проворчал Вит. Он знал, как это было неприятно — его братишка вечно пребывал в этом счастливо-упоённом состоянии, в то время как сам Вит уже четыре месяца не мог позволить себе такую лёгкость, с тех самых пор, как встретил Черномора. Может быть, он слишком сильно хотел забыть, поэтому и не мог? Вон, Вовк после его рассказов всегда вспоминал прошлое, но и дня не проходило, как он вновь забывал, будто у него в голове шла своя метель, стирающая белым снегом всё ненужное, страшное, всё, что случилось за той чертой, которой Вовк отгородил жизнь в бункере с Кизляком от счастливой жизни с отцом, в которого он же превратил охранника того бункера.

— Ну, так мы у нефтяников купим! — с уверенностью в голосе ответил Вовк, всё так же весело покачивая головой. — Мы ведь сегодня встречаемся?

— Зима может дольше продлиться! И нам топлива не хватит на всё! Нужно экономить, — резко возразил Вит.

— Ну, Вит! — Вовк снова скорчил свою смешную, нелепую гримасу, такую беспомощную и в то же время забавную, что Вит не мог противостоять. — Давай! Давай! Давай!

— Ладно, ладно! — махнул руками Вит, уже теряя терпение, но не выдержав. — Только сегодня мазут подкидываешь ты!

— Ура! — весело закричал Вовк и, не теряя ни секунды, соскочил с верхней полки, затопав босыми ногами по холодному полу кунга, направляясь в угол, где стояла буржуйка. В ведре рядом ещё оставалось достаточно мазута, вперемешку с битумом, чтобы пару дней согревать этот дом. А раз уж они с Витом решили помыться, нужно

— Эй! — крикнул вдогонку Вит. — Корову покорми сначала!

— Э-э-э… — Вовк замедлил шаг, пытаясь придумать оправдание, почему именно сегодня не надо этого делать, но не нашёл ни одного. — Ладно!

Он быстро оделся, схватил кусок вяленого мяса и выскочил из кунга. Дверь открылась, впустив в дом вихрь снежинок, а затем закрылась, поглотив весь свет и вернув полутьму, как и прежде. Вит тяжело вздохнул, вставая с нижнего яруса кровати. Ему уже давно надоело быть единственным здравомыслящим в семье. Но с Вовком он ничего не мог сделать. Разум брата как будто был отделён от реальности, то подкидывая фрагменты прошлого, то полностью стирая их, делая его на вид намного младше, чем он был на самом деле. Всё это происходило после его «вспышек», когда проявлялись какие-то странные воспоминания.

Например, вчера после бани он сказал Виту абсолютно серьёзно, что Черномор и Кизляк мертвы. Откуда он мог узнать, если эти двое были далеко, на другом конце света? Но Вовк не сомневался в своём заявлении, а когда Вит попытался уточнить, оказалось, что брат ничего не помнит о событиях восьмилетней давности, которые так часто мучили Вита во снах. После таких странных провалов Виту приходилось рассказывать брату всё по порядку — вспоминать их совместные страдания, как они с Вовком были подопытными кроликами у Кизляка. Но…

Вит снова вздохнул. Наверное, на этот раз он подождёт с рассказом до завершения встречи с нефтяниками, которая была назначена на вечер. Пусть брат пока немного порадуется, побудет счастливым, не думая о том, что было. Вит бы и сам с радостью оставил всё как есть, позволил бы брату забыть… Но вот беда — воспоминания однажды вернутся. И, чем дольше их скрывать, тем больнее будет их возвращение.

Ещё четыре месяца назад Вит ненавидел Вовка за его неуклюжесть и медлительность. Его заторможенные решения порой ставили под угрозу их жизни, когда всё зависело от быстроты реакции на ловушки рейдеров или нефтяников, когда каждое действие могло стать решающим для их спасения. Вовк часто подводил Вита и их отца. Но этим летом, когда отца не стало, Вит наконец понял, что на самом деле было причиной неуклюжести и заторможенности брата. Всё началось восемь лет назад, когда ужасный Кизляк мог расправиться с ними. Его новые силы помогли им сбежать, но при этом лишили Вовка способности мыслить ясно и быстро. Он, можно сказать, принёс свой разум в жертву, чтобы у них была хоть какая-то возможность уйти и забыть всё, что происходило в Переславле-Залесском. И, несмотря на все новые приобретённые слабости, именно благодаря Вовку у них был шанс на будущее, возможно, единственный шанс выжить.

Виктор Соколов — охранник и помощник Кизляка — благодаря Вовку забыл, кто он есть, и восемь лет воспитывал детей как своих, пока мстительный зверь не убил его. А потом Вит вспомнил, как Вовк вытащил его из Переславля-Залесского. И Вовк тоже вспомнил, но тут же, пока очищал разум Черномора, опять забыл. И так повторялось снова и снова. Каждый раз, когда Вовк пользовался своим даром, когда он заставлял кого-то из охотников или рыбаков забыть что-то важное, или чувствовал приближение опасного зверя, или освобождал путь от дерева, преграждавшего дорогу, — память возвращалась, но вскоре исчезала, как дым.

Когда Вовк вспоминал, ему открывались события, произошедшие в сотнях, а может, и тысячах километров от того места, где они были, и… Тут же всё, что происходило в Переславле-Залесском, — пытки, страдания и двадцать три мёртвых брата, — выветривалось из головы мальчика, как если бы никогда и не существовало.

Как будто внутри его головы сидел маленький человечек, который при малейшей умственной нагрузке начинал мести метлой, вычищая те уголки памяти, которые касались детства Вовка до пятилетнего возраста. Это была своего рода чугунная заслонка, которая опускалась, словно реальность уходила в тень, а вперёд выступало то, что Вовк когда-то придумал: некогда давно погибшая любящая мать и отец, защищающий их от ужасов нового мира и заботящийся, пока не погиб четыре месяца назад… Вовк снова становился тем счастливым чудаком, который своей нелепостью затмевает даже сам себя. Он терял способность различать реальность и вымысел, словно возвращался в детство, когда он и его брат могли без забот играть и веселиться без усталости.

Вит, как и прежде, испытывал злость, но после откровения в тёмном туннеле, когда к нему вернулась часть его прошлого, он больше не мог ненавидеть брата. Вовк пожертвовал для него гораздо большим, чем просто своей жизнью. Не каждый взрослый осмелился бы отказаться от памяти о себе, чтобы спасти одного из двадцати пяти.

Теперь Вит жалел Вовка, стараясь быть с ним мягче, но это не всегда получалось. Он понял, что рассказы о прошлом, которое теперь иногда появлялось в его снах, могут помочь вернуть разум брата в нормальное состояние. Как только он замечал, что Вовк ведёт себя неестественно, Вит начинал рассказывать о былых днях, и брат вспоминал всё-всё-всё, преображаясь. Жизнь их снова текла по накатанной колее, где было не так много опасностей, а подводные камни, о которых предупреждал Список Смерти, отходили на второй план.

Только теперь в Списке появилась новая запись-предупреждение: «Чтобы не умереть, как отец, всегда изучай, на кого охотишься, и следи за всеми подходами. Вдруг смерть зайдёт с чёрного хода?»

Вит нахмурился. Воспоминание об отце вызывало боль в его душе, но сам он учил детей меньше думать о мёртвых. Они были лишь уроком, предупреждением о том, как не следует поступать, если хочешь выжить. Каждый человек на пути, каждое действие в этом мире должны были направлены на продление твоей жизни. А всё остальное было как герои из учебника истории. Спасибо им, что погибли вместо тебя, оставив тебе шанс жить немного дольше.

Хотя отец не был родным, что открылось лишь четыре месяца назад благодаря Вовку, он заботился

Только время «Ледового перемирия» могло собрать семьи охотников и рыбаков, заставить их на полгода прекратить вражду и объединиться, создав иллюзию общины, хоть и временную. И вот это время пришло. Сегодня Вит с Вовком встретятся с нефтяниками, и можно будет спокойно поехать в Рыбинск, присоединившись к сотням таких же кочующих семей, чтобы перезимовать с ними и разъехаться к лету.

О возможности найти новую семью и разделиться с Вовком Вит уже не думал. Он не мог оставить брата. Не мог позволить, чтобы кто-то, не зная их истории, взял контроль над Вовком, который когда-то вытащил Вита из лап смерти и Кизляка. Его же никто не поймёт! В таких суровых условиях, где выживание и борьба за место под жарким солнцем — это всё, что имеет значение, никто не будет разбираться в странностях Вовка. В лучшем случае его убьют, в худшем — пожалеют и будут относиться как к трёхногой собаке, которая ещё дорога, но уже не в силах выполнять свои обязанности. Поэтому мысль о разделении была неприемлема. Вит понимал, что витающий меж прошлым и настоящим брат не мог за себя постоять, не различая, что реально, а что — нет.

Снаружи раздался горький плач коровы, похожий на причитания девушки по только что умершему жениху. Так она выражала удовлетворение от еды. Значит, Вовк скоро зайдёт в кунг и снова начнёт канючить насчёт помывки. Как бы Виту ни хотелось продлить свою пятнадцатиминутную утреннюю негу, больше валяться было нельзя. Мир диктовал свои правила.

Мальчик выбрался из постели и протёр бляху от ремня, лежавшую на полочке — это было всё, что осталось от отца. Каждый день Вит гладил этот блестящий металл с изображением звезды и благодарил папу за то, что научил его жить, и за Список Смерти, который тот заставил выучить. Следуя ему, Вит избегал многих опасностей, а от остальных, более скрытных, его защищал Вовк. Так и будет дальше. Он будет оберегать брата от всего людского и злого, а тот, в свою очередь, — Вита от всего противоестественного и неожиданного.

Буржуйка в кунге тихо потрескивала, наполняя комнату жаром. Даже внизу воздух успел прогреться. Уже можно искупаться и готовиться к пути. Сегодня нужно много успеть: после купания навестить схрон, погрузить мясо и шкуры в кунг и ехать к нефтяникам из Ярославля, чтобы обменять товар на горючее. Пары бочек вязкого мазута хватит на зиму, если, конечно, она не затянется на два года. Затем снова вернуться, загрузить мясо и шкуры и ехать на зимовку в Рыбинск, чтобы утром соединиться с рыбаками и охотниками на Рыбинском водохранилище.

Внизу, напротив печки, раздался шорох. Вит, услышав его, улыбнулся. Это проснулся Каин — их домашний паук. Каин, так называл его отец, жил в кунге уже два года и стал любимцем мальчиков. Вит постучал по полке, на которой лежал отцовский ремень: «Тук! Тук-тук! Тук!» И в ответ по углам кунга снова зашуршало. Каин прокрался по своим излюбленным темным и скрытым от глаз людей ходам, чтобы неожиданно выскользнуть из щели рядом с Витом, приветствуя своих хозяев.

Каин приближался. Через несколько секунд на полке, куда постучал мальчик, возник огромный, в две ладони Вита, мохнатый паук. Он встал на задние лапы и четырьмя передними приветствовал Вита, словно знал, что его ждёт ласка. В его многочисленных глазах играли отблески света, а чёрно-золотистая шерсть с ярким алым крестом на спине вздыбилась, как бы предвещая удовольствие от прикосновения. Хелицеры хищно раскрылись, готовые схватить добычу, но паук знал, что Вит обязательно накормит его. И мальчик не заставил себя долго ждать. Он протянул Каину полоску сухого мяса, и пока тот перебирал еду хелицерами, Вит осторожно погладил паука по спине. Каин, отдаваясь удовольствию, заскрипел хитином, и этот звук, тихий и жуткий, наполнил пространство, словно сам кунг прислушивался к их ласкам.

Вдруг скрипнула входная дверь, и в проёме мелькнула кирпичная стена церкви Спаса Всемилостивого из села Спасс, неподалёку от Рыбинска. Это было скрытое место, выбранное отцом для маскировки кунга на временных стоянках. Корова своим жутким, демоническим подвыванием сделала окрестности необитаемыми на целых пять километров, заставив всю местную живность искать укрытие. Развалины церкви и зловещий, потусторонний плач коровы угнетали даже самых крепких зверей, а инстинкт самосохранения диктовал тварям при любой возможности избегать этих мест. Но братья, словно не замечая этого, умело заводили кунг между красными стенами разрушенной церкви. Рухнувшая крыша больше никогда не обрушится, и никто не рискнёт приблизиться к этому опасному зданию. А вот кунг чувствовал себя здесь как дома, уютно устроившись между пустыми оконными проёмами и кирпичными стенами.

Корова, повернув свою лиловую голову, взглянула на Вовка, который появился в дверях. Её лицевые щупальца шевельнулись, и из-под них вырвался жуткий, печальный вздох, словно сама земля отзывалась на её присутствие.

Каин, почувствовав движение, мгновенно оставил еду и метнулся к двери, следуя своим скрытым маршрутом, чтобы поприветствовать второго мальчика. Вовк же, вместо того чтобы погладить питомца, стряхнул на него целый сугроб снега, из-за чего паук, смешно подпрыгнув, с недовольным шипением ретировался обратно на полку.

— Всё! Покормил! — триумфально объявил Вовк. — Ты слышал её довольное урчание?

— Конечно! — кивнул Вит. — Как всегда, пол-Спасса её урчание слышит! Это просто здорово!

— Ага. Отец пришёл? — вдруг спросил Вовк, пряча улыбку. Он стал серьёзным, как будто только что понял, что всю ночь от него скрывали, куда ушли родители. — А Ма когда вернётся?

— Э-э-э... — Вит едва не вырвал из себя горькую правду, что отца, а тем более матери, с ними давно нет. Но он вовремя сдержал себя. — Скоро будут, Вовк! Скоро! — и сразу же сменил тему. — Ты готов искупаться?

— Всегда готов! — радостно закивал

— Тогда скидывай шмотки! — весело крикнул Вит.

Каин, жуя в сторонке полоску сухого мяса, неодобрительно покосился на мальчишек. В его многочисленных глазах читалось искреннее непонимание: зачем эти двуногие вдруг начали сбрасывать с себя шкуры? Почему, будто сойдя с ума, они выскочили на улицу, голые, прямо в ледяной снег, который кусался и жалил, словно стая разъярённых ос?

Тринадцатилетние мальчишки, визжа от холода, с разбега ныряли в сугроб у стены. Они подставляли тела колючему ветру, набирали горсти сверкающего снега и с хохотом швыряли его друг в друга. Растирались, барахтались в пушистом покрове и орали так, словно их гнал сам дьявол. Корова, выпучив свои фиолетовые глаза, наблюдала за этим безумием с выражением полного ошеломления на уродливой морде. Даже её щупальца застыли в недоумении.

А мальчики продолжали дразнить зиму, пока холод не начал пробираться под кожу, цепляясь за рёбра ледяными пальцами. Тогда, захлёбываясь смехом, они рванули обратно в тёплый кунг, сбили с себя налипший снег и с головой закутались в сухие волчьи шкуры.

Потом долго согревались, ощущая, как постепенно возвращается тепло, разливаясь по телу приятной истомой. Они лежали рядом, довольные, чистые, счастливые — просто от того, что есть друг у друга.

Пока Вовк вдруг снова не спросил:

— А Па с Ма когда будут?

Глава 8. Новость

Вит сидел на жёрдочке, прибитой отцом под крышей кунга, и через узкое окошко наблюдал за дорогой, управляя коровой с помощью вожжей, пропущенных сквозь крошечные отверстия в корпусе.

Зорька была поистине удивительным существом. В полтора раза выше обычной коровы, в три раза мощней. Она с лёгкостью тащила кунг даже через полуметровые сугробы и непролазное бездорожье. Вместо рогов у неё извивались щупальца, а вокруг рта шевелились гибкие отростки, похожие на осьминожьи. Её лысая, будто отполированная, кожа казалась хрупкой, но под ней скрывалась такая прослойка жира, что Вит мог бы утонуть в ней с головой. Холода она не чувствовала вовсе.

Но самым странным было другое: все твари её боялись. Точнее, её голоса. Отец говорил, что голосовой аппарат Зорьки напоминает сонар, а её связки порождают ультразвук, невыносимый для любого живого существа. Никто не знал, почему природа наградила её такой способностью, но для Соколовых оная оказалась даром судьбы. Пока другие кочевники укрепляли свои повозки сталью и бронёй, мальчики обходились старым армейским кунгом — ведь Зорька сама отпугивала всех хищников.

Вскоре они пересекли Волгу. Место встречи назначили в Ермаково — не в самом Рыбинске, но на землях кочевников, что несколько ослабляло подозрительность нефтяников. Здесь, далеко от Ярославля, они предпочитали вести дела честно: торговать, а не убивать. Хотя случалось и иное. Те, кто пытался грабить, быстро становились изгоями, а если их не выдавали нефтяники, то сами кочевники не позволяли им высунуть нос из укреплённых баз. Но соблазн забрать чужое всё равно оставался. Поговаривали, что северные банды нефтяников ведут захватнические войны за старые вышки. Вит не был уверен, правда это или страшилки для детей, чтобы не совались, куда не просят.

Кунг замер у крутого правого берега.

— Вовк, пошли! — позвал Вит, спрыгнув с насеста.

Брат, увлечённо игравший с Каином, нехотя отвлёкся от своего занятия. Он что-то бросал пауку, а тот азартно отпрыгивал, поджидая следующую атаку. Когда Вовк протянул руку, Каин проворно вскарабкался по рукаву и юркнул в капюшон.

Мальчишки натянули тёплые меховые шапки, надели горнолыжные очки, спрятались под капюшонами и вышли во вьюгу. Холодный ветер немедленно взъерошил мех на шапках и капюшонах, а снег забился за воротники, заставляя ёжиться. Но непогода была детям на руку — скоро их следы заметёт, и если кто-то и попробует выследить их, то уйдёт ни с чем.

Много лет назад кто-то умный придумал маскировать вход в убежище, построив его в виде большой собачьей конуры. Да так ловко сделал это, что редкий путник догадывался, что за ничем не примечательной будкой скрывается бункер или глубокий погреб. Ещё удачнее оказалась мысль спрятать вход прямо в береговых кустах — там его просто невозможно было заметить. Отец уважал этого неизвестного изобретателя, хоть сам он воспользоваться своим тайником так и не успел. А вот Соколовым его укреплённое подземное убежище оказалось весьма кстати.

Там хранились добытые шкуры, мясо, лечебные травы и столь редкие специи. А ещё — оружие: огнестрельное и холодное. Лопаты, топоры, пилы, молотки — вещи, которые были слишком громоздкими, чтобы возить их с собой.

Вит поправил лямку рюкзака и шагнул в снежную мглу. Вовк двинулся следом, тихо насвистывая что-то, а Каин, затаившись в капюшоне, прислушивался к завыванию ветра.

Мальчики откинули деревянную маскировочную дверь, и за ней показалась массивная металлическая. Внутри что-то дребезжаще отозвалось, прокатившись гулом по скрытым механизмам, и корова заметно заволновалась, тревожно шевеля щупальцами.

— Неужели всё? — Вит повернулся к брату, уголки его губ дрогнули в улыбке.

Вовк пожал плечами, словно пытался вспомнить, о чём идёт речь.

— Открывай, — только и сказал он.

Вит вытащил из кармана длинный ключ и вставил его в узкую щель. Бороздки на металле скользнули по скрытым рёбрам замка, приводя в движение внутренний механизм. Оставалось только потянуть дверь на себя.

Но им помогли. Изнутри что-то рванулось наружу с такой силой, что дверь резко распахнулась, и мальчишки отлетели в снег. Они с глухим стуком плюхнулись в сугроб, а вокруг них, визжа и прыгая, заметались

Чуть больше паука, они выглядели скорее поросятами: розовые, скользкие, с крохотными щупальцами вместо рогов и восемью тонкими отростками, на которых вытянулись фиолетовые глаза. Маленькие тельца дёргались в судорожных скачках, а их пасти издавали слабый, но уже узнаваемый сатанинский плач — карикатурную пародию на жуткий голос матери.

Каин, выглянувший из капюшона Вовка, вытаращил глаза, но предпочёл нырнуть обратно, не испытывая восторга от нового семейства.

— Они вылупились! — радостно вскрикнул Вит, взметнув в воздух пригоршню снега.

Вовк тоже заорал от счастья и швырнул горсть снега в прыгающих детёнышей. Те, словно заражённые всеобщим весельем, подпрыгивали ещё выше, нелепо размахивая щупальцами. Веселье оборвалось низким, дрожащим смехом коровы.

Телята, мгновенно распознав зов матери, синхронно развернулись и кинулись к ней, подскакивая и судорожно присасываясь к животу. Они болтались там, цепляясь к коже, и, видимо, так питались.

— Фух! — выдохнул Вит, отряхиваясь. — А мы-то боялись, что они не вылупятся! А ты гляди ж!

— Ура? — Вовк приподнял брови, слегка сбитый с толку. Он не помнил, чтобы корова несла яйца, и уж тем более — от кого. Хотя, вероятно, какой-то любвеобильный сородич приходил по ночам, когда Зорька паслась в окрестностях. А отец потом отнёс яйца в схрон.

— Да! Ура! — Вит заулыбался ещё шире. — Оказывается, им надо было пять месяцев, чтобы созреть. Отец прав оказался!

Он бросил взгляд на брата, понял, что тот всё равно ничего не помнит, и махнул рукой.

— А, ладно! Давай мясо со шкурами таскать, нас уже ждут!

Мальчики спустились вниз за товаром. Телята не собирались отцепляться, продолжая болтаться розовыми наростами на брюхе коровы. Видимо, ехать собирались именно так. Когда с погрузкой было покончено, Вит отдал Зорьке ещё пару кусков мяса, на всякий случай — вдруг ей нужно больше еды, чтобы прокормить потомство.

Он огляделся. Снежная буря даже не думала стихать. Это хорошо. Если что-то пойдёт не так, они смогут затеряться среди низких домов Ермаково, оставив за собой лишь ветер и следы, которые вскоре скроет вьюга.

Несмотря на прибавку в весе, — восемь отпрысков, плотно приникших к её брюху, — Зорька с лёгкостью втянула кунг на холм и, перевалив вершину, потащила его дальше, шагая по занесённым снегом улочкам Ермаково.

Через узкое обзорное окно Вит вглядывался в белёсую пелену, пытаясь различить центральную улицу, где, по словам посредника Семки, их уже должны были ожидать торговцы. Не просто торговцы — представители самой опасной банды во всей округе.

Мальчики петляли по стёртым пургой переулкам около получаса, прежде чем выехали на главную улицу — широкую, прямую, без единого укрытия. Теперь оставалось решить, в какую сторону повернуть.

Вит нервничал. Обычно переговорами занимался отец. Но теперь его не было, и кто-то должен был взять на себя эту роль. Вовк? Нет. Он обязательно забудет, о чём говорить, начнёт нести что-то несуразное. А если и вспомнит, то, скорее всего, что-то не то. Поэтому Вит даже не поднимал этот вопрос. Всё будет на нём. Если же что-то пойдёт не так… что ж, возможно, у брата проявятся его странные способности, и тогда они найдут выход.

Хотя, если на то пошло, у братьев был и более привычный метод решения конфликтов — дубины, арматура и всё, что удобно ложилось в руку. Опыт показывал, что даже взрослые не всегда выдерживали хорошо поставленный удар.

Узкие, заросшие непроходимым кустарником улочки внезапно закончились, и кунг выполз на широкую, продуваемую всеми ветрами трассу с обманчиво официальным названием «78К-0001». В народе её называли проще — «Ярославский тракт». Где-то здесь их ждали нефтяники.

После короткого раздумья Вит направил корову в сторону Ярославля. Ермаково уже считалось пригородом Рыбинска, а значит, эту территорию контролировали охотники. Нефтяники же предпочли бы остановиться ближе к своей вотчине. И Вит не ошибся.

Как только последние постройки Ермаково утонули в белом мареве позади, впереди сквозь снежную пелену проступили тёмные очертания автомобиля, небрежно перегородившего дорогу. На первый взгляд, брошенный, он всё же выдавал присутствие людей: внутри угадывалась смутная фигура, да и что-то массивное торчало из верхнего люка, нависая над дорогой грозной тенью.

Вит напрягся, и его пальцы чуть сильнее сжали поводья. Когда ветер немного разогнал вьюгу и снежные порывы, стало ясно, что за оружие застыло на треноге. «Корд».

Вит натянул поводья, и Зорька остановилась в пяти метрах от машины нефтяников. Если бы эта встреча не была заранее спланирована, он бы даже не подумал приближаться. Мальчишки, корова, кунг — вся их жизнь могла быть разрушена за считаные секунды страшным оружием.

Однажды Виту уже довелось увидеть «Корд» в действии. Тогда на водохранилище сцепились рыбаки, не поделив что-то между собой. Он помнил, как толстое железо баркасов рвалось, словно гнилая ткань, под градом свинца. Видел, как судно превращалось в груду металлолома, как вода мгновенно наполнялась обломками и окрасилась в багровый цвет от разорванных тел.

Отца это не удивило. Но этот кошмар снился Виту потом неделями.

Братья вышли из кунга и, остановившись на небольшом расстоянии от «Тойоты», стали ждать. Снежный ветер бил в лицо, колол кожу мелкими льдинками. Сквозь заиндевевшие стёкла машины Вит разглядел три силуэта: двое в передних сиденьях ожесточённо жестикулировали, спорили, а третий неподвижно торчал в кузове, удерживая на треноге «Корд» — смертоносный страж, направленный прямо на них.

Время тянулось мучительно долго.

Наконец, двери «Тойоты» распахнулись, и наружу вышли двое мужчин, закутанных в меха и плотную ткань. Их лица скрывали широкие капюшоны, а глаза прятались за разноцветными линзами горнолыжных очков — такие же были и у мальчишек. Оба сжимали в руках

Вит украдкой взглянул на оружие и крепче сжал свою «двухсотку» — биту, увешанную ржавыми гвоздями. Но вскоре решил, что бояться не стоит: если бы нефтяники намеревались их убить, они бы уже направили автоматы в их сторону.

Один из мужчин — тот, что шагнул вперёд, — какое-то время молча разглядывал мальчишек, укутанных в шкуры. Потом не торопясь снял очки.

Мальчик невольно сглотнул. Глаза незнакомца были почти прозрачными — светло-серыми, словно две льдинки, сверкающие в полумраке. Они буравили насквозь, словно проникая в самую душу. Кривой нос выдавал прошлые переломы. Когда мужчина спустил шарф, Вит заметил, что его тонкие губы пересекает глубокий, старый шрам. Улыбка, расползшаяся по лицу нефтяника, выглядела скорее хищной, чем дружелюбной.

Мальчика передёрнуло. Он надеялся, что под плотными одеждами этого не заметно. Нельзя показывать нефтяникам слабость. Нельзя терять лицо.

— Я хочу перетереть кое-какие детали с Виктором, — вкрадчиво сообщил незнакомец, продолжая пристально разглядывать Вита. Голос его был спокойным, почти ласковым, но за этой мягкостью скрывалась угроза. Мальчик сразу понял, что тот не спрашивает, а ставит перед фактом.

— Он приболел, — тут же отрезал Вит, покачав головой.

Глаза-льдинки метнулись к Вовку. Тот уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал, наткнувшись на ледяной взгляд нефтяника. Мужчина снова перевёл взгляд на Вита, окончательно признавая в нём главного.

— Мне нужен Виктор, — повторил он. — С малявками дела не обсуждаю.

— Либо ты обсуждаешь их с нами, — рявкнул Вит и поднял биту, на миг позволяя снежному свету скользнуть по ржавым гвоздям, — либо сделки не будет!

Нефтяник даже не дёрнулся.

— Отец сейчас не в том состоянии, чтобы болтать с незнакомыми людьми, — твёрдо продолжил Вит. — Тем более с тобой. Мы тебя видим впервые и совсем-совсем не знаем.

— Ах да! — Незнакомец ухмыльнулся ещё шире и одним пальцем легонько отодвинул биту в сторону. — Забыл представиться! Константин Семёнович Спасский. Можно просто Спасс. Правая рука атамана. Почти… Решил вот прокатиться по окрестностям, осмотреться, вникнуть в дела подчинённых… Так что? Отец выйдет? Или как?

— Или как, — буркнул Вит, не скрывая холода в голосе.

Он не собирался говорить этому мужчине, что отца больше нет. Во-первых, это его не касается. А во-вторых, слишком уж лакомым кусочком станут в глазах нефтяников двое осиротевших пацанов. В бескорыстие взрослых, а уж тем более таких, как Спасс, Вит не верил. Кто знает, как изменится их настрой, если они узнают правду?

— Зови меня Вит, — твёрдо сказал он. — Сегодня я веду все дела. Отец приболел. Пусть лучше посидит дома и присмотрит, если что, за вами оттуда.

Спасс несколько мгновений молчал, внимательно разглядывая кунг и Зорьку. Затем вдруг улыбнулся мягче, дружелюбнее. Но Вит не сомневался: у «почти» правой руки нефтяников было множество отрепетированных улыбок на все случаи жизни.

— Эх, ладно! — махнул рукой мужчина. — Хотелось бы лично познакомиться с основным поставщиком шкур и деликатесного мяса для стола атамана, но… Тогда в другой раз. В другой раз… Надеюсь, отсутствие старшего не повлияет на условия сделки?

— Нет! — резко ответил Вит. — Всё как договаривались. Вам двести килограммов вяленого и замороженного мяса и столько же шкур. Нам — две бочки мазута. Верно?

— Верно-верно, — закивал Спасский. — И очень приятно работать с таким, хм, просвещённым молодым человеком! Может, когда-нибудь ты захочешь поработать у нас?

— У вас? — переспросил Вит, внимательно следя за Спасским.

Пока они разговаривали, Вовк уже начал вытаскивать из кунга мясо и шкуры, перенося их в кузов «Тойоты». Один из нефтяников в это время осторожно скатывал бочки с мазутом и перекатывал их ближе к фургону, периодически косился на Зорьку с заметной опаской.

— Ну да, — пожал плечами Спасс. — В Ярославле. Я давно мечтаю объединить людей. Беспризорников, кочевников, рыбаков, все эти разрозненные общины… Под одной крышей.

— И почему именно под вашей? — скептически уточнил Вит.

Спасс улыбнулся, но теперь уже не скрывал насмешки.

— У нас ресурсы, — мужчина небрежно указал на бочку с мазутом. — Вокруг ресурсов проще объединить людей.

— И связать их этими ресурсами по рукам и ногам? — Вит прищурился, чувствуя, как в груди нарастает неприятное напряжение.

— А ты умный мальчик… — протянул Спасс, сощурясь, будто оценивая Вита заново.

— Я свободный мальчик, — отчеканил Вит. — И делаю, что хочу! А стану нефтяником — буду делать, что хочет атаман. Разве не так?

— Ну… это, конечно, так, но…

— Без всяких «но»! — перебил его Вит. — Здесь свобода. А там её не будет.

— Зато там безопасность, — развёл руками мужчина. — Чем больше людей вместе, тем безопаснее каждому по отдельности. Плюс топливо, плюс…

— Когда нам нужна безопасность, мы объединяемся, — возразил Вит. — Кочевники и рыбаки вместе — от здешних мест и до западных берегов Рыбы. А когда нужда проходит — разъезжаемся. В большой общине нет ничего хорошего. Только зависть, злость и желчь, что годами разъедают людей. Вон, города — стоят пустые. Не ужились люди вместе, сгнили, погибли!

— Нет, если царит железная дисциплина, управлять проще! — возразил Константин, и в его голосе звенела сталь.

— А я не хочу, чтобы мной управляли, — отрезал

Спасс молча смотрел на мальчика, затем пожал плечами, надел очки и кивнул.

— Вспомни о моём предложении, когда станет совсем худо, — произнёс он, не отрывая взгляда. — Когда твари расплодятся так, что станут опаснее людей, придётся решать, с кем вы. Если не определитесь… — Он замолчал, подбирая слова, затем махнул рукой в сторону Ермаково. — Тогда окажетесь там же, где и все остальные. На свалке истории. А эти места достанутся зверям.

Он отвернулся, собираясь вернуться к «Тойоте».

— Догружайте, я доволен сделкой, — бросил он напоследок. — И подумайте. Присоединиться к ведущей общине этих краёв — не худшая перспектива.

Вит следил за ним, сжав зубы. Когда Спасс уже почти дошёл до машины, мальчик решился.

— Стой! — крикнул он.

Константин замер, а Вит шагнул вперёд, чувствуя, как снежный ветер уносит его слова прочь.

— Ответь мне на один вопрос. Ответишь?

Спасс чуть склонил голову, едва заметно вздёрнул бровь, затем сделал неопределённый жест рукой: спрашивай. Вит глубоко вдохнул морозный воздух.

— Я слышал, Черномор умер. Это правда?

Время застыло. Ветер, до этого разрывающий снежную пелену, вдруг замер. Казалось, даже метель затаилась, приглушила свой вой, прислушиваясь. Спасс не двигался, словно его окутало ледяное оцепенение.

Мальчик инстинктивно перехватил биту покрепче, чувствуя, как от мужчины исходит напряжение. В его неподвижности таилась угроза, тяжёлая, давящая, как грозовая туча, накопившая слишком много молний.

— Откуда ты его знаешь? — не то прошептал, не то прошипел Спасс, наклоняя лицо к мальчику. В разноцветных стёклах его очков Вит отразился в полный рост — маленький, но не сломленный.

— Откуда, щенок, ты знаешь об этом?! — Голос Константина дрогнул, низкий гул обернулся злобным рычанием, словно изнутри его вырывался зверь. Его рука рванулась к Виту, но мальчик среагировал быстрее. Дубинка мелькнула в воздухе, отбивая хватку.

— Отвали, урод! — рявкнул Вит, пятясь назад. Но отступать было некуда. Спасс уже сделал знак, и хаос разразился вокруг. Мужчина, что помогал грузить бочки, одним движением схватил Вовка за шкирку. Тот взвизгнул, забрыкался, но хватка была железной. Грохнул выстрел. Спасс поднял автомат вверх, а пулемётчик на «Тойоте» рванул «Корд» в сторону. Снежные фонтанчики взметнулись в сантиметрах от ног Вита, разбивая заснеженный асфальт.

Зорька истерично заржала, заглушая диким смехом голоса нефтяников. Малыши-присоски на её животе вцепились в мать, дрожа от ужаса. Вовк жалобно завыл, а Вит застыл. Дышать было трудно. Двигаться — опасно. Спасский опустил автомат и медленно шагнул к нему.

— И откуда вы, ушлёпки, знаете о Черноморе? — процедил он, нависая над мальчиком. — Откуда вы его вообще знаете?!

Грубая рука легла Виту на плечо, пальцы сжались, впиваясь в мышцы через толстую одежду. Боль хлынула огненным потоком, ударила в глаза, и слёзы подступили сами собой. Но он не позволил ни звуку сорваться с губ. Жалость означала слабость.

— Видели однажды… — выдавил он.

— А может… — Спасс сжал сильнее, и в плече что-то зловеще затрещало. Вит скривился, но не сдался.

— …а может, вы участвовали в его убийстве? — прошипел Константин, сдавливая ещё сильнее. — Вместе с теми ушлёпками из Переславля, что устроили восстание? А?! Как ещё объяснить, что вы знаете то, что случилось неделю назад?! А?!

— Слышали… — прохрипел Вит, но слова казались нелепыми, жалкими.

— Чушь! — рявкнул Спасс. — Думаешь, я идиот?!

— Нет, дяденька! Нет!

— Тогда зови отца! — взорвался он. — Я хочу его видеть!

— Он болеет!

— Я так и знал! — ухмыльнулся Спасс, злорадно кивая. — Нет у вас никакого отца! Вы — сбежавшие беспризорники!

— Нет! — крикнул Вит. — Нет! Это не так! Мы ниоткуда не сбегали! Откуда тогда все эти запасы?

Отчаяние сдавило горло, и голос прозвучал слишком громко, слишком хрипло. Вовк сидел на коленях, опустив голову, и раскачивался взад-вперёд, а Спасский требовал показать отца. Того самого, кого звери растерзали четыре месяца назад. И когда отца не окажется в кунге, всё станет ясно.

Нефтяники решат, что братья врут.

И они либо сбежавшие убийцы Черномора, либо беззащитные дети, которых можно обмануть, пленить, убить и завладеть их запасами. В этом мире, если рядом с ребёнком нет взрослого, никто не будет его жалеть. Выживает сильнейший. А сильнейшие — это не братья Соколовы. Вит тысячу раз успел пожалеть, что спросил про Черномора. Спасс поднял автомат, и дуло теперь смотрело прямо в лицо.

— Я так и думал, ушлёпок! — рявкнул он, наклоняя ствол. Вит ждал. Секунду. Две. Сердце грохотало в ушах, дробя время. Сейчас… Но выстрела не последовало.

Мальчик поднял взгляд и увидел, что нефтяники застыли. Не просто замерли — трепетали, мелко дрожали, словно удерживаемые невидимой силой. А потом рухнули. Три здоровых мужика, как тряпичные куклы, завалились в снег. Лежали бледные, дрожащие, с вытаращенными стеклянными глазами.

Вит машинально сжал дубинку, но знал — не она тому причина. Он медленно повернул голову к Вовку. Брат уже поднялся с колен, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. По щекам текли слёзы, но в глазах плескалась тёмная, вязкая ярость. Когда Вовк злился по-настоящему, он мог свалить хоть десятерых. А эти… сами нарвались.

— Заберём мясо, шкуры и мазут, — сказал Вовк, хлюпая носом. — И

— Нельзя, — покачал головой Вит. В глазах брата мелькнула тень непонимания.

— Тогда нефтяники начнут охоту, — продолжил Вит. — Нас никто не прикроет. Перемирие слишком хрупкое.

— Но как они узнают?

— Посредник, — Вит пожал плечами. — Тот, кто свёл нас с нефтяниками.

— Что же делать?

— Заберём мазут. Мясо и шкуры оставим.

— Они очухаются и вернутся домой с товаром, — Вовк кивнул, осознавая план. — Сделка состоялась.

— И они не станут рассказывать, что их уделали два пацана.

— Хорошая мысль! — выдохнул Вовк. — Пойдём уже? Мне хочется уйти отсюда… быстрее.

— Да, брат, — кивнул Вит.

Он смотрел на Вовка с непонятной смесью жалости и благодарности. Брат был странным, даже чуждым. В нём жила какая-то сила, незримая, но пугающая. В самый опасный момент он вдруг понимал, что грозит им обоим, и безошибочно активировал свои способности. Те, которых у Вита не было.

Иногда он завидовал Вовку. Но если бы у него самого была такая же сила… смог бы он оставаться собой? Или тоже забыл бы прошлую жизнь? Своё детство. Братьев, убитых Кизляком в Переславле-Залесском восемь лет назад.

Вит смирился. Он не обладал даром, но в этом тоже была его роль. Он помогал брату помнить. Когда Вовк помогал ему выжить. Симбиоз. Они не были одинаковыми, но были неразделимы.

— Сейчас закину шкуры в кузов, — сказал Вит. — И поедем.

Зорька хрипло, зло захохотала, словно чуяла, что всё позади. Мальчики забрались в кунг, натянули поводья. Ветер с каждым порывом заметал их следы, снег скрывал всё, словно природа сама желала стереть произошедшее. Нефтяники не сунутся в самое сердце чужих территорий.

Спасс, похоже, не дурак. Не полезет на рожон, когда сделка так или иначе завершена. Скорее всего, он поедет домой. В Ярославль. И, укрывшись от зимнего холода, будет долго думать, кто же они такие. Как они сумели уложить в обморок троих взрослых мужчин?

Так, собственно, и случилось. Константин очнулся, ощутив, как ледяной холод сковывает тело. Ещё немного — и он бы уже не проснулся. Он поднялся, стряхнул снег, растолкал бесчувственных подчинённых.

— Вставайте, убираться пора.

Глухо отозвалась пустота в заснеженной тишине. Благо, мясо и шкуры оказались в кузове. Мальчишки, может быть, и хранили тайну, но сделку выполнили честно. Спасс рыкнул в шарф, но не удержался от кривой ухмылки. Эти шкеты точно могли позаботиться о себе.

А вот вопрос, откуда они знали о смерти Черномора? О падении «Приюта забытых душ»? Закрытой школы нефтяников для малолеток…

Этот вопрос оставался открытым.

И требовал ответа.

Глава 9. Смерть среди торосов

— Ух, красота-а-а! — восторженно протянул Руслан, жадно всматриваясь сквозь лобовое стекло «Хаммера» в бескрайнее заснеженное пространство.

Только это было совсем не поле. Справа от Ярославского шоссе раскинулось озеро Неро — древнее, как сама русская земля, о чем свидетельствовала километровая табличка, оставшаяся позади. За неделю яростных снегопадов и предательских температурных перепадов водная гладь сначала покрылась хрупким ледяным панцирем, затем разъярённая буря безжалостно взломала его, а последовавший за ней лютый холод вновь сковал разбитые льдины. Теперь озеро представляло собой фантастическое зрелище — поле острых ледяных торосов, пронзающих снежный покров, словно клыки исполинского доисторического зверя, застывшего в вечном оскале.

Извилистая дорога огибала Неро слева и чуть дальше плавно утопала среди заброшенных промышленных построек, а вдоль берега озера белоснежной стеной возвышалась набережная с величественными храмами, увенчанными разнокалиберными куполами, сверкающими даже в тусклом зимнем свете. Тот самый Ростовский кремль — средоточие древней русской истории и архитектуры, куда, по словам Луки, угодил разрушительный снаряд, и куда Сова с Русланом категорически не планировали заезжать.

— Да, действительно красиво, — задумчиво согласилась Софья, уверенно маневрируя рулём, чтобы обойти скопившиеся на дороге автомобили. От одних лишь воспоминаний об этом жутком месте по спине пробегала предательская дрожь. — Слушай... Руслан. Прости, что поначалу не хотела брать тебя с собой.

Мальчишка повернул к девушке лицо, озарённое мимолётной улыбкой.

— Да не за что извиняться. Я же понимаю, что обуза, но... — Руслан запнулся, улыбка медленно угасла, словно затухающая свеча, и Макаренко мгновенно уловила невысказанное.

— Нет желания видеть место, где убили дорогого тебе человека? — тихо продолжила она, бережно положив руку на напряженное плечо ребёнка. — И никак не можешь успокоиться? Что-то грызёт изнутри, да?

— Именно так, — едва слышно отозвался мальчик и отвернулся к окну. Сова безошибочно знала: сейчас в его глазах предательски блестят крошечные бусинки слез, готовые вот-вот слиться воедино и пролиться неудержимым потоком. Но Макаренко тактично сделала вид, что не замечает этой мальчишеской слабости.

— Так значит, это ты был одним из зачинщиков маленького детского восстания против Черномора? — намеренно сменила она тему.

— Ну... в общем-то да, — Руслан мгновенно встрепенулся, словно птица. Его мысли стремительно перетекли в иное русло. Теперь он был готов часами рассказывать о своей сообразительности и о том, как мастерски подговорил других детей на отчаянный бунт. Однако что-то явно мешало ему сосредоточиться на этой истории.

— Ой, Сова, — внезапно обеспокоенно заговорил Руслан, ёрзая на сиденье. — Давай я потом во всех подробностях расскажу, как пытался

— Ну, конечно, — девушка пожала плечами, не отрывая внимательного взгляда от извилистой дороги.

— А сейчас... мне бы... — мальчик мучительно замялся, лихорадочно подбирая слова, чтобы деликатно объяснить девушке всю неотложность вставшей перед ним проблемы. — Выйти бы на улицу, короче говоря.

— Не-а, — Сова решительно покачала головой. — Ты же слышал, что сказал Лука? Нам категорически запрещено покидать машину.

— В городе! Он конкретно сказал — «в городе». А мы ещё официально не въехали в городскую черту. Ну, Сова! Ну, пожа-а-а-лу-у-уйста! Мне очень нужно выйти...

— Да зачем? — с нотками раздражения переспросила девушка. Бросив быстрый взгляд на мальчика, она заметила, как тот стремительно заливается пунцовой краской, и мгновенно всё поняла. — Черт! А здесь никак нельзя справить нужду? В бутылку какую-нибудь?..

Мальчик одарил Макаренко таким выразительным взглядом, что любые слова были излишни. Неужели она настолько оторвалась от реальности? Разве она сама никогда не была ребёнком с его неловкостями и смущениями?

— А! Ладно! — решительно махнула рукой Сова, плавно притормаживая. — В конце концов, до города действительно ещё не добрались! Но, Руслан, — она посмотрела ему прямо в глаза, — куда хочешь прячь свою гордость и достоинство, только чтобы я обязательно тебя видела!

— Что?! — изумлённо выдохнул мальчик, моментально заливаясь краской до корней волос.

— Да не тебя лично и не твоё... «хозяйство», — поспешно уточнила она с лёгкой усмешкой, — а твою спину! Чтобы ты постоянно оставался в моём поле зрения. Договорились?

Мальчик молча кивнул, а Сова мысленно уже извергла целый фейерверк отборных ругательств, горько сожалея о том, что не оставила Озимова в «Приюте». Теперь, несомненно, начнётся бесконечная череда детских капризов — «хочу по-маленькому», «хочу по-большому», «умираю от голода», «умираю от жажды», «засыпаю на ходу» (нужное подчеркнуть), «хочу туда», «хочу сюда», «а что это?», «а то зачем?». Настоящий детский сад на колёсах. Однако, подавив внутреннее раздражение, девушка всё же плавно остановила массивный «Хаммер» у заснеженного съезда с Ярославского шоссе на Ленинскую улицу — главную артерию древнего города.

В ста метрах справа величественно раскинулось озеро Неро, сейчас похожее на застывшее поле битвы ледяных великанов. Низкие свинцовые тучи, словно придавленные невидимой тяжестью, нависали над горизонтом, обещая бесконечно хмурый, промозглый и нудный день. А ещё — мучительно скучный. Ведь о чём, в самом деле, могут говорить два практически незнакомых человека, настолько разных, как небо и земля? Сова — закалённая испытаниями взрослая женщина, привыкшая полагаться только на себя, боец-одиночка — и маленький двенадцатилетний мальчик с наивным взглядом на мир? Какие темы могли бы объединить столь несхожие души? Разве что всепоглощающая, обжигающая жажда мести — чувство, не знающее ни возраста, ни пола.

Руслан на удивление энергично выскочил из тёплого салона прямо в бушующую метель, будто не замечая колючих снежинок, безжалостно хлеставших по лицу. Пронизывающий десятиградусный мороз, от которого перехватывало дыхание, давал Софье призрачную надежду, что Озимов завершит «свои неотложные дела» в рекордно короткие сроки, и они, не теряя драгоценных минут, продолжат своё путешествие по самой прямой и короткой траектории к долгожданной, выстраданной мести.

Сова исподтишка, сквозь запотевшее от контраста температур стекло, внимательно следила за темнеющей на фоне ослепительно-белого снега фигуркой мальчика, отошедшего от «Хаммера» ровно на такое расстояние, чтобы соблюсти и приличия, и безопасность — метров десять, не больше. «Молодец, не стал прятаться за сугробами или искать укромный куст! Понятливый малец!» — с невольным одобрением подумала Софья. А судя по тому, что с таким восхищением рассказывал Прохоров, мальчик ещё и обладал редчайшим даром — абсолютной невосприимчивостью к любому психологическому воздействию. Все эти изощрённые гипнотические техники, психотропные препараты и тончайшие манипуляции с сознанием разбивались о его детский разум, как волны о гранитный утёс. Совсем не то, что с самой Софьей — она-то отключилась мгновенно, словно перегоревшая лампочка, и оказалась полностью, безраздельно во власти могущественного разума Черноморова! Ни секунды не смогла противостоять его ментальному натиску, в отличие от маленького, но невероятно упрямого Руслана.

Однако было во всей этой истории нечто необъяснимо странное, не дававшее Софье покоя. Они с Михаилом обнаружили глубоко под холмом, на котором величественно возвышался Переславль-Залесский Горицкий монастырь, тщательно замаскированный бункер. Много ценного и полезного они там нашли, но, как выяснилось позже, когда-то в этих подземных казематах творились настоящие ужасы. Прохоров, сохранивший, несмотря на все испытания, удивительную компьютерную хватку, тщательно изучил персональный компьютер Кизляка и раскопал шокирующую информацию: старик проводил в своей подземной лаборатории бесчеловечные генетические исследования и ставил чудовищные опыты, для чего выращивал, или, как точнее выразился Михаил, «клонировал» мальчиков определённого типа, а затем методично издевался над ними, экспериментировал, калечил и хладнокровно убивал в своих научных целях. И, согласно старым, полустёртым записям, среди его «пациентов» встречались дети с поистине фантастическими особенностями, включая телепатию, телекинез или, наоборот, как в случае с Русланом, абсолютную невосприимчивость к любому психологическому воздействию.

Но именно здесь и крылась главная загвоздка, мучившая Сову бессонными ночами. Если верить детям из «Приюта» и самому Руслану, то он никогда раньше в «Приюте забытых душ» не появлялся и ни зловещего Кизляка, ни его рыжеволосого подручного Черноморова в глаза не видел. Хотя откуда бы ему знать рыжего маньяка — ведь свои бесчеловечные опыты с клонами Кизляк проводил задолго до того, как взял Черноморова в напарники и посвятил в свои тёмные секреты. Так что получается, либо удивительная особенность Руслана, как и все его детские воспоминания, приобретена совершенно естественным путём — невероятное, но возможное совпадение, либо, что казалось гораздо более верным, кто-то искусно, виртуозно заменил мальчику память, стерев все следы прошлых страданий.

За этими тревожными размышлениями Сова полностью отвлеклась от реальности, её обычно острый взгляд расфокусировался, а мысли унеслись в лабиринты мрачных догадок. Силуэт мальчика за запотевшим окном превратился в размытое тёмное пятно на белоснежном холсте метели. И вдруг это пятно быстро задвигалось.

Макаренко мгновенно очнулась от задумчивости, но было уже непоправимо поздно. Руслан стремительно удирал в сторону озера, и причину его внезапного бегства установить не удавалось, пока... нечто невообразимо тяжёлое не обрушилось на крышу «Хаммера» с ужасным грохотом. Массивный внедорожник заходил ходуном, словно игрушечный, а утробный рык невидимого существа безжалостно резанул по барабанным перепонкам, пробиваясь сквозь хвалёную звукоизоляцию американского автомобиля.

Софья с ужасом услышала пронзительный металлический скрежет и поняла, что стальная крыша прогибается под колоссальным весом неведомого чудовища, как фольга под прессом. Рука инстинктивно, повинуясь многолетнему опыту выживания, метнулась к оружию — компактный полуавтомат «Кедр-Б», её верный спутник, покоился в бардачке, готовый к бою. И в этот момент боковым зрением она уловила стремительное движение снаружи.

Хори! Две гигантские взрослые особи, размером с крупного мужчину, промчались мимо «Хаммера» с невероятной для их массивных тел скоростью, целенаправленно преследуя Руслана. Слава богу, что наблюдательный мальчик заметил опасность раньше Совы и успел отбежать на приличное расстояние! У него была небольшая фора, но из-за сверхъестественной скорости этих мутировавших тварей преимущество таяло с каждой секундой, как снег на раскалённой сковороде.

Сова с бессильной яростью осознала, что ничем не может помочь мальчику. Её саму подкарауливал третий хорь, удобно расположившийся на крыше автомобиля, как опытный снайпер на позиции. А может быть, и другие звери затаились неподалёку, терпеливо выжидая момент, когда «человечишко» отважится высунуться из чёрной консервной банки... Выйти из «Хаммера» означало подписать себе смертный приговор, стать лёгкой добычей для этих безжалостных хищников.

Макаренко, яростно проклиная себя, — за непростительную слабость, что позволила мальчику выйти; Луку, который самонадеянно обещал надёжную помощь и защиту; и Руслана, который так настойчиво и бесцеремонно навязался на её голову, — с рычанием завела двигатель и вдавила педаль газа в пол до упора. Краем глаза она заметила, что парнишка, демонстрируя удивительную сообразительность, резко повернул вдоль заснеженного берега в сторону величественного Ростовского кремля. «Если мальчишке хоть немного повезёт, то он, возможно, выживет», — пронеслось в голове Совы, пока «Хаммер», взревев двигателем и разбрасывая снег из-под колёс, стремительно съезжал с Ярославского шоссе на Ленинскую улицу и припустил вдоль пустынной набережной.

***

Руслан заметил угрожающее движение позади «Хаммера» только когда обернулся, почувствовав необъяснимый холодок между лопатками. Однако в критической ситуации голова у ребёнка соображала на редкость ясно, с хладнокровием бывалого солдата. К автомобилю он физически не успеет добежать — эти чёрные молниеносные звери неминуемо прихлопнут его у самых дверей «Хаммера», как надоедливую муху. Бежать! Только бежать без оглядки и не тратить ни драгоценной секунды на колебания!

Хотя разум Руслана безжалостно анализировал ситуацию и понимал, что шансов у него практически нет, ноги, словно обретя собственную волю, уже несли его по максимально удалённой от смертоносных тварей траектории. Мальчик успел преодолеть стометровку по заснеженному и поросшему колючим кустарником берегу, прежде чем хори, издав коллективный вопль ярости, бросились в погоню, сокращая расстояние с каждым мощным прыжком. А Руслан, не теряя ни мгновения, уже отчаянно перепрыгивал предательски скользкие ледяные торосы, вздымающиеся из снежного покрова.

Безжалостный холодный ветер, словно невидимая плеть, хлестал в лицо жгучими льдинками-снежинками, обжигая кожу. Ноги, обутые в старые, до неприличия стоптанные летние башмаки, совершенно не приспособленные для зимнего бегства, предательски норовили разъехаться в стороны на обледенелой поверхности. Сердце бешено металось в груди, как загнанный зверь в клетке, казалось, готовое вот-вот выскочить наружу и поскакать впереди своего хозяина. Дыхания катастрофически не хватало — рот с отчаянной жадностью захватывал пылающий холодным огнём воздух, а обратно вырывался лишь короткий, мучительный хрип.

Озимов помчался по предательскому льду вдоль изрезанной береговой линии, с кристальной ясностью понимая простую истину: Сова, если и рискнёт его спасать, то исключительно на своём бронированном «Хаммере» и только придерживаясь твёрдой земли. Поэтому он интуитивно определял по истерзанным яростной бурей и угрожающе торчащим изо льда торосам извилистую границу берега и нёсся параллельно ей, но намеренно не покидал ледяного покрова озера. Вертикально вздымающиеся ледяные глыбы, похожие на застывшие клыки доисторического чудовища, хоть как-то сдерживали и замедляли преследователей — две массивные тёмно-бурые мохнатые туши, неотвратимо скачущие за мальчиком с неумолимостью смертного приговора.

Преследующим тварям, несомненно, приходилось намного сложнее, чем юркому, лёгкому ребёнку. Из-за своего внушительного веса они то и дело неуклюже поскальзывались на предательски гладких участках и с оглушительным треском врезались в острые ледяные препятствия. После каждого такого столкновения они дико орали от пронзительной боли и слепой ярости, а затем с утроенным остервенением возобновляли неистовую погоню по заснеженному зеркалу озера Неро за двенадцатилетним Русланом, который, казалось, ускользал от них с невозможной лёгкостью.

Странное дело — Озимов в эти критические минуты совершенно ничего не чувствовал. Ни парализующего страха, ни обжигающей боли в лёгких, ни свинцовой усталости в мышцах. Его ноги, словно обладая собственным разумом, безошибочно находили единственно верные опорные точки на коварном льду, чтобы ни разу не поскользнуться. Руслан виртуозно лавировал между хаотично разбросанными торосами и, в отличие от неуклюжих преследователей, ни разу не ударился о ледяные препятствия. Но размышлять о природе этой сверхъестественной координации движений было категорически некогда. Сейчас всё внимание мальчика приковывала белоснежная крепостная стена и многочисленные золотистые купола древних храмов, величественно возвышающиеся над ней, словно маяки надежды. Где-то там, у стен Ростовского кремля, его непременно будет ждать Сова на своём «Хаммере» — в этом Руслан не сомневался ни секунды. Поэтому до заветной стены необходимо было добраться любой ценой и, главное, остаться в живых.

Внезапно его натренированный взгляд выхватил из белого хаоса небольшую рыбацкую лодочку, намертво вмёрзшую по самые борта в ледяной панцирь. На ней красовалась миниатюрная палубная надстройка, словно этот игрушечный кораблик специально конструировали для маленького мальчика, да так и оставили у берега, забытым и неиспользованным. Всего каких-то пятьдесят метров отделяли Руслана от этого потенциального укрытия! И по пути...

Озимов рванул вперёд с невероятной силой, стараясь не обращать внимания на собственное рваное, хриплое дыхание, раздирающее лёгкие. Он скорее интуитивно, чем зрительно, ощутил, как что-то огромное и смертоносное пронеслось сзади в миллиметрах от его куртки и с грохотом врезалось в

«Хрен вам со снегом, а не Руслана на блюде!» — мелькнула в голове мальчика дерзкая, почти безумная мысль.

Поверженная тварь, ослеплённая яростью, попыталась вцепиться клыками в обогнавшего её в тот же миг сородича, но вновь неловко поскользнулась на предательском льду и с хрустом ткнулась оскаленной пастью об ледяную поверхность. Раздался новый яростный рёв, а Руслан, к своему изумлению, ощутил, как губы сами собой растягиваются в торжествующей ухмылке.

Он почему-то совершенно не чувствовал преследующую по пятам неминуемую смерть — как об этом с трагическим пафосом говорили взрослые. Напротив, мальчику было странным образом весело и даже радостно, будто это была вовсе не отчаянная гонка за собственную жизнь, а лёгкая, почти наскучившая игра. Словно Озимов всю свою недолгую, но насыщенную испытаниями жизнь именно так, играючи, ловко обманывал любого врага — и не только эти жалкие комки грязной, спутанной шерсти, яростно клацающие зубами у самой его спины, но и других, гораздо более могущественных и ужасающих монстров.

Руслан не понимал, что с ним происходило, но отчётливо чувствовал: после той бесконечной ночи, когда рыжий клоун Черномор безжалостно вторгся в его сознание и методично пытал, что-то фундаментально изменилось в самой его сущности. Будто во внутренней пустоте, зияющей после трагической гибели родителей, неожиданно обнаружился некий таинственный сгусток энергии, без которого раньше было невыносимо трудно существовать, но с которым теперь — удивительно легко и естественно.

Тварь оглушительно проревела и с лязгом клацнула острыми, как бритва, зубами в считаных сантиметрах от незащищённой спины. Руслан молниеносно рванул вправо, затем резко влево, в очередной раз виртуозно избежав смертельной схватки. Спасительный кораблик стремительно приближался. Озимов, собрав последние силы, прыгнул вперёд — почти нырнул под низкую надстройку. Следом с грохотом влетела тварь.

Тело мальчика беззвучной тенью проскользнуло в узкое окошко на задней стороне ржавой надстройки, и он, задержав дыхание, юркнул дальше по заледеневшему настилу. За спиной раздался рёв — тварь бросилась следом, но её массивное тело застряло в металлическом каркасе. Зверь яростно клацал зубами, жалобно скулил, скрёб длинными когтями по промёрзшему металлу, тщетно пытаясь вырваться. Ледяные хлопья осыпались вниз, срываясь с обшивки, но ржавая надстройка оказалась прочнее, чем казалось.

А вот напарница хоря не собиралась сдаваться. Она с визгом перемахнула через барахтающуюся пленницу и ринулась вперёд, туда, где Руслан уже поднялся на ноги и, не теряя ни секунды, помчался к воротам. Минус одна тварь, но оставалась вторая, и её клыки щёлкали всё ближе. Стена и арка ворот уже маячили впереди, оставался последний рывок. Всего один шанс избежать смерти и дождаться Софью. Она точно придёт. Она не бросит!

Но страх — хрупкая вещь, и разум упорно подсовывал мальчику не нужную сейчас картину: в глазах преследующего хоря он уже был не беглецом, а сочным, только что освежёванным куском мяса. Разодранным на клочки, чуть подвяленным, с лёгким, приторным ароматом гнили. И этот кусок, извиваясь, пытался ускользнуть, но чудовище не собиралось отпускать добычу.

Холодный воздух прошёлся по коже, когда зверь щёлкнул зубами совсем рядом. Руслан снова уклонился, едва увернувшись от рокового укуса. Вперёд, ещё чуть-чуть! Впереди на льду темнела лунка, за ней громоздился торос — шанс на спасение. Мальчик пригнулся, изо всех сил оттолкнулся и заскользил по ледяному насту, словно запущенный из пращи. Удар ногами о глыбу, короткий миг полёта — и он провалился в лунку, скрываясь в ледяном капкане.

Тварь, не успев изменить курс, с глухим ударом врезалась в торос. Её голова по инерции проскользнула следом за мальчиком, но тут же бессильно повисла на длинной шее, покачиваясь из стороны в сторону, как странный живой маятник. Туда-сюда. Туда-сюда.

Руслан замер. Дыхание сбилось, но сердце всё ещё гнало кровь по венам. Победа? Нет. Радость быстро омрачилось осознанием — он загнан в угол. Единственный выход наглухо перегорожен телом зверя. А когда оно очнётся...

Тварь зашевелилась, пасть приоткрылась, обнажая огромные, с ладонь мальчика, зубы. С них стекала вязкая слюна, каплями ударяясь о лёд. Руслан невольно проследил взглядом за одной из них, и тут же вздрогнул.

С другой стороны ледяного кармана, в тёмной глубине под ним что-то шевельнулось. Медленно открылся огромный, жёлтый глаз с узким вертикальным зрачком. Он лениво моргнул, разглядывая сначала мальчика, потом бессознательное тело хоря. А затем веки подёрнулись, в пасти твари что-то влажно хлюпнуло, язык шумно втянулся.

Сейчас. Сейчас хорь перегрызёт Руслана пополам. Или... может, неведомое подводное чудовище потребует свою часть добычи? В ледяной бездне скользнули тени. И Озимов понял — он здесь не один.

И выбор у него совсем невелик.

Оно, кстати, зашевелилось. Похоже, наконец осознало, что вскоре может остаться вовсе без добычи. Руслан замер, не отрывая взгляда от чудовищной пасти, которая медленно раскрывалась перед ним. Длинная, широкая, усеянная чудовищными зубами, каждый из которых был в три раза больше, чем у хоря! Один из них заскользил по ледяному дну кармана, оставляя за собой глубокую борозду, пока не пробил лёд. Мальчик вздрогнул.

Из трещины рванулась тонкая струйка воды, словно острый кинжал, и угодила прямо в глаз хорю. Тот взвизгнул, его голова задёргалась от ледяного потока, искажённая гримасой внезапной боли и раздражения. Ещё мгновение — и зверь встряхнулся, стряхивая капли, а затем уставился на Озимова. Эти глаза не сулили мальчику ничего хорошего.

Но и подводный монстр заметил движение хоря. В тот самый миг, когда наземный хищник раскрыл свою пасть, озёрный титан метнулся вперёд и сомкнул свою. Руслан едва успел пнуть голову хоря в сторону существа из глубин, когда чудовищные челюсти схлопнулись, и тёмная вода вспенилась миллионом пузырей. Хищники сцепились в яростной схватке — монстр из озера вцепился в голову хоря и тащил его вниз, с силой работая мощным хвостом. Но тело хоря застряло, не пролезая в узкую дыру, через которую

Раздался мощный всплеск. Подводное чудовище яростно метнуло хвостом, и волна отбросила мальчика ещё дальше от единственного выхода — полыньи, ведущей наружу. Одежда быстро намокала, холод пронизывал кости, сцепляя мышцы железными тисками. Резкая боль пронзила голову, зубы стиснулись сами собой, суставы ныло сдавило.

Мальчик не смел закрыть глаза. Если он потеряет из виду прорубь, то погибнет. Лёгкие будто вспыхнули от нехватки воздуха. Но выход был — крохотные пузырьки воздуха скопились под тонкой ледяной коркой возле полыньи. Руслан изо всех сил грёб руками и ногами, подталкивая себя вверх.

Вот он, пузырь! Он почти добрался, почти сумел прижаться губами, чтобы выхватить хотя бы каплю спасительного воздуха… Но в этот миг широкий хвост монстра снова взметнулся в воде, и мощный толчок отбросил мальчика прочь. Пузырь лопнул, разбившись на сотни крохотных капель, которые тут же растворились в воде.

И всё же страха не было. Была только ясность: ситуация критическая. Если не произойдёт чуда, его бездыханное тело вскоре опустится на дно, где его доедят невидимые существа из глубин. Но разум сопротивлялся. Руслан отчаянно загребал руками и ногами, краем глаза следя за схваткой у лунки, но одновременно осматривался в поисках спасения. И тогда он увидел…

Из мрачных глубин, постепенно проступая сквозь мутную воду, стремительно неслась вторая водяная тварь. Руслан разинул рот в беззвучном крике, выпуская остатки воздуха. Водяной вихрь подхватил его, закрутил, швыряя в хаосе течений.

А монстр пронёсся мимо, распахнув гигантскую пасть, и Руслан успел увидеть лишь смазанные образы схватки — яростные всплески, тени в пучине, когти, пасти, хлещущую кровь. Мир переворачивался, пока мальчик кружился в смертельном водовороте…

Второе чудище стремительно приблизилось к хорю и, резко ударившись головой о лёд, вызвало трещины, которые мгновенно побежали во все стороны. Хорь провалился в ледяную воду, а затем подводные твари утянули его вниз. Лишь после нескольких оборотов вокруг своей оси Руслан осознал — путь наверх свободен. Водяные звери пробили во льду такую брешь, что теперь даже динозавр выбрался бы…

Озимов изо всех сил заработал руками и ногами и, уже почти теряя сознание, схватился за край льда. Несколько раз жадно вдохнул воздух. Ещё рывок, ещё один, ещё… пока тело не выбросило на мокрый лёд. Долго отплёвываясь, Руслан наконец встал и пошёл. Теперь ничто его не удерживало.

Главное — добраться до белой стены и ворот, там подождать. Сова обязательно приедет! Он верил ей, хоть и почти не знал её. Внутреннее чувство подсказывало: Софья — человек надёжный, не способный бросить. Она ведь отложила свою кровавую месть ради спасения детей!

Одежда мгновенно заледенела, крупная дрожь била тело, но движение согревало, как и вера в Сову. Она — молодая, сильная, верная. Она сделает всё возможное, но не оставит его! Руслан знал это. Верил всей душой. Совсем немного, ещё чуть-чуть…

Но за ним никто не шёл. Никто не ехал. Уже слева взметнулась белая стена — за ней начиналась территория Ростовского кремля, о котором Лука рассказывал Сове жуткие вещи. Но Руслан этого не знал. Он шагал вдоль стены, поражаясь её величию.

От кого же древние строители пытались защититься такими высоченными стенами?

В Юрьеве-Польском ему рассказывали, что когда-то люди воевали друг с другом. Чтобы не быть порабощёнными, строили стены, возводили лестницы, катапульты, стенобитные машины. Чем выше была преграда, тем больше шансов у защитников.

По мнению Руслана, это всё были сказки. Ведь в последнюю войну стены никого не спасли. Людей не спасло вообще ничего. Он верил, что эти стены возводили, чтобы удержать что-то внутри. Но однажды оно вырвалось — из крепостей, монастырей, городов — и помогло уничтожить мир. Тогда люди стали селиться за покинутыми стенами, скрываясь от чудовищ, рыщущих в поисках последних живых душ.

За этими мыслями Руслан дошёл до распахнутых ворот и замер, вглядываясь внутрь. Среди святых и благочестивых храмов пряталось нечто. Если бы он мог говорить, попытался бы описать сгусток мощной, клубящейся тьмы. Но слов не находилось. Это было ужасающе прекрасно. Взгляд приковало, душа потянулась. Руслан забыл про холод и боль. Его влекло вперёд, в этот притягательный кошмар. Шаг, ещё один. Ворота становятся ближе. Арка нависает. Если он переступит порог… Обратного пути не будет.

Ничто не могло его отвлечь. Ни пронизывающий ветер, ни снежинки, облепившие лицо, ни сведённые холодом конечности.

И вдруг воздух разорвал яростный, торжествующий рык. Хорь, застрявший в крошечной лодке, вырвался на свободу. Руслан вздрогнул, моргнул, словно сбрасывая морок, и разорвал взглядом зыбкую связь с неведомым злом, что пряталось в древних стенах кремля. Он резко оглянулся.

Хорь шагал за ним, припадая на окровавленную лапу. Ржавая обшивка лодки не удержала зверя — голод гнал его вперёд, сильнее боли, сильнее инстинкта самосохранения. В глазах твари горел холодный, голодный огонь. Добыча ослабла. Осталось догнать. Вонзить клыки. Насытиться.

Руслан бросился вдоль стены, словно только сейчас обрёл власть над своим телом. Там, за поворотом, быть может, есть спасение. Но он знал — он лёгкая добыча. Измученное, обездвиженное ужасом тело не выдержит долгого бега. Уже через десяток шагов он замедлился, перешёл на шаг, а потом застыл. Мороз пробирал до самых костей, сковывал не только мышцы, но и саму душу. Теперь никакая одежда, никакая скорость не могли его спасти.

В умирающем сознании вспыхнула безумная галлюцинация — далёкое, призрачное жужжание мотора «Хаммера». Спасение? Или последняя насмешка разума на грани гибели?

Руслан вышел на перекрёсток, где заканчивалась стена. Он медленно заглянул за угол — и вдруг криво усмехнулся. Если смерть неизбежна, встретить её лучше лицом к лицу.

Он развернулся к твари.

Хорь, припадая на окровавленную лапу, замер в напряжённой готовности. Кровь капала на снег, но зверь не ослабел. Он мог преследовать жертву хоть сутки напролёт.

Руслан едва успел дёрнуться, когда хорёк прыгнул…

* * *

Софья вытащила из бардачка «Кедр-Б» и едва не всадила очередь в тварь через крышу, но сдержалась. Ещё полсотни километров до Ярославля, а в дырявом кузове зимой не выжить. И потом, одного-двух выстрелов может не хватить — кто знает, как эта тварь закрепилась там наверху? Можно разрядить весь магазин и ни разу не попасть.

Хорошо хоть, что зверь вцепился в арматуру, приваренную к корпусу «Хаммера», а не вгрызался когтями в металл. Софья потянулась к окну, собираясь прицельно расстрелять хоря, но снова передумала. Наугад его не убьёшь, а разъярить — раз плюнуть. Легко лишиться руки, которая вместе с «Кедром» отправится в путешествие по желудку зверя.

Нет, так не пойдёт! Нужно избавиться от твари иначе.

Софья бросила взгляд на дорогу, надеясь найти способ скинуть монстра с машины, но вокруг были лишь редкие кусты да скрюченные деревья. Внезапно «Хаммер» едва не врезался в завал: двухэтажное деревянное здание, много лет назад обрушившееся от старости, перегородило дорогу гнилыми брёвнами. Напротив стоял ещё один покосившийся дом, который, казалось, был готов рухнуть от одного порыва ветра.

Что делать?

За завалом белели стены кремля. Если объехать справа, можно выйти к озеру, где сейчас убегает Руслан. Времени у него — крохи. Как и у неё. Надо бы вернуться, попытаться догнать мальчишку по льду... Вот только ни времени, ни нормального льда! Эти грёбаные клыки-торосы... Пока «Хаммер» обходит их, хорь догонит Руслана.

Софья выругалась и вдавила педаль газа в пол. Некогда раздумывать! Озимов слишком мал, чтобы справиться с двумя тварями. Для него сейчас решают всё — секунды! А она, чёрт подери, не может справиться даже с одним зверем!

— К чёрту! — взревела девушка.

— Осторожнее, желания имеют свойство сбываться, — раздался вдруг тихий, насмешливый голос.

— Пшёл ты! — рявкнула Сова, резко крутанув руль.

«Хаммер» рванул прямо в покосившийся дом. Сверху истошно заверещал хорь — видно, когти зацепились за арматуру, не давая ему спрыгнуть.

— Лови, тварь! — выдохнула Софья с хищным азартом.

Железный монстр ворвался в здание с оглушительным треском, разбрасывая гнилые брёвна, кирпичи, мебель. Вспыхнуло облако пыли и щепок, стены разлетались, одна за другой. Наконец, машина прорвалась наружу, оставив за спиной развалины.

Софья резко ударила по тормозам. С капота посыпались серые обломки дерева, клубы известковой пыли окутали воздух. Она прищурилась, всматриваясь в развалины, и потянулась к окну, готовая всадить в тварь остаток обоймы.

Из-под обломков выползал силуэт. Хорь шатался, тяжело переваливаясь на лапах. Он попытался завыть, но вместо этого вырвался низкий, клокочущий звук. А потом дом рухнул. Просто накренился, как подкошенный, и с глухим треском обрушился на зверя.

— Вот тебе и подарочек, друг, — прошептала Софья, вжимая педаль газа в пол. Там, на набережной, её ждал маленький мальчик, которому сейчас, возможно, оставались считаные секунды. Нужно торопиться.

— Ох, задобрила, Совушка... — прошелестел рядом тихий, насмешливый голос.

Софья вздрогнула, но не отвлеклась. Уже у кремля она собиралась свернуть вправо, к озеру, но в последний момент резко крутанула руль влево. Дорога оказалась перекрыта обрушившейся стеной.

— Чёрт! Лука! — рявкнула она, направляя машину в объезд. — Ну, где же твоя помощь?!

В её голове звучал насмешливый голос юродивого, и она яростно передразнила:

— «Возьми пацана, он пригодится! Я помогу!» Ну да, конечно!

Машина вылетела обратно на Ленинскую улицу, и тут Сова на мгновение растерялась. Башня кремля маячила впереди, стена вот-вот закончится, но дальше шло несколько съездов. Какой выбрать? Какой приведёт к Руслану? Она резко притормозила перед ближайшим поворотом, но сквозь нагромождение зданий не видела, куда он ведёт. Ошибиться означало потерять драгоценные секунды — а у мальчишки этих секунд почти не осталось.

Софья сжала руль, чувствуя, как время утекало, как оно превращалось в минуты, ускользая, как песок сквозь пальцы. Её пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. И тут она заметила его. Чёрная фигура в капюшоне стояла чуть дальше, на ржавом остове старого автомобиля. Лука.

— Лука! Сука! — крикнула она, и в голосе прорвалось что-то неожиданное. Не только злость, но и отчаяние. Глаза вдруг защипало, и она смахнула влагу со щёк, одновременно прибавляя скорость. Улыбнулась сквозь слёзы.

— Помог, Лука! Помог!

Фигура молчала, лишь подняла руку, указывая нужный поворот.

— Спасибо! — выдохнула Софья и крутанула руль. Дорога пошла вдоль стены, плавно заворачивая направо. Ещё пятьдесят метров, и... Из-за угла, пятясь, вышел Руслан. Он был похож на мокрого котёнка — измученный, дрожащий, едва передвигающий ноги. Но живой. Живой. Софья прикусила губу, не позволяя себе раскиснуть. А потом закричала, зная, что он её, скорее всего, не услышит:

— Руслан! Отойди с дороги!

Но мальчик всё же повернул голову, будто почувствовал её голос. Посмотрел прямо на неё. И... ухмыльнулся. А затем резко отпрыгнул в сторону. В ту же секунду на его место прыгнула тварь. Хорь, сосредоточенный только на жертве, не учёл одного: наперерез ему нёсся зверь побольше. Громадный, чёрный, покрытый сталью.

«Хаммер».

Софья вся напряглась, когда машина ударила зверя. Хоря отбросило в сторону, он взвизгнул, завращался в воздухе. А затем колёса настигли его, смяв, раздавив, как тряпичную куклу. Софья ударила по тормозам. Руслан, спотыкаясь, забрался в машину, судорожно цепляясь за мешки. Пытался что-то сказать, но вместо слов из него вырвался лишь сдавленный стон. Его зубы громко выбивали дробь, губы посинели, словно покрытые инеем.

— Молчи! — велела Софья. — Грейся!

Она круто развернула руль, направляя «Хаммер» на выезд из города. Затем скользнула взглядом по мальчику.

— И… это… раздевайся! Полностью!

Руслан даже не попытался возразить. Только неловко зашевелился, пытаясь стянуть с себя промёрзшую, ледяную одежду, липкую от пота и холода. Софья смотрела искоса. Видела, насколько он худ, как бледна его кожа. Но когда её взгляд опустился ниже…

Она чуть не вскрикнула.

На месте пупка Руслана красовался жирный, крестообразный шрам. А по всему телу тянулись маленькие, круглые отметины. Будто когда-то давно в его кожу вонзались иглы. Или… штыри. Блестящие хромированные штыри, плавно переходящие в шланги.

Сова сглотнула, но ничего не сказала. Лишь сильнее вжала педаль газа, унося их прочь от этого проклятого города.

Глава 10. Спасс

И хотя из попытки захвата своевольных пацанов ничего не вышло, Константин Семёнович улыбался. Тонкая, едва заметная улыбка тронула его обветренные губы, собирая морщины у глаз в паутину. Он вообще имел привычку улыбаться после каждой неудачи — не из мазохизма, а из глубокого, почти философского понимания, что любое поражение — явление временное, как дождь в засушливый сезон. Для умного человека, вроде Спасса, с его холодным, расчётливым умом, не составляло труда найти в любом поражении огромные и даже, пожалуй, жирные плюсы, которые можно обратить себе на пользу, словно он алхимик, превращающий свинец в золото...

Вроде бы свободолюбивые мальчишки одержали над старым майором яркую и несомненную победу, ускользнув сквозь его пальцы, как вода из решета, но Спасс радовался, поглаживая рукоять своего потрёпанного «Макарова». Он узнал много нового, что в дальнейшем, если правильно распорядиться информацией, даст мужчине огромное преимущество. А Константин Семёнович всегда умел распоряжаться информацией.

Например, Константин выяснил, что варвары — так нефтяники презрительно называли кочевников и рыбаков, обитающих на окраинах цивилизации, — уже знают о смерти Черноморова и Кизляка, чьи тела сейчас, вероятно, уже клюют вороны. А также — что «Приют забытых душ», это всё ещё крепкое здание бывшего древнего монастыря, теперь не принадлежит проживающей в Ярославле группировке. Конечно, весь сброд, обитающий в окружающих город пустошах, куда твари бегут из радиоактивных мест, теперь поймёт, что от банды нефтяников откололся большой и сочный кусок, и она стала менее опасной, как раненый зверь — всё ещё смертоносный, но уже уязвимый. Это вызовет волну неуважения и явного пренебрежения к представителям Ярославля. Нарушатся кое-какие сделки с «бандерлогами», возможно, в некоторых деревнях нападут на членов сообщества, как шакалы нападают на раненого льва. Но!

Для Спасса это большой плюс! Он почувствовал, как внутри разливается тепло предвкушения.

Власть атамана Арушукова, этого самодовольного борова с золотой цепью на шее, ослабнет. Появятся недовольные, шепчущиеся по углам, готовые поддержать нового лидера. А что касается дикарей, то они потянутся к отнятому наглостью и подлостью «Приюту», набьются внутрь, как сельди в бочке, привлечённые теплом и относительной безопасностью, и станут праздновать, веселиться и радоваться своей мнимой победе. А когда нефтяники отобьют «Приют» обратно — а они отобьют, Спасс лично об этом позаботится — эти беженцы с наглыми детишками, что посмели убить Черномора и Кизляка, окажутся в руках Спасса в ещё большем количестве, чем до этого. Как рыба в сети.

Пока что все складывается на редкость хорошо: атаман потеряет абсолютную поддержку подчинённых, его авторитет даст трещину, а эти маленькие ублюдки ещё получат своё, причём ответ нефтяников будет во сто крат яростней и злее, словно удар кнутом после долгого замаха.

Ещё Спасс узнал, что раз в год, на зиму, когда холод становится безжалостным убийцей, оборванцы в лице охотников и рыболовов объединяются под общим командованием, словно дикие псы, сбивающиеся в стаю перед лицом опасности. Вопрос «чьим?» даже не возникал, ведь было совершенно очевидно: такие «перекати-поле», как охотники, с их вечно блуждающим взглядом и неспособностью усидеть на месте, вряд ли способны сплотить вокруг себя большую группу и уж тем более держать её в ежовых рукавицах. Видимо, «обезьянки» объединяются под руководством кого-то из рыбаков и, наверное, где-то в окрестностях большого водоёма, ведь эти водоплавающие очень не любят надолго покидать свои ржавые корыта, свои плавучие крепости.

А о чем это говорит? О том, что у них есть база. Постоянная, укреплённая, с запасами. И если найти её... Константин Семёнович улыбнулся шире, представляя все возможности, которые открывало это знание.

И зимой их всех можно застать в одном месте. Одна зимняя база — одна цель, вместо десятка. Константин Семёнович почувствовал, как внутри разгорается предвкушение, словно угли, на которые плеснули бензином.

Конечно, они могут и даже будут обороняться, драться, как загнанные в угол звери — с отчаянием и яростью обречённых. Но что могут их примитивные копья и стрелы против настоящих ружей и автоматов нефтяников, против смертоносного железа, выплюнувшего тысячи пуль ещё до Катастрофы? А также против железных автомобилей, этих бронированных чудовищ, которых у нефтяников — целый парк, заботливо поддерживаемый в рабочем состоянии механиками, помнящими старый мир? Гул моторов против воплей дикарей, сталь против плоти.

Существовала, конечно, возможность, что припрятанное в недрах проржавевших кораблей рыбаков и обшарпанных кунгов охотников окажется посерьёзнее виданных ранее самодельных ножей, копий из арматуры с зазубринами, «гвоздатых» дубинок, имитирующих бейсбольные биты, и самопальных арбалетов, собранных из автомобильных рессор и лыжных палок. Но Спассу, с его военным

Если не иметь под боком пару покинутых военных баз с нетронутыми арсеналами, то очень сложно разжиться оружием в разрушенном мире, где каждый патрон на вес золота, а каждый рабочий автомат — сокровище, передаваемое по наследству.

Другими словами, если «обезьянки» заново изобретают оружие, вытачивая наконечники из металлолома и натягивая тетивы из сухожилий, то вряд ли у них имеется неумолимое и неимоверно мощное творение индустриального мира, закат которого случился двадцать лет назад в огне и крови. Если они пытаются выстругать из палки копье, зазубривая его осколками стекла, то ни разу в жизни не пользовались простым «калашом», этой легендарной машиной смерти, способной работать даже в песке и грязи. А о станковом пулемёте, способном выкосить целый отряд в считанные секунды, могли слышать только в сказках, рассказанных ещё не до конца одичавшими взрослыми, у костров в долгие зимние вечера.

— Ничего, утырки мелкие, — еле слышно прошептал Спасс, глядя, как на фоне снежной бури, бушующей за окном, словно разъярённый зверь, раскачивается перед ним потрёпанная ёлочка, висящая на зеркале заднего вида — когда-то пропитанная ароматизированным веществом, давным-давно выветрившимся, оставив лишь пластиковый скелет воспоминания о прошлом мире. — Ничего! Когда-нибудь у старого майора время появится и на вас. А то, ишь, разбаловались, чертяки! К ним с протянутой рукой, как к людям, а они, как варвары, — дубину с гвоздями в лицо… Вот удивятся, когда мы приедем с «Утёсом» на броневике. Суки!

Его пальцы непроизвольно сжались, словно душили невидимую шею.

— Простите, Константин Семёнович, вы что-то сказали? — спросил водитель Семён Орешкин, не отрывая взгляда от занесённой снегом дороги. Широкоплечий, с квадратной челюстью и глазами цвета мокрого асфальта. Мужик и боец крутой, прошедший огонь и воду, но... не подходящий для обработки. Слишком честный и преданный лишь атаману, как собака своему хозяину. Пока авторитет главаря не подорван, с этим типом лучше и не разговаривать о смене режима, вернее, атамана... Такие, как Орешкин, сначала бьют, а потом спрашивают.

— А? — переспросил бывший майор и поднял брови в деланном удивлении. Пятидесятилетний мужчина даже не повернул головы, продолжая смотреть холодными, льдистыми светло-серыми глазами, похожими на осколки замёрзшего озера, сквозь окно «Тойоты» на заснеженную местность и проплывающие мимо силуэты мёртвых автомобилей и домов, стоящих вдоль Ярославского тракта. Остовы цивилизации, скелеты прошлого, занесённые снегом, как саваном.

Спасс с бойцами ехали домой, автомобиль был нагружен шкурами и мясом — добычей, которая позволит пополнить запасы и пережить ещё одну зиму, если и в других местах торговля удачно сложится, и вроде бы, несмотря на поражение от пацанов, они возвращались в Ярославль с выполненной задачей, тяжело гружёные, но целые. Мужики были довольны, что варвары их не убили, а даже выполнили свою часть сделки, обменяв мясо на бензин и патроны, и только Спасс, глядя на заснеженный пейзаж, расставлял по гигантскому шахматному полю неизвестные ранее фигуры, планируя ходы на много шагов вперёд. Два года он уже в составе нефтяников, не торопясь пробирался наверх, как паук по стене, и почти смог стать правой рукой атамана Арушукова, заслужив его доверие и расположение. А вот чтобы самому стать атаманом и занять место главаря нефтяников, все эти два года Константину не хватало информации, которую бывший майор и узнал в течение сегодняшнего рейда к Рыбинску.

— Ты что-то сказал? — повторил Семён, не отвлекаясь от дороги. Ветер налетал порывами, и «Тойоту» слегка покачивало на снежной каше. Его руки крепко сжимали руль, взгляд метался между фарами и темнотой впереди.

— Не-не, так… о своём думаю, — пробормотал Константин, качая головой. Несколько секунд он молчал, потом вдруг протянул руку и осторожно положил ладонь на предплечье водителя. Его пальцы были ледяными. — Семён, давай Гвоздя поменяй.

Орешкин усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Так это… — он хмыкнул, — Дениске ещё полчаса дежурить. Мы ж по два часа за пулемётом.

— Давай, Семён, — голос Спасского стал твёрже, почти приказным. — Вьюга не утихает. Люди быстро выматываются. Сменим постового через час. Ты согласен?

Семён неопределённо протянул:

— Э-э-э…

Он бы возразил, но связываться со Спасом и перечить ему было не лучшей идеей.

— Ладно, Константин Семёнович, — нехотя согласился он.

— Вот и молодец, — кивнул Спасс, когда машина остановилась.

Дверь хлопнула, внутрь ввалился окоченевший Гвоздев. Его борода была покрыта инеем, а плечи и капюшон — снегом. Он встряхнулся, вытирая рукавом лицо, и с тяжёлым вздохом опустился на водительское сиденье. В машине было тепло, но пробирающий до костей холод всё ещё сидел в его теле.

Спасский, заняв место рядом, не торопился начинать разговор. Он сперва убедился, что Денис немного согрелся, а затем, почти незаметно, расстегнул куртку и снял в кармане «ПМ» с предохранителя.

— Денис, я давно за тобой наблюдаю, — начал он, словно между делом.

Гвоздь молчал. Он смотрел вперёд, будто даже не слышал собеседника. Лицо у него было каменное, но в глазах что-то блеснуло. Спасс хотел бы щёлкнуть пальцами перед его носом — проверить, здесь ли он, в машине, или остался там, в вьюге, на посту.

— И знаешь, что я заметил? — Константин Семёнович сделал паузу. Тишина. Гвоздев не спросил: «Что?» Спасский чуть склонил голову, усмехнулся:

— Ты хороший

Денис, как нарочно, продолжал молчать.

— И ещё, — добавил Спасс, — ты не умеешь скрывать эмоции.

Гвоздев чуть заметно шевельнул губами.

— Так вот… — продолжил Константин. — Я вижу, что временами ты очень недоволен нашим атаманом.

— Это так заметно? — глухо пробормотал Гвоздь.

— Бросается в глаза тем, кто умеет наблюдать, — отозвался Спасс и довольно выдохнул. Он нашёл зацепку.

— Я предупреждаю, Константин Семёнович, — неожиданно резко ответил Гвоздев. Голос его был тихим, но в нём звучала угроза. Он даже не повернул головы, но воздух в машине будто сгустился.

— Я не собираюсь перед вами отчитываться о своих эмоциях, — продолжил он, напряжённо. — Мне плевать, что думаете вы, атаман и все остальные в радиусе ста километров.

Спасский слушал внимательно, не перебивая.

— Мне было наплевать, что Арушуков привлекает детей на службу, ломает их, мучает. Наплевать, что он приказывает убивать сирых, убогих, больных, стариков… Мне на это чихать с высокой колокольни.

В этот момент Гвоздь выдохнул. Казалось, он выплёвывает не просто слова, а что-то, давно застрявшее в груди.

— Но вот за то, что он наказывает по всей строгости людей, которые у него служат, которые доверились ему, — его голос сорвался на хрип. — Которые бросили всё и пошли за ним… За то, что он расправляется с теми, кого сам же решил защищать… я б его…

Гвоздев сжал руль так, что костяшки побелели.

— В первый раз он казнил бойцов за то, что какая-то баба взорвала цистерну, а её не поймали. Во второй — расстрелял экипаж машины, потому что они не смогли перехватить кого-то на армейском тягаче.

Он глубоко вдохнул, но этого было мало. Злость, обида, горечь — всё смешалось внутри.

— Но если он ещё кого из нас… из наших братьев накажет, я либо уйду, либо…

Пальцы скрипнули по рулю.

— Либо за себя не отвечаю.

Тишина в машине стала оглушающей.

Вот это накипело у человека.

Константин отчётливо помнил ту промозглую ноябрьскую ночь, когда они всем отрядом преследовали тягач чужаков. Тусклый свет фар вырывал из темноты куски разбитой дороги, а холодный ветер швырял в лицо колючий снег. Несмотря на численное превосходство, они упустили добычу. Арушуков тогда рвал и метал — его перекошенное от ярости лицо, освещённое пламенем костра на стоянке, навсегда врезалось в память. Ещё бы — всего неделю назад какая-то неуловимая тень взорвала их главную цистерну с газом и угнала любимый «Хаммер» атамана, начищенный до блеска, с хромированными дисками и турбированным двигателем, который Арушуков холил больше, чем некоторых своих людей.

Спасс застыл с приоткрытым ртом, ошеломлённый столь развёрнутой исповедью бойца. За грубой внешностью Дениса, за этими шрамами, покрывающими его лицо, словно паутина, за вечно прищуренными глазами, оказывается, скрывался острый ум. Майор никак не ожидал, что человек, которого он всегда считал примитивным исполнителем, способен не просто складывать слова в предложения, а выстраивать сложные мысли, облекая их в безупречную речь. Впрочем, не все люди раскрывают свою истинную суть. Константин знал это по себе — сколько масок он сам сменил за эти годы? Этот неожиданно эмоциональный рассказ дал майору новые фигуры для его мысленной шахматной доски, где каждый человек был лишь пешкой в большой игре.

— И не надо на меня так смотреть, Константин Семёнович! — Денис буркнул, не отрывая взгляда от дороги. Его руки, покрытые мозолями и шрамами, до побелевших костяшек сжимали руль. — Мне плевать на атамана и на вас тоже, если ему плевать на своих братьев. Ясно?

— Э-э-э... — Спасс нервно облизнул потрескавшиеся губы, лихорадочно просчитывая варианты. — Вот сейчас, Денис, ты верное слово сказал! Братья! — Он ударил кулаком по приборной панели, отчего старая «Тойота» словно вздрогнула. — Молодец! Одобряю, хвалю и поддерживаю! И присоединяюсь к твоим претензиям! И возмущаюсь вместе с тобой!

Спасс для убедительности энергично закивал, когда Гвоздь хмуро и недоверчиво покосился на бывшего майора.

— Я тоже не согласен с ним! — продолжал Константин, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Нельзя унижать своих братьев! Одно ведь дело делаем! Для него ведь стараемся, рискуем жизнями, а он... из-за каких-то пришлых наказывает своих. Близких. Братьев! Это точно! Точно говоришь, Денис!..

Гвоздев ещё сильнее сдвинул брови, отчего они превратились в одну сплошную линию, и вдруг резко крутанул руль, отчего Спасса с силой мотнуло и ударило о дверь. Боль пронзила плечо, но Константин сдержал стон. Снаружи, сквозь вой метели, послышались приглушенные звуки — скорее всего, отборный мат Орешкина, который тут же застучал кулаком по кабине так, что металл загудел:

— Вы там совсем с ума посходили, идиоты? — его голос, искажённый ветром и металлической обшивкой, звучал как из преисподней.

— Ты мне не юли, Константин Семёнович, — буркнул Гвоздь, и его глаза в полумраке кабины блеснули, как у хищника. — Не надо за мной слова повторять, словно попугай. Я же отлично вижу, что ты и сам нашим атаманом недоволен. — Он сбавил скорость, пропуская перед машиной тёмную фигуру, возможно, бродячую собаку. — Ваши пламенные споры нет-нет, да и за пределы стен вокзала просачиваются. Стены-то тонкие, а голоса у вас громкие, особенно когда самогон развязывает языки.

Денис кивнул в сторону бушующей вьюги за окном «Тойоты», где снежные вихри танцевали в свете фар, словно

— Меньше часа — и будем на месте. Ну? Есть чего сказать-то? Сейчас самое время для откровенности — только ты, я и эта проклятая метель.

— Э-э-э... — Спасский в очередной раз удивился сообразительности Гвоздя и вдруг махнул рукой, словно отбрасывая последние сомнения. Действительно, лучше поведать Денису всё, а если будет противиться — то и пристрелить недолго. «ПМ», лежащий под курткой, приятно холодил кожу, напоминая о своём присутствии.

— Не ожидал, Денис... — начал Константин, но Гвоздь вновь перебил, не дав закончить фразу.

— Чего не ожидал-то? А? — в его голосе прозвучала горечь. — Что в этой богом забытой дыре встретишь умного человека? — Спасский пожал плечами, и Денис хмыкнул. — Так среди головорезов выжить легче, если ты умнее их, но прикидываешься своим. Разве нет?

Он на мгновение оторвал взгляд от дороги, и Константин увидел в его глазах отблеск прошлой жизни.

— Мне восемнадцать было, когда вся эта радиоактивная хрень накрыла мир. — Голос Дениса стал тише, в нём появились нотки, которых Спасс никогда раньше не слышал. — Я окончил МГУ по специальности… А! Да не важно! Я в Ярославль к девушке ехал! Познакомились в Сети и решили встретиться! Встретились, чёрт возьми! Вместо девушки срань эта вокруг! Девушки нет, а я… А я живой и, надеюсь, ещё поживу. Но если атаман будет каждого провинившегося брата под каток своего гнева кидать, то сомневаюсь в долгой жизни что-то. Не! Уйду! Старый атаман стал! Старый, жадный и глупый! И людьми, за чей счёт кормится, не дорожит! Уйду, и все!

— Стой! — резко взмахнул рукой Спасский, и Денис инстинктивно вдавил педаль тормоза в пол. «Тойоту» безжалостно закрутило на обледенелой дороге, словно в жестоком танце со стихией. Даже противоскользящие цепи, натянутые на покрышки, казалось, лишь усугубили ситуацию. А затем, будто по воле какого-то каприза судьбы, машина внезапно обрела сцепление с дорогой и замерла, вздрогнув всем корпусом.

Сзади, по инерции, через крышу автомобиля перелетел Семён, на мгновение зависнув в воздухе на фоне серого зимнего неба. С глухим ударом он приземлился на капот и, не удержавшись, скатился на заснеженный асфальт. Его отборный мат, хлёсткий и изобретательный, разрезал морозный воздух, наверняка достигнув самых отдалённых уголков округи. Когда Орешкин поднялся на ноги, его лицо, перекошенное от ярости, украшала алая ссадина, из которой сочилась кровь, оставляя яркие следы на бледной от холода коже. У его некогда щегольских солнцезащитных очков безнадёжно сломалась дужка.

Но Спасский молча указал ему наверх, и, что удивительно, Орешкин, подавив вспышку гнева, покорно полез обратно в кузов. Майор же, наклонившись к Денису, произнёс почти шёпотом:

— Я не это имел в виду. Трогай потихоньку.

«Тойота» вновь двинулась с места, разрезая колёсами нетронутый снег, а Спасский заговорил тихо и вкрадчиво, словно исповедник, принимающий признание:

— Стой — в смысле, не уходи пока из ордена. Не надо. Я, как видишь, тоже во многом не согласен с нашим дорогим атаманом. — Он сделал паузу, глядя в окно на бесконечно падающие снежинки. — Но что я сделаю один? Мне, как и тебе, придётся уйти, но... Но что, если нас будет больше?

— Больше? — переспросил Денис, и в его голосе проскользнули нотки любопытства. Разговор явно начал интересовать его, как рыбака интересует неожиданно клюнувшая крупная рыба.

— В смысле, если нас, таких, как ты и я, несогласных, окажется больше? — Спасский произнёс это с особым ударением, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— Трое? — простодушно предположил Денис.

— Больше, — бывший майор отрицательно покачал головой.

— Четверо?

— Много больше, Денис! — В глазах Спасского вспыхнул огонь азарта. — Как минимум половина ордена!

— А-а-а... — протянул Денис, словно перед ним открылась новая перспектива. — Ну, тогда мы сможем сказать Арушукову, что не согласны с ним! Точнее, пойдём и скажем!..

— Погоди, Денис, не мчись вперёд паровоза! — Спасский предостерегающе поднял руку. — Я сейчас не об этом.

Гвоздь замолчал, теперь его глаза выражали куда больший интерес, чем раньше. Машина медленно продвигалась по заснеженной дороге, а вокруг них кружил в безмолвном вальсе густой снегопад.

— Чтобы пойти и сказать что-то, для начала нам надо знать, что таких, как мы с тобой, много. Понимаешь? — Тот кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Вот в этом мне и нужна твоя помощь! Понимаешь? — Боец опять кивнул, на этот раз увереннее.

— Что надо от меня? — спросил он прямо, как человек, привыкший к чётким приказам.

— Да ничего особенного, — небрежно махнул рукой Константин, словно отгоняя невидимую муху. — Ничего страшного. Просто между делом поговорить с мужиками и выяснить, одобряют ли они действия атамана или нет.

— И всё? — удивился Гвоздь, и в его голосе прозвучало лёгкое разочарование.

— Ну, ещё — помогать мне, если понадобится твоя помощь, — видя, что Денис нахмурился, сдвинув брови подобно грозовым тучам, Спасс поспешно добавил: — Ничего неправильного и запретного! Всё ради братьев, Гвоздь! — Он положил руку на плечо водителя. — Просто тем мужикам, что верят атаману, я не могу верить. Они же всё ему сольют! Понимаешь?

— Это точно, — кивнул Денис с видом знатока человеческих душ.

— Ну как? Договорились? — вновь спросил Константин, и в его голосе звучала почти отеческая забота. — Могу я рассчитывать на твою помощь? А? Всё ради братьев. Только ради них и их блага…

Денис некоторое время молчал, словно взвешивая

— Это да. Это можно. — Его голос окреп. — Ради братьев — всё что угодно!

А Спасский вновь смотрел за стекло, туда, где падал обильный снег, укрывая землю белым саваном. Его губы тронула едва заметная улыбка — улыбка шахматиста, чья фигура только что заняла стратегически важную позицию на доске. Пешка встала именно туда, где ей и следовало быть по его замыслу.

— А знаешь, — Спасс очень тихо, почти неуловимым движением вернул на место курок своего «ПМ». Металл скользнул по металлу с едва слышным щелчком, который потонул в шуме двигателя. Тяжесть оружия в кармане куртки теперь ощущалась иначе — не как угроза, а как отложенное решение.

Хорошо, что он не ошибся в Гвоздеве. В полумраке салона Константин украдкой изучал профиль водителя. Может, тот когда-то давно и был умным — в те времена, когда коридоры МГУ ещё хранили отголоски его шагов, когда учебники не были просто макулатурой, а будущее казалось ясным и предсказуемым. Но прошло уже двадцать лет после той жизни, после тех аудиторий и профессоров в потёртых пиджаках.

Время, проведённое в обществе подонков, безжалостно даже к самым умным парням. Оно стирает острые грани интеллекта, как река сглаживает камни. Спасский видел это не раз — постепенно начинаешь думать, как все вокруг. Простыми категориями — еда, секс, сон, основные потребности... Выживание вытесняет размышления. Говоришь, как они, — все чаще матом, да попроще, чтобы не выделяться, чтобы стать своим в стае. А потом, опять же как они, почти перестаёшь думать. Мозг словно покрывается коркой льда — тонкой, но достаточной, чтобы приглушить все сложные мысли.

За окном снег падал всё гуще, превращая мир в размытую акварель из белого и серого. Ветви деревьев гнулись под тяжестью снежных шапок, а дорога впереди казалась бесконечной белой лентой, уходящей в никуда.

— Знаешь, у меня есть история о братьях, — заявил Константин Семёнович, и его голос в тишине салона прозвучал неожиданно тепло, почти интимно. Он чуть повернулся к Денису, и морщины на его лице в тусклом свете приборной панели казались глубже обычного. — Хочешь послушать, пока едем?

— Правда? — удивился Денис, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность, как у ребёнка, которому обещали сказку.

Раньше ему и дела не было до какого-то странного пришлого майора. Просто очередной мужик с прошлым, каких много. Но сейчас, когда они остались вдвоём в кабине, отгороженные от внешнего мира стеной падающего снега, что-то изменилось. А теперь вдруг подумалось: ведь человеку уже к пятидесяти — лицо избороздили морщины, в волосах серебрится седина, а в глазах застыла та особая усталость, которую не смывает даже сон. Почти восемнадцать лет после катастрофы он где-то шатался, и что-то с ним происходило до того, как он «нарисовался» в Ярославле.

Денис украдкой бросил взгляд на руки Спасского — крепкие, с мозолями и старыми шрамами, руки человека, который многое пережил. У него должна быть своя история, ведь не может человек появиться ниоткуда, верно? Это как с рекой — всегда есть исток, даже если его никто не видел.

И Денис кивнул, сбавляя скорость, чтобы лучше слышать:

— Хочу! — в этом коротком слове прозвучала не просто вежливость, а искреннее желание узнать что-то новое, что-то настоящее в этом мире, где правда давно стала роскошью.

Машина продолжала свой путь сквозь снежную завесу, а внутри салона, в этом маленьком островке тепла, готова была родиться история — мост между двумя людьми, которые ещё вчера были почти чужими.

Глава 11. Гнилое место

— Свято-Успенский собор во Владимире, — начал свой рассказ мужчина, — это место, о котором говорят как о прекраснейшем памятнике белокаменного зодчества XII века!

«И издалека ты увидишь белоснежный храм на горе, и станет он тебе путеводной ниткой, и приведёт в хоромы божие, отмеченные печатью тишины и безопасности, и сможешь укрыться там на веки вечные, путник!» — такие слова поведал ему добрый бурят, встреченный по пути. Константин долго шёл к этому храму, почти уверовав в сказку, рассказанную бурятом.

Однако его вера укрепилась, когда он увидел, что собор и весь храмовый комплекс во Владимире населены людьми. Эти люди приютили бедного майора Спасского, который потерял жену и дочерей и смертельно обозлился на Бога, но всё ещё не терял надежды спасти свою семью с помощью этого чудесного места.

Но рассказ не об этом.

Больше полугода Константин смиренно жил в монашеской обители, питаясь хлебом, выращенным на крутых склонах Владимирского холма, и водой из кристально чистых подводных источников. Он вкушал сочное мясо неведомых зверей, происхождение которых монахи отказались раскрыть. Спасский восстанавливался. Из тощего дистрофика он превратился в стокилограммового бугая, наверстав вес, потерянный в изнурительном путешествии через Сибирь.

Всё это время он слушал и смотрел… И кое-что он видел, ведь незамутнённый верой разум судит более трезво. Мозг, словно после долгого сна или затяжной болезни, просыпается и начинает работать в полную силу, замечая вещи, которых раньше не заметил бы.

Например, он узнал, что монахи не всё добывают и выращивают на своём священном холме. Среди них были люди, которые покидали город и надолго уезжали в неизвестные края, а затем возвращались с «добычей». Однажды Спассу довелось пройти мимо узкого окна-бойницы, выходящего на разрушенный город, когда «купцы», так они себя называли, вернулись. Из крытых телег они вывели людей — испуганных, грязных и зачуханных… Зачем? Лишь к вечеру Константин понял для чего!

В общей столовой, когда он придвинул к себе миску вкусно пахнущей похлёбки с большим и сочным куском мяса, Спасс обратил внимание

Константина охватило отвращение, когда он осознал, что за мясо с таким удовольствием поглощал всё это время. Однако ему пришлось скрыть свои эмоции и продолжать есть, чтобы не быть съеденным. Если бы он попытался уйти или воспротивиться, его бы не отпустили и всё равно съели бы. Поэтому он притворился, что не понимает, и всем своим видом показал, что страстно ждёт того, ради чего пришёл сюда: воскрешения своей жены и дочерей, которых потерял в тайге три года назад.

Он ел мясо и ждал, когда придёт его час, и его посвятят в братья. Для этого его отправят из мужского монастыря в Свято-Успенский собор, где шесть братьев высшего сана проведут ритуал, после которого он станет «своим». Всё это время Спасс подмечал, где лежит оружие, воровал его и прятал.

И вот наконец этот день настал. Странная смесь отвращения к вере и желания наказать фальшивых служителей культа помогла Спассу вытерпеть отвратительные мессы и не менее омерзительные обеды с человечиной. Наконец, Бог его услышал. Священники высшего сана обратили внимание на взрослого мужчину, который смиренно почитает их веру и образ жизни, и пригласили его на главный обряд, открывающий путь послушнику для полноценной интеграции в их общество.

Майор был вне себя от радости, когда это случилось, но оковы смирения были слишком крепки. Он не мог выдать своих настоящих чувств, пока не попадёт на главный праздник, который готовили в Храме. Искушение убивать было велико, но память о жене и дочках была ярче и сильнее. Он хотел помочь им, поверил в святость людей и храмов, но плесень и гниль человеческих грехов оказались сильнее. Они выдержали испытание ядерной войной и заразили местное население.

Чтоб его!

В белокаменном соборе, расписанном фресками Рублёва и Чёрного, почти скрытыми копотью и сажей костров, горящих прямо в храме, бывшего майора ждали шестеро Великих Отцов Второго Пришествия. Все они были в позолоченных, но грязных рясах, с золотыми крестами в руках, с широченными лоснящимися лицами и необъятными формами под вышитым золотом облачением.

В центре храма стоял «алтарь», под который приспособили обычный нержавеющий стол, а на нём лежала… ещё живая обнажённая девушка. Она была связана и чем-то опоена. Она металась на алтаре в явном бреду и повторяла одно и то же: «Хочу к тебе! Скоро буду! Рай рядом, уже близко! Уже чуть-чуть, и мы, сыночек, встретимся!» Спасс не сводил взгляда с женщины. Её тело покрывали свежие кровоподтёки и синяки, между голых ног запеклась кровь. Он на секунду закрыл глаза и представил лицо собственной жены, которую когда-то давно вот так же на алтаре изнасиловал служитель церкви. Представил её страх, боль и невероятное, жуткое одиночество, когда в каких-то десятках метров спит опоенный снотворным супруг и не может спасти от позорной судьбы. От похоти, смердящего дыхания и отвратительной плоти человека, который должен быть святым по определению. Наверное, и её, пока готовили к роли жертвы, насиловали — чего добру зря пропадать? Майор дважды ловил похабные взгляды отца Дионисия в сторону девушки, что только подтвердило его подозрения.

Святые отцы что-то долго говорили, но Константин их не слушал, а всё смотрел и смотрел на жертву, которой предстояло стать символическим ужином для горстки избранных. Для шестерых это было привычным и повседневным, а для Спасса — откровением и одновременно испытанием. Да-да! Мужчина не сомневался, что испытанием для него послужит убийство этой девушки. Если он справится и погрузит нож в тёплую, живую плоть, а потом откусит, то эти люди, которые рассказывают ему сейчас о каком-то боге, готовом принять мечущегося по миру в поисках успокоения мужчину, сочтут его за своего...

— То есть это все чудеса, на которые вы способны? — перебил Спасский священников, заставив их замолчать в недоумении и переглянуться. Это был первый раз, когда «соискатель» задавал им наводящие вопросы вместо того, чтобы просто внимать откровениям, исходящим из уст великих последователей Его…

— Что, сын мой? — недоуменно переспросил отец Вергилий, которого на самом деле звали Василием, но Константин уже давно заметил, что православные служители предпочитают иностранные имена. — Тебе недостаточно того чуда, что сейчас творится в лоне этого святейшего храма?

— Да! — грозно пробасил отец Иоанн (Иван). Он вообще любил говорить басом, особенно когда отчитывал кого-нибудь из послушников. — Здесь совершается настоящее таинство: тебе дана возможность стать нашим братом после краткого священного обряда. Его цель — подчеркнуть никчёмность бренной плоти, показать, что церковь не милует грешников и что каждый может прийти в её лоно.

— И каждый приходит за счёт другого грешника? — переспросил Спасс, имея в виду себя и жертву. — То есть, я грешник, пока не убил и не съел другого грешника?

— Ты верно подметил, сын мой, — подал голос отец Георгий (Юрий). Он поднял вверх руку, на которой Константин заметил характерные наколки — перстни. Ну что ж, этот ещё и бывший зэк! Даже неясно, был ли он на свободе, когда случилась Третья мировая, или сбежал потом. — Всевышнему нужна жертва, и жертва кровавая! Он должен знать, что ты можешь стать Его телом на бренной земле и защищать Его интересы, наплевав на любые моральные нормы и правила! Только так можно очистить Землю от отребья, что осталось после Второго Пришествия! Только пламенем мы выжжем

— А как же заповеди?

— Заповеди? — переспросил отец Вергилий.

— Ну те… заповеди… — удивлённо приподняв брови, Константин смотрел на священников и не мог поверить, что когда-то, послушав бурятского мужика, решил, что после Катастрофы святых людей на свете должно прибавиться и что они смогут вернуть ему жену и дочерей… Наверное, потерял голову от любви и горя! А теперь не видел в этих людях ничего святого. Не вернут они ему семью! Они просто не способны ни на что святое! Обычные каннибалы, прикрывающиеся верой, вешающие с её помощью на глаза людей шоры. Кого-то сразу в бульон, а кого-то — в братья, ведь не может община без вливания новых членов.

— Ну эти… «Не убий, не сотвори кумира…» Обычные такие заповеди, которые православные почитали две тысячи лет?

— Мир меняется, — сказал глубоким голосом отец Феодосий (наверное, Федор). В его маленьких глазах горела вера. Константин всегда отводил свои от этих поросячьих глазок. Они поедали любого, кто попадал в поле зрения. И если бы не обряд, то Спасский, скорее всего, давно лежал бы на столе вместо девушки, и отец Феодосий лично отрывал бы от него куски мяса и жевал сырыми. — Меняется и Церковь, как меняется и Отец наш, Бог! Иначе мир сгинет в тартарары!

— Это из мифологии, — буркнул себе под нос майор.

— Что-что? — прервал его Вергилий.

— Ничего, — замотал головой Константин, выдавив из себя улыбку. — Может, начнём?

— Братья? — отец Вергилий посмотрел на остальных священников, те кивнули. — Совет Братьев Второго Пришествия не имеет ничего против. Тогда начнём! Сын мой! Константин! Тебе уготована честь стать нашим братом и нести священные устои Новой Церкви и чистое олицетворение Очищения Господня по миру! Готов ли ты?

— Готов, отец! — кивнул бывший майор, пытаясь скрыть омерзение.

— Тогда тебе слово! Просвети Священный Собор Братьев, зачем тебе жизнь среди нас?

— Э-э-э… — протянул Спасский, — что именно мне говорить? Мне никто не рассказывал.

— Да просто расскажи о себе, задай вопросы, — пожал плечами Вергилий. — Нам важно знать о тебе как можно больше. Говори всё, что пожелаешь, ведь за эти стены разговор не выйдет.

Как и ты, Спасский, если им что-то не понравится! Ну что ж, сами напросились, уроды!

Константин поднялся с колен и неторопливо зашагал перед священнослужителями. Они с хмурым видом наблюдали, как их ученик и будущий брат, не спеша, прохаживается по собору, разглядывая почти скрытые сажей фрески Андрея Рублёва. Его взгляд скользил от одного святого к другому, пока не остановился на изображении Страшного Суда.

На картине множество святых братьев или апостолов — кто теперь знает? — сидели, держа в руках свитки-документы, свидетельствующие о греховности того, кто на них взирал. Подобное происходило сейчас и с Константином, ведь напротив него уселись «святые» братья, готовые судить пятидесятилетнего мужчину, словно имели на это право. Спасс остановился, обернулся к ним и указал на изображение Страшного Суда.

— Не сочтите за идиота, но я старый человек. После Катастрофы немногие доживают до такого возраста. Пятьдесят — почтенный возраст, и если ты дожил до него, то, в принципе, мог бы уже идти на пенсию. Согласны?

— Интересное начало, сын мой, — кивнул отец Иоанн. — Но, может, ближе к сути? Чем тебе не угодила фреска Страшного Суда?

— Да всем угодила, отец, — пожал плечами Константин. — Разве только напоминает вас. Вы как будто сошли с той картины и явились сюда, чтобы судить нас. Чтобы судить и указывать путь! Я прав?

Широкие, отъевшиеся лица священников заулыбались. Им явно льстило подобное сравнение. А Спасский, меж тем, без тени улыбки поднял вверх руку.

— Но позвольте, я изолью свои мысли, а то они будут жечь меня изнутри, разъедать, и кто знает, до чего доведут в итоге? Лучше высказаться сейчас, и… как это у вас принято? Очиститься?

— Исповедаться, — подсказал отец Вергилий. Остальные приглашающе и ободряюще махали руками. Мол, давай, не стесняйся, всё равно ты никуда не сбежишь… И бывший майор заговорил. Чётко, громко, во всю силу лёгких. Его голос эхом разносился под сводами и многократно возвращался к слушателям. Сначала они снисходительно улыбались, потом хмурились, а потом их лица превратились в совершенно не святые, злые маски…

— Братья! Святые братья! Я никогда в своей жизни не понимал, зачем это всё? — Константин обвёл руками собор. — Особенно когда мне было тридцать, когда ещё не было войны, когда мирные жители шли и шли в эти якобы чистые и намоленные здания, построенные на святых местах, когда несли последние деньги и ожидали чудес, сравнимых с воскрешением Христа! Ведь у них не было никаких свидетельств, что за почти две тысячи лет с момента его воскрешения случилось нечто подобное! Кроме того случая с Иисусом, описанного в Библии, не случилось ни разу не то что воскрешения, но даже мало-мальски чудесного исцеления! А люди, как бараны, шли и верили, отдавали и отдавали последнее! А попы, словно пастухи, стригли и стригли свою паству, как овец. Только отрастёт шерсть — стригут. Только успокоится заблудшая душа — «правильное» наставление и проповедь направят её в нужное русло, чтобы ценная шкура не ушла налево… Чего это вы так побледнели, братья? На вас лица нет! Мне замолчать?

— Нет-нет, — махнул

— А когда случилась Третья мировая, я вообще перестал понимать смысл всех этих религий!

— Тогда зачем ты здесь? — спросил Вергилий.

— Наверное, чтобы поверить? — пожал плечами Спасский. — После смерти жены и дочек хотелось бы поверить во что-то светлое, что-то особенное, что-то, что сможет… воскресить, а не убить! Но…

— Но? Тебе не нравится наша религия? — Отец Иоанн возбуждённо встал. Он показал рукой на мечущуюся на алтаре жертву. — Она позволяет нам жить там, где…

— Другие умирают? — перебил отца Константин. — Более того! Она позволяет вам их убивать! Не поймите меня неправильно, братья! Я не чужд убийств в целях выживания, но… чтобы Святой Церкви были не чужды убийства?

— Только ради жизни, брат, — подтвердил отец Вергилий. — Только ради неё!

Константин остановился и повернулся к отцам. Покачал головой.

— Церковь как главный убийца жизни? Это довольно странное предназначение для учреждения, которое обычно считается святым. Хотите услышать притчу? Мои мысли? — спросил Константин и, не дождавшись ответа священников, продолжил: — Вы хотите увидеть ад на Земле? Это не так уж сложно. Пусть священники сделают официальное заявление: «Бога нет. Мы врали вам всё это время». И что тогда? Атеисты пожмут плечами: «Мы так и думали». Их это никак не заденет. Они продолжат жить по законам, заложенным воспитанием, — делать добро не из страха, а по внутреннему зову. А что будет с теми, кто верил? С теми, кого удерживала лишь слепая вера?

Константин говорил тихо, почти шёпотом, но его слова звучали, словно удары колокола в пустом храме.

— Если они поверят... Если примут правду... Что станут делать люди, которые не убивали, не воровали и не предавали только потому, что «так сказал Бог»? А теперь Бога нет. Заповедей нет. Никакого «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй»… Словно грехи растворились в воздухе, будто никогда и не были смертными.

Он провёл ладонью по столу рядом с мечущейся в наркотическом бреду девушкой, словно смахивая с него несуществующую пыль.

— И что тогда? Кто-то молча сложит руки. Кто-то сойдёт с ума. А кто-то наконец сделает то, чего всегда хотел, но боялся. Знаете, что будет? Кровь. Потоки крови. Я видел это, отец Иоанн. Видел людей, которые сбрасывали с себя мораль, как старую рубашку, когда думали, что никто больше не смотрит.

Священник нахмурился, его пальцы сжались в кулаки.

— Но пусть уж лучше религия останется, — продолжал Константин. — Пусть люди молятся, пусть зажигают свечи и боятся кары. Пусть надеются на прощение. Это лучше, чем разнузданные нравы и вседозволенность. Страшно представить мир, где нечему и некого бояться.

— Так вы и правда в это верите? — спросил отец Иоанн с нажимом.

Константин пожал плечами, будто сбрасывая с себя невидимый груз.

— Верил. Лет восемнадцать назад. А теперь... Теперь я думаю иначе.

Он сделал паузу, позволив тишине вобрать в себя сказанное. «Святые отцы» осознали, что всё то, что они вкладывали в Константина, не дало росток, не взошло и не превратилось в дерево их псевдорелигии, пришедшей на смену настоящей, которая сгорела в ядерном пожаре и осталась погребена в руинах старого мира.

— Было бы лучше, если бы мы очистили мир от фанатиков, освободив его от лжи и фальши! — с горечью в голосе произнёс Константин. — Я видел, на что они способны, и не хочу больше такое лицезреть.

Люди, называющие себя священниками, переглянулись с тревогой и злобой. Они начали понимать, что новый послушник не разделяет их убеждения, но пока не предпринимали никаких действий. Ведь Константин находился в их логове — месте, где скрывались настоящие волки, прикрывающиеся религией. Они не выпустят его за пределы древнего храма, поэтому пусть говорит, что хочет. В последний раз.

Тысячелетние стены не позволят правде выйти наружу и не смогут вернуть остальных братьев на путь, с которого их завернули «Отцы».

— Я видел, как батюшка захлопнул дверь храма перед человеком, за которым гнались рейдеры. Видел, как «святой отец» осенял себя крестным знамением и кричал тонущей девочке: «На всё воля Божья!» — вместо того чтобы помочь. И только однажды... один единственный раз я видел, как священник спас обездоленного. И что же? Его за это убили. А все остальные? Они молчали. А вы, святые отцы? Что сделали вы, поведайте? Расскажите мне, куда вы дели настоящих служителей этой церкви? Хотя… наверное, не стоит. Я уже давно вкурил, что здесь творится, и отчего у вас такие жирные телеса и алчные до жратвы сальные рожи…

Отец Иоанн побледнел от ярости.

— Заткнись! — вырвалось из его уст. — Замолчи, ирод! Твой язык отравлен!

Константин усмехнулся. Его глаза скользнули по лицам собравшихся в храме. Теперь их охватил ужас, ведь «Отцы» не привыкли, что их ловушка не действует. Они погрузили остальных в вымышленный мир псевдоверы и думали, что не найдётся человека, который сможет стряхнуть с себя эти крепкие путы лжи. Но… у Константина ничего дорогого не осталось, а порука могла бы ограничить его лишь в том случае, если бы он не любил так сильно свою семью. Но любовь всё ещё вела его, прокладывая курс из страшного лабиринта псевдоверы, созданного негодяями.

— Забыл ещё одно слово. «Колдун», верно? Так ведь вы меня назовёте, чтобы оправдать моё непослушание?

Отцы пришли в движение. Напряжение в воздухе нарастало. Ещё немного

— Ну что ж, — продолжил Константин, — теперь, наверное, вы меня убьёте. Будете вешать? Сжигать? Топить? Или распнёте перед храмом в назидание остальным? Чтобы они вас боялись и не смели обличать во лжи?

Мужчина слегка сдвинулся с места. Его плащ немного распахнулся, и из-под рясы блеснуло оружие. В руках Константина удобно устроились два пистолета-автомата. Он достал их быстро и уверенно — и направил на страшных людей.

Священники застыли. Никто не произнёс ни слова. Лишь в выражении лиц появился дикий, первобытный страх. Волки внезапно стали овцами, и острые клыки их также неожиданно выпали.

Константин ухмыльнулся и нажал на спусковые крючки. Зал наполнился оглушительным треском выстрелов. Кровь, смешанная с пылью и осколками стёкол, забрызгала стены храма. Луна, пробивающаяся сквозь выбитые витражи, отразилась в тёмных лужах, и церковь окропилась кровью вновь…

Глава 12. Ненависть высшего порядка

— Охренеть… — Гвоздь выдохнул, поражённо качая головой. Константин Семёнович замолчал, и в кабине повисла тяжёлая тишина. — И ты всех убил?

Спасский лениво махнул рукой, не отрывая взгляда от заснеженной стены за окном. За стеклом мелькали облупленные фасады пригорода, застывшие в белёсом мареве метели. Скоро впереди появятся обвитые колючей проволокой ворота родной общины. Атаман будет ждать и захочет знать, что предпринять, ведь аборигены уже в курсе смерти Черномора и Кизляка.

— Не всех, — наконец заговорил он. Голос его звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу снега и стали. — Шестерых расстрелял сразу. Потом тех, что стояли у дверей и рванулись на выстрелы. Вергилий ещё был жив. Корчился в крови, держась за живот. Я прижал рану сапогом и спросил: «Нравится есть людей?»

Гвоздь поморщился. Спасский говорил спокойно, почти буднично, как будто рассказывал про охоту на волков.

— А он мне отвечает, — продолжил майор, — мол, если бы не он, то съели бы его. Братство — это круговая порука, страх держит всех в узде. Если ты не с нами, значит, ты против. Живым тебя никто не оставит.

Гвоздь передёрнул плечами и поёжился, будто вдруг ощутил холод.

— Так это же бред, не? — нерешительно пробормотал он.

— Э-э-э, нет, — Спасский усмехнулся одними уголками губ. — У вас то же самое. Большинство решило — и точка. Кто возразит, тот изгоем станет. Атаману это только на руку. Он поддерживает систему, где власть держится на страхе и молчании. Большинство одобряет, остальные просто не решаются открыть рот. А если кто-то и решится — его либо выгонят, либо убьют.

Гвоздь молчал, осознавая, что в словах майора кроется слишком много правды.

— Но можно же действовать тихо, исподволь, — добавил Спасский.

Денис лишь покачал головой, не поддаваясь на эту удочку. Спасский заметил это, но не стал давить, просто продолжил:

— Потом я добил его. Женщину тоже убил — она была бы обузой. И ушёл. Это оказалось несложно. Собор стоит далеко от монастыря, так что никто не услышал. После этого я перестал верить в храмы, в братства. Всё это пустое, когда речь заходит о выживании. Как сказал один знакомый священник: «Не ты убьёшь — так тебя».

Гвоздь медленно кивнул. В этом тоже была правда. И главное — она ему не нравилась. Но нравилось ли ему то, как жили они сами?

— И пойти-то, по сути, некуда, — задумчиво проговорил он. Слова Спасского, словно семена, падали в его сознание и начинали прорастать. Политика атамана Арушукова давно вызывала в нём сомнения. — А если не здесь, то куда? К «аборигенам» не пойдёшь — откатились на пару веков назад. Сдерут шкуру за минуту. К ивановским? Те нас не любят, к городу и на десять километров не подпускают. В Вологду? Там, говорят, закон Дикого Запада: кто встретился первым, тот и скальп снимает. Питер? Думаю, он первый удар на себя принял. Скорее всего, теперь это просто радиоактивное болото. Он же был авангардом страны. Самая близкая точка к НАТО…

Гвоздь замолчал, но от тяжёлых мыслей в воздухе стало ещё плотнее. Машина продолжала катиться по заснеженной дороге, оставляя позади мёртвые улицы. Впереди был дом. Но был ли он домом?

— Калининград и область? — буркнул Спасский, глядя сквозь запотевшее стекло.

— Что? — не понял Денис.

— Это самая западная точка России, окружённая западными странами, — пояснил Константин. — Не путайте с Калининградом.

— А! — махнул рукой Гвоздь. — Про Калининград я вообще молчу! Там, наверное, от города даже пыли не осталось... Если там и выжил кто-то, то вряд ли его ещё можно назвать человеком. Так что и в Питер идти нет смысла — что делать в радиоактивной болотине?

Он провёл ладонью по заросшему щетиной подбородку, задумчиво щурясь на серую снежную равнину за окном.

— На Север податься? Там всегда было мало народу, может, и ударов не наносили. Но холодно, жуть... Как выживать в вечной мерзлоте? Я там точно не протяну. Куда ещё? С Черномором вроде кто-то из Твери сотрудничал... но они учёные. А я? Двадцать лет ни к чему умному не прикасался. В Москву? А там что? Тоже радиоактивная зона? Оплавленный курган...

— Напрасно так думаешь, — перебил его Спасский. — У Кизляка и Черномора были связи с Москвой. Кажется, контракт на поставку… послушных людей. Но это было давно, пока метро не затопило.

Гвоздь невольно поёжился.

— И теперь идти туда нет смысла, — продолжил майор. — Москву уже не отмоешь от грязи. Вон все твари из тех мест сюда бегут...

— Во-во! — кивнул Денис. — Куда ни сунься — везде жопа. Сам же говоришь, даже во Владимире людоеды обосновались. Так куда податься?

— Пока не думай об этом, — махнул рукой Спасский. — Делай, о чём договаривались. Может, и не придётся никуда уходить.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Гвоздь, сворачивая к обочине. За разговором они не заметили, как добрались.

Осталось только пройти через сетчатые ворота, обвитые ржавой колючей проволокой и усеянные приваренными штырями. Странно, но в этот раз нападений хорей не было. Может, твари сейчас были заняты другим? Готовились к долгой зиме, зарывались глубже, укрепляли норы...

— Я поспрашиваю, — сказал Гвоздь, маневрируя между отбуксированными остовами машин. — Поинтересуюсь у приятелей, соберу статистику.

— Только осторожней, Денис, — предупредил Спасский, запахивая тулуп. Автомобиль проехал ворота и остановился у вокзала, где обитало «высшее руководство» общины. — Если Арушуков узнает, что ты задаёшь про него странные вопросы, тебе не поздоровится. В лучшем случае — просто выгонят. А в худшем...

— Да не пугай ты меня, Константин Семёнович, — перебил его Денис. — После ядерной войны мне уже ничего не страшно. Сделаю всё в лучшем виде. Даже баба-диверсант не узнает!

— Та, что несколько дней назад цистерну взорвала? — уточнил майор.

— Она самая, Константин Семёнович.

— Думаешь, вернётся?

Гвоздь хмыкнул, сдвинул шапку на лоб и усмехнулся сквозь густую бороду.

— А ты думаешь, она полезла сюда просто так? Из-за пацана и «Хаммера»? Или цистерну с газом взорвала от нечего делать?

Спасский нахмурился.

— Верно… Значит, ей было нужно нечто большее. Гораздо большее.

— Именно! — кивнул Гвоздь. — И это значит, что она ещё вернётся.

Как же верно и точно… Эта женщина обязательно вернётся. И когда она это сделает, для всех это станет полной неожиданностью. Но не для Спасского. Кажется, он знает её. Знает, что ею движет.

Всё ещё погружённый в размышления, Константин вышел из «Тойоты» и направился к вокзалу. Снег под сапогами хрустел глухо, в сыром воздухе чувствовалась тяжесть — приближалась новая метель.

За первыми массивными деревянными дверями его встретили охранники — здоровенные молодцы в чёрных масках, с автоматами Калашникова наперевес. В углу, за перевёрнутым столом, подпёртым мешками с песком, тускло поблёскивал ствол пулемёта. Атаман был одержим безопасностью, и вокзал, служивший ему резиденцией, превратился в маленькую крепость. Высокие окна, заколоченные тройным слоем досок, охранялись так же тщательно, как и вход.

Зачем нужны маски, если здесь и так все знали друг друга? Вопрос бессмысленный. В Ордене не обсуждали странности атамана Арушукова.

— Майор? — лениво кивнул главный среди охраны, Савелий Шкурко, известный как Шкура. Он даже не потрудился встать или хотя бы отставить в сторону алюминиевую кружку, из которой поднимался слабый пар. В Ордене давно уже не пили настоящий чай. Пробовали разные смеси, но в итоге остановились на иван-чае, листьях смородины и малины, закупаемой у кочевников. Получалось терпко, но вполне бодряще.

— Шкура, — отозвался Спасский, останавливаясь напротив охранника. — Я не помешал?

— Да кто тут мешает? — развёл руками тот. — Ты тут по пять раз в день шастаешь. Мы твою рожу за километр узнаем. Даже если паранджу натянешь. Так что прыгать перед тобой смысла нет. Ты не Арушуков, и почестей не просишь.

Спасский медленно поднял руки, показывая, что согласен, не вопрос. Хотя утверждение, что он «не Арушуков», его раздражало. Разгильдяи окончательно забыли о субординации, дисциплина хромает на обе ноги. Надо будет поднять этот вопрос перед атаманом. Совсем расслабились…

Он прошёл дальше.

Вокзал встретил его холодом и запахами: копчёное мясо, гарь, гниль. Огромный зал давно уже разбили на десятки мелких комнат, но это почти не давало уединения. Все звуки разносились по зданию, подслушать любой разговор было делом пары минут. Здесь жили только приближённые к атаману, да ещё заключённые, томившиеся в клетках, устроенных в бывших технических помещениях. И женщины.

У них тоже были комнаты, если эти загончики без крыш можно так назвать. Они платили за кров собственным телом. Спасский не раз разговаривал с ними, но всякий раз слышал одно и то же: никто не жалуется. Никто не спорит. Их всё устраивает. Единственное, что тревожило — изъятие атаманом всех новорождённых. Куда их увозили, зачем? Никто не знал.

Но в этом тоже была логика.

Если ты добилась определённого положения, значит, тебе есть что терять. А ребёнок — это слабость. Если его обнаружат, твой статус обнулится в мгновение ока. Так что лучше избавиться сразу, чем пытаться растить втайне, живя в страхе. Тем более, подруги тоже пекутся о лишнем куске хлеба. И сдадут, не моргнув.

Константин стремительно шагал по лабиринту коридоров, наполненных тяжёлым запахом, характерным для общежитий. В воздухе витала смесь старых, ещё довоенных духов, которые щедро раздавал атаман, и въевшегося в стены запаха пота, сырости и несвежего белья.

Здесь почти не было воды. Умыться или постирать одежду можно было только во время редких завозов из Волги, но зимой это случалось ещё реже. Поэтому весь вокзал насквозь пропитался стойким, удушающим амбре, от которого уже никто не морщился — все привыкли.

Коридор вывел его в просторное помещение, известное в Ордене как зал собраний. Здесь стояли длинные грубо сколоченные столы, расставленные в хаотичном порядке, и несколько десятков разномастных стульев, часть из которых давно потеряла спинки. В дальнем конце комнаты возвышался «трон» — ржавый, сваренный из железных листов стул, облепленный прогнившими подушками.

На этом импровизированном троне восседал сам атаман — седовласый старик, известный здесь как Геннадий Васильевич Арушуков. Ему было уже шестьдесят восемь, но возраст не ослабил его хватку. В прежние времена он руководил этой станцией, а когда пришла война, сумел сплотить вокруг себя людей. Сначала тех, кто оказался на вокзале в Судный день, а затем — тех, кто добрался сюда в последующие годы, выживая в пятилетней ядерной зиме.

Ярославль тогда стал одним из немногих мест, где ещё можно было найти запасы нефтепродуктов. В те холодные годы нефть и газ оказались ценнее золота. Они давали тепло, свет и защиту от зверья. И Арушуков, не колеблясь, взял под свой контроль всю эту топливную артерию.

Он быстро установил власть. Сперва — расправившись с бандой бывших заключённых, которые пытались взять станцию под свой контроль. Потом — подавив женский бунт, когда несколько десятков отчаявшихся женщин вознамерились любой ценой добраться до Москвы. И шаг за шагом, капля за каплей, он выстроил Орден нефтяников — суровый, жестокий, но живучий. Здесь мужчины защищали топливо, а женщины… Женщины были просто их обслуживающим персоналом.

Спасский не раз пытался образумить старика. Предупреждал: такая система в итоге приведёт Орден к гибели. Без новых поколений, без детей — не будет будущего. А здесь детям не было места. Если рождался младенец, его сразу же забирали и увозили в неизвестном направлении. Женщины молчали, потому что знали: прятать — значит подписать себе приговор.

Но всякий раз, когда Константин поднимал этот вопрос, атаман только отмахивался:

— У нас есть мальчики из «Приюта забытых душ».

Вот только «Приют» больше не принадлежал Ордену. Кто-то захватил его, и теперь старик оттягивал момент его возвращения, откладывая операцию до весны. Глупость! К тому моменту захватчики успеют укрепиться, превратят его в неприступную крепость. Атаковать сейчас было куда проще. Но Арушуков не слушал.

И причина этого сидела рядом с ним.

Небольшой, неказистый мужичонка в обтрёпанной рясе скромно пристроился на табурете возле трона. Отец Григорий.

Константин не знал, когда и откуда он взялся, но был уверен: этот поп ведёт в городе подрывную деятельность. Он не только спаивал старика, но и набивал ему голову нелепыми догмами какой-то выдуманной религии. И теперь из-за него Орден медленно, но верно катился в пропасть.

Кого теперь только в священники не берут… Кажется, достаточно просто придумать о Боге свою историю — чем нелепее, тем лучше. В конце концов, людям нужны хоть какие-то объяснения, хоть слабая надежда. И если официальная церковь исчезла в огне Катастрофы, её место заняли самозванцы, которые заполняли пустоту удобными баснями.

Как понял Спасский, Григорий прибыл в Ярославль из Вологды или близлежащих мест четыре года назад, на два года раньше самого Константина. С тех пор этот, казалось бы, безобидный человек начал вести подрывную деятельность, постепенно внедряя свои сомнительные идеи в мысли старого атамана.

Было бы полбеды, если бы Григорий действительно исповедовал православие, которым прикрывался. Однако он никогда не был священником или представителем церкви. Возможно, он даже никогда не видел Библии. Зато на его руках красовались перстневые наколки, характерные для бывших заключённых.

Будь воля Спасского, он бы без сожаления выгнал этого человека за ворота, лишив его еды и одежды, и сказал бы: «Святой дух тебя накормит, батюшка!» Но атаман уже находился слишком далеко за гранью здравого смысла, чтобы прислушиваться к таким вещам. Однажды Константин осторожно намекнул на аферизм Григория, но в ответ услышал лишь ленивое:

— Костя, ты скитался восемнадцать лет… Наверное, сможешь ещё немного поскитаться, если не заткнёшься.

И так — на любые замечания Спасского. Например, когда он говорил, что превращение женщин в бесправных шлюх с последующим избавлением от их детей — это путь к вымиранию, Григорий только хмурил брови и восклицал:

— Батюшка-атаман! Господь наш категорически против женщин греховного поведения. А их дети — это свидетельство их греха! Они — погибель! Страшный Суд зачтёт каждого младенца, рождённого в пороке, так что лучше передать их в чужие руки, чтобы чужие души приняли этот грех на себя.

На это Спасский всегда пытался возразить, что без детей Орден просто исчезнет. Но каждый такой разговор заканчивался одинаково: Арушуков принимался хмуриться, наливал очередную кружку самогона и отмахивался. Константин знал, чей это самогон.

Секрет изготовления зелья внёс в Орден (кто бы мог подумать!) сам отец Григорий. Где-то в тёмных закоулках вокзала он устроил свою глухую, тайную самогонную. Там, среди заплесневелых стен, на раскалённых спиралях булькало зловещее варево, которое, казалось, разъедало волю атамана с каждым глотком.

Когда Спасский саркастически заметил, что пьянство — тоже грех, Григорий даже не моргнул.

— Только Господь наш батюшка определяет, что есть грех, а что — нет. А я — указующий перст его! Если я говорю, что яблочный самогон — это не грех, а Божье лекарство от радиации, значит, так сказал Он!

Константин тогда фыркнул, но прежде, чем он успел открыть рот, вмешался сам атаман:

— Ну, право, Кость! Дай отцу Григорию свою работу работать, а? Делай свою, и всё будет в шоколаде…

Именно тогда Спасский и заткнулся. Но запомнил этот разговор.

Теперь, при каждом удобном случае, он в присутствии подчинённых напоминал атаману, как и с кем на самом деле верят в

Именно в такие моменты Спасский был готов застрелить атамана. Но не мог. Он понимал: убить Арушукова — значит подписать себе смертный приговор. Люди не простят убийства человека, который некогда собрал их в общину и дал им пусть жестокий, но порядок.

Григорий тоже это понимал. Поэтому Григорий с ещё большим рвением спаивал атамана, надеясь, что однажды, когда Геннадий Васильевич потеряет свои силы, именно он займёт его место. Он знал, что Спасский его ненавидит, и каждый раз с лёгким вызовом смотрел ему прямо в глаза, ухмыляясь так, словно уже одержал победу.

Григорий заметил Константина первым. Узкая, змеиная ухмылка скользнула по его лицу, когда он поднял свой бокал. В его голосе звучала издёвка, смешанная с фальшивым радушием:

— Ты смотри, Гена, какие люди пожаловали! Сам майор явился собственной персоной. Очевидно, вернулся из поездки по окрестностям и привёз нам благие вести. Не так ли, Костя?

Охранники и их начальник, мрачный, как грозовая туча, Фёдор Ковыль, синхронно повернули головы в сторону Спасского. Теперь никто уже не стоял у трона атамана на карауле, как в прежние времена. Охранники просто сидели рядом, коротая время в бесцельном ожидании: кто-то азартно шлёпал картами по столу, кто-то лениво перебирал кости домино, кто-то ворковал с сидящей у него на коленях женщиной, а кое-кто и вовсе пил, не стесняясь.

Ковыль медленно отсалютовал Константину грязным гранёным стаканом, наполненным мутноватым самогоном. Если его и коробило происходящее, он не подавал виду. Он служил атаману — исправно, преданно, без эмоций.

— О-о-о! — протянул Геннадий Васильевич, его лицо расплылось в сальной, усталой улыбке. Он тоже поднял стакан, приветствуя вошедшего. — Как сам, Кость? Что нового принёс? Что интересного?

— Да-да! — подхватил Григорий, ухмыляясь ещё шире. В его голосе скользнуло что-то липкое, змеистое, что вызывало у бывшего майора неконтролируемую злость. Константин сжал зубы, удерживая себя от желания схватить самозванца за рясу и вышвырнуть из комнаты. — Просвети нас, Кость! Дай исчерпы… исчерпущ… э-э-э… исчер-пы-ваю-щую! Во! Информацию!

— Ты пьян, отец. Как и все тут, — отозвался Спасский ледяным голосом.

Григорий картинно развёл руками, изображая святую невинность. Ковыль покачал головой, посылая явный сигнал: «Не надо, не нарывайся, не то не вовремя споткнёшься». Но Спасскому было уже всё равно. Произвол и неуважение, которые он увидел в поездке, не могли ждать. Он шагнул вперёд, чуть поклонился атаману и заговорил:

— Геннадий Васильевич. Это больше нельзя терпеть. Кочевые банды охотников совсем распоясались. Они не проявляют никакого уважения к нефтяникам!

— Что ты предлагаешь? — пробормотал Арушуков, едва фокусируя взгляд.

— Наказать, как минимум. Как максимум — уничтожить пару отрядов, чтобы другим неповадно было. И пора обложить их данью. Мы отдаём им бензин и горючку за мясо и шкуры, но зверьё вокруг общее! Непорядок! Пусть сами отлавливают его, а нам платят за право это делать.

Арушуков задумчиво кивнул. Глаза его остекленели, но в затуманенном сознании, видимо, мелькнул проблеск понимания.

— Хорошая мысль… — пробормотал он. Пауза затянулась. Потом лениво добавил: — До весны подождёт.

— До весны? — Спасский чуть не задохнулся от возмущения. — Какой весны, дорогой Гена? Ты понимаешь, что эти варвары уже в курсе, что «Приют» пал? Я не знаю, откуда им это известно, но они уже готовятся к следующему шагу! У нас нет времени!

— Что ты предлагаешь? — Арушуков повторил свой вопрос с таким безразличием, что стало ясно — он не вникает. Говорит просто по привычке, словно читает текст, написанный кем-то другим.

— Во-первых, немедленно, лучше уже завтра, организовать атаку на «Приют», пока не окрепли выжившие дети и пока варвары не стянули свои силы к монастырю. Если мы упустим момент — потеряем его навсегда.

— Не проедем, — лениво бросил Григорий. Спасский метнул в него ненавидящий взгляд.

— Ты только что с улицы, Костя, видел, какие сугробы? Наши машины, особенно бензовоз, не пройдут по снегу даже с цепями на колёсах. Только людей уморим, расчищая дорогу. Отложим до весны…

— Да! — поддакнул атаман, поднимая стакан с мутным яблочным пойлом. Его уже заметно развезло. — До весны!

— Нельзя до весны! — зло рявкнул Константин, и начальник охраны встрепенулся, торопливо покачав головой и подавая знаки: «Не ори, не доводи». Но Спасскому было всё равно.

— Мы всё потеряем! Орден окажется на краю пропасти! Разрозненные банды варваров сметут нас, как сухую траву огонь! Как вы не понимаете? Геннадий Васильевич?

Атаман посмотрел на него мутными глазами и молча выпил. Вскоре он уже спал. Голова его безвольно откинулась назад, рот приоткрылся, а по покрытому серебристой щетиной подбородку медленно стекала тонкая ниточка слюны.

— Слышь, майор? — Григорий бросил быстрый взгляд на дремлющего Арушукова, и, казалось, весь хмель мгновенно слетел с него. Может быть, он и вправду знал какой-то секрет мгновенного отрезвления? Удивительно. — Когда атаман говорит «до весны», значит, до весны! А орать тут… э-э… не надо!

— Слышь, Гриша! — почти прорычал Спасский, сжав кулаки. В его взгляде вспыхнула неподдельная ненависть — та, что жгла его изнутри с самого первого дня знакомства с этим человеком, но которую он не мог позволить себе показать. Этот человек угробит всех. — Проснётся — дай ему понять, что надо делать!

— Он без тебя знает, что делать! — с ленивой усмешкой протянул Григорий, демонстративно потянувшись. — Операция по захвату «Приюта» откладывается.

Затем он повернулся к Ковылю:

— Охрана, покажите майору, где его комната.

Спасский ощутил, как в нём поднимается волна бессильной злости, но быстро взял себя в руки. Он знал, что бессмысленно спорить с Григорием — слишком уж тот в авторитете у атамана. Взяв себя в руки, он бросил коротко, ровным голосом:

— Тогда передай Гене, что я буду в Ярославле.

Григорий прищурился:

— И что ты там забыл?

— Стану караулить ту бабу, что уничтожила цистерну с газом. Если атаман созреет, пусть даст знать.

На секунду в глазах Григория мелькнул интерес, но уже в следующий миг он расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Ты что, с ума сошёл? — хохотал он, глядя на Константина как на полного идиота. — Она ведь подалась в «Приют»! Все об этом знают!

— Как подалась, так и вернётся, — спокойно возразил Спасский. Его голос был ровным, но в глазах зажглась сталь. — Гриша, будь благоразумен. Если не займёмся этим делом сейчас — весной править будет уже некем.

— Маразм, Костик, дело наживное, — отмахнулся священник, его губы скривились в ядовитой усмешке. Затем он медленно склонился ближе и прошептал одними губами, но Спасский прекрасно понял каждое слово:

— Тебе здесь ничего не светит. И не мечтай. Это место займут… другие.

Григорий смотрел на него с таким выражением, словно видел насквозь, словно знал, о чём мечтает майор, и заранее праздновал победу. Константин вздрогнул, когда ощутил тяжёлую руку на своём предплечье. Ковыль стоял рядом и молча кивнул ему в сторону выхода.

— Константин Семёнович, — начал он, ведя его по коридору, — не обижайся, но Арушуков благоволит батюшке…

— Вам просто нравится бухать, — усмехнулся Спасский, отмахиваясь от его слов.

Ковыль замолчал. Вдалеке послышались похабные шуточки, смех и глухой стук упавшего стакана. Полутьма октябрьского вечера уже заползла в помещение, заглядывая во все уголки, но никто даже не подумал зажечь свет. Вдруг Фёдор шагнул ближе, и от него повеяло перегаром.

— Ты прав, Константин Семёнович, — неожиданно согласился он. И прежде, чем майор успел ответить, добавил почти неслышно, словно обращаясь к самому себе:

— Но я не знаю, как это изменить… Убьёшь атамана — убьют тебя. Тут без вариантов. Вот если бы кто-то посторонний…

Воздух дрогнул от его шёпота. Спасский даже покачал головой, думая, что ослышался. Но Ковыль, не глядя на него, едва заметно кивнул.

— Намёк понял? — тихо спросил он.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл обратно к компании отца Григория. Через минуту его громкий голос уже выводил старую, давно забытую песню. Спасский остался стоять в темноте, прислушиваясь к тихим завываниям ветра за стенами.

Что это было? Подсказка?

Он медленно провёл рукой по лицу.

А что? Это выход.

Смерть атамана от рук постороннего человека… И под шумок можно будет избавиться и от Григория. Ордену нужны перемены. И Спасский их принесёт.

Его ждут долгие дни ожидания надвигающейся катастрофы. Но он не намерен больше сидеть сложа руки. Что ж… Придётся действовать самому. Пора положить конец власти этого лжебатюшки в рясе.

Глава 13. Город во льдах

Канун 2045 года

Иссиня-черное небо нависало над Рыбинском подобно разъярённому океану, вывернутому наизнанку. Тяжёлые тучи перекатывались, словно исполинские волны, громоздясь друг на друга в мрачном танце. Это зрелище завораживало и пугало — казалось, что очередная туча-вал не выдержит собственной тяжести и обрушится на Ледяной город всей своей непомерной массой, погребая под собой кунги и корабли.

Вит поёжился, плотнее запахивая потёртую куртку. Холодный ветер пробирал до костей, заставляя мальчика втягивать голову в плечи. Его тринадцатилетний опыт охотника безошибочно считывал знаки природы — надвигался шторм невиданной силы. Скоро тонны снега обрушатся на Рыбинск и водохранилище, погружая их в белое безмолвие на несколько долгих дней. Странно только, что тучи сгущались уже почти неделю, а снег все медлил, будто набирался сил перед решающим ударом.

В такую погоду птицы обычно искали укрытие, но сегодня одинокий альбатрос, ослепительно белый на фоне свинцового неба, дерзко нырял в грозовые облака и выныривал обратно. Со стороны казалось, будто он подтверждал фантазию мальчика о перевёрнутом океане, охотясь за невидимой добычей в этих воздушных волнах.

«Хитрец, — подумал Вит, щуря глаза. — Прячется в облаках от людских глаз, а сам выжидает момент, чтобы скорректировать свой путь».

Целью птицы был, несомненно, город, затерянный среди льдов Рыбинского водохранилища. Если бы можно было взглянуть на всё глазами альбатроса, открылась бы удивительная картина: огромное белое пятно замёрзшего озера, похожее на амёбу, а в его сердце — пять кораблей, застывших в ледяном плену.

Центральное место занимал нефтеналивной танкер «Волгонефть-26» — ржавый колосс, слегка накренившийся на правый борт. Его массивный корпус, обвешанный исполинскими корабельными кранцами, уже

К танкеру, словно дети к матери, жались четыре пассажирских теплохода: «Элара», «Мир», «Волга Дрим» и «Русь Великая». Вместе они образовывали неправильный пятиугольник — теплоходы были заметно короче 132-метрового танкера. В защищённом пространстве между судами нашли пристанище маленькие рыбацкие лодки и кунги охотников — последние островки человеческого тепла среди бескрайней ледяной пустыни.

Корабли давно утратили свой первоначальный лоск. Обшарпанные борта, пятна ржавчины и следы многочисленных ремонтов свидетельствовали о тяжёлой борьбе за выживание. Жители Рыбинска превратили их в настоящую крепость: укрепили металлоломом с заброшенных заводов, обшили стальными дверями, словно щитами, а по периметру установили заострённые пики из арматуры — когда-то продукции местного производства, а теперь — последней линии обороны.

Такие меры были не прихотью, а необходимостью. С наступлением середины зимы голодные звери, обезумевшие от голода, сбивались в стаи и нападали на людей, движимые первобытной жаждой крови. Особо отчаянные хищники умудрялись забраться на палубы кораблей, где их ждали искусно расставленные силки и ловушки. Остальных отстреливали задолго до приближения к крепости — дежурные снайперы работали посменно, не оставляя ни единого шанса непрошеным гостям.

В эти суровые времена каждая уважающая себя группа выживших обязательно имела в своих рядах хотя бы пару метких стрелков. Жизнь диктовала свои правила, и цена ошибки была слишком высока.

— Вот же сука! — выдохнула девочка, не отрываясь от оптического прицела снайперской винтовки. Её голос, обычно мелодичный, сейчас звучал как натянутая струна.

— Что? Где? Что там? — Вит в нетерпении заёрзал на ящике из-под патронов, служившем ему сиденьем. Металл скрипнул под его весом, а дыхание мальчика превратилось в маленькое облачко пара, тут же растаявшее в промозглом воздухе рубки.

— Возьми бинокль и сам глянь на эту падлу! — процедила девочка сквозь стиснутые зубы, не отрывая глаз от окуляра. Её пальцы, затянутые в тонкие стрелковые перчатки с обрезанными кончиками, побелели от напряжения на спусковом крючке.

Вит молча кивнул спине снайпера, облачённой в потрёпанный белый камуфляж, испещрённый серыми пятнами для лучшей маскировки среди заснеженных палуб. Он потянулся к видавшему виды армейскому биноклю, стоявшему на колченогой табуретке. Холодный металл обжёг пальцы, но мальчик не обратил на это внимания, торопливо прильнув к узкому окну рубки управления танкера.

Стекло запотело от его дыхания, и Вит раздражённо протёр его рукавом, оставляя на поверхности разводы. Снаружи ветер усилился, завывая в антеннах и вентиляционных шахтах танкера как голодный зверь. Мальчик направил тяжёлый бинокль вверх, к свинцовому небу, и долго крутил колёсико настройки, пытаясь поймать неуловимую цель.

— Ну что, видишь? — нетерпеливо спросила девочка. Её дыхание было ровным, как у всех опытных снайперов, но в голосе проскальзывало плохо скрываемое возбуждение.

— Не-а-а, — протянул Вит, медленно сканируя небосвод. И вдруг резко замер. — Вот она!

Огромная, размером с крупную собаку, белая птица только что вынырнула из чёрного облака. Её размах крыльев казался невероятным — не меньше трех метров. Альбатрос сделал изящный вираж, словно демонстрируя своё мастерство, а затем, будто издеваясь над наблюдателями, снова нырнул в тучу, растворившись в её мрачных глубинах.

— Да чтоб её! — воскликнул мальчик, ударив кулаком по ржавому подоконнику. Боль пронзила руку, но Вит лишь сильнее стиснул зубы.

— Точно! Хрен достанешь суку! — прорычала девочка, на мгновение отстраняясь от прицела и растирая уставший глаз. — Я даже навести на неё ствол не успеваю! Сука! Сто тысяч раз сука!

Ю из семьи рыбаков Смирновых была старше Вита на год — худощавая, с короткими светлыми волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки, и глазами цвета замёрзшего озера. Её лицо, обветренное и загрубевшее не по годам, сейчас горело азартом охотника. Вит не мог не любоваться ею украдкой. Когда над Городом во льдах не нависала серьёзная угроза, он всячески изворачивался, чтобы попасть на дежурство именно с ней, выдумывая самые невероятные предлоги.

Отец, Кирилл Викторович — или просто Кир, как его звали все в общине — избранный постоянным главой объединённого поселения, довольно потирал руки, наблюдая за этими ухищрениями. Он всячески способствовал их общению, не скрывая надежды к началу весны заполучить в свою семью смышлёного и бойкого мальчика-охотника. «Кровь нужно освежать», — часто говорил он, поглядывая на Вита оценивающим взглядом.

Но сейчас мысли мальчика были далеки от взрослых интриг. Странное беспокойство зародилось где-то в глубине его сознания, разрастаясь с каждой секундой.

«Альбатросы никогда так себя не ведут, — подумал он, нервно покусывая обветренную губу. — Они всегда предпочитают напасть, чем прятаться, как этот».

В чем же подвох? Странное поведение одной особи могло говорить только об одном... но Вит боялся даже мысленно произнести это слово.

Ему надоело наблюдать за белой птицей, которая с завидным упорством ныряла в тучи и исчезала из вида на приличном от Ледяного города расстоянии. Он медленно опустил бинокль и направил его на береговую линию. Осторожно, словно опасаясь того, что может увидеть, мальчик начал методично осматривать побережье водохранилища.

Серые, безжизненные рощи с чёрными скелетами деревьев. Старая, давно умершая ГЭС с обрушившейся в одном месте плотиной. Покосившиеся дома Рыбинска с провалившимися крышами и тёмными провалами окон, похожими на пустые глазницы черепов. Возвышающиеся над ними заводы — ржавые монументы ушедшей эпохи, с трубами, тянущимися к небу как молящие руки.

Заводов в этом городе было не счесть — по крайней мере, так всегда казалось мальчику. Виктор, их отец, погибший этим летом в схватке с мутировавшей рысью, часто рассказывал сыну о предназначении каждого из этих промышленных гигантов в мирное время.

Сейчас Вит вспоминал эти рассказы с горечью и тоской, продолжая медленно водить биноклем вдоль линии горизонта, ища то, что могло привлечь птицу.

В память врезались многие из этих промышленных исполинов. Мебельная фабрика «Свобода» — колоссальное здание с покосившейся вывеской, где среди станков и полуразрушенных цехов до сих пор можно было найти доски, стружку и готовые изделия, идеально подходящие для растопки. В первые годы после Катастрофы резные шкафы и лакированные столы превращались в драгоценное тепло, спасавшее людей от смертельного холода ядерной зимы.

Рыбинский кожевенный завод — приземистое строение с характерным запахом дубильных веществ, который не выветрился даже спустя десятилетия. Именно здесь старые мастера, помнившие довоенные технологии, обучили нынешних умельцев искусству обработки шкур. Вит вспомнил, как отец рассказывал о секретах выделки кожи: о солении, квашении, дублении, о том, как превратить грубую шкуру в мягкий, непромокаемый материал для одежды и обуви. Без этих знаний выживание в новом мире было бы невозможным.

Рыбинский завод приборостроения — настоящая сокровищница технологий прошлого. Сквозь разбитые окна верхних этажей виднелись ряды станков, покрытых ржавчиной и пылью. Но в подвалах и складских помещениях до сих пор находили бесценные лампочки, транзисторы, печатные платы и детали для электрических цепей. Благодаря этим находкам на кораблях Ледяного города до сих пор горел свет и работали некоторые навигационные приборы.

Мебельная фабрика «Виктория»... Вообще, в Рыбинске было ещё несколько мебельных фабрик, и Вита после рассказов отца не покидало ощущение, что этот «Великий город» снабжал своими изделиями всю остальную страну. Отец с улыбкой говорил, что раньше люди покупали шкафы и столы для красоты, а не для того, чтобы сжечь их в печке или переделать в оружие. Эта мысль казалась Виту странной и почти непостижимой — мир, где мебель была предметом обстановки, а не источником выживания.

Арматурная компания «Фобос» — приземистое здание с проржавевшим логотипом и обрушившейся южной стеной. Внутри — бесконечные запасы металлических прутьев, труб и арматуры разной толщины. Эти материалы стали основой для создания оружия и защитных конструкций. Вит помнил, как отец показывал ему, как выковать наконечник для копья из куска арматуры, раскалив его докрасна в самодельной кузнице. Острые защитные штыри, которыми обшивались корабли и кунги, были смертельными ловушками для зверей. Животные, решившие забраться на убежища людей, сами нанизывались на эти «шампуры», а потом люди снимали их уже «готовеньких» — жуткая, но эффективная система защиты и одновременно добычи пищи.

Судостроительный завод «Вымпел» с его огромными цехами и доками, частично затопленными водами водохранилища, был настоящим спасением для рыбаков. Запчасти для лодок и пароходов, инструменты для ремонта, материалы для латания пробоин — все это находили в его недрах. Отец говорил, что когда-нибудь готовые детали закончатся, и людям придётся выдумывать новые способы их получения, но пока рыбацкие лодки ещё бороздили огромные просторы Рыбинского водохранилища, добывая пропитание для общины.

Завод «Русская механика» — причудливый комплекс зданий с частично обвалившейся крышей. Когда-то здесь производили снегоходы, и теперь в огромных складских помещениях можно было найти десятки этих машин в разной степени сохранности. Многие кочевники собирали из нескольких повреждённых экземпляров один рабочий, получая неоценимое преимущество в передвижении по заснеженным просторам. Естественно, вопрос всегда упирался в бензин, но охота и торговля давали возможность свободным людям — кочевникам и рыбакам — выменять это ценнейшее топливо у нефтяников из Ярославля, где сохранились остатки перерабатывающего завода.

Взгляд Вита медленно скользил по горизонту, пока не уткнулся в высокие здания комбикормового завода на Ошурковской улице. Мальчик невольно вздрогнул, а по спине пробежал холодок. Даже на расстоянии это место излучало угрозу — жуткое, мерзкое, словно гнойная рана на теле города.

Массивный комплекс с башнями-элеваторами, возвышающимися над остальными постройками, казался чужеродным даже среди руин. Стены его были покрыты странным зеленоватым налётом, который в солнечные дни тускло поблёскивал, словно чешуя гигантского змея. Ошурковская улица была когда-то центральной и плавно переходила в Ярославский тракт, но теперь свободные люди старались объехать завод по другим, более узким, но зато безопасным дорогам.

С давних пор это место притягивало к себе любое зверье. Запах кормов, который распространялся оттуда, действовал на животных как магнит. Никто не мог с уверенностью сказать, сохранились ли эти корма с довоенных времён, когда завод работал в полную силу, или, как говорил отец, «синтезировались» прямо на месте. Что-то явно происходило внутри этого зловещего здания.

У свободных людей складывалось ощущение, что в огромной пяти- или семиэтажной махине со скрытыми в её недрах элеваторами поселилось нечто необычное — существо или организм, который вырабатывал ярко-зелёную студенистую, сильно пахнущую массу. Эта субстанция привлекала зверей своими питательными свойствами, заставляя тварей стекаться к заводу со всей округи.

Вит вспомнил историю рыбака Смелова, случившуюся пару лет назад. Этот крепкий мужчина, известный своей отвагой и прямолинейностью, всегда старался соответствовать своей кличке Смелый — производной от фамилии. Он был одним из немногих, кто решился проникнуть в недра комбикормового завода и, что ещё удивительнее, сумел вернуться оттуда.

Но вернулся он совсем другим человеком. Вит помнил, как впервые увидел Смелова после его возвращения — некогда бесстрашный рыбак дрожал, словно осиновый лист на ветру, его взгляд постоянно метался из стороны в сторону, а руки были покрыты странными зеленоватыми пятнами, которые он безуспешно пытался скрыть под длинными рукавами. Он боялся даже собственной тени, вздрагивая от малейшего шороха.

В редкие моменты просветления Смелов рассказывал об огромной зелёной массе, заполнившей подвалы и нижние этажи завода. Он утверждал, что эта субстанция обладала признаками разума — пульсировала, перемещалась и даже реагировала на его присутствие. По его словам, она не только создавала питательную среду для зверей, подкармливая их и тем самым привлекая всё новых и новых, но и выращивала в глубинах завода собственных тварей — существ, не похожих ни на что, виденное раньше.

Смелов говорил сбивчиво, перескакивая

Но самым жутким было его признание, сделанное шёпотом, когда вокруг не было никого, кроме Вита и ещё пары детей, которых взрослые считали слишком маленькими, чтобы понять серьёзность ситуации. Смелов признался, что ему довелось отведать необычного корма — зелёная масса обволокла его руку, и прежде, чем он успел отдёрнуть её, часть вещества впиталась в кожу. С тех пор он чувствовал неодолимое желание вернуться «в лоно зелёной жижи», как он сам это называл.

Мало кто верил Смелову. Большинство отмахивались от его рассказов, считая их бредом сумасшедшего или последствием отравления какими-то химикатами, сохранившимися на заводе. Некоторые даже отшучивались, называя его «зелёным человечком» и предлагая выпить за «возвращение к матери-природе».

Но смех прекратился, когда из района комбикормового завода начали появляться странные твари. Сначала это были обычные животные — волки, собаки, даже медведи — но с явными признаками мутаций: зеленоватым оттенком шерсти, неестественно удлинёнными конечностями, дополнительными наростами на теле. Они нападали на свободных людей с невиданной яростью, словно движимые не голодом, а слепой ненавистью.

Недоверчивых поубавилось. Пару раз отправляли на завод опытных охотников — вооружённых до зубов, с рациями и сигнальными ракетами. Но они так и не вернулись. Ни один. Не было ни выстрелов, ни криков, ни сигналов бедствия — они просто исчезли в недрах завода, словно их поглотила сама тьма.

А потом исчез и Смелов. В одну из ночей он просто встал с постели, вышел из кюты и направился в сторону завода. Его видели часовые, но не стали останавливать — к тому времени все знали, что рыбак не в себе, и решили, что он просто вышел проветриться. Больше его никто не видел.

В последнее время тварей с позеленевшей шкурой становилось всё больше. Они появлялись даже днём, становились крупнее и агрессивнее, атаковали уже не одиночных путников, а целые группы охотников и рыбаков. Некоторые из пострадавших, выживших после нападений, жаловались на странные ощущения — зуд в ранах, зеленоватые пятна на коже, необъяснимое влечение к заводу.

Взрослые шёпотом обсуждали три версии происходящего: то ли зелёная масса научилась «синтезировать» своих тварей ускоренными темпами, то ли зима выдалась настолько холодной и голодной, что даже прикормленные существа вынуждены были искать пищу всё дальше от завода, то ли... — и эта версия пугала больше всего, — у зелёной жижи появились планы по захвату окружающей местности, и она целенаправленно науськивала своих выкормышей на людей.

Много разных теорий строилось по поводу комбикормового завода — и правдоподобных, и фантастичных — но ни одну не получалось проверить. На подходах всегда дежурили твари с позеленевшей шерстью, чьи глаза светились нездоровым фосфоресцирующим блеском в темноте. Они набрасывались на любого слишком любопытного, словно охраняли какую-то запретную тайну. Их когти оставляли раны, которые гноились неделями, а укусы вызывали лихорадку, от которой даже самые сильные мужчины бредили и метались в жару.

После череды таких происшествий, не без участия свободных людей с их склонностью приукрашивать истории у вечерних костров, завод оброс мистическими свойствами. Шёпотом передавалась история о том, как кто-то из охотников, проходя мимо завода в особенно морозную ночь, видел, как из вентиляционных шахт вырывались клубы зеленоватого пара, образуя в воздухе причудливые фигуры, похожие на человеческие силуэты. Другие клялись, что слышали странное гудение, доносящееся из глубин здания — низкий, вибрирующий звук, от которого стыла кровь в жилах и останавливались механические часы.

А кто-то даже рассказал, что однажды в окне на верхнем этаже элеваторной станции видел человеческий силуэт. Фигура стояла неподвижно, глядя на город, а когда рассказчик поднял бинокль, чтобы рассмотреть её лучше, то с ужасом узнал в ней Смелова. Бывший рыбак, казалось, совсем не изменился — та же широкоплечая фигура, тот же характерный наклон головы. Но его кожа... она имела отчётливый зеленоватый оттенок и словно светилась изнутри. Смелов ушёл, будучи не в силах противиться зову необычного «синтезированного» корма, и теперь, похоже, стал частью того, что обитало на заводе.

Рассказчик клялся всем, что было ему дорого, что Смелов смотрел прямо на него, а потом медленно поднял руку в жесте, который можно было истолковать либо как приветствие, либо как приглашение присоединиться. После этого силуэт растворился в зеленоватой дымке, заполнившей комнату.

В общем, теперь на завод никто не решался сунуться — страх сковывал даже самых отчаянных. Зато твари разных видов, судя по их частым набегам, совсем не стеснялись. Кошаки — одичавшие домашние кошки, выросшие до размеров рыси, с удлинёнными клыками и когтями, способными распороть кожаную куртку. Адские мопсы — серые падальщики с приплюснутыми мордами и непропорционально большими челюстями, охотившиеся стаями и способные обглодать тушу оленя до костей за считанные минуты. Бакланы, мутировавшие в агрессивных хищников, нападающих не только на рыбу, но и на мелких животных и даже детей. Змеи с ярко-зелёными полосами вдоль спины, чей яд вызывал мучительную смерть за считанные часы. Здоровенные пауки размером с тарелку, плетущие прочные сети между деревьями, способные удержать даже небольшую собаку.

И это были лишь те твари, которых видели и могли описать. Ходили слухи о существах куда более странных и опасных, обитающих в глубинах завода и выходящих на охоту только в самые тёмные ночи.

Как говорил отец, сжимая приклад своей винтовки побелевшими пальцами, там словно генетическую фабрику по выращиванию монстров создали. «Словно кто-то взял всех животных, перемешал их части в большом котле и добавил туда порцию кошмаров», — говорил он, глядя в сторону завода с мрачной решимостью. И теперь эти твари обнаглели настолько, что начали нападать на людей не только поодиночке, но и организованными группами, словно действуя по какому-то плану.

— Ты погляди, чего устроили! — Вит слегка толкнул локтем Ю и кивком

Девочка медленно повела винтовкой вдоль береговой линии, глядя в окуляр прицела. Её движения были плавными, выверенными — результат долгих тренировок и природного таланта. Ю была лучшим снайпером среди детей, даже некоторые взрослые признавали её мастерство.

— Ох, ты ж! — протянула она, и в её голосе смешались удивление и тревога. — Да они там совсем обнаглели! Под Новый год все стадо погулять вывели, что ли?

Сквозь оптику она видела то, что было недоступно невооружённому глазу — десятки тварей, притаившихся у кромки леса. Они держались под прикрытием деревьев и кустов, но их выдавали светящиеся глаза и зелёная шерсть, яркими пятнами выделяющаяся на фоне чёрных стволов. Кошаки, распластавшиеся на нижних ветвях, мопсы, сбившиеся в плотные группы, какие-то новые существа, которых она раньше не видела — с длинными конечностями и вытянутыми головами.

— Хрен знает, — пожал плечами мальчик, разглядывая береговую линию в бинокль. Стекла запотевали от его дыхания, и ему приходилось периодически протирать их рукавом. — Но очень много. Больше, чем обычно.

— И ожидают, — добавила Ю, медленно перемещая прицел от одной группы тварей к другой. — Чего-то ждут все. Словно сигнала какого-то... — она бросила взгляд на старые механические часы, висевшие на стене рубки. — И все под конец смены! Ну, так неинтересно.

— Зато с койки поднимут, когда спать будешь, — недовольно буркнул Вит. Усталость от долгого дежурства давала о себе знать — глаза слипались, а в висках пульсировала тупая боль. — Они ж специально ждут, когда мы с тобой с вахты сменимся и на отдых уйдём. Как только ляжем, так и нападут, гады!

Мальчик потёр покрасневшие от напряжения глаза. Холодный металл бинокля оставил на его лице красноватые отметины вокруг глазниц, похожие на синяки. Пальцы, несмотря на перчатки, начинали неметь от холода, пробиравшегося в рубку сквозь щели в обшивке. Старый танкер стонал и поскрипывал, когда порывы ветра ударяли в его борта, словно жалуясь на тяжёлую судьбу.

— Как всегда, падлы! — согласилась девочка, выдыхая облачко пара. Она на мгновение оторвалась от прицела и размяла затёкшую шею. Её светлые волосы выбивались из-под шапки, а на щеках играл лихорадочный румянец — не то от холода, не то от волнения. — Знают, когда нападать. Будто следят за нашим расписанием.

Дозорные точки находились на всех пяти кораблях, образовывая надёжную систему наблюдения. Каждый пост был оборудован по-военному: бинокли, дальномеры, снайперские винтовки с оптическими прицелами, сигнальные ракетницы и рации для связи между кораблями. На каждой точке дежурили по два человека, вернее, ребёнка — взрослых не хватало для постоянного наблюдения, да и зрение у детей было острее.

Время дежурства делили по схеме «восемь через шестнадцать»: восемь часов отстоял на посту, высматривая опасность, восемь — на отдых, восстановление сил и сон, а оставшиеся восемь — на другие работы в Городе: уборку, ремонт, приготовление пищи, обучение младших. Нормальная схема — как когда-то на кораблях во время несения боевого дежурства, объяснял Кир, бывший военный моряк. Такой график позволял поддерживать постоянное наблюдение и при этом не выматывал дозорных до предела.

Пять постов обслуживали тридцать детей и взрослых, работающих в три смены. А во время нападений по тревоге поднимались и остальные жители Ледяного города — от мала до велика. Даже дети шести-семи лет знали, что делать при сигнале тревоги: малыши собирались в центральной каюте танкера под присмотром стариков, те, кто постарше, подносили патроны и помогали перезаряжать оружие, подростки вроде Вита и Ю занимали боевые позиции.

И вот твари именно во время отдыха Ю и Вита повадились нападать. Будто знали расписание смен, словно бы изучали их привычки, выжидая самый уязвимый момент. Когда усталость брала верх, когда глаза слипались от недосыпа, а тело ныло от многочасового напряжения — именно тогда и начиналась атака. Словно делали назло, будто понимали, что нет ничего мучительнее, чем быть вырванным из объятий долгожданного сна тревожным звоном рынды.

Об этом Ю и говорила, нервно постукивая пальцами по прикладу винтовки: время подходило к восьми утра — конец их смены — и эти позеленевшие уродцы уже дожидались на кромке берега, сливаясь с серо-зелёными зарослями кустарника. Только дети спустятся в свои кунги и каюты, только устроятся поудобнее под потрёпанными одеялами и закроют глаза в предвкушении отдыха, как тревожно зазвенит рында, разрывая тишину своим пронзительным звоном, оповещая свободных людей об атаке тварей.

Вит помнил это ощущение — когда ты балансируешь на грани сна, когда сознание уже начинает соскальзывать в блаженную темноту, и вдруг — резкий звук, от которого сердце подскакивает к горлу. А потом — суматоха, крики, холодные полы под босыми ногами, лихорадочные поиски оружия и тёплой одежды. И эта тяжесть в теле, когда каждое движение требует невероятных усилий, а глаза словно засыпаны песком.

— Да, ещё и кучкуются, гады, — добавил Вит, вглядываясь в бинокль до рези в глазах. Его дыхание образовывало на стекле мутные разводы, которые он раздражённо стирал рукавом куртки. — Надо предупредить Гравова, что они странно себя ведут. Пусть наблюдает.

Гравов — седой, как лунь, бывший военный — был главным по безопасности Города. Несмотря на возраст и искалеченную правую руку, он сохранял ясность ума и тактическое мышление. Именно он разработал систему дозоров и защитных сооружений, превративших пять кораблей в неприступную крепость.

Ю медленно повела ружьём дальше вдоль береговой линии, тщательно сканируя каждый метр пространства. Её движения были плавными, выверенными — результат долгих тренировок под руководством того же Гравова.

«Снайпер должен быть единым целым со своим оружием, — говорил старик, — должен чувствовать каждый изгиб приклада, каждую царапину на стволе».

Через несколько минут она кивнула, и её лицо приобрело жёсткое, сосредоточенное выражение.

— Ты прав, — произнесла девочка, не отрываясь от прицела. Её голос звучал глухо, словно издалека. — Они кучкуются, а потом разбиваются на группы и начинают обходить Город. Никогда такого не было.

В её словах слышалась тревога, которую она пыталась скрыть. Обычно твари действовали хаотично, нападали поодиночке или небольшими группами, руководствуясь голодом или территориальными инстинктами. Но сейчас... сейчас в их движениях чувствовался план, стратегия. Словно кто-то направлял их, координировал действия.

Девочка сняла с пояса старую черную рацию «Моторола» — потёртую, с несколькими сколами на корпусе и замотанной изолентой антенной. Шесть таких раций невесть каким образом выжили во время Катастрофы и исправно служили в течение нескольких лет, связывая между собой дозорные посты. Их берегли как зеницу ока — каждая батарея заряжалась от солнечных панелей, каждая деталь при необходимости чинилась умельцами из числа бывших инженеров.

Ю нажала на кнопку вызова, и рация отозвалась характерным писком. Она поднесла устройство к губам и заговорила чётким, командным тоном:

— Третий! Третий — Второму!

Несколько секунд в динамике слышался только треск помех — белый шум, похожий на шипение потревоженной змеи. Затем сквозь него пробился усталый мужской голос:

— Второй! Слушаю тебя!

Алексей Дмитриевич, дозорный с «Волги Дрим», говорил нехотя, словно уже предвкушал скорую смену вахты и проблемы ему были совершенно ни к чему. В его голосе слышалась та же усталость, что ощущали Вит и Ю — восемь часов напряженного наблюдения выматывали даже самых стойких.

— Третий, наблюдай береговую, — быстро проговорила Ю, не отрывая взгляда от окуляра. — Вас обходит группа зелёных. Внимательнее…

На несколько мгновений в эфире повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием помех. Вит представил, как Алексей Дмитриевич, чертыхаясь, хватается за бинокль и торопливо осматривает указанный сектор. Затем рация ожила:

— Второй, вижу! — в голосе мужчины больше не было сонливости, только собранность и напряжение. — Дальше пошли! Четвёртый! Как принял? Вас обходит группа зелёных!

Цепочка предупреждений покатилась от поста к посту — отлаженный механизм оповещения, который не раз спасал Город от внезапных нападений.

— Вижу, Третий, спасибо! — раздался в динамике женский голос. Алла Волкова с «Мира» — невысокая, жилистая женщина с короткими седеющими волосами и взглядом, от которого, по словам Вита, «даже мёртвый зашевелится». — Пока никаких резких движений. Остановились на льду у берега. Ждут. Наблюдаем. — Она сделала паузу, затем добавила с нотками тревоги:

— Третий, повнимательней! К тебе ещё группа!

В её голосе прозвучала та особая интонация, которую все дозорные хорошо знали — предупреждение о серьёзной опасности. Вит напрягся, перехватывая бинокль поудобнее. Он видел, как от основного скопления тварей отделилась ещё одна группа, двигаясь в сторону «Волги Дрим» с неестественной слаженностью.

— Понял, спасибо! Веду! — отрывисто ответил Алексей Дмитриевич и замолчал, полностью сосредоточившись на наблюдении. В такие моменты лишние разговоры по рации были непозволительной роскошью — каждая секунда могла стоить жизни.

В этом году зелёные обрушились на Ледяной город с небывалой яростью, атакуя в десятикратном количестве по сравнению с прошлыми сезонами. Жители крепости — преимущественно дети, несущие нескончаемую вахту на обледенелых стенах — изнемогали от усталости. Их глаза, покрасневшие от недосыпа и пронизывающего ветра, неустанно сканировали горизонт в ожидании новой волны нападения.

Свободные люди всегда отбивали эти набеги, но последние месяцы бесконечной тревоги истощали не только тела, но и души защитников. Постоянный вой сигнальных сирен врезался в сознание, не давая расслабиться даже в редкие минуты затишья. Ледяной город, некогда оплот спокойствия среди вечных снегов, превратился в нервный узел, где каждый шорох вызывал инстинктивный рывок к оружию.

Однако в этот раз происходило нечто совершенно необычное — в действиях зверей прослеживалась пугающая организованность. Альбатрос кружил на периферии зрения, отвлекая внимание дозорных, пока основные силы зелёных разбивались на тактические группы, методично окружая Город с флангов. Такая стратегия требовала интеллекта. Сами зелёные, с их примитивным мышлением хищников, до подобной координации никогда бы не додумались.

Поэтому люди, вопреки здравому смыслу, начали всерьёз воспринимать полузабытые легенды об умной зелёной жиже, якобы обитающей в недрах заброшенной сортировочной башни. Теперь мысль о том, что зверьми управляет существо, превосходящее разумом самих людей, не казалась бредовой — она становилась единственным логичным объяснением происходящего.

— Ты следишь за альбатросом? — голос Вита прорезал морозный воздух, заставив Ю вздрогнуть. Девочка резко развернулась, перекидывая тяжёлую винтовку в сторону белой точки, мелькающей среди грозовых облаков.

— Ой! Не до неё было... — пробормотала Ю, её дыхание превращалось в облачка пара, пока она водила оптическим прицелом, выискивая неуловимую цель. Внезапно её глаза расширились. — Чёрт!

— Что? — нервно переспросил мальчик, подаваясь вперёд. Его пальцы, красные от холода, сжались на перилах наблюдательного пункта. — Улетел?

— Нет! — в голосе девочки звучало неприкрытое удивление. — Он ближе подлетел!

— Да ну! — Вит мгновенно прильнул к биноклю, отчаянно пытаясь выхватить силуэт птицы из мешанины туч. Огромный альбатрос теперь смело нырял в облачные волны значительно ближе к стенам, чем раньше. Он словно насмехался над защитниками, играя с ними в извращённую версию кошек-мышек: «Ну-ка, попробуй, поймай меня!» Но поймать его было практически невозможно — на считанные секунды в разрывах туч мелькал бело-чёрный корпус, чтобы тут же раствориться в грозовых облаках, напоминающих взбесившиеся океанские валы перед катастрофическим штормом.

— Сможешь снять? — в голосе Вита дрожала смесь надежды и сомнения.

— Нет! Ну что за гнида! — яростно прошипела Ю сквозь стиснутые зубы. Её дыхание образовывало ледяные кристаллы на металлических частях оружия. — Она меня всё утро дразнит! Конечно, сниму! Какие вопросы?

СВД, плотно прижатая к худенькому плечу девочки и заботливо обёрнутая белой тряпкой — одновременно защита от предательских бликов и маскировка среди заснеженных бастионов — начала плавно скользить по узкому подоконнику. Целую вечность Ю выжидала идеальный момент, её руки двигались с гипнотической плавностью, следуя за непредсказуемыми зигзагами альбатроса, постоянно меняющего направление и высоту. Наконец, задержав дыхание, девочка с неожиданным для её возраста хладнокровием медленно выбрала свободный ход спускового крючка и...

Огромный альбатрос, словно почувствовав смертельную угрозу, продолжал невозмутимо нырять в чернильные тучи, оставляя снайпера с горьким привкусом неудачи.

— Да чтоб тебя! — с досадой воскликнула она, когда раздался второй выстрел — кому-то тоже явно надоели маняще-дразнящие движения наглой птицы — и альбатрос рухнул вниз, кувыркаясь и вертясь в воздухе, словно большой бадминтонный волан.

— Второй — Пятому! Второй — Пятому! — В потрескивающей статике рации Вит безошибочно узнал самоуверенный голос мальчика с «Элары». Ал, как и Ю, принадлежал к элитному корпусу снайперов и совершенно не скрывал своего интереса к Юле Смирновой, демонстрируя свои намерения с настойчивостью, граничащей с бесцеремонностью.

Месяц назад Алу исполнилось пятнадцать — возраст, автоматически повышавший его котировки среди девочек Ледяного города. Этот факт, словно заноза, засел в сознании Вита. Соколов прекрасно понимал, что явным преимуществом соперника было принадлежность к тому же клану — Ал был не только снайпером, но и рыбаком. Два критически важных плюса в хрупком социальном балансе их замкнутого сообщества! Для семьи Ю это означало, что мальчик — «свой», и им не придётся интегрировать в родовую линию рыбаков чужака-охотника.

Виту до скрежета зубов не нравился этот самодовольный мальчишка с его отточенными навыками стрельбы и привычкой хвастаться каждым удачным уловом. Перспектива открытого противостояния с Алом казалась удручающей — шансы оказаться в проигрыше были непозволительно высоки.

Однако, судя по всему, Ю придерживалась иного мнения. Поймав взгляд Вита, она скривила лицо в такой выразительной гримасе отвращения, что мальчик невольно улыбнулся. Этот молчаливый обмен сигналами ясно демонстрировал, насколько неприятна ей перспектива общения с напыщенным поклонником.

— Пятый, слушаю! — процедила Ю в рацию тоном, в котором энтузиазма было не больше, чем тепла в январской метели.

— Мы сделали это, детка! — голос Ала сочился самодовольством, а фамильярное обращение повисло в морозном воздухе, как оскорбление. То ли он намеренно игнорировал протокол связи, то ли просто не считал нужным придерживаться общепринятых правил приличия.

— О да! — протянула Ю с таким убийственным сарказмом, что даже дрейфующие за окном снежинки, казалось, замедлили свой полет. — О да, детка!

— О да... — подхватил было Ал, явно не распознав насмешки, но его прервал грозный голос, от которого затрещала даже помехоустойчивая рация:

— Хватит засирать эфир! — Это Кирилл Викторович, отец Ю, решил положить конец этому подростковому флирту. Его тон не оставлял места для возражений — так мог говорить только человек, привыкший командовать в экстремальных ситуациях.

— Так точно! — виновато пробормотал Ал, мгновенно перейдя от самоуверенности к покорности. В наступившей тишине Кир обратился к дочери:

— Второй, что там с альбатросом?

— Упал, не двигается, — отрапортовала девочка с профессиональной чёткостью, которая резко контрастировала с её недавним подростковым сарказмом.

— А твари? Те, что обходили стороной? Альбатроса не тронули? — В голосе Кира проскользнула тревога, которую он не сумел полностью замаскировать.

— Нет! — Ю бросила быстрый взгляд на Вита, и мальчик увидел, как в её глазах мелькнуло осознание — что-то пошло не так.

— Черт! Плохо! — В динамике раздался приглушенный стук, словно Кир ударил кулаком по столу. — Перед обедом лучше не портить аппетит... — Он сделал паузу и продолжил с нажимом: — Ю! И... всех остальных тоже касается.

— Да? — В голосе дочери прозвучало удивление — отец редко переходил с позывных на имена во время официальной связи.

— Твари обошли альбатроса, потому что готовится нападение на нас, — произнёс Кир с тяжёлой уверенностью человека, слишком часто оказывавшегося правым в подобных предсказаниях. — Так бы они его обглодали, конечно. Когда будет атака, не знаю, но на всякий случай передадите по вахте. Это всех касается! Подтвердить!

По рации пошла волна чётких подтверждений, напоминающая перекличку перед боем: — Первый принял! Второй принял! Третий принял! Четвёртый принял! Пятый принял!

— Второй! — внезапно добавил Кир, когда перекличка закончилась.

— Да? — В голосе Ю проскользнула настороженность.

— После смены ко мне зайди с Соколовым! Как приняла? — Эти слова заставили Вита вздрогнуть. Личный вызов к командиру сектора никогда не предвещал ничего хорошего.

— Приняла, приняла, — быстро повторила Ю и отключилась, избегая встречаться взглядом с Витом.

Почти тотчас два раза прозвенела рында — древний корабельный колокол, чудом сохранившийся со времён Катастрофы. Этот звон, пронзительный и чистый, разносился по всему периметру Ледяного города, возвещая смену вахты. Вскоре должны были появиться сменщики, а Вит и Ю получили несколько драгоценных минут, чтобы собраться с мыслями перед встречей с Кириллом Викторовичем.

Услышав своё имя, Вит на мгновение замер. Он всё ещё не привык к такому вниманию, особенно со стороны Кира — Кирилла Викторовича Смирнова, главы Ледяного Города, человека, перед которым склоняли головы даже самые гордые охотники.

Сам факт, что взрослый мужчина, а тем более сам Кир, видел в нём будущего наследника, того, кто, возможно, однажды поведёт свободных людей в будущее, грел душу, но одновременно пугал. Вит был охотником, а не рыбаком, как семья Ю, и ему всего тринадцать. Какой из него глава объединённых семей, когда наступит долгая зима? Однако Кир Смирнов

Ю взглянула на него своими яркими, ледяными глазами и с мягкой улыбкой поправила пушистую соболиную шапку — подарок Вита. Во всём её довольном виде читалось: сам виноват, нечего было влюбляться в дочь Кира.Если бы не внимание к Ю, ничего бы и не было.

— Он не отстанет, знаешь же, — сказала она с лукавой усмешкой.

— Знаю, — вздохнул Вит. — Знаю и пойду, конечно. Ты же знаешь. Я за тобой хоть в огонь, хоть в воду.

— Льстец, — девочка растаяла в улыбке и попыталась спрятать выбившийся из-под шапки белокурый локон. — Пока твой брат «слегка того», ты так и будешь тащить всё на себе. Я же вижу…

Её глаза потемнели от тревоги, и Вит, не раздумывая, взял её за руки. Пушистые соболиные варежки, болтающиеся на резинках, чуть не выскользнули, но он крепко сжал пальцы Ю, ощущая под шерстью её тёплые, живые ладони.

— Что ты! Сейчас пойдём к твоему отцу, и я соглашусь на что угодно.

— Скорее наоборот, — печально усмехнулась Ю, — ты откажешься, и мне придётся уйти с тобой. Тогда нас будут преследовать мои братья, пока тебя не убьют, а меня не привяжут голой к дереву, как нарушительницу устоев, чтобы мои кости обглодали голодные звери и они стали напоминанием всем женщинам, готовым сорваться вслед за любимым…

— Я не дам этому случиться! — горячо возразил Вит.

Ю лишь хитро улыбнулась и быстро чмокнула его в губы. Он потянулся, собираясь ответить поцелуем, но в этот момент скрипнула входная дверь. На пороге показались двое — Вас Макс (Василий Максимович Буров) и Вовк.

— Чёт сегодня дует шибко, — с порога громко сказал Вас Макс, отряхивая снег с плеч. — Никак надует чего? Снега, например! А то что это за зима без снега?

Он широко ухмыльнулся и хлопнул в ладони.

— Всем здрасти!

— Привет! — откликнулась Ю, стягивая белую пушистую рукавицу. Ее обнажённый кулак мягко стукнулся о кулак Васа Макса. — И вам не хворать! Надеюсь, снега сегодня не будет. Для тварей из Комби это был бы настоящий подарок. Под его прикрытием нападать удобнее всего.

— О! — Вас Макс удивлённо вскинул брови и направился к оконцу, где Ю должна была сдать оружие и доложить обстановку. — Так у нас что, нападение намечается?

— Ещё какое, — кивнула Смирнова, следуя за ним. — Уже сбили альбатроса, а твари даже не притронулись к нему…

Буров нахмурился, плотно сжав губы.

— Значит, пока задуманное не выполнят, есть не станут… Значит, точно нападут. Что ещё?

— Тактику сменили. Разбились на группы и заходят с боков. Окружают. — Ю коротко махнула рукой налево, в сторону Первого поста, потом направо — к Третьему. — Они уже напротив нас, Третьего, Четвёртого и Первого. Остался Пятый, и…

— И тогда нападут, — мрачно закончил за неё Буров.

— Не сомневаюсь, — тихо подтвердила Ю.

Разговор плавно перешёл в область технических деталей, понятных только старшим смены и рыбакам. Вит перестал их слушать. Взгляд его нехотя скользнул к Вовку.

Брат осунулся, похудел, в его чертах появилось что-то тревожное, болезненно-усталое. Он сдал с того самого дня, как они «продавали» шкуры некоему Спасскому. Виту было жаль его, и он так и не решился рассказать правду о прошлом.

С тех пор Вовк больше ни разу не проявлял своих «странных» способностей и, похоже, совсем не помнил событий восьмилетней давности. Он лишь ждал… Ждал, когда вернутся отец с матерью, не подозревая, что их никогда не было. Что приёмный отец погиб ещё летом.

Сначала Вовк, забывший всё плохое, был весел и полон энергии. Но с каждым месяцем его состояние ухудшалось. Будто что-то внутри него треснуло: разум твердил, что что-то не так, но что именно — он понять не мог. Сначала он просто тревожился, потом начал сыпать вопросами, но Вит лишь молчал, надеясь, что так продлит его счастливое неведение.

Тишина, однако, не спасала. Чем дальше, тем мрачнее становился Вовк. В последнее время Вит и вовсе избегал брата, слишком остро чувствуя свою вину. Он ловко выстраивал их расписание так, чтобы не пересекаться: восемь часов дежурил с Ю, потом спал, пока на пост заступал Вовк. Затем брат уходил отдыхать, а Вит снова поднимался на вахту.

Логичнее было бы дежурить вместе, но Вит попросту не мог находиться рядом, не испытывая гнетущего чувства вины. Да и ещё одна причина заставила его сменить смену — Ю Смирнова. Из-за неё всё пошло иначе. Его первое, неловкое и сильное чувство, пробудившееся к дочери Кира, подталкивало его к неизбежному разрыву с братом. Весной он собирался уйти. Разделиться с Вовком.

Брат чувствовал это. Чувствовал отдаление, но, казалось, понимал, почему Вит его сторонится. И с каждым днём становился всё мрачнее. Одиночество страшило его. Память предательски молчала, и он не знал, что произошло, куда делись мама и папа, почему Вит злится на него, хотя тот не признавал этого. Но Вовк ощущал эту пропасть, разверзшуюся между ними, и с каждым днём всё сильнее нервничал.

— Всё нормально? — голос Вита прозвучал напряжённо.

Глаза Вовка беспокойно метались по сторонам, словно он потерялся в пространстве. Услышав брата, он вздрогнул, заморгал, как будто пытаясь сообразить, что ему только что сказали.

— Ага, — выдавил он.

Вит приблизился. Сердце сжалось, но откуда-то поднялось неприятное чувство… брезгливости. Уже решено. Он покинет брата. И это не изменить. И Вовк тоже понимал. Просто стоял, опустив голову. Ни улыбки, ни привычной дерзкой фразы. Чтобы заполнить неловкую паузу, Вит шагнул вперёд, обнял его и тихо прошептал на ухо:

— Давай вспомним Список Смерти.

Брат дёрнулся.

— Я помню, — так же тихо ответил он. Лёгкая дрожь прошла по его телу — от странного, почти забытого телесного контакта, который вроде как был нужен, но уже не казался обязательным.

— Давай, — настаивал Вит, — вспомним былое…

— Ну… давай… — нехотя согласился Вовк. И близнецы, склоняя головы друг к другу, зашептали давно выученные слова.

«Время стало пеплом, тонкой дымкой рассеявшись над очерствевшей землёй. Больше нет ни прошлого, ни будущего — лишь безысходность, застывшая и маячившая перед каждым: неумолимая и всегда близкая смерть. Двадцать лет назад Великий Хаос вырвался из преисподней, искалечив мир до неузнаваемости. Теперь каждый день — борьба. Каждая секунда — страстное желание выжить, каждый миг — вызов. Опасность притаилась повсюду: в едва слышном шорохе ветра, в сгустившейся тени у серых развалин, в резком скрипе за спиной.

Семья Садчиковых задохнулась в ядовитой пыли. Они полезли на пепелище, и серый прах неспешно задушил их, осыпая плоть язвами. Урок? — Избегай пепелищ!

Аникины отправились к Кратеру Смерти, считая, что там можно найти нечто ценное, ведь никто туда не ходит, а потому там непременно что-то уцелело. Рак — страшный монстр из прошлого — не оставил им шанса. Урок? — Держись подальше от этих смертельных воронок!

Воровские погибли в ледяной ловушке Рыбы. Весенний лёд предательски раскололся, и их унесло в ледяное чрево водохранилища. Урок? — Не доверяй весеннему льду!

Федуловы пропали, пытаясь добыть мясо крылатого ящера — зверя из самых жутких ночных кошмаров. Урок? — На такого зверя ходят только толпой, несколькими семьями!

Соломины умерли от голода. Урок? — Не брезгуй мясом отроди, даже если оно кажется проклятым!

Фроловы замёрзли насмерть, обнимая друг друга в попытке согреться. Урок? — Используй шкуры отроди, чтобы не окоченеть!

Козловы испытали на себе жестокость и ложь нефтяников из Ярославля. Детей увезли в Красном Фургоне, который пугает даже самых храбрых, а мать с отцом убили. Урок? — Не доверяй чужим, не приближайся к проклятому Ярославлю!

Соколовы забыли, что у каждой звериной семьи, — клоудера — кроме матери, есть и отец, а потому несчастье постигло отца Вита и Вока, и они остались одни. Урок? Считай клоудер по головам, пока не удостоверишься, что все опасности позади».

Отчеканив текст памятки, они некоторое время молча стояли обнявшись. Морозный воздух комнаты окутывал их фигуры, превращая дыхание в крошечные облачка пара. Тишина между ними была наполнена невысказанными словами — той особой тишиной, которая бывает только между близнецами, когда многое понятно без слов. Наконец Вит осторожно отстранился и заглянул в тёмные глаза брата, такие похожие на его собственные.

— Я сегодня иду к Смирнову, — произнёс он тихо, но твёрдо. Вовк опустил взгляд, изучая потёртые доски пола. Его пальцы машинально теребили край потрёпанной куртки, выдавая внутреннее беспокойство.

— Кир — хороший мужчина и отец, — пробормотал он с заметным усилием, словно каждое слово давалось ему с трудом. Затем поднял глаза, в которых читалась плохо скрываемая тревога: — Ты уходишь?

Вопрос повис в воздухе, как острие ножа. За окном кружились редкие снежинки, ложась на подоконник тонким белым покрывалом. Где-то вдалеке прозвучал сигнал тревоги — очередной патруль заметил движение на периферии.

— Э-э-э... Не сейчас, весной, когда «Ледяной союз» распадётся до следующего года, — Вит решил не юлить и не лукавить. Пришло время рассказать Вовку всё, без утайки. Он чувствовал, как сердце колотится в груди — страшно было произносить вслух то, что означало неизбежные перемены в их жизни.

— И я до осени тебя не увижу? — Вовк поднял глаза на брата, и в этом взгляде Вит увидел столько взрослой мудрости и понимания, что в груди защемило от внезапной боли. Но следующие слова брата развеяли все страхи: — Она — хорошая! Ю, в смысле! Я одобряю... И Кир хороший. Жёсткий, но справедливый. По-другому с нами, варварами, никак.

— Вовк... — попытался вставить Вит, но брат положил ему руку на плечо. Его ладонь была тяжёлой и настоящей — якорь в мире, где всё остальное казалось зыбким и неопределённым.

— Ты, главное, держись за них. Они станут твоей семьёй, — голос Вовка звучал с несвойственной ему серьёзностью. — Хоть у одного из нас будет семья.

Вит почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. На мгновение ему показалось, что Вовк вспомнил то, что они оба старались забыть: что братьев было двадцать пять и что все, кроме них, умерли. Но следующая фраза развеяла эти страхи.

— Из нас двоих ты больше всего достоин хорошей жизни. Я рад за тебя. Правда! — В голосе Вовка звучала искренность, от которой становилось ещё тяжелее.

— Ты словно прощаешься! — Вит схватил брата за плечи, заставляя смотреть себе в глаза. — Может, не надо? Мы будем видеться! Ты и я! И тебе подберём семью, вот увидишь! И ты станешь счастлив!

— Я тут видел сон, — печально проговорил Вовк, вновь пряча глаза. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Видел мальчика — точь-в-точь как мы. Он... ему плохо.

— Но нам не плохо, — возразил Вит, пытаясь вернуть разговор в более оптимистичное русло. — Так ведь?

— Вит! — перебил его Вовк с неожиданной резкостью. — Я ведь не о нас говорю! Ты не слушаешь меня! Я о мальчике говорю, который похож на нас. И ему плохо!

Металлический скрежет снаружи на мгновение отвлёк их — патруль менял позиции. Вовк подошёл к окну, его силуэт чётко вырисовывался на фоне бледного зимнего света.

— Так скажи, кто он? Где он? — настойчиво спросил Вит, чувствуя, как внутри растёт необъяснимая тревога.

— Не знаю, — тихо сказал Вовк, наклоняя голову набок, как делал всегда, когда был озадачен. — Не знаю. Я последнее время сам не свой, не знаю, о чем думать, не вижу, где вымысел, а где правда.

Он повернулся к брату, и в его глазах Вит увидел настоящий страх — редкое чувство для того, кто вырос в постоянной борьбе за выживание.

— Я чувствую, Вит, что со мной что-то не так, а что — не пойму! Я и паренька этого не знаю, и почему он мне снится! Но он очень похож на нас! Только чуть моложе.

Снаружи донёсся далёкий вой — то ли ветер, то ли сигнал тревоги, то ли что-то более зловещее. Братья переглянулись, и Вит произнёс вопрос, который тяжестью повис между ними:

— И что это значит?

— Я... — Вовк поднял глаза, и Вит замер, поражённый увиденным. Во взгляде брата плескалось чистое, незамутнённое отчаяние — словно тёмная вода в колодце, на дне которого давно погасли все звезды. Это был взгляд человека, заглянувшего за край известного мира и увидевшего там что-то непостижимое.

Вит прикусил губу до боли, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри него разыгралась настоящая буря эмоций. Ледяные пальцы страха сжимали сердце, а в голове метались обрывки мыслей, не складываясь в единую картину. Что-то происходило с Вовком, что-то непонятное и пугающее, но он не знал, как помочь.

Ситуацию неожиданно спасла Ю. Она бесшумно возникла рядом, словно соткалась из морозного воздуха, и положила свою тонкую, но удивительно сильную руку на плечо Вита. Ее прикосновение было тёплым даже сквозь толстую ткань куртки.

— Идём к па и отдыхать? — нежно промурлыкала она, подмигнув Вовку с той особой мягкостью, которую приберегала только для самых близких людей. В её голосе звучала забота, смешанная с пониманием — она чувствовала напряжение между братьями и пыталась разрядить обстановку.

Вит благодарно кивнул, быстро обнял брата — мгновение близости, которое показалось ему недостаточным, слишком коротким — и, не оглядываясь, вышел в холодную зиму. Дверь за ним закрылась с тяжёлым металлическим лязгом, отрезая его от брата с пугающей окончательностью.

Несмотря на жуткую стужу, обжигающую каждый сантиметр открытой кожи, лицо мальчика пылало красным, а пот градом катился из-под серой мохнатой шапки из кошака. Каждый его выдох превращался в облачко пара, которое тут же подхватывал и разрывал в клочья злой северный ветер.

Он быстро засеменил по металлической палубе, которая отзывалась на каждый шаг глухим гулом, и свесился через леера, уставившись во внутренний пятиконечный «двор», который образовывали пять кораблей. В этом защищённом от ветра пространстве, на льду, удобно притулились жилые кунги и фургоны — временные пристанища для тех, кто весной разъедется по округе и вернётся лишь к следующей осени.

Эта мысль ударила его с новой силой — получится, что и с Вовком они увидятся лишь к следующей осени! Как он будет один? Как? Вит теперь отлично помнил, что Вовк восемь лет назад спас его из подземелья Кизляка, вытащил из самого ада, рискуя собственной жизнью. А сам он в ответ что? Бросает его на милость судьбы? Предаёт?

Холодный ветер швырял в лицо колючие снежинки, но Вит их почти не чувствовал. Внутри разгоралась другая буря — буря вины и сомнений.

Вит закашлялся, из глаз внезапно хлынули обильные слезы, грудь сдавило так, словно кто-то положил на неё тяжёлый камень. Это выглядело как предательство... Черт! Это и было настоящим предательством! Он бросает брата на произвол судьбы! Как? Почему? Ведь два месяца назад хотел опекать его! Как так случилось?

Ю? Но ведь Вит имеет право на маленький кусочек счастья! На семью, которая для его блага, для будущего. Образ девочки с винтовкой, её улыбка, её сила — все это стало частью его мечты о завтрашнем дне. А как же будущее Вовка? Ведь он же пока его семья, его единственная настоящая связь с этим миром, а Вит бросает его...

Металл под руками становился всё холоднее, пальцы начинали терять чувствительность, но внутренний жар не утихал.

— Ты как? — голос Ю прозвучал неожиданно близко. Она подошла сзади, молча постояла некоторое время, наблюдая, как его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Когда очередной приступ скрутил Вита и заставил перегнуться через перила, она осторожно положила руку на его плечо. В её прикосновении не было осуждения, только понимание. — Жаль брата?

— Я — предатель! — выпалил Вит на одном дыхании, слова вырвались из него вместе

Ветер усилился. Где-то вдалеке раздался протяжный вой падальщика — очередное предупреждение о приближающихся зелёных. Но сейчас даже эта постоянная угроза казалась Виту менее страшной, чем мысль о том, что он предаёт единственного по-настоящему близкого человека.

— Он сможет позаботиться о себе! Он не хуже тебя... — В голосе Ю звучала попытка утешить, но слова разбивались о холодную уверенность Вита.

— Нет, — Вит медленно покачал головой, ощущая, как снежинки оседают на ресницах и тают от тепла его кожи. — Не сможет. Я знаю, что говорю.

Металлическая палуба под ними чуть поскрипывала от порывов ветра. Вокруг расстилался Ледяной город — причудливое сплетение кораблей, навсегда вмёрзших в лёд, с натянутыми между мачтами тросами, на которых висели выцветшие флаги и сигнальные лампы. На горизонте, где небо сливалось со снежной равниной, клубились тяжёлые серые тучи, предвещая метель.

— Но тогда... — Ю на мгновение замолчала, её дыхание образовало перед лицом облачко пара, которое тут же унёс ветер. Она прищурилась, словно всматриваясь в невидимое будущее. — Может, тогда лучше остаться с ним?

Эти слова повисли между ними — неожиданное решение, простое и сложное одновременно. Вит поднял глаза, встречаясь взглядом с девочкой. В её темных зрачках отражалось зимнее небо.

— А ты? — Вит горько улыбнулся, и эта улыбка не коснулась его глаз. — Я хочу быть с тобой.

Ю молчала, задумчиво наматывая на палец прядь волос, выбившуюся из-под шапки. Ее лицо, обветренное и покрасневшее от мороза, казалось сейчас особенно решительным. Где-то вдалеке прокричала полярная птица — резкий, пронзительный звук, разрезавший тишину.

— Может, мне проще присоединиться к вам, а не вам разбиваться надвое? — пожала плечами девочка с той практичностью, которая всегда удивляла Вита. В этом был весь характер Ю — находить самое прямое решение там, где другие видели только неразрешимые противоречия.

— Но Кир... — начал Вит, и имя командира Ледяного города прозвучало между ними как напоминание о реальности, о субординации, о правилах этого сурового мира.

— Всего лишь отец, — отмахнулась Ю с неожиданной лёгкостью, словно скидывая тяжёлую ношу. Ветер трепал её волосы, превращая их в тёмный ореол вокруг лица. — Его вознесла в неведомые дали должность главы Ледяного города. А я хочу лишь жить. Счастливо. Поэтому готова просто быть с тобой на любых условиях.

В этих словах звучала та самостоятельность, которая делала Ю особенной среди других детей Ледяного города. Не просто дочь командира, не просто снайпер — личность, способная принимать собственные решения.

— Правда? — лицо Вита озарилось, словно внутри зажгли свет. Тени усталости и сомнений, ещё мгновение назад искажавшие его черты, отступили перед волной надежды.

Ю кивнула — простой жест, но в нем было больше обещания, чем в любых словах. Её светлые глаза смотрели прямо и открыто, без тени сомнения.

Вит притянул её к себе, преодолевая последние сантиметры, разделявшие их. Мир вокруг на мгновение перестал существовать — исчезли корабли, снег, холод, опасности. Остались только они двое, и наконец, Вит поймал губами её губы — тёплые, несмотря на мороз, живые, настоящие.

Но поцелуй был недолгим. Резкий, тревожный звон рынды разнёсся по окрестностям, разрывая хрупкое мгновение близости. Металлический голос корабельного колокола, усиленный акустикой ледяной равнины, звучал как предупреждение, как напоминание о том, что в этом мире каждая секунда покоя может в любой момент обернуться опасностью.

Они отпрянули друг от друга, мгновенно переключаясь в режим боевой готовности — дети войны, выросшие с постоянным ощущением угрозы. Их взгляды встретились — короткое, молчаливое обещание продолжить разговор позже — и они бросились к своим постам, навстречу новой опасности, которая приближалась к Ледяному городу из бесконечной снежной пустыни.

Глава 14. Обещание

Пять исполинских кораблей, застывших в вечном строю пятиугольника со сторонами, почти в сто метров длиной. Каждая сторона — корабль-страж: величественная «Русь Великая», грузный танкер «Волгонефть-26», некогда роскошный «Волга Дрим», молчаливый «Мир» и загадочная «Элара». Не просто корабли — живые стены Ледяного города, обречённые навеки стоять на мели, преображённые человеческими руками в неприступную крепость.

Их борта, усиленные листами потускневшего металла, ощетинились острыми жалами арматуры, превратившись в спины исполинских ежей, закованных в броню. Эти стальные хребты безмолвно охраняли периметр, отделяя хрупкий мирок людей от беспощадной пустоши.

Внутри этого пятиугольника жизни теснились разномастные кунги, потрёпанные фургончики охотников и щербатые лодчонки рыбаков. Для них гигантские корабли стали спасительным убежищем — ведь обитать в самих стальных левиафанах оказалось невозможно. Слишком прожорливы были их железные внутренности, требующие неимоверного количества энергии, чтобы пустить по застывшим венам кабелей электричество и вдохнуть тепло в промёрзшие трюмы и каюты. Столько топлива не могли добыть ни рыбаки, ни охотники, и Вит сомневался, что даже у могущественных нефтяников хватило бы ресурсов оживить эти чудовищные двигатели.

Мальчику и в голову не приходило, что где-то существовали корабли намного больше знакомых ему речных катеров и танкеров. Но невиданное оставалось непостижимым для его воображения. Его мир был прост и понятен: охотники, рыбаки и нефтяники; реки, леса, земля и небо; множество созданий — странных и привычных, опасных и безобидных. Одни становились добычей, другие сами охотились на людей. Этот мир, о котором начали повествование взрослые, предстояло изучить ему самому. Мир такой близкий и понятный, что не давал детским умам раздвинуть границы привычного и заглянуть за горизонт возможного.

Но то, что было известно, понималось так же естественно, как паук, плетущий серебристую паутину, или тяжёлые капли дождя, разбивающиеся о ржавый металл, или трава, трепещущая

Всё просто и честно — чем примитивнее общество, тем яснее жизнь. Рождение, существование, смерть.

Под истеричный звон рынды, разрывающий сонную тишину, из фургончиков охотников и катеров рыбаков внутри периметра выплёскивались люди — почти всё население Ледяного города, кроме младенцев и детей младше десяти лет. Все, кто спал или отдыхал после изнурительной вахты, моментально облачились в нагретую одежду, схватили оружие и вылетели наружу, чтобы занять свои позиции на кораблях-стенах. Каждый знал своё место согласно плану, давным-давно разработанному мудрецами прошлого. План, превращающий каждый метр внешней обшивки в смертоносную ловушку под перекрёстным огнём защитников.

До сегодняшнего дня в таком боевом «аврале» не было нужды. Нападения зелёных тварей всегда оставались хаотичными, случайными, будто беспорядочными вспышками слепой ярости. До нынешнего дня…

Впервые они действовали иначе. Впервые твари, что кишели на заброшенном комбикормовом заводе, не просто выползли наружу, а разделились и ударили сразу со всех сторон, будто ведомые единой волей. В памяти Вита такого не случалось.

— Давай вернёмся в рубку! Посмотрим на масштаб! — крикнула Ю и первой рванула по обледенелой палубе «Волгонефти» обратно на пост, в капитанскую рубку, откуда они только что ушли, оставив дежурить брата Вита и Вас Макса.

Вит нахмурился, догоняя её, стараясь не поскользнуться на скользком металле. Корабль давно осел на левый борт, и палуба накренилась под ощутимым углом. Один неверный шаг — и можно было запросто соскользнуть за борт, рухнуть вниз, на лёд.

В рубке их встретил напряжённый голос Вас Макса. Он оторвался от прицела «снайперки» и молча протянул её Ю, пока объяснял:

— Они рванулись на город со всех сторон! Как только вы ушли, из Комби взмыл второй альбатрос. Он облетел Рыбинск, что-то пронзительно пропищал из-под облаков, и… твари пошли в атаку.

Вит шагнул к окну и встал рядом с Вовком. Тот мялся на месте, неуверенно сжимая в ладонях заострённую арматуру. «Гвоздатую» дубину он так и не снял со спины. Его взгляд метался, а лицо застыло в растерянной маске. У Вита засосало под ложечкой. Мысль, холодная и зловещая, закралась в голову: грядёт что-то страшное.

— Ты хочешь сказать, что эта долбаная птица ими управляет? — спросила Ю, всматриваясь в прицел.

Лёд водохранилища стелился перед ней тусклым, белым покрывалом. То, что Вит видел лишь размытым пятном на горизонте, в её оптике ожило. Детали проступили явственнее, как на резком, предельно чётком снимке: кроваво-красные звериные глаза, оскаленные пасти, отливающие металлом клыки, шерсть — серо-зелёный, вздыбленный от ярости мех.

Они мчались. Они не просто бежали, а вонзали когти в лёд, будто точили их перед грядущей бойней. Эти когти вскоре будут рвать плоть, вспарывать её до костей, а острые, как ножи, клыки перемелют всё, что окажется слишком большим, чтобы проглотить сразу…

— Так и есть! — кивнул Вас Макс, развёл руками и выдохнул, будто сам не верил в то, что говорит. — Я тоже сначала подумал, что мне мерещится, но как только группа тварей сбилась с курса, а эта тварь в облаках пропищала и они снова повернули на город… Всё стало ясно.

— Так давай её собьём? — предложила Ю, поправляя ремень винтовки.

— Не выйдет, — покачал головой Вас Макс, ткнув пальцем в сторону едва заметной точки в небе. — Слишком далеко. Слишком ветрено. Да и… слишком тучно. Эта гадина не просто летает, а прячется в облаках, будто знает, что мы за ней следим.

— Знаю, — кивнула Ю, прикусив губу. — Но первую-то мы как-то сбили! Вернее, я-то промахнулась, а вот Ал с «Пятого» завалил её!

— Да, но тогда она была ближе… И это… — Вас Макс поднял голову, и Ю послушно приложилась к окуляру, повела винтовкой, высматривая среди клубящихся туч силуэт альбатроса. Небо было… чужим. Чёрные облака, словно сговорившись, собрались в плотную тяжёлую массу, и ветер, рваный, ледяной, дул в спину тварям, подгоняя их, помогая им.

— Ты только посмотри! — прошептал Вас Макс. — Эти тучи… Они как будто на их стороне.

Ю прищурилась.

— Да уж… — медленно выдохнула она. А внизу, на льду водохранилища, надвигалась буря иного рода.

Вит с Вовком смотрели, как на «Волгонефть» катится живая волна. Чудовища мчались во весь опор, мощные лапы дробили лёд, когти скрипели на замёрзшей глади, цепляясь, пробивая её. Позади них тянулось белёсое облако снега, поднятого бешеным зверьём. Их было много. Слишком много.

Вит снял с плеча отцовский АКСУ и протянул Вовку. Брат взял автомат так, словно впервые видел его.

— Держи, — кивнул Вит, подбадривающе. — Хоть один магазин, но лучше, чем копьё или дубинка. Себе АК-74 оставлю. Тоже один магаз, но хоть что-то…

— Спасибо… — задумчиво вымолвил Вовк, обхватывая оружие. Он провёл пальцем по тёплому дереву цевья и вдруг спросил:

— Мы выдержим?

— Что? — Вит нахмурился. В этом вопросе прозвучало что-то слишком личное, не только о бое, но и о них самих.

— Мы выдержим натиск этих… отродей? — уточнил Вовк.

Вит невольно выдохнул с облегчением. Он уже успел подумать, что брат говорит о чём-то большем. О них. Он усмехнулся, хлопнул Вовка по плечу и мотнул головой в сторону других окон, выходящих на палубу танкера.

— Конечно! Мы ведь сами — отроди! Забыл?

За стеклом, сквозь морозный налёт, были видны тени. Люди. Вооружённые, настороженные, готовые к бою.

— И мы не одни такие, — добавил Вит.

Там, вдоль бортов, за приваренными железными щитами, прятались люди. Весь город собрался, готовый дать отпор обезумевшему зверью. В глазах мужчин, женщин и подростков пылала решимость — они сжимали в руках старые ружья, потрёпанные, но всё ещё верные автоматы, самодельные арбалеты, луки с натянутыми тетивами, арматурные копья с зазубренными наконечниками, цепи с наваренными шипастыми набалдашниками, дубины с тяжёлыми железными лезвиями, топоры, успевшие испить не одну каплю чужой крови. Это был их дом, их город, их жизнь — и они не собирались отдавать его без боя. Каждый год они собирались, чтобы снова и снова повторить этот ритуал: встретить натиск, выстоять и доказать, что Ледяной город не сломить.

— Нас меньше… — пробормотал Вовк, сжав в пальцах ремень автомата. В голосе его не было страха — только странная, жгучая уверенность. Будто он чувствовал каждого человека за этими щитами, каждого зверя за ледяной пустыней… и мог сосчитать их с закрытыми глазами.

— Но мы такие же отроди! — твёрдо сказал Вит, похлопав брата по плечу.

Стадо серо-зелёных чудовищ уже неслось к ним, роняя слюну на ледяную гладь. Остались считаные секунды. Сейчас они ударятся в борт корабля.

И вдруг мысль обожгла Вита: а что если даже «Волгонефть» не выдержит? Да, танкер уже двадцать лет намертво засел в песчаную отмель, да, его металлические бока сковал лёд, сделав крепостью… Но если этот натиск окажется сильнее? Что, если он завалится на бок, хороня под своей исполинской тушей лодки, кунги и людей?

Нет. Он не упадёт. Никогда. Вит скрипнул зубами, вцепился в АК-74 и напрягся, ожидая удара. И в тот самый миг, когда твари прыгнули, когда защита корабля приготовилась содрогнуться от их веса…

…раздался смех.

Низкий, протяжный, леденящий. Зорька. Чудо-корова Соколовых. Захохотала из глубины города, и её гулкий, заунывный голос разнёсся по водохранилищу, проникая под кожу, в кости, в самую суть реальности. Твари споткнулись. Врезались в стену из ржавого железа и острых арматурных шипов, не успев даже затормозить. Хищные кошаки, волкоподобные псы, огромные хори и прочие созданные безумием комбикормового завода твари с визгом нанизывались на шипы. Лёд окрасился кровью.

И тут над городом взвился ещё один звук — рёв людей. Рёв ликования, торжества, ярости. Защитники хлынули вперёд. Камни, пики, заострённые палки посыпались сверху, добивая ослабевших, рвущих воздух предсмертными хрипами монстров. Но звери не отступали.

Они корчились, вырывались из-под груды своих мёртвых собратьев, вновь бросались вперёд, скользили на крови, карабкались вверх по спинам друг друга. Их было слишком много. Если бы не Зорька… если бы не этот странный, жуткий голос, прорезавший воздух, всё было бы кончено уже в первые секунды.

Но вдруг… Сверху донёсся крик альбатроса. Вопль. Пронзительный, резкий, полный гнева и ярости. Его слышали все. Люди, поднявшие головы. Твари, поджавшие уши. Город, затаил дыхание. И вдруг кошмар ожил.

Звери перестали дрожать. Они больше не боялись. Будто сам страх исчез из их тел. Словно голос Зорьки потерял власть над их разумом. Они бросились в атаку. Прыгнули выше, перепрыгивая трупы, рванулись по отвесным бортам корабля. Защитники приготовились встретить их. Готовились умереть достойно. Вит и Вовк уже вылетели из рубки, но их остановил резкий, полный ненависти крик.

— Ах, тварь! — Ю. Она выхватила рацию из рук Вас Макса и, сжав её так, что побелели пальцы, заорала:

— Пятый! Пятый — Второму!

— На связи! Не время сейчас! У нас атака!

— Ал далеко?! — выкрикнула Ю, перекрывая шум битвы. — Это срочно!

— На палубе, как и все. Готовится встретить врага.

— Позови его к рации! Срочно! — выкрикнула Ю, сжав кулаки.

— Зачем?

— Выполняй! — её голос звенел от напряжения. Как дочь главы, она могла себе позволить говорить с командирами таким тоном, особенно сейчас, когда счёт шёл на секунды. — Вопрос жизни и смерти! Или тебе нужен официальный приказ Кира?

— Нет… — в динамике послышалось недовольное ворчание. — Сейчас, ждите. За ним уже идут.

Рация смолкла. Ю почувствовала, как взгляды остальных впились в неё.

— Что ты задумала? — спросил Буров, перекинув личный АК-74 с плеча в руки. Он был готов броситься в бой в любой момент.

— Отсюда далеко, ты прав, — кивнула Ю, махнув рукой в сторону тёмной точки альбатроса, скрытой в тяжёлых облаках. — Но если подойти ближе… скажем…

— Скажем? — Вас Макс слегка прищурился.

— Скажем, на рубку «Руси Великой»…

— К Первому?

— Ага, — подтвердила Ю. — К нему. Тогда можно попробовать снять пташку с неба. Если это удастся, атака захлебнётся. Зверьё, спасибо Зорьке, запаникует и отступит.

— Может сработать… — протянул Вас Макс, задумчиво глядя в небо. — Но… тебе придётся бежать по палубе танкера, перелезть на «Русь Великую»… и всё это под натиском зелёных! Ты с ума сошла?

— А у нас есть другой выход? — Ю развела руками и посмотрела на братьев. — Вы поможете мне добраться до рубки Первого, а Ал поможет изъять мозги из головы альбатроса. Вы со мной?

Вит кивнул мгновенно. Ни секунды сомнений. Затем его взгляд метнулся к брату. Вовк усмехнулся, пожал плечами и

— Конечно!

В этот момент в динамике зашипела рация.

— Второй — Пятому! Второй — Пятому! — выкрикнула Ю, нажимая кнопку.

— Слушаю! — ответил голос на другом конце.

— Ю, что ты хотела? У нас тут бойня вообще-то намечается! — раздражённо, без предисловий заговорил Ал.

— Нужна твоя помощь, — твёрдо сказала Ю. — Второй раз птаху подстрелить сможешь?

— Как два пальца… — донеслось из рации.

— Отлично! — Ю улыбнулась и почти выкрикнула: — Жду тебя на «Руси Великой»!

Рация замерла. Затем раздался сбивчивый ответ:

— Что?..

Судя по тону, Ал только сейчас понял, что Ю предлагает ему тоже бросить всё и перебраться на борт Первого — с «Элары», на которой он сейчас находился.

— Твою мать, Ал! — Ю не выдержала. — Жду твою задницу на Первом через пять минут! Первый, слышали?

— Да, — раздался спокойный, но твёрдый голос. Первый слышал. А значит, у них был шанс.

— Тогда встречайте!

— Ю! — разразилась яростная гроза в динамике. Грозный голос Кира, её отца, прорвался сквозь хрип помех. — Чёрт побери! Я запрещаю!..

Но Ю, не дослушав, резко щёлкнула тумблером, отключая связь. Затем повернулась к братьям, её тёмные глаза вспыхнули решимостью.

— Что? Трогаем?

Оба кивнули. Ю забрала у Вас Макса снайперскую винтовку и шагнула к выходу. Вовк проводил её взглядом, а затем локтем поддел Вита в бок, усмехаясь:

— Крута-а-ая!..

Но в его голосе сквозила не зависть, а что-то иное. Вит сразу это почувствовал. Грусть? Понимание? Вовк видел, что брат хочет уйти, и не держал его. Даже одобрял — как будто благословлял этот выбор.

От этого Виту стало ещё тяжелее. Он не ожидал, что так глубоко ощутит вину. Непостижимую, огромную, сдавливающую грудь холодным железным кольцом. Как он мог так поступить с братом? Оставить его одного? Бросить его в этом жестоком мире, где родные должны держаться вместе?

Но ведь теперь у него есть и Ю. Разве нет? Разве она не стала родной? Они с Ю создадут семью. А семьи, как бы братьям ни хотелось, рано или поздно расходятся. Так почему не сейчас?

Вовк никогда не изменится, он останется тем же — добрым, прямолинейным, надёжным. А вот Ю ждать не будет. После Последней Войны девочки рано выходили замуж, жизнь стала слишком короткой, чтобы раздумывать. В четырнадцать уже считалось поздно. Они принимали предложение первого, кто оказывался рядом, иногда даже не задумываясь.

Но Ю — дочь главы Ледяного города. Она могла себе позволить повременить. Она сама выбирала, кому достанется её рука. И Вит знал: отец Ю, Кир, не даст ей откладывать бесконечно. Он уже требует, чтобы дочь создала семью. Вряд ли она сможет отказать второй раз. Вряд ли Кир простит Вита, если тот снова уклонится от союза.

В прошлый раз он и так был недоволен отказом отца Вита и Вовка. Долго не разговаривал с ним, даже не хотел пускать братьев в Город. Лишь смерть старшего Соколова заставила его смягчиться. Но Кир сделал свои выводы: без твердолобого отца получить Вита в мужья для дочери будет куда проще.

Так и случилось. Под давлением главы Вит сдался. Он мысленно уже принял свою судьбу: Ю, рыбацкая жизнь, дети. А через пятнадцать — двадцать лет, возможно, и титул главы Ледяного города.

Но холодный ветер, пробравшийся под шапку, выдул из него эти мысли. Заполз под воротник, обжёг шею, сковал дыхание. Вит мотнул головой. Сейчас не время думать о правильности выбора, о честности, о будущем.

Если не остановить зелёных, не останется ни Ледяного города, ни его людей, ни их судеб, ни самих вопросов выбора. Сначала спасти то, что дорого. Потом разбираться с тем, что делать дальше.

Троица выбежала на корму танкера. Вокруг гремели выстрелы, сквозь завывания ветра неслось яростное ржание, вой, лай, рык, шипение — хаотичный оркестр дьявольской природы, ведомой чудовищем из глубин комбикормового комбината.

Но над этим адским шумом реял пронзительный крик альбатроса. Он был дирижёром этого кошмара. Именно его надо убить. Если он падёт — Зорька вновь получит власть над зверьми. Они сломаются, отступят. Но сперва Ю и братьям нужно пробежать по скользкой корме, пробраться на среднюю палубу трёхпалубного теплохода и взобраться на самую вершину — в управляющую рубку. И всё это — в разгар битвы за Ледяной город.

Стоило им шагнуть наружу, как Вит ощутил, что азарт грядущей бойни вытесняет всё — страх, сомнения, даже мысли, не касающиеся выживания. В голове осталась только одна цель: добраться до «Руси Великой» — огромного, стометрового трёхпалубного теплохода, их последнего шанса.

Держась за ледяные леера, троица быстро преодолела путь до конца танкера. Короткий трап, перекинутый между корпусами кораблей, дрожал под их ногами, но они перебежали его, не останавливаясь. Вокруг бушевала битва.

Женщина в оборванной меховой куртке выстрелила в чудовищную собаку, что забралась на борт и пролезла между ржавых металлических листов, за которыми укрывались защитники. Патроны жалеть не стоило, но она всё равно сэкономила: схватив топор, в несколько точных ударов отделила трепыхающуюся голову твари от тела.

На другом участке трое парней лет шестнадцати сжимали в руках тяжёлые дубины с железными набалдашниками. Они неистово колотили по кошаку размером с телёнка, который бешено изгибался от боли, рычал и пытался вырваться. Внезапно за их спинами возник хорь — ещё одна

Совсем маленькая девочка, лет десяти, вжалась в дверной проём, отчаянно пытаясь захлопнуть перед мордой хоря металлическую дверь. Но тварь, визжа, полосовала сталь длинными, как лезвия, когтями, не давая ребёнку укрыться.

Вовк, пробегая мимо, не колебался: раздался короткий, гулкий выстрел. Зверь забился в конвульсиях, но всё ещё дёргался. Ю и Вит тут же добили его дубинками. Девочка не проронила ни слова. Только коротко кивнула им, в её взгляде читалась благодарность. Потом развернулась и пошла искать оружие, пока очередная тварь не пролезла сквозь защитные пластины.

Внезапно сверху, с верхней палубы «Руси Великой», раздался нечеловеческий крик. Мужчина сорвался вниз и рухнул на лёд.

Сем Вас. Его Вит знал — знакомый отца. Но вслед за ним с палубы спрыгнула и кошка — та, что столкнула его вниз. Вит выглянул из-за металлических щитов. Там, на залитом кровью льду, твари забавлялись со своей жертвой. Они играли с Васом, как зверь играет с добычей, разрывая одежду, плоть, вырисовывая алым на снежном холсте замысловатые узоры.

Сем орал. Крик отчаяния, боли, ужаса. Вит стиснул зубы, вскинул отцовский АК-74 и нажал на спуск. Пуля вонзилась в мужчину. Его тело дёрнулось, затихло, подчиняясь неумолимой смерти. Теперь твари могли терзать его сколько угодно — ему уже было всё равно.

Звери на мгновение застыли, будто что-то осознавая. Затем подняли головы, их чёрные, лишённые зрачков глаза скользнули вверх. Вит знал, что они увидели его. Он отдёрнулся за металлический щит.

— О-о! — протянул он. Ю, недалеко от него, как раз вонзала пику в глаз облезлой собаки. Раздался громкий хруст.

— Что? — бросила она, выдёргивая оружие и пинком отправляя труп прочь. Вит снова осторожно выглянул, убедился и медленно показал за борт «Волги».

— Кажется… те твари только что решили нас съесть.

Ю резко махнула рукой:

— Бежим наверх!

Одновременно с криком она метнула пику в Вита. Мальчик едва успел уклониться — что-то массивное пронеслось в сантиметре от его уха. За спиной раздался хриплый, рваный звук. Вит обернулся. Дикий зелёный кошак, что готовился прыгнуть ему в спину, дёргался в конвульсиях, тщетно пытаясь выдрать пику, вонзившуюся прямо в горло. Кровь пузырями била из раны, заполняя пасть, и тварь захлебнулась, распрощавшись с жизнью.

— Спасибо! — выдохнул Вит, выдернул пику из кошачьего тела и рванул за Ю и Вовком.

Вовк, замыкавший группу, продолжал методично опустошать магазин своего старенького АКСУ. Каждая голова, просовывавшаяся меж металлических листов, получала пулю. Раз! — и только ошмётки мозга и крови разлетались по ржавому железу.

Дети вбежали внутрь.

Длинные, слабо освещённые коридоры, отслаивающаяся от стен краска, гнилостный запах и мусор, сбившийся в углах. Вит мчался следом за Ю, но едва успел затормозить, когда стену рядом с ним разорвало. Из пробоины, вспоровшей металл, торчали огромные когти. Они дрогнули и исчезли, только чтобы через мгновение вновь выскочить чуть дальше. Кто-то за стеной бился с хорём.

Мальчик осторожно заглянул в отверстие. В разгромленной каюте женщина отчаянно сражалась с чудовищем, нанося удары топором и дубиной. Но хорь теснил её к стене, его пасть раскрывалась, источая густую слюну. Вит быстро просунул дуло автомата в пробоину. Прицел дрожал, но он поймал морду зверя и выстрелил. Женщина замерла.

— Спасибо! — бросила она, даже не оглянувшись.

Но дети уже не слышали её — они поднимались с главной палубы на среднюю. Узкий коридор, забитый полутьмой, тянулся до лестницы на верхнюю палубу. И там, в конце, затаилась оно. Существо почти сливалось с тенью, но, когда дети приблизились, его жёлтые глаза вспыхнули.

Рысь рванулась вперёд. Вит едва успел вскинуть автомат, подставляя его под лапы твари. Одновременно он толкнул Ю в сторону — девочка не успела бы увернуться. Когти скользнули по металлу.

Вит полетел назад, врезался в двустворчатую дверь и вылетел в пустой ресторан. Лёд под ногами не дал зацепиться, и он заскользил вперёд, раскидывая лёгкие стулья. Он бы влетел прямо в стену, где через выбитые окна намело снег, но его полёт прервал привинченный к полу стол.

Секунду спустя в помещение ворвалась рысь. Её изогнутая, тугая как пружина спина дрожала. Она шипела, не смыкая пасть, а затем прыгнула. Лапы с длинными, кривыми когтями взметнулись в воздухе. Вит резко откатился в сторону. Зверь промахнулся, но тут же развернулся, сменил траекторию, вновь нацеливаясь на мальчика. В глазах рыси не было бешенства. Только холодный, чужой разум.

Вит нажал на спуск. Выстрелы заставили зверя дёрнуться, отшатнуться — пули вспарывали бок, грудь, голову. Последняя разнесла череп. Рысь успела только выбросить лапу вперёд. Когти вошли в мясо Витовой ноги. И зверь замер.

— С тобой всё в порядке?! — Вовк вбежал в ресторан, без церемоний столкнул мёртвого зверя с мальчика.

— Прямо в ляжку, сука… — простонал Вит, извлекая лапу с застрявшими в коже когтями. В рану тут же хлынула кровь. — Теперь болеть месяц будет! Зараза…

— Давай замотаю, — отозвалась Ю. Она даже не ждала его разрешения — быстро наложила тугую повязку выше раны. Потом добавила с ухмылкой:

— Жить будешь. Не будешь — убью!

Вит поморщился.

— Убьёшь, если я умру?

Но Ю уже отвлеклась.

— Не то слово! Как точно сказано! — кивнула Ю. Но её голос потонул в грохоте. Корабль вздрогнул, качнувшись под ногами, когда неподалёку раздались взрывы. Глухие, раскатистые — словно сама палуба содрогнулась от боли. Вовк уже был у окон.

— Вы там скоро? — бросил он, не отрывая взгляда от происходящего снаружи. — У нас тут, кажется, обстановка накаляется! У Третьего на «Волге Дрим» совсем всё плохо, раз уже гранаты в ход пошли…

— Идём, — выдохнул Вит.

Он стиснул зубы, поднялся, стараясь не опираться на раненую ногу, и направился к выходу.

— Стойте! — Вовк вдруг резко вскинул автомат, но не выстрелил. — Там, на «Эларе»… Ал… Он…

Вовк замер, судорожно клацнул затвором, а потом выругался:

— Твою ж… Помогайте! У меня патроны кончились!

Ю и Вит уже стояли рядом, вглядываясь в палубу юта. «Элара» носом упиралась в «Русь Великую», их соединяли мощные швартовые канаты, толщиной в ноги мальчишек. Чуть сбоку перекинули короткий трап, ведущий на палубу. До него Алу оставалось сделать всего пару шагов… но он не мог.

Трое здоровенных псов наполняли воздух лаем, прижимая его к леерам. Ал держал винтовку за плечом — ту самую, которую Ю попросила взять. Автомата у него больше не было, куда-то пропал. Дубинка в одной руке, пика в другой… жалкая защита против разъярённых тварей.

Они загнали его. Средняя палуба «Руси», где стояли дети, находилась выше. Их не было видно из-под козырька верхней палубы, что давало преимущество. Ю, не мешкая, высунулась из окна и метнула вниз пику. Первая псина захрипела, рухнув на бок. Вторая успела обернуться, но тут же дёрнулась в судорогах — Вит пустил пулю ей в спину из отцовского АК-74. Третья замерла. Пару секунд смотрела на тела сородичей, а затем её череп разлетелся под ударом Ала. Парень глубоко вздохнул, поднял голову и отсалютовал Ю и Виту «гвоздатой» битой.

— Давай уже! — крикнула Ю. — Перебирайся к нам! Пора заканчивать этот балаган!

Ал кивнул, пересёк трап и вскочил на борт «Руси». Дети встретили его на вертикальном трапе, ведущем на верхнюю палубу. Теперь оставалось пройти по коридору, где недавно поджидала рысь, и подняться ещё выше. Два пролёта — и они окажутся у капитанского мостика. А оттуда можно было бы расстреливать альбатроса с удобной позиции.

Но путь наверх оказался куда сложнее, чем они думали. В небе, над битвой, альбатрос будто что-то уловил. Его взгляд переключился. И он отправил своих зверей туда, где, по его мнению, происходило нечто важное. На «Волгу Дрим».

Вит, не церемонясь, ударил очередного кошака по голове дубинкой, и черно-зелёная туша обмякла. С силой столкнув её вниз, мальчик не успел заметить, что тело скатилось прямо по трапу.

Ю снизу резко вскинула руки в возмущённом жесте. Мол, поаккуратнее! Но Виту было не до аккуратности. В следующий миг из темноты вылетел хорь. Тварь прыгнула прямо на него, вытянув перед собой лапы с устрашающими когтями. Они были длинные, чересчур изогнутые, точно и не хоря вовсе.

Вит не успел бы увернуться. Но хорь вдруг рванулся вбок, словно его отшвырнули. На его месте уже стоял человек. Защитник «Волги» — Се Осипов. Он сменился с поста Первого всего полчаса назад. И, судя по всему, был настроен драться насмерть.

— Чё так долго?! — едва завидев их, возмутился Вовк. — Мы тут, понимаешь, войну воюем, а они, блин, экскурсии водят!

— Се, есть вообще место, куда тебя ещё не посылали? — усмехнулся Вит, подтягиваясь на палубу. Осипов ухмыльнулся, протянул ему руку и картинно развёл руками:

— Везде уже бывал! Куда только ни слали! Мадам!

— Ой, Се, отвали! — недовольно фыркнула Ю, игнорируя его жест. — Мы сюда не трепаться пришли, а поработать немного винтовками. Где тут у вас удобная крыша?

— Одно мгновение, Ю. Сейчас покажу. И даже доведу! — парень с притворной учтивостью изобразил реверанс. — Вам срочно или чайку сначала?

Ю скрестила руки на груди, бросила хмурый взгляд на мальчишку. Шутки неуместны, когда смерть гуляет по палубе. Но Осипов только ухмыльнулся и махнул рукой, приглашая следовать за ним.

— Лучше умереть с улыбкой, — пробормотал он. Вит задержался у трапа, окинул взглядом палубу.

Она, как и нижние уровни, была обшита по периметру толстыми листами железа. За ними можно было укрыться, но между пластинами оставались зазоры — бойницы для стрельбы. Именно через них и проникали звери.

Зелёные твари карабкались по борту корабля, цепляясь за наваренные штыри. Острые прутья, пронзившие их мёртвых сородичей, служили им своеобразной лестницей. Они взбирались, продирались сквозь щели, и те, кто успевал пролезть, сразу кидались на людей.

Неподалёку женщина билась с кошкой и побеждала.

Тварь уже повредила лапы, пока карабкалась, и теперь припадала к палубе, но всё ещё не сдавалась. Женщина, сжимая в руках «гвоздатую» дубинку, методично наносила удары, выбивая из зверя жизнь. Кошачья морда была иссечена ранами, кровь стекала на ржавый металл, но в глазах всё ещё плескалась злоба.

Этот бой был предрешён. Если, конечно, через очередную щель не полезет подмога. Чуть дальше два подростка сражались с хорем. Тварь застряла задними лапами между железных листов, но передние оставались на свободе. Длинные когтистые лапы мелькали в воздухе, стараясь достать до людской плоти.

Парни действовали слаженно. Один, прикрываясь арматурой-пикой, удерживал расстояние. Второй, ловко меняя хват, наносил удары наточенным

Хорь взвыл. Боль наконец добралась до его хищного сознания. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но капкан сжимался всё сильнее. И тут один из подростков сменил тактику. Он перевернул топор в руках, целясь не лезвием, а шипом обуха. И, когда тварь снова рванулась вперёд, ударил. Костяная пластина черепа треснула, когти скользнули по железу, оставляя кровавые следы. Тело вздрогнуло… и обмякло.

Тем временем со стороны кормы раздался оглушительный взрыв. Вит инстинктивно пригнулся и обернулся. На палубе валялся мужчина, яростно вопящий от боли, сжимая обрубки своих ног. Лист металла, за которым он прятался, медленно накренился, издавая скрежет, и с грохотом рухнул вниз. На леера тут же взлетел волк — серо-зелёная тень, его жёлтые, покрытые слюной клыки сверкали, когда он обнажил их. Словно охотник, он спрыгнул к своей жертве, не спеша. Тварь не собиралась убивать его сразу. Нет, волк хотел прежде всего насладиться ужасом, который обрушился на человека. Он подкрадывался медленно, словно в замедленной съёмке, и каждый его шаг отдавался в ушах жертвы как приговор. Мужчина, с ужасом следя за его приближением, кричал, но был бессилен. Обрубки ног не позволяли ему ни встать, ни убежать. Потеря крови и силы неизбежно приближали его конец, но волк был готов выждать, наслаждаясь каждым моментом страха. Тварь подошла ближе, поставив огромную, мохнатую лапу на грудь, прижимая его к полу, и медленно лизнула страшную рану. Мужчина взвизгнул, и его тело дёрнулось, глаза закатились. И в этот момент… никто не пришёл на помощь. Вокруг продолжалась своя, незримая битва. Каждый сражался — кто защищался, кто нападал. Они были поглощены своим ужасом, не замечая ничего вокруг. Ничего, кроме скорой смерти — своей или чужой. В ушах звенело от этого безумия, и каждый был погружён в свой собственный мир войны.

Вит дёрнулся было к мужчине, поднимая дубинку, но его остановил голос Ю.

— Вит! Ты что, с ума сошёл?

— Я… — Вит указал на волка, который продолжал мучить человека, но Ю, не дождавшись, покачала головой.

— Вит! Если мы не остановим ту птичку, — она показала на альбатроса, скользящего по чёрным тучам, — то скоро нас всех разорвут на части! Пойдём! Время на исходе! И Вит побежал. Он не думал ни о чём, кроме главной цели. Не было времени на раздумья. Он бы хотел закрыть глаза и уши, чтобы не слышать и не видеть этого ужаса, но во время сражения и то и другое ему было нужно. Если они не остановят этих тварей, защитники не выстоят. Зорька уже отчаянно кричала, сражаясь с зелёными, но её вопли не воздействовали на животных. Альбатрос продолжал парить в небе, словно издевался, выныривая из-за туч. Если они не уничтожат эту птицу, смерти остальных защитников окажутся напрасными. Они, дети, должны остановить это безумие! И Вит, опустив голову, побежал к рубке, где уже собирались остальные.

Ал был первым. Он уже снял чехол со снайперской винтовки. Как и у Ю, её корпус был покрыт белыми тряпками, но винтовка выглядела столь же угрожающе. Ал поднял её, не дождавшись остальных, и с напряжённым взглядом начал искать цель среди туч. Ю, тем временем, вскрывала свой кейс с СВД. Се и Вовк с дубинками отбивали тварей, пытающихся забраться на рубку. Но Вовк выглядел странно. Его движения были как-то сдержаны, он будто что-то потерял в себе, нервничал и вздрагивал. Вит заметил это и ощутил, как тревога накатывает. Неужели он снова готов сорваться? И… и использовать свои необычные способности?

В этот момент раздался первый выстрел. Ал не стал ждать…

Старая Варва, отбивающаяся от хоря длинными арматуринами, загнутыми, как крюки, с изумлением застыла. Зверь, неожиданно для неё, отступил. Не из-за страха, не из-за боли — что было особенно удивительно, ведь зелёные обычно не знают, что такое отступать. Хорь вдруг встрепенулся, будто что-то почуяв, и отпрыгнул, оскалился, мол, «подожди!» и повернул голову в сторону Первого. Затем раздался его дикий вопль, и, не раздумывая, он сиганул с борта теплохода и помчался между фургонов, направляясь к «Руси Великой».

— Эй! Куда? — с досадой крикнула старая рыбачка, её голос пронзил пустоту. — Мы ещё не закончили!

Варва, сжимая в руках арматуру, следила за траекторией твари, пока она не скрылась в тени корпуса корабля. Что-то было не так. Звери отступали, но не к своему привычному убежищу, на комбикормовый завод. Они направлялись к «Руси Великой». Всё это не было случайностью — это не предвестие простого поражения. У бабушки сразу возникло предчувствие — нужно быть там. Чтобы понять, что происходит, и помочь остановить нападение на Ледяной город.

— Эй, Сем! Давай со мной!

— Куда? Они только что отступили! — Сем выглядел сбитым с толку.

— Не отступили, Сем! Не отступили!

— А что тогда? — беспокойно спросил четырнадцатилетний Ко, ощущая, как тревога растёт.

— Они концентрируют силы на «Руси»!

— Но зачем?! — воскликнул Сем, в недоумении.

— Не знаю! Но это важно! «Русь» — звено нашего пентагона! Если она падёт, твари смогут легко прорваться к кунгам, фургонам и твоему ржавому рыболовному корыту! Давай за мной!

— Понял!

— Понял! — эхом повторил за ним Ко, и в его голосе звучала решимость.

И как будто в подтверждение её слов, в этот момент раздался истошный звон корабельной рынды. Он разнёсся по всему Ледяному городу. На Первом шли отчаянные бои, где люди сдерживали натиск врага, сосредоточившего свои силы именно там. Освободившиеся защитники устремились с корабля на корабль, стараясь попасть на «Волгу». Судьба единственного корабля могла решить их собственную участь. Но время было против них. Люди, хоть и спешили, были значительно медленнее зверей, да и их путь был ограничен палубами. К тому же среди них было много

А всё потому, что Ал выстрелил и промахнулся. Альбатрос, видимо, понял, что замышляют люди, и пришёл в ярость. Он израсходовал оставшиеся силы, чтобы уничтожить детей, а с остальными разберётся позже — когда не останется никого, кто мог бы до него добраться. Вит потом долго гадал: что помешало птице отлететь на безопасное расстояние? Всего несколько взмахов могучими крыльями — и она была бы вне досягаемости снайперских винтовок. Но нет, альбатрос продолжал нырять в тучи, точно в том же месте, где и раньше. Может, его влияние на зверей внизу зависело от близости? Или он был на пределе своих возможностей, находясь на одинаковом расстоянии и от зелёных, и от комбикормового завода? Видно, связь с властителем звериных душ была необходима.

В этот момент Вит с яростным вздохом ударил дубинкой по черепу кошки, которая пыталась взобраться на палубную надстройку. Удар раскроил её голову, и кошка рухнула. Следующим был хорь. Он прыгнул и, казалось, вот-вот приземлится на рубку, но Вит арматурой проткнул ему шею. Жаль, остриё пики застряло в теле. Трупы начали скапливаться под командной надстройкой. Уже совсем немного — и серые падальщики с волколаками спокойно заберутся к детям. Вот тогда начнётся настоящая резня. Вит не был уверен, что для их пятёрки останется хоть капля надежды. Се, Вит и Вовк с неистовым рвением отражали атаки, но тварей становилось всё больше. Каждый смертельный удар, казалось, делил их на двое, и они снова бросались в бой. А Ю и Ал по очереди стреляли из снайперских винтовок в альбатроса, но пока безуспешно.

И все понимали: так продолжаться долго не может! Не получится у пятерых детей вечно держать оборону против этих чудовищ. Как только волколаки и псы доберутся до крыши, их порвут на части. Вит ощущал, как силы покидают его. Усталость сковывала мышцы, в голове рождалась жуткая мысль — всё бросить и прыгнуть в пасть очередному зверю. Но за спиной были Вовк и Ю — два самых дорогих на свете человека. Поэтому нужно было стоять, держаться... нужно было выдержать этот последний, решающий раунд в этой кровавой, несправедливой игре. Вит краем глаза видел, как вдалеке, возможно, в другой вселенной, на помощь им бегут люди с других кораблей. Но они были слишком медленны… Гора трупов уже вот-вот даст волколакам шанс допрыгнуть до крыши, и тогда…

И в этот момент время как будто застыло. На доли секунды, на почти неуловимое мгновение, Вит понял, что происходит.

Вот серый падальщик — гигантская псина — с неумолимой яростью прыгнул на Вовка. Вит закричал, развернувшись и бросив дубину в сторону пса. Он увидел, как с другой стороны крыши волколак тащит Се за ногу — тот не двигался. За ним тянулся кровавый след, темно-красный, как отпечаток смерти. Другой волколак толкнул Ала в спину и попытался схватить его за голову. Только Ю оставалась спокойной. В этом адском хаосе она не теряла сосредоточенности и целилась из винтовки в белую птицу, только что вынырнувшую из чёрной тучи. Альбатрос так низко опустился к земле, что оказался метров на десять ближе, и это значило одно...

Вовк закричал! Огромный серый падальщик вцепился зубами в бок мальчика, и в этот момент… все твари обмякли. Вовк изогнулся дугой, и его тело вздрогнуло от мощной волны силы, когда он вырубил врагов в радиусе двадцати метров. Остальные, поджав хвосты, в панике пытались ретироваться с верхней палубы. Людям оставалось лишь стрелять вдогонку и кидать топоры и дубины. Жалкие остатки армии врага спрыгивали с борта теплохода, скользили по льду и исчезали в темных просторах, убегая в сторону Рыбинска. Альбатрос, разъярённый, замахал крыльями, кинулся вниз, пытаясь восстановить своё влияние на зелёных, но Ю ухмыльнулась, её пальцы крепко сжали спусковой крючок. Второй за сегодня альбатрос дёрнулся и, издавая жалкий агонизирующий вопль, начал падать, кувыркаясь.

Вит рухнул на жёсткую крышу капитанской рубки, мир закружился перед глазами. Силы окончательно покинули его, и всё стало крутиться волчком, но в этом хаосе оставались ещё Ю и Вовк. Вит собрался с силами, несмотря на усталость, что тянула его в сон, прямо здесь, на крыше. Он обернулся, глядя на брата и на Ю. Удивительно, но девочка стояла на ногах, как каменная — насколько же вынослива она! Она едва улыбнулась Виту и подняла большой палец вверх. Всё в порядке. Взгляд Вита скользнул дальше, и он увидел, как Вовк скидывает с себя тушу облезлого пса. С трудом, скривившись от боли, мальчик сел и, найдя взгляд Вита, улыбнулся какой-то болезненной, измождённой улыбкой. Затем его тело пошатнулось, и он рухнул на спину.

Вит подскочил, будто усталость исчезла под прикосновением невидимых сил, и в мгновение оказался рядом с братом. Он принялся трясти его, кричать, бил по его бледным щекам, но Вовк оставался неподвижен. Вит обернулся к Ю, и девочка мгновенно поняла. Она отдала команду людям, что пришли с других кораблей, и они осторожно сняли Вовка с палубной надстройки, понесли на «Мир», где был доктор. Остальные мужчины и женщины, мальчики и девочки, принялись добивать обездвиженных животных, уничтоженных Вовком.

Мир Вита снова покачнулся. Он обещал себе никогда не покидать брата — и вот, снова он не сдержал обещания. Он обещал защищать Вовка, а теперь, кажется, тот ранен, и Вит не смог помочь. Что это за проклятие последнее время? Или из тех двадцати пяти детей, которых создал Кизляк, не суждено выжить никому? В конце концов, и с ними обоими, последними выжившими братьями, тоже что-то случится, и они исчезнут… Ведь, по сути, они — неправильные дети. Они родились не так, как все остальные. У них не было матери, не было отца. У них не было настоящего детства. Хотя, впрочем, настоящее детство было лишь у немногих. Война, которую они с братом не застали, стёрла понятие «правильного» и «настоящего». Может, потому они и живы? Ведь всё, что представляли собой Вит с братом, могло появиться только после Третьей мировой войны, когда мир утратил все старые правила.

Виту оставалось лишь идти, невзирая на туман в голове и жгучую боль в ноге, следуя за процессией, которая несла Вовка в лазарет. Большие и маленькие руки, жёсткие и нежные, в крови или обмороженные — мальчика бережно поддерживали не менее десяти пар рук. Люди говорили шёпотом, словно боясь потревожить того, кто спас целый город. Вит пытался найти взглядом Ю, но девочка осталась на «Руси». Ей, дочери главы Ледяного города, было необходимо проследить, чтобы люди смогли восстановить оборону, иначе нападение могло повториться.

Оказавшись в тени этой незаметной утраты, Вит почувствовал, как внутри растёт тоска и одиночество. Хотя, почему именно сейчас? Он понимал — брат всегда был и оставался единственным родным человеком в этом мире. Ни отец, которого уже не было, ни Ю, готовая быть его женой, ни даже жители Ледяного города не смогут стать ему такими близкими. Только Вовк. Но сейчас его брат был без сознания. Вит же, шаг за шагом следуя за толпой, ощущал, как предаёт его. А с ним — и самого себя.

***

Очевидно, день не заладился с самого начала — с того момента, как, ступив на вахту, Вит настороженно посмотрел на чёрные облака, нависшие над горизонтом, и сразу почувствовал, что это предвестие чего-то ужасного. Потом появился одинокий альбатрос, к которому присоединились зелёные твари, и началась кровавая битва… А дальше, как в кошмаре, всё шло только хуже.

Сначала был разговор с лекарем, осмотревшим Вовка. Неутешительный диагноз, который он поставил, лёг тяжким грузом на плечи Вита. С этим грузом он отправился к брату, который, пробудившись, рассказал, что снова всё вспомнил, добавил что-то новое и заставил Вита дать обещание. И тот, ощущая вину, согласился выполнить волю мальчика — хотя бы чтобы доказать себе, что он не предал брата и заглушить голос совести, которая всё громче напоминала о себе.

Затем состоялся жёсткий разговор с Киром. Тот не хотел ничего слышать о «последнем желании Вовка, спасшего город», а напротив, лелеял мечту заполучить Вита в семью. В итоге Кир выгнал мальчика из города с яростными словами: «Да что я вожусь с этими Соколовыми?! Были бродягами, бродягами и помрут! Вали, на все четыре стороны, а о Ю забудь! Навсегда забудь! Я не приму тебя обратно, выздоровеет твой брат или нет. Вали, и больше не появляйся здесь! А твоего брата я вышлю тебе навстречу, как только он поправится. А пока ваша Зорька останется здесь, будет орать и зверей распугивать. И это… Не смотри на меня так, Вит! Не смотри! Я — Кир, и я иду на поводу у твоей странной семейки уже второй год! Сначала твой отец мне отказывал, теперь ты. Больше такого не будет!»

И не стало…

Вит попрощался с братом, положил Каина ему на грудь и велел пауку следить за Вовком. Попросил врача помочь близнецу, но тот развёл руками: «Чем могу, тем помогу. Не дал ему умереть — и то хорошо.» Со словами «Скоро вернусь!» Вит покинул Ледяной город.

Белая пустыня простиралась перед ним, лишь вдалеке вдоль береговой линии тянулись жидкие деревца. Ничего — дойдёт, а там будет легче. Вит решительно отправился исполнять волю брата пешком — тому сейчас и тёплый кунг, и опасный паук, и диковинная корова были важнее. Взял только отцовский АК-74, «гвоздатую» дубину и несколько пик. Лёгкий мешок с едой повесил сверху. Ярославль недалеко, успеет обернуться за неделю.

Вит пнул серо-зелёный труп падальщика. Мёртвые твари валялись на льду Рыбинского водохранилища — следствие недавней бойни. И всё-таки Вовк с его странностями опять их подвёл. Зачем было убивать всех этих тварей? Они бы сожрали детей, и никаких проблем не было бы! А теперь…

Просто лютая срань!

Чувство одиночества снова охватило мальчика. Вит даже не стал оборачиваться, не чувствуя нужды смотреть на тающий в морозной дымке Ледяной город. Зачем? Кира можно понять, но поступил он несправедливо! Зачем было изгонять их с Вовком? Зачем? А Ю… Вит не хотел, чтобы она из-за него ругалась с отцом. Он не встанет между Киром и его дочерью. Никогда! Он сходит в Ярославль, вернётся, поможет брату, точнее… двоим — как оказалось и только что привиделось брату, в выживших остался ещё один кроме них! И потом уйдут они навсегда из Ледяного города. Пусть крутятся как хотят в своих дурацких рыбацких общинах! А для мальчиков — свобода! Свобода и охота, до конца их дней!

Хромая, Вит взобрался на берег, яростно втыкая носы ботинок в жёсткий снег. Вылез на дорогу, определил направление и, не обращая внимания на ледяной ветер, двинулся в сторону Ярославля. Полуразрушенные здания вокруг — Рыбинск, или то, что от него осталось. И хотя всё это время рядом были люди, городу, кроме разграбления, это ничего не дало. Люди, как и прежде, только брали от мира всё, что можно, выжимали его до последней капли. Склады постепенно пустели, дома разрушались от небрежности и непогоды, а звери тихо обживали новые угодья, строя свою странную жизнь в этих городах.

Вит остановился перед комбикормовым заводом, откуда сегодня командовали силы зелёных. Высокая, несимметричная башня с тёмными, пустыми окнами. У широких ворот сидели волколаки, но они отступили в тень, едва заметив мальчика. Видимо, лимит монстров на этот день был исчерпан.

— Вот бы это здание разнести к ядрёной фене… — пробормотал Вит, пытаясь найти способ, как это можно было бы сделать, и вдруг обернулся. Странный звук донёсся со стороны водохранилища. Странный, но почему-то смутно знакомый. Где-то он уже слышал его...

Снегоход «Тайга Варяг 500». Чёрт! Такой был только у Ю! Для неё его собрали из тысяч неработающих частей, найденных на складе Рыбинского завода. Неужели

Сплюснутый и обтекаемый чёрно-белый мотоцикл на санях и ленте взобрался по пригорку, раскидывая снег в стороны, и за несколько секунд оказался рядом с мальчиком, лихо развернулся и затих. Вит уже был готов дать отпор — Ю явно нервничала, или даже была зла. Резкие движения девочки говорили о её гневе. Она вскочила со снегохода так стремительно, что сомнений не осталось — её ярость была явной.

— Ты! — Она быстро подошла, сняв горнолыжные очки, и резко ткнула пальцем в кожаной перчатке в грудь мальчика, нависнув над ним. Вы когда-нибудь видели четырнадцатилетних девочек? Они часто выше тринадцатилетних пацанов, а иногда даже пятнадцатилетних. Яркие голубые глаза сверкнули гневом, и она повторила: — Ты — урод! Детёныш самого облезлого, самого вонючего кроля! Ты — липкое и зелёное дерьмо этой твоей… коровы Зорьки! Ты! Отродь! Нет… Хуже! Меня ещё никто так не обижал!

— Ю, ты всё сказала? — спросил Вит, сглотнув поднявшийся в горле ком. — А теперь садись на снегоход и езжай домой. Я не вернусь.

— Я-то поеду! Поеду! — Девочка погрозила ему пальцем и вдруг снова ударила его в грудь, уже кулаком. Потом ещё, и ещё. Вит пошатывался, но терпел. Он ждал, когда Ю выпустит весь свой пар. — Я, сука ты такая, поеду! Только вот ты… ты, падла неблагодарная… Ты…

Она вдруг остановилась, опустив руки и голову. Вит молча стоял, наблюдая, как её плечи начали подёргиваться, а вскоре характерные всхлипы дали понять Соколову, что Ю плачет.

— Ты это… — Вит замялся, не зная, что делать с девочками в таких ситуациях. Он хотел бы как-то успокоить её, но боялся, что может сломать её ещё больше, чем только что. — Ю… Не надо…

— Не надо, говоришь? — взвыла она, и её голос прозвучал как отчаянный крик. Она подняла лицо, сырые и красные глаза смотрели на него, полные боли и злости. — Не надо?! А сам меня бросаешь! Где логика? Где?! Ты поступаешь как последняя отродь… Ненавижу!

— Ю… Я… Я это… — Вит застыл, пытаясь подобрать слова, но они не приходили.

— Что? Не знаешь, как отмазаться? А? — Девочка набросилась на него, её голос наполнился яростью. — Ты не мог сказать мне раньше? Почему ты всё скрывал?!

— Меня твой отец прогнал! — выдавил Вит, и его голос дрогнул. — Мне нужно было сделать одно дело, а он… сначала не пускал, а потом просто выгнал!

— Он?! Тебя?! — Ю замерла, а затем схватила Вита за рукав, почти таща его к снегоходу. — Поехали! Сейчас всё решим!

— Стой! — Вит вырвался из её рук. — Он ещё сказал, что никогда не отдаст тебя мне в жены!

— Что? — глаза Ю округлились от удивления, и в них вспыхнул гнев. — Это почему? И почему ты мне ничего не сказал?!

— Ю, ты была занята… — с трудом пробормотал Вит.

— Ну и что? — Она не отпускала его взгляд. — Ты что, думаешь, я не переживу, что он мне сказал? Мне нужно знать, что происходит!

— Кир в ярости… — выдохнул Вит, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Ну и что?! — Ю уже не скрывала раздражения.

— А у меня есть дела…

— Какие такие дела, а? Без меня?! — её глаза сверкали, и она не отпускала его, требуя ответа.

— Ю! Тут так просто не объяснишь! Всё стало слишком запутанно!

— А ты попробуй! — её голос снова стал твёрдым, как сталь. — Начни с малого. Я, может, и поверю! Ты что, с кем-то встречаешься?

— Что?! — Вит вскочил, как будто её слова были ударом. — Да как ты могла такое подумать?! Мне тринадцать! Какие бабы?! Где их тут найти, в этих пустошах?! Да и вообще, я всегда тянулся только к тебе…

— Не подлизывайся! — Ю резко отстранилась и схватила его за грудки. — Давай, рассказывай! Только подробно!

— Да что тут рассказывать? — В сердцах Вит махнул рукой, и вдруг, как будто освобождённый от тяжёлого груза, поток слов хлынул из него, как весенний паводок. — В бою Вовка ранили. Лекарь сказал, что это смертельно! Но… Но Вовк вдруг вспомнил всё о прошлой жизни… ты же помнишь, я тебе рассказывал! И сказал, что где-то в Ярославле есть ещё один брат. И что его надо срочно найти, потому что он знает, что делать. Знает, как помочь Вовку! Ты понимаешь?! И Вовк заставил меня пообещать, что я найду его и привезу в Ледяной город, чтобы спасти его!

— И это всё? Всё из-за этого? — её голос теперь был полон недоумения.

— Нет! — Вит замялся, ощущая, как давление растёт. — Ну, в смысле, да! Не знаю! — он опустил глаза. — Я пришёл к твоему отцу, сказал, что мне нужно уехать, а он начал орать, как сумасшедший! Запретил мне даже приближаться к тебе… а теперь, похоже, мне придётся покинуть Ледяной город.

— Бред какой-то… — пробормотала Ю, качая головой.

— Не-а, — возразил Вит, с горечью в голосе. — Это не бред. Он тебя любит, поэтому и не хочет, чтобы я был с тобой. А я... я такой… такой непостоянный. Обещал жениться, а вот… сваливаю в Ярославль.

— Жесть… — Ю помотала головой, и её белая пушистая шапка затряслась, как

— Я не вернусь в город, пока…

— Да не беси ты меня, Вит! Не беси! Включи уже свой разум! — Ю сверкнула глазами, и её взгляд был полон решимости. — Мы не в Ледяной город едем, а в Ярославль. Нет, я не рехнулась. Да, я еду с тобой! Кто, если не я, идиота такого, будет спасать, пока ты спасаешь своего брата?

— Двоих.

— Да-да, двоих, двоих! — Ю уже не скрывала раздражения, но её голос всё равно был полон заботы. — Садись, говорю. — В этот раз Вит не стал возражать, запрыгнул на снегоход с каким-то облегчением. — А то прямо так замуж хочется, что мочи нет! Сгоняем сейчас в Ярославль, схватим твоего нового братика за шкирку и притащим его сюда. Пусть спасает твоего старого братика. Ага…

Она завела снегоход, и мощный, лёгкий двухместный зверь рванул по Ярославскому тракту, оставляя за собой следы в заснеженной пустоте, мчась в самое сердце Ордена нефтяников.

Глава 15. Бабочка

Жар иссушал всё вокруг, словно дыхание раскалённой печи, от которого не было спасения. Но Руслан и не искал укрытия. Он лежал, распластавшись на огненной лавине, что пылала под ним, подобно реке расплавленного камня. Странно, но она не пожирала его тело — лишь терзала, обволакивая невыносимым зноем. А сверху нависал дракон. Огнедышащий, с пылающими глазами, он извергал струи пламени, стремясь расплавить мальчика, атакуя снова и снова. Если бы не этот зверь, то само Солнце, огромное, точно рухнувшее на пустыню и ставшее её частью, испепелило бы Руслана своим безжалостным светом.

Жажда сжигала изнутри. В пустыне не было ни капли воды, чтобы утолить её, — любая влага мгновенно испарялась с обожжённой кожи, оставляя лишь сухую, растрескавшуюся корку. Руслан с трудом разомкнул веки. Перед глазами возникла его собственная рука — багровая от жара, с тонкими, почти прозрачными волосками, торчащими, как от озноба, и редкими каплями пота, которые тут же таяли, исчезая в раскалённом воздухе. Вспухший, неповоротливый язык скользнул по губам — ощущение было таким, будто он провёл по ним грубой наждачной бумагой. Обезвоженная кожа отозвалась резкой, колющей болью.

Из груди вырвался хриплый стон. Сколько дней длилась эта пытка? Когда зима, ещё вчера сковывавшая землю, уступила место этому адскому лету? Солнце выжгло всё вокруг, словно атомный пожар, о котором шептались взрослые в его детстве. Неужели война снова обрушилась на истерзанную землю? И теперь атомные грибы, как хищные огненные големы, пожирают остатки жизни, уцелевшие за двадцать лет после катастрофы?

Но несмотря на этот ад, что иссушал тело до костей, Руслан жил. Он дышал — тяжело, прерывисто, ощущая каждой клеткой бушующий вокруг пожар. Он видел багровый мир сквозь пелену жара и думал. Может ли мёртвый чувствовать и размышлять? Или это лишь морок угасающего сознания, игра теней на грани небытия? Умирать не хотелось. Слишком сильно цеплялась за него жизнь. С очередным стоном он собрал остатки сил и оттолкнулся ладонями от раскалённой земли. Поднялся на колени, затем, пошатываясь, встал на ноги. Несколько мгновений он боролся с головокружением, балансируя на ослабевших конечностях, а потом сделал шаг. За ним другой. Третий. Каждый — как вызов пустыне, дракону и палящему небу.

Расплывающийся алый мираж перед глазами медленно сгустился, обретая чёткие очертания знакомой картины, будто вырванной из прошлого. В центре — Михайло-Архангельский монастырь, его древние стены, потемневшие от времени, а чуть дальше — двухэтажный корпус мужской семинарии и обитель главы Юрьева Панова. Вокруг — белые, точно высеченные из кости, четырёхметровые стены Юрьева-Польского, молчаливо взирающие глазницами-бойницами на пустоту. Что за чертовщина здесь творится?

Возмущение, горячее и едкое, вырвалось из груди Руслана яростным криком, разорвав тишину. Какого дьявола его снова затянуло в эту смертельную ловушку, из которой он и другие дети чудом выбрались благодаря Черномору? Кто посмел вернуть его сюда, в обитель, пропитанную смертью? Кто бросил посреди двора, заваленного обугленными костями тех, кто пал в последней схватке с тварями? Зачем? Зачем? Зачем?! И главное — кто?!

Неужели Сова? Не могла же она, такая правильная, добрая, справедливая, обречь его на это? Или могла? Что он вообще знал о Макаренко? Чем заслужила она его детское доверие? Тем, что помогла детям? Тем, что Черномор погиб? Или тем, как без раздумий бросилась убивать врагов, зная, что дети — на мушке? А может, она и не знала о пятидесяти малышах, когда замышляла свой план? Или не спасение их было целью, а нечто иное — тайное, известное только ей? Может, дети оказались лишь удобным поводом нанести удар по Черномору и Кизляку? Неужели её атака на Переславль-Залесский вовсе не ради них? Нет, не может быть! Михаил говорил, что она рассказала ему… Но правду ли? Не лгала ли?

Нет, не укладывалось это в голове! Но как тогда объяснить, что она притащила его в павший монастырь во Владимирской области и бросила среди обгоревших останков? Зачем Сова это сделала? Зачем?!

Всё странно. Всё зыбко и подозрительно. Мысли путались, точно в липком тумане. Что делать? Пытаться добраться до «Приюта»? Или всё уже потеряно? Остаться здесь, среди костей и теней, и сдаться смерти?

Никогда! Руслан не из тех, кто сдаётся. Он вырвется отсюда во что бы то ни стало. Вернётся в Переславль-Залесский или отыщет Макаренко и вытрясет из неё правду — что заставило её бросить его в этой глуши, среди неупокоённых душ защитников города, который когда-то был ему домом? Тени прошлого шептались вокруг, но он обязательно шагнёт вперёд — через страх, через сомнения, через смерть.

Озимов бросил взгляд назад — на низко висящее солнце, что пылало, точно раскалённый горн, на чёрные, оплавленные кирпичи стены и обугленные купола храма, что рухнули под гнётом неведомого огня. Переступив через почерневшие кости, обглоданные зверьём, он побрёл к обрушенным бронзовым воротам, еле волоча непослушные ноги, что подгибались под тяжестью измождённого тела.

В голове настойчиво пульсировала мысль: как могла зима, ещё недавно сковывавшая землю льдом, в одночасье смениться этим адским зноем? Лето, будто вырвавшееся из преисподней, пожирало всё вокруг. Такого не бывает. Но сил разгадывать эту зловещую загадку не осталось. Лишь слабый огонёк надежды — найти людей — ещё теплился в груди, истерзанной жаром. Но где их искать в мёртвом Юрьеве? Когда Черномор уводил детей из павшего города, здесь оставались лишь две старухи, древние, как сама земля. Выстоять против зверей, что рвались за стены, они не могли и дня. А минула уже неделя, если не больше. Никого. Руслан пропадёт, если не найдёт выход.

— Ты не один, — прошелестел чужой голос, пробившись сквозь заложенные уши. — Ты не один…

— Кто здесь? — Руслан крутанулся так резко, что рухнул на сухую, растрескавшуюся землю. Иссохшая трава рассыпалась в прах под его весом, взметнувшись серым облаком. Но вокруг — лишь кости, чёрные и безмолвные. Страх сжал сердце ледяной хваткой.

— Отстаньте! — крикнул он, и слёзы, горячие, как кипяток, хлынули из глаз, тут же высыхая. Мало того, что бросили, так ещё и терзают! — Оставьте меня!

Лишь раскалённый ветер ударил в лицо, обжигая кожу. Зажмурившись, Руслан поднялся и, шатаясь, побрёл к бронзовым воротам.

— Ты не один, — шепнули за спиной мёртвые голоса, но он не обернулся. Надо вырваться из этой обители неупокоённых душ. — Мы скоро будем вместе…

— Заткнитесь! — бросил он через плечо, срывая голос в хрип. — Замолчите!

Но шептуны не стихали. Их слова, зловещие и холодные, отражались от обугленных стен, множились тысячным эхом и обрушивались на него лавиной.

— Ты… (Ты! Ты! Ты! Ты!) Наш… (Аш! Аш! Аш! Аш!) Ты… (Ты! Ты! Ты! Ты!) Будешь… (Удешь! Удешь! Дешь! Ешь!) С нами! (Ами! Ами! Ами! Ами…)

— Проклятье! Да замолчите же! — кричал он, зажимая уши руками, но голоса мёртвых просачивались сквозь пальцы, заполняя разум. Сил терпеть не осталось. Спотыкаясь, Руслан бросился к воротам, надеясь, что за ними кошмар рассеется. Но, миновав надвратную церковь, он замер. По спине и затылку поползли мурашки — липкие, леденящие, предвестники ужаса, что ждал впереди.

Озимов едва не врезался в толпу мальчиков, полукругом обступивших вход в Михайло-Архангельский монастырь. Все они казались одинаковыми, будто много лет назад некая женщина произвела на свет сотни — нет, тысячи близнецов! Худые, черноволосые, с одинаковыми лицами и горящими черными глазами, они неотрывно смотрели на Руслана и шептали:

— Ты не один! Ты не один! Скоро мы будем вместе! Ведь ты — один из нас…

В этот момент Руслан закричал от ужаса и отчаяния. А мальчики, словно по единому сигналу, двинулись к Озимову, протягивая руки, чтобы схватить его…

* * *

Снег не выпадал уже два месяца — с того самого дня, когда Сова наткнулась на мокрого и продрогшего Руслана у холодной стены Ростовского кремля. С тех пор ледяной северный ветер, не стихая ни на миг, вымораживал последние крохи тепла из квартир, домов, из всего, что ещё стояло на этой земле. Чтобы выжить, приходилось рыскать по окрестностям — обшаривать заброшенные дома и предприятия, покинутые два десятилетия назад, собирать обломки мебели, доски, всё, что могло гореть в подвале, где Макаренко устроила временное убежище. Она надеялась вытащить Руслана из цепких лап неуправляемой лихорадки, что терзала его с той роковой встречи.

Два месяца минуло с того дня в Ростове, а мальчик всё не приходил в себя. Лишь изредка он выныривал из забытья — хватал немного еды, чтобы тут же вновь провалиться в тяжёлый, липкий сон. В бреду метался, обливался потом, бормотал бессвязные слова. Сова не могла оставить его надолго — долг перед отцом ждал, но мальчишка приковал её к себе, словно невидимыми путами.

Как только стало ясно, что Озимов подхватил хворь, Софья отложила свои планы — операцию по уничтожению нефтяников пришлось заморозить. В пригороде Ярославля она отыскала подвал: заброшенный, но крепкий, с признаками заботы о нём. Хозяин давно исчез, а место оказалось пригодным для выживания. Пришлось изрядно попотеть, чтобы Руслан не угас в первые же дни. Теперь он медленно, мучительно выкарабкивался из того ледяного оцепенения, что оставило в его хрупком теле озеро Неро — спасение от хоря обернулось новой бедой.

Макаренко злилась на мальчишку — из-за него месть откладывалась, но бросить его на произвол судьбы не могла. Что-то в нём цепляло её взгляд: шрамы, что проступали на исхудавшем теле, словно следы чужой тайны. Что-то шептало ей, что его жизнь в Юрьеве-Польском — лишь обрывок большой лжи, которой кто-то окружил Руслана. Может, Лука и прав был, заставив её взять пацана с собой. Осталось только одолеть эту проклятую болезнь, что не поддавалась ни одному антибиотику, найденному в разграбленных аптеках или тайниках, которые открывались то тут, то там во время вылазок за дровами. Конечно, можно было списать всё на просроченные лекарства, но что за недуг тянется два месяца? Сова не знала ничего подобного. Даже воспаление лёгких, самое тяжёлое из знакомых ей зол, отпускало за месяц. А это… это было иное.

Она замерла, складывая обледенелые доски в вязанку, — тонкий шорох пробился сквозь завывания ветра. Кто-то был рядом. Лёгкий скрежет подошвы о бетонную пыль, в которую

Кто-то бродил по лестничной площадке пятого этажа. Сова напряглась, прижавшись к стене за распахнутой входной дверью — белёсым пятном на фоне выцветших, истончившихся обоев, что едва держались на растрескавшемся бетоне. Сквозь проём доносились шаги — тяжёлые, неровные, с лёгким шарканьем, будто кто-то, человек или зверь, волочил одну ногу по крошащемуся полу.

Макаренко натянула на лицо чёрный шерстяной шарф, скрыв дыхание, и опустила на глаза горнолыжные очки, мутные от царапин. В руках она сжала «Кедр-Б» с глушителем, подняв его на уровень глаз. Пульс стучал в висках, но пальцы оставались твёрдыми. Живое существо здесь, в глуши частного сектора Ярославля, так далеко от центра, было редкостью. Звери обычно держались ближе к вокзалу, где копошились нефтяники, а люди — те же бандиты — забредали сюда лишь по крайней нужде. С тварями ещё можно справиться, но люди… Убьёшь одного, и его дружки рано или поздно хватятся. Тогда Софье придётся несладко — слишком близко к логову тех, кого она поклялась уничтожить. А сейчас это недопустимо: Руслан едва дышал, прикованный к постели своей непонятной хворью. Тащить больного мальчишку и оставаться в тени — задача почти невыполнимая.

Словно в насмешку над её мыслями, с площадки донёсся хриплый кашель, а затем грубый мужской голос прорезал тишину:

— Михалыч, какого чёрта мы сюда притащились?

— Т-сс, Ваня! — шикнул другой, низким, насторожённым тоном.

— Да что «тцы» да «тцы»! — вспыхнул Иван, не сдерживая раздражения. — Нас за ёлкой к празднику послали, а не по пятиэтажкам шастать! Какого хрена мы с этой ёлкой не на базу прём, а по углам рыщем?

— Т-сс! — снова прошипел Михалыч, но уже резче. — След на снегу видел. Полозья санок.

Сова выругалась про себя. Какого идиота она не заметила собственные следы? Совсем обмякла, раззява!

— Да мало ли тут следов? — хмыкнул Иван. — То твари, то люди… Пару месяцев назад тягач от «Ярса» гоняли, помнишь? Ловили-ловили, а он — фьють! И нету.

— Не, — отрезал Михалыч, — то яркие были, заметные. А эти — тихие, будто крался кто.

— Ты, главное, не свихнись, Михалыч, — загоготал Иван, и его смех эхом раскатился по пустым коридорам. — А то скоро и на стенах следы начнут мерещиться. «Незаметные».

— Помолчи, Ванька, — тихо, но твёрдо оборвал его Михалыч. — Припомни Спасса. Что правая рука атамана последние месяцы делает? А?

— Ну, бабу ту ищет, — протянул Иван, будто разжёвывая очевидное. — Которая нам в октябре цистерну разнесла. И что?

— Думай, Вань, головой думай! Крепко думай! — голос Михалыча стал холоднее, острее. — Если он её второй месяц по всему Ярославлю выслеживает, значит, знает что-то. Что вернётся она. Понял?

— Да понятно, — буркнул Иван, уже с ноткой обиды. — Но я б на её месте после такого шухера сюда не сунулся. Это ж ненормальным надо быть, чтобы второй раз в капкан лезть, зная, что ждут.

Сова стиснула зубы. Ветер за стеной выл, заглушая шаги, но она чувствовала: эти двое ближе, чем ей хотелось бы. Пальцы на «Кедре» напряглись. Выбор был прост: либо затаиться, либо стрелять. И оба варианта пахли бедой.

— Вот, прикинь, все так думают, — хмыкнул Михалыч, и в его голосе сквозила едкая насмешка. — Все, кроме этой бабы и Спасса. Она-то знает, что её тут не ждут, и шныряет по округе, как тень, выжидая момент для нового удара. А Спасс чует, что она вернётся, и один, как волк, её выслеживает. Дошло?

— Не-а, — протянул Иван, почёсывая затылок под заиндевевшей шапкой. — Михалыч, если они друг другом заняты, то пусть себе… Нам-то что? Мы по своим делам тут. Ёлку вон почти целую откопали, дотащить бы её до базы, а эти… пусть в прятки играют, нам-то какая печаль?

— Да ничего ты не понял, — отрезал Михалыч, и в его тоне проступила усталость от тупости напарника. — Подумай вот о чём: а если мы эту бабу найдём? Схватим и сдадим Спассу? Что тогда, а?

— Э… — Иван замялся, будто копался в памяти, и вдруг выдал: — Награда?

— Эврика! — Михалыч щёлкнул пальцами, и звук сухо треснул в морозном воздухе. — На лету схватываешь, Ванька!

Сова стиснула зубы и мысленно вычеркнула Михалыча первым в списке. Этот умник ей не нравился. Награду ему, ишь ты, подавай! Тем временем голоса стихли, но шорох стал ближе — неловкий, неуклюжий, словно эти двое и не думали скрываться. Что за болваны? Сначала орут на всю округу, выдавая себя с потрохами, а потом крадутся, будто она глухая? Макаренко перевела «Кедр» на предохранитель. Стрелять нельзя — дырки в телах выдадут присутствие человека, а не зверя. Спасс, или кто там у них за главного, быстро сложит два и два. Надо тихо, чтобы списали на тварей — пусть гадают, каких и откуда.

Пока она просчитывала ходы, Михалыч решился. Топот его сапог гулко ударил по бетону, и он влетел в квартиру, где затаилась Сова. В тот же миг она захлопнула дверь за его спиной — ржавые петли взвизгнули, — а затем, развернувшись, снизу вверх врезала ногой в лицо. Тяжёлый ботинок со стальным носком с хрустнул впечатался в лицо, ломая ему нос. Михалыч качнулся, кровь хлынула на подбородок, а затылок с треском впечатался в стену. Шапка, мохнатая, как облезлый котёнок, слетела с лысой башки и запрыгала по заваленному двадцатилетним хламом полу. Он взвыл, ноги подкосились, но Сова не дала

Ветер тут же ворвался в проём, завыл, подхватывая пыль и осколки, а Сова замерла, прислушиваясь. Где-то там, за стеной, оставался Иван. И он явно слышал всё.

Сова не стала высовываться в окно, чтобы проверить, умер ли Михалыч. За её жизнь ещё никто не выживал после падения с такой высоты — пусть будет «мёртв», и точка. Да и времени разглядывать его полёт у неё не было. Куда больше её сейчас заботил Иван — этот чокнутый, что остался снаружи. Едва она прижалась к стене, как он, взревев, точно раненый зверь, выпустил очередь из автомата прямо в дверь. Тонкий псевдометалл не выдержал — пули прошили его насквозь, оставив рваные дыры, через которые пробивался тусклый свет лестничной площадки. Иван даже не попытался заглянуть внутрь — с размаху врезал ногой в дверь, распахнув её настежь, и, всё ещё крича, трясущимися руками возился с магазином, пытаясь перезарядить «калаш».

Сова не стала ждать. Рванула вперёд, как сжатая пружина, и прыгнула, целясь ногами ему в грудь. Удар пришёлся точно: автомат вылетел из рук Ивана, а сам он отшатнулся назад, с хрипом втягивая воздух. Макаренко рухнула на бетон площадки, а бандит, потеряв равновесие, спиной врезался в перила. Хлипкие, прогнившие от времени, они треснули, и Иван, взмахнув руками, с воплем перевалился через край, исчезнув в тёмном провале между лестницами. Через секунду гулкий удар снизу возвестил о его приземлении — тяжёлый, громкий, будто мешок с мокрой глиной шмякнулся о пол первого этажа.

«Забери его грешную душу, Лука», — мелькнула мысль.

«Спасибо, Совушка», — словно эхом отозвался знакомый голос в её голове.

Она поднялась, стряхнув с колен бетонную крошку, и глянула вниз. Иван лежал внизу, в полумраке подъезда, с неестественно вывернутыми конечностями. Голова его запрокинулась назад под невозможным углом, глаза стеклянно уставились в пустоту. Сова поёжилась — живые так не умеют. Мёртвые — другое дело. Значит, с ним покончено, и смерть выглядит естественно: упал, свернул шею. Никто не заподозрит подвоха. Но вот беда — с другой стороны дома валяется Михалыч. Тоже мёртвый, или почти. Два трупа в разных местах — это уже странно. Неужели оба выпрыгнули от испуга, да ещё и в противоположные стороны? Такое совпадение точно вызовет вопросы.

Взгляд упал на «калаш», отлетевший к стене. Иван разрядил весь магазин в дверь — следы пуль зияли в металле, как оспины. А что, если?.. Мысль оформилась быстро. Пусть думают, что они передрались. Иван, в припадке ярости, палил в Михалыча через дверь, зацепил его, а тот от шока или боли выпал из окна. Сам же Иван, обезумев, поскользнулся на лестнице и рухнул вниз. Шито белыми нитками, конечно, но для тугих голов нефтяников сойдёт. Нужно только добавить достоверности.

Сова шагнула на кухню, где ветер уже гулял через разбитое окно, занося внутрь снежную пыль. Внизу, на мёрзлой земле, лежал Михалыч — на спине, с выгнутой рукой, что слабо подрагивала в предсмертной судороге. Жив ещё, гад. Она подняла «Кедр», переключила на одиночные выстрелы и прицелилась. Несколько глухих хлопков — пули вошли в грудь, изорвали пальто. Он перестанет дёргаться через минуту, а кровь, скорее всего, успеют напитать одежду, будто стреляли раньше. Разбираться в калибрах тут некому — подумают, что Иван добил дружка.

Сова отступила от окна, и ветер тут же завыл громче, заглушая последние хрипы внизу. Но теперь в голове у неё засели вопросы — острые, тяжёлые, как тот бетон под ногами. Кто-то явно знал больше, чем говорил, и эта встреча была не случайной.

Неужели нефтяники дошли до того, что берут в свои ряды кого попало? Иван с Михалычем — явно не бойцы, а простые мужики, ещё недавно, поди, копошившиеся в своих огородах где-то на задворках Ярославской области или дальше, за её пределами. Скорее всего, Сова с Прохоровым, перекрыв поток вышколенных пацанов из «Приюта забытых душ», вынудили главарей нефтяников хватать всех, кто подвернётся под руку. Видно, те вынашивали планы вернуть «Приют» под свой контроль, но зима, с её ледяным дыханием и заваленными снегом дорогами, отодвинула эти мечты к весне, когда земля оттает.

А вот второй вопрос грыз сильнее: кто такой Спасс? Правая рука атамана — это ясно, но откуда у него такая звериная чуйка? Почему он так упорно ждёт именно её, Сову? Неужели в этой шайке бандитов он один способен думать дальше собственного носа? Теперь Макаренко понимала: к врагу нужно присматриваться внимательнее. Где-то рядом, в тени вокзальных закоулков или за обледенелыми стенами, всегда будет маячить этот Спасс. Но её это не слишком пугало. Подходы к логову нефтяников она изучила давно, до последней трещины в асфальте, и ждала лишь двух вещей: чтобы Руслан поднялся с постели, да чтобы мороз чуть отпустил — тогда месть пойдёт по её сценарию. Главное — держать Спасса в уме, как тёмную карту в колоде, что в любой момент может перевернуть игру.

Сова присела, подобрала с пола тёплые гильзы от «Кедра», сунула их в карман и двинулась к соседней комнате. Там, у стены, стояли санки, нагруженные досками — шершавыми, пахнущими сыростью и старостью. Она подхватила верёвку и начала спускаться по лестнице, шаги гулко отдавались в пустоте подъезда. Но на следующем пролёте замерла, будто наткнулась на невидимую стену.

Всплыл обрывок разговора мужиков — про их вылазку в пригород.

— Твою мать, — выдохнула она, почти шёпотом. — Красиво… и как вовремя!

Площадкой ниже, прислонённая к обшарпанной стене, стояла ёлка. Маленькая, но живая, с пушистыми лапами, усыпанными инеем. Настоящая, точно вырванная из зимней сказки.

— Беру? — спросила Сова

Она бережно уложила деревце поверх досок, обмотала бечёвкой, чтобы не свалилось, и потащила санки дальше вниз. На душе вдруг потеплело, несмотря на промозглый холод, что сочился сквозь щели в стенах. Праздник был на носу, и ёлка пришлась как нельзя кстати — маленький кусочек цвета в окружающей серой унылости. Только вот Руслан… Его лихорадка всё не отступала, и это было единственным, что гасило искры радости в её груди.

* * *

В эту зиму снег словно забыл дорогу к земле. Сова припоминала лишь короткую метель — два, может три дня, — что застала их с Русланом в пути. А потом северный ветер, холодный и цепкий, принялся за работу: разгладил, отутюжил сугробы, сперва превратив их в хрустящий наст, а затем и в зеркальный лёд. Теперь он покрывал всё — от облупленных стен пятиэтажек до растрескавшихся дорог и скользких ступеней. Особенно завораживающе лёд смотрелся там, где уцелели окна и провода: их будто оплавили, и стекла казались застывшими слезами, медленно стекающими под напором мороза и ветра.

Макаренко направила санки вниз по обледенелым ступеням, в подвал двухэтажного дома — заброшенного, но крепкого, похожего на миниатюрный замок, затерянный в этом ледяном царстве. Доски и маленькая ёлка подпрыгивали на полозьях, пока она спускалась. В который раз Сова мысленно поблагодарила того, кто создал этот подвал — уютный, тёплый, словно нарочно уготованный для выживания в такую стужу. Тяжёлая металлическая дверь поддалась с глухим скрипом, за ней вторая — и вот она внутри, втащила санки за собой. Жаркий воздух обрушился на неё, точно горячая волна, и Софья, морщась, принялась сбрасывать промёрзшую одежду.

Из тёмного угла донёсся слабый стон. Для Совы это был знак — Руслан ещё держится. Два месяца она боролась за его жизнь, и каждый раз, возвращаясь, готовилась к худшему: найти его недвижимым, побеждённым той странной хворью, что не отступала. Но любой звук — стон, шорох, хриплый вздох — говорил ей: мальчик жив. Это было единственным, что пока грело её душу в этом ледяном аду.

Планы мести, что жгли её изнутри, оставались подвешенными в воздухе. Она жаждала их воплощения, но всё упиралось в Руслана. Он должен не просто очнуться из забытья, что держало его второй месяц, но и встать на ноги, иначе что с ним станет, если она провалится? Останется гнить в одиночестве в этой тёмной норе? Нет, бросить его Сова не могла.

Скинув верхнюю одежду, она зажгла несколько лучин — их дрожащий свет озарил углы подвала и кровать больного. Руслан лежал, блестящий от пота, дёргался во сне, бормотал что-то бессвязное — обрывки слов, точно клочья тумана. Раз в сутки Макаренко обтирала его худое тело влажной тряпкой и вливала в него мясной бульон — густой, сваренный из крыс, что попадались в городе. На хорей она не охотилась: слишком крупная добыча для двоих, остатки пришлось бы прятать, а это риск — запах мог привлечь зверей. Крысы — другое дело. Ловушки из обломков досок и проволоки собирались за полчаса, а «урожай» можно было снимать неделями. Этих тварей в развалинах плодилось немерено, и расставленные в тёмных углах капканы не выдавали её присутствия так, как ямы или силки для хорей.

Когда Софья впервые раздела бесчувственного Руслана, её взгляд застыл на его теле, изрезанном шрамами. Протирая дрожащую, горячую кожу влажной тряпкой, она заметила не только крестообразный рубец там, где должен быть пупок, но и россыпь мелких отметин — будто пуговки, выжженные или вырезанные острым лезвием. Они усеивали его худые рёбра, плечи, бёдра — следы чьей-то жестокой руки. Сова не могла вообразить, кто и зачем так терзал мальчишку. Шрамы намекали на пытки, что он, должно быть, пережил ещё в раннем детстве, но рассказать о них не мог — лихорадка держала его в своих цепких лапах. А Макаренко знала его слишком мало, чтобы вот так, в лоб, выспрашивать о прошлом.

Однажды, когда бред Руслана растянулся дольше обычного, а из его пересохших губ вырывались обрывки фраз — «Ты будешь с нами», «Скоро», «Один из нас», — Сова решилась. Наклонилась к нему и тихо спросила о шрамах. Но он не услышал — лишь заметался сильнее, простыня под ним промокла от пота, а слова утонули в горячечном бормотании. После этого она оставила расспросы, решив дождаться, когда мальчик очнётся и сможет говорить сам.

Что-то похожее на пыточную она видела в бункере Кизляка, под монастырём в Переславле-Залесском. Холодные металлические столы, поблёскивающие в полумраке, ряды инструментов — колющих, режущих, с острыми краями, — огромные стеклянные цилиндры, в одном из которых тело мальчика, и пластиковые трубки с длинными хромированными иглами, которые обвивали тело ребёнка и вонзались в кожу как раз в тех местах, в которых у Руслана шрамы. Те же иглы вполне могли оставить на коже Руслана эти жуткие метки. Но, по её сведениям, он родился в Юрьеве-Польском, никогда не покидал его пределов и уж точно не бывал в Переславле. Откуда же тогда эти шрамы? Неужели и в Юрьеве кто-то пытал детей, ставил опыты на живых? Или травма была так глубока, что мальчик запер её в себе, не доверяя даже тем, кто оказался рядом? Софья для него чужая — не сестра, не мать, чтобы он раскрылся ей.

«Ничего, — думала она, — очнётся — разговорим. Он должен прийти в себя, обязательно. Нужно только потерпеть».

Однажды отец отправил её в Вологду за новогодними игрушками. Время было неподходящее — ни праздников тебе, ни покоя, да и опасность поджидала за каждым углом. Но отец цеплялся за Новый год, как за спасательный круг. Говорил, что если есть семья, то должны быть и семейные традиции, а Новый год — главная из них. Вот и послал дочь одну в тот мёртвый город. Зачем? Во-первых, запас

Софья справилась, конечно. Она пересекла Вологду, словно призрак, обходя стороной бандитские шайки, что рыскали по её улицам, точно голодные псы. С гражданскими — измождёнными, пугливыми — она вела торг: мясо и шкуры, добытые в лесах вокруг дома, меняла на ящик хрупких сокровищ. Шары — алые, золотые, синие, — звёзды и фигурки, что вспыхивали в свете огня, обещая праздник даже в этой промозглой тьме. С добычей она вернулась домой, невредимая, с ношей, что звенела при каждом шаге.

Но один случай в том городе врезался ей в память, как заноза. В убогой квартире, где стены пропитались сыростью и отчаянием, стояла женщина — худая, с серой, будто выцветшей кожей и глазами, в которых давно угас свет.

— У нас ничего нет, — глухо сказала она, опустив взгляд.

Сова кивнула в угол комнаты, где на койке, укутанная в ветхие одеяла, лежала девочка. Бледная, неподвижная, точно восковая кукла.

— А с ней что? — спросила Макаренко.

— Спит. Четвёртый месяц не просыпается, — голос женщины дрогнул. — Ухаживаю за ней. Мою, пою отварами. Но она… не открывает глаз.

— Она не мёртвая? — вырвалось у Совы. Болезни были ей чужды, как далёкие звёзды.

— Что ты, дочка! — женщина всплеснула руками, в ужасе отшатнувшись. — Не смей так говорить! Это «кома». Может годы длиться.

— И вы будете ждать? — Софья нахмурилась. — А если не проснётся?

— Чур тебя, глупая! — мать осенила себя крестом, глаза её сверкнули от страха и гнева. — Бог знает, что делает! Он вернёт её, разбудит! Обязательно!

Сова хотела возразить — мол, если Бог так милостив, мог бы не мучить ни ребёнка, ни мать, — но женщина уже потеряла терпение. Вытолкала гостью за порог, чуть не прищемив ей пальцы дверью. Софья успела лишь сунуть ей в руки кусок вяленого мяса — тот канул в её ладонях, как камень в болото.

Год спустя, снова оказавшись в Вологде, Макаренко наткнулась на ту же женщину. И — чудо! — девочка очнулась. Софья, пряча любопытство, спросила, сколько та проспала. «Больше девяти месяцев», — шепнула мать, и в её голосе дрожала смесь облегчения и благоговения. Невероятно. Непостижимо.

Этот случай засел в голове Совы. Она не знала, что держит Руслана — болезнь или та самая «кома», о которой толковала женщина. Но ожидание той матери, бесконечное, точно нить, что тянется в вечность, тронуло что-то в её груди. И теперь Софья была готова ждать — два месяца, девять, сколько угодно, — лишь бы Руслан открыл глаза. Она вспомнила взгляд той девочки из Вологды: в нём плескалась любовь к матери, чистая, как родник, и благодарность, которую не выразить словами. Вот ради чего стоило ждать. Ради этого света в глазах.

Убедившись, что с Русланом ничего не изменилось — он всё так же лежал, тяжело дыша во сне, — Софья занялась печкой в углу. Разжигала она её только после заката, когда тьма укрывала дым тонкой пеленой, скрывая убежище от чужих глаз. Нефтяники не должны заметить — иначе конец. Она растопила лёд в двух кастрюлях: в одной зашипела ободранная крысиная тушка, в другой вода осталась чистой. Эту Сова унесла к кровати, где медленно, с какой-то нежной осторожностью, обтёрла горячее, влажное тело мальчика. Затем укутала его в два старых одеяла — потёртых, но тёплых, — что нашла среди тюков, которые Михаил два месяца назад велел детям закинуть в «Хаммер». Теперь чёрный железный зверь прятался в соседнем гараже, за кирпичными стенами, под замком на тяжёлой цепи. Слишком приметный, чтобы оставлять его на виду, да ещё под носом у нефтяников, у которых она его и угнала.

Эх, что за времена были два, почти три месяца назад! Тогда Софья одним махом могла устроить диверсию, вырубить пятерых подростков до беспамятства и увести «Хаммер» прямо из-под носа у головорезов, не моргнув глазом. А теперь? Готова отложить месть — ту самую, что горела в ней огнём, — ради мальчишки, которого никто не звал цепляться за неё, как тень, и тащиться следом в эту смертельную вылазку.

Сова криво усмехнулась. Что-то в ней сломалось с тех пор, как она столкнулась с той толпой детей и Михаилом — мужиком простым, почти как отец, без лишней грязи в душе. А ещё её тянуло к этому двенадцатилетнему пацану, к его отчаянной смелости. Он, презрев страх, пошёл за ней, хотя шрамы на его теле кричали о том, что когда-то давно его уже ломали страшные люди. Это было несправедливо. Чёрт возьми, до дрожи несправедливо!

Она заботливо подоткнула края одеяла под матрас, чтобы холод не пробрался к мальчику, и, пока бульон тихо побулькивал, занялась другим. Поставила рядом с кроватью ржавое ведро, набросала в него ветоши и воткнула туда ёлку — маленькую, но живую. Затем нагнулась под кровать, выудила две картонные коробки, где в тусклом свете лучин поблёскивали игрушки. Улыбка тронула её губы. Война — войной, смерть — смертью, мир давно рухнул в пропасть после катастрофы, но отец навсегда оставил в ней искру любви к этому празднику. Семьи у неё больше нет — отца забрали бандиты, — но осталось чувство, что связывало её с людьми. С Русланом, с детьми из «Приюта», с Михаилом, что взвалил на себя их судьбы. Это чувство было сильнее страха, сильнее желания зарыться в одиночестве. Оно шептало ей о той девочке, что засыпала в новогоднюю ночь в тёплых руках отца, глядя на мерцающие шары и фигурки танцующих человечков. Вот что ей было нужно — больше,

Софья бережно протёрла каждую игрушку — стеклянные шары, звёзды, пирамидки — и повесила их на ёлку. Закончив, добавила ещё лучин вокруг дерева. Свет заиграл в игрушках, дробясь весёлыми искрами. Она порылась в рюкзаке, достала два мятых пластиковых стаканчика и тёмную бутылку с узким горлышком, обёрнутым потёртой фольгой. Поднесла её к свету, прищурилась, точно знаток, и с торжественным видом прочла:

— «Советское шампанское»! Выпью тебя, чем бы ты ни было!

— Мне нальёшь? — прошелестел слабый голосок из-под груды одеял, тонкий, будто ветер, пробирающийся сквозь щели. Сова замерла, а потом чуть не подпрыгнула от радости. Ей захотелось выдернуть мальчишку из постели, стиснуть его в объятиях, прижать к себе так крепко, чтобы он почувствовал её тепло сквозь всю эту хворь. Но она сдержалась — лишь повернулась к нему, расплываясь в широкой, почти детской улыбке.

— Конечно! — Бутылка с шипением откупорилась, пена брызнула на пальцы, и Софья разлила искристый напиток по мятым стаканчикам. Один протянула Руслану. Его рука, дрожащая, бледная, выскользнула из-под одеяла и неуверенно сжала пластик. — Ну! С Новым годом! С новым счастьем! За то, что ты наконец-то пошёл на поправку! Ура!

— Ура… — еле слышно выдохнул Руслан, поднёс стакан к губам и сделал крохотный глоток. Потом, помедлив, спросил: — А что такое Новый год?

Сова опешила, уставившись на него.

— Как это — не знаешь? Это же… — Она запнулась, подбирая слова. — Это когда провожаешь старый год и встречаешь новый. Подсчитываешь время миру, в котором живём. Надеешься, что впереди ещё много таких годов, полных чего-то хорошего…

— А! — Глаза Руслана блеснули слабым воспоминанием. — Батюшка в Юрьеве говорил, что идёт две тысячи сорок пятый год от Рождества Христова. Значит, теперь будет сорок шестой, потом сорок седьмой…

— Нет-нет! — Софья энергично замотала головой, одним махом осушила свой стаканчик и тут же плеснула ещё шампанского. Пузырьки защекотали горло. — Ваш батюшка ничего не смыслит! Глупый он, вот и всё. Мир теперь другой, новый, понимаешь? И отсчёт должен быть свой, а не от какого-то там Рождества, о котором никто толком не знает. Сейчас был двадцатый год после Войны, а теперь — двадцать первый. Вот так! С чистого листа начинаем.

— Здорово… — протянул Руслан, но в голосе его не было радости, только тень усталости. — У нас в Юрьеве ели росли прямо у крепостных стен, но мы их не украшали. Игрушек вообще не было. Помню, Машка с Игорьком, соседские, играли деревянными фигурками — дядя Василий им вырезал из поленьев. А таких, красивых, как у тебя… такого не видел.

— А у нас с отцом… — Сова замолчала, глядя в свой стакан. Пальцы сжались, шампанское плеснулось через край. Она залпом выпила его, и внутри разлился жар, а в горле встал ком. Воспоминания о папе резанули, как нож, — захотелось разрыдаться, но она стиснула зубы. Ей тяжело, да, но Руслану, с его шрамами и скрытым прошлым, в сто раз хуже. — У нас была традиция. Пока я была маленькой, отец каждый год приносил ёлку и где-то добывал игрушки. Мы проводили этот день вместе. Всегда-всегда… пока… только вот в этом году…

Голос её дрогнул, и она замолчала, глядя на ёлку. Игрушки мерцали в свете лучин, отбрасывая тёплые блики на стены подвала, но за этими огоньками проступала тень — пустота, оставленная отцом, и холодный ветер, что гудел где-то наверху.

— Со мной? — переспросил Руслан. Его голос, слабый, но твёрдый, прорезал тишину подвала. Он смотрел на Сову слишком серьёзно, слишком глубоко для своих двенадцати лет, и в этом взгляде было что-то, отчего её сердце сжалось ещё сильнее. Слёзы подступили к глазам, и она резко отвернулась, пряча лицо в тени.

— Без него. Без отца, — выпалила она, слова вырвались быстро, будто обжигая горло. — Это первый Новый год без него, а я… я даже не могу пока…

— Отомстить? — тихо, почти виновато уточнил Озимов. Он осторожно опустил свой полный стаканчик на пол, пластик стукнулся о бетон с лёгким звоном, и уставился в потолок, где плясали тени от лучин. — Извини меня.

— За что? — прошептала Сова. Плечи её дрогнули — раз, другой, а потом затряслись неудержимо. Сначала всхлипы были тихими, еле слышными, но вскоре они переросли в громкие, надрывные рыдания. Она плакала навзрыд, не в силах остановиться. Тоска по отцу, что копилась месяцами, вырвалась наружу, подстёгнутая шампанским, размягчившим её броню. Раньше она никому не показывала слабости, а теперь просто не могла держать её в себе.

— За то, что задержал, — отчётливо, с какой-то взрослой ясностью сказал Руслан. — Я не знаю, почему пошёл за тобой. Может, твоя смелость, твоё упорство… Но я подвёл тебя. Сразу.

— Ты болел, — Софья пожала плечами, шмыгнув носом. Слёзы всё ещё катились по щекам. — Ты не мог это остановить. Это же болезнь…

— Это не болезнь, — еле слышно, почти шёпотом возразил мальчик.

— Что? — Сова резко повернулась к нему, заморгала, не веря ушам. Ей почудилось? Но Руслан поднял взгляд — прямой, твёрдый, — и повторил:

— Это не болезнь.

— Но… — Она нахмурилась, вытирая рукавом мокрые щёки. — Ты лежал два месяца! Без сознания, в жару, весь в поту, тебя трясло… Как это — не болезнь?

— Не болезнь, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то странное, почти жуткое. Теперь он доверял ей — после того, как она два месяца выхаживала его, не бросив в этом холодном подвале. —

Макаренко кивнула, пытаясь припомнить хоть одну без яда в чёрных крыльях. В вологодских лесах таких не встречалось.

— А до того они — гусеницы, верно? — продолжал он.

Она снова кивнула, и в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Вот… Прежде чем стать бабочкой, гусеница прячется в кокон. И там… болеет? Нет, перерождается. Но для нас это выглядит как болезнь. Организм ведь меняется — сильно, до костей. Можно это так назвать?

— Наверное, — неуверенно согласилась Сова, глядя на него во все глаза.

— И со мной… — Руслан замялся, подбирая слова. — Я не знаю, что это. Впервые такое. Как рассказать? Кому?

Тени от лучин плясали на его лице, делая его черты резче, старше. В подвале повисла тишина, нарушаемая только слабым потрескиванием печки да далёким воем ветра за стенами. Софья смотрела на мальчика, и ей вдруг стало холодно — не от сквозняка, а от того, что крылось за его словами. Что-то необъяснимое, тёмное, как те шрамы, что покрывали его тело.

— А ты скажи, — Софья выпрямилась, сосредоточив взгляд на мальчике. Её глаза, тёмные и внимательные, поймали отблески лучин. В любой другой день такие слова могли бы заставить её руку метнуться к «Кедру», но два стаканчика шампанского размягчили её, точно воск под огнём. После месяцев заботы Руслан стал ей почти братом — от него не веяло угрозой, и она не ждала подвоха. — Расскажи мне, а там решим, стоит ли говорить ещё кому-то. В крайнем случае я тебя просто пристрелю. Но обещаю: мучить не буду. Я не такая, как чужие, — у меня милосердия побольше.

— Ну, спасибо, — Руслан слабо улыбнулся, уловив шутку в её тоне. — Буду знать, если что.

— Обращайся, — Сова кивнула и легонько взмахнула рукой, словно подталкивая его к рассказу.

Мальчик замолчал, уставившись в потолок, где тени сгущались в чернильные пятна. Лучины отражались в его глазах крохотными огоньками, а вскоре и лицо покрылось россыпью искр — пот выступил на коже, крупные капли блестели, как звёзды в ночном небе. Он напряжённо молчал, будто каждое слово приходилось выдирать из глубины. Софья плеснула себе ещё шампанского, слушая его хриплое, неровное дыхание. Казалось, он так и не решится, но наконец Руслан шумно втянул воздух и заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены подслушают:

— Это началось ещё там, в «Приюте». Когда этот зверь… этот рыжий клоун… пытался забраться ко мне в голову. Вот сюда, — он ткнул пальцем в висок, и его рука дрогнула. — И у него получилось. Ты мне веришь?

Сова кивнула, не отводя глаз. Она помнила долгие разговоры с Михаилом после того, как они вырвали детей из лап Черномора. Его рассказы леденили кровь — даже у неё, привыкшей к жестокости этого мира, по спине бежали мурашки. Прохоров говорил о том, как Черноморов превратил одну из церквей Горицкого монастыря в Переславле-Залесском в жуткий лабиринт — ловушку для детских душ. Там он ломал их разум, заставляя видеть кошмары наяву. Спроси любого из «Приюта забытых душ» — каждый вспомнит, как оставался наедине с Черномором в том Храме, и тени в углах оживали, превращаясь в ужасы, от которых не спрятаться. Он властвовал над детьми, даже будучи за сотни километров, — его воля, точно невидимые нити, держала их в плену.

Софья своими глазами видела Ваню — подростка, чей взгляд был пустым, как мёртвое озеро. Он не мог вырваться из пут Черномора, из убеждения, что тот рядом, что накажет за любой неверный шаг, за ослушание его приказов или воли Ордена нефтяников. Ваня умер с этим страхом в сердце, хотя Черномор был далеко и не мог дотянуться до него физически. А она, Сова, стояла рядом и ничем не могла помочь — только смотреть, как он угасает, задушенный призраком чужого разума.

— Он тогда забрался ко мне в голову, — продолжил Руслан, и его голос дрогнул, словно тонкая струна, готовая лопнуть. — Было больно… и жутко. Он показывал мне кошмары: волколаки рвут меня на части, или… вот тут, — он ткнул пальцем в грудь, туда, где сердце билось под рёбрами, — из меня вылезает тварь. Огромная, страшная. Представь, она жрала меня изнутри! А ещё был лабиринт… бесконечный, холодный. Я бродил там годами, гнил заживо — вот здесь, здесь и тут, — он провёл ладонью по руке, животу, шее, будто указывая на невидимые раны. — Искал людей, чтобы помогли, чтобы вытащили этих белых червей, что ползали под кожей. Но находил только зверей — голодных, с горящими глазами. И колючие кусты, корявые, как мёртвые руки. Они цеплялись за меня, но спасали от клыков. И там… там я впервые увидел себя. Понимаешь?

— Нет, — Сова покачала головой, её взгляд застыл на мальчике, а в груди похолодело.

— Ну… — Руслан замахал руками, пытаясь вылепить из воздуха свои видения. — Я вышел на поляну, а там — мальчик. Голый, скрюченный, будто от боли. Я подошёл, коснулся его плеча. Он вздрогнул, затрясся, и я понял — он плачет. Сказал ему: «Не бойся, я не обижу». А он ответил: «Я тебя и не боюсь». Представь? Заговорил, взаправду! Потом встал и добавил: «Я боюсь не тебя, Руслан. Я боюсь его. Ты его знаешь». И я знал. Это был Черномор. Его там все боятся… даже тот мальчик. И тут луна выплыла из-за туч, осветила его лицо. Представь? А лицо — моё! Точь-в-точь! И шрамы на его теле… они вспыхнули, как угли, все мои шрамы! Это был я, Сова! Я!

— О них я и хотела спросить, — быстро вставила Софья, будто боясь, что он замолчит, унесёт тайну обратно в глубину. Её голос дрожал от нетерпения. — Откуда эти

— Я узнал его, — Озимов не слушал, его взгляд блуждал по потолку, где тени сгущались в зловещие узоры. Пот струился по лицу, капли блестели в свете лучин, стекая тонкими дорожками. — Узнал и его, и шрамы. Ему было холодно — и мне становилось холодно. Ему было больно — и я чувствовал боль. Я дрожал, потому что дрожал он. Он был мной… тем мной, что прячется в обрывках воспоминаний. Страшных, чёрных, которые я тут же забываю. Я спросил, оглядываясь, боясь, что Черномор подкрадётся из тьмы: «Откуда шрамы?» А он… тот Руслан… посмотрел на меня — удивлённо, затравленно — и переспросил: «Ты что, не знаешь? Забыл?» — «Забыл», — кивнул я. И он зашептал, тихо, озираясь, точно заговорщик: «Главное, чтобы Черномор о них не узнал. Понял? Чтобы этот сукин сын не пронюхал про шрамы и не доложил Кизляку! Ты понял?» Я пожал плечами: «Почему?» А он сказал странное, совсем странное: «Потому что ты получил их здесь!»

Тишина в подвале стала густой, как смола. Лучины потрескивали, бросая дрожащие блики на стены, а ветер за дверью выл, словно оплакивая что-то давно потерянное. Сова смотрела на Руслана, и в её глазах плескался холодный, острый страх — не за себя, а за то, что крылось в этих словах, в этой тьме, что медленно раскрывалась перед ней.

— То есть все эти шрамы — из «Приюта забытых душ»? — Софья нахмурилась, её голос дрожал от смеси недоверия и тревоги. — Но как? Ты же никогда не покидал Юрьева-Польского? Я ничего не понимаю…

— И я, — Руслан мотнул головой, и его волосы, влажные от пота, прилипли к вискам. — Я всегда думал, что родился в Юрьеве, жил там… А того мальчика — себя — я тогда прогнал. Послал подальше, чтобы не путал. И не вспоминал его слова, пока… пока не началась эта болезнь.

— Кома? — уточнила она, вглядываясь в его лицо, освещённое дрожащими огоньками лучин.

— Болезнь, — твёрдо поправил он. — Я чем-то переболел, и во мне что-то… сломалось. Или родилось. Смотри!

Он медленно вытянул руку из-под одеяла, и Сова наклонилась ближе, щурясь в полумраке. То, что она увидела, заставило её тихо ахнуть.

— Я могу управлять шрамами. Видишь? — И правда: круглый шрам на сгибе локтя, ещё недавно глубокий и чёткий, почти исчез. Осталась лишь тень, слабый намёк на былую рану. Но как? Полчаса назад она сама обтирала его тело, и все отметины были на месте — выпуклые, грубые, живые напоминания о прошлом.

— Можно? — Софья, не скрывая волнения, потянулась к одеялам. Руслан коротко кивнул — он знал, что без этого не обойтись. Она рывком откинула ткань и замерла, прикрыв рот ладонью. Перед ней лежал ребёнок — хрупкий, голый, беззащитный. И шрамов не было. Ни единого. Лишь бледные пятна, точно кожа там никогда не знала солнца. Даже крестообразный рубец на животе, что заменял пупок, растворился, оставив гладкую, пугающе чистую поверхность.

— Сума сойти… — выдохнула Сова, её голос дрожал от изумления и какого-то первобытного страха.

— Точно, — эхом отозвался Руслан. Он закрыл лицо руками и мелко затрясся, будто ужас, что копился в нём месяцами, наконец прорвал плотину.

— Ну-ну, — Софья решительно придвинулась к нему, обхватила худенькие плечи и притянула к себе. Мальчик дёрнулся, попытался вырваться, но она лишь крепче сжала объятия, прижимая его к груди. — Мне всё равно, какой ты! Странный или нет! Я здесь, с тобой. Видишь?

— Но я всё ещё не знаю, кто я! — всхлипнул он, и его голос сорвался в отчаянный писк. — Не знаю, откуда шрамы! Почему могу их убрать! Где родился, когда… Мои ли родители Ирина и Григорий Озимовы? Я теперь вообще ничего не знаю! Что мне делать?!

Сова замерла, глядя в его заплаканные глаза. Лучины трещали, отбрасывая на стены длинные тени, а за дверью ветер выл, точно оплакивая их обоих.

— А давай спросим у тех, кто знает наверняка? — тихо предложила она, и в её голосе проступила стальная решимость, холодная, как лёд за стенами подвала.

— У кого? — Руслан поднял голову, и его глаза, полные слёз, блеснули в тусклом свете лучин, как два осколка стекла.

— У нефтяников, у кого ж ещё! — Софья чуть наклонилась к нему, её голос звучал твёрдо, но с ноткой затаённого огня. — Они же с Кизляком и Черномором заодно были, верно?

— Ага, — кивнул он, вытирая щёку тыльной стороной ладони.

— Ну вот, значит, должны что-то знать, — заключила она, и в её тоне проступила холодная уверенность, будто она уже видела перед собой путь сквозь эту тьму.

— Наверное… — протянул Руслан тихо, почти шёпотом. Мысль о том, что можно выведать правду о своём прошлом, зажгла в нём слабую искру. Он затих, задумавшись, и дрожь, что сотрясала его тело, постепенно улеглась. Сова лишь молча гладила его по голой спине, чувствуя под пальцами тепло его кожи, ещё хрупкой, но уже оживающей.

— Ты, главное, выздоравливай до конца, — сказала она, глядя на него с мягкой, но непреклонной решимостью. — А потом пойдём и спросим. Вот увидишь, всё проще, чем кажется. Сто процентов! Инфа — сотка, говорю тебе!

— Правда? — в его голосе мелькнула надежда, тонкая, как первый луч в предрассветной мгле.

— Ага! — Сова улыбнулась, чуть прищурившись. — Давай-ка накатим по шампусику за Новый год, а заодно… за тебя. Чтоб ты всё-всё вспомнил, а?

— А шампусик — это что? — осторожно

— Да вон та штука в бутылке, — она небрежно махнула рукой в сторону початой бутылки «Советского», что стояла на полу, поблёскивая фольгой в свете огня. — Отец говорил, что иногда дурные мысли надо вышибать хорошим пойлом. Я в этом не мастер, но эти пузырьки… мне кажется, они как раз для того, чтобы выгонять всякую гадость из головы.

— Давай, — согласился он, и в его голосе послышалась тень облегчения. — Хочу пока забыть всё это…

— Не переживай, — Софья наклонилась ближе, её глаза сверкнули обещанием. — Мы разберёмся, что всё это значит. Даю слово!

— А если они не знают? — Руслан чуть нахмурился, и тень сомнения снова легла на его лицо.

— Тогда рванём обратно в «Приют», — отрезала она, не давая ему утонуть в тревоге. — Начнём сначала. Может, Михаил к тому времени что-то разнюхает про бункер под монастырём. Вдруг ты с ним связан?

Озимов пожал плечами, но уже без прежней тоски. Он осторожно улёгся обратно, подтянув одеяло к подбородку. Его всё ещё знобило, тело ломило, точно невидимая хворь продолжала терзать его изнутри. Но в душе, где раньше была только тьма, теперь теплилась искра — слабая, но живая. И всё благодаря Сове. Без неё эта ночь, этот подвал, этот мир были бы в сто раз холоднее и страшнее. Лучины потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени, а за дверью ветер завывал, будто оплакивая то, что они оба ещё не успели найти.

Глава 16. Прошлое

Маленький закуток Спасса давно утонул во мраке. Свет из соседних помещений лениво пробивался сквозь щели перегородки, словно нехотя, лишь намекая на своё присутствие. Полночь была уже близка, но ни майор, ни атаман со своей свитой и женщинами даже не думали о сне. В главном зале вокзала гулянье набирало обороты, переходя в фазу безудержного веселья. Однако причиной бессонницы Константина был не шум.

Он вновь и вновь прокручивал в голове место смерти двух человек, пытаясь уловить нечто важное. С утра отправили мужиков искать ёлку, но двое так и не вернулись. Позже их нашли мёртвыми. На первый взгляд — банальная бытовая ссора: один застрелил второго, а затем сам сорвался с пятого этажа. Однако всё выглядело… неправдоподобно.

Чутьё подсказывало Спасскому, что в этой истории не обошлось без посторонних рук. Теперь он лежал на жёсткой койке, вглядываясь в высокий, сводчатый потолок, и пытался вспомнить каждую деталь. Уже днём, осматривая место происшествия, он ощутил тревожное предчувствие.

— Гвоздь, — нахмурившись, он снял солнцезащитные очки и пробормотал, не отводя взгляда от потолка, — ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?

— А что тут понимать, Константин Семёнович? — спокойно отозвался Денис, разглядывая застывшее внизу тело. Мужик лежал, раскинув руки, в позе, которая больше подходила для манекена, чем для мертвеца. — Они что-то не поделили, Воеводин застрелил Кузьмина, а потом… либо случайно, либо…

— Либо не случайно? — мягко подхватил Спасс, внимательно глядя на бородатого помощника.

— Совершенно точно, — кивнул Гвоздев, но высказал явно не то, что вертелось у него в голове. — Иван мог сам спрыгнуть вниз.

— Э-э-э… Почему?

— Испугался содеянного, — неуверенно пожал плечами Денис. — Решил свести счёты с жизнью.

— Э-э-э… — протянул майор, медленно поворачивая голову в его сторону. — Ты хочешь сказать, что среди наших мужиков есть такие, кто при каждом убийстве бросается вниз головой?

— Нет, конечно, — замялся Денис. — Просто… это выглядит правдоподобно.

— Вот именно, — с нажимом произнёс Спасс. — Выглядит. Но только для того, кто хочет, чтобы мы в это поверили.

Майор сел на кровати, сцепив руки в замок.

— Иван убивал и раньше. Неужели он, старый матерый волк, вдруг решит прыгнуть вниз только потому, что пустил пулю в коллегу? Смешно. У нас, конечно, после Третьей мировой депрессия зашкаливала, каждый второй лез в петлю или шагал в пропасть. Но прошло двадцать лет. Те, кто мог убиться, уже убились. Остались только те, кто слишком упрям, чтобы просто взять и сдохнуть.

Константин мрачно усмехнулся.

— А значит, кто-то пытается нам запудрить мозги. Вопрос — зачем?

— Тогда это просто случайность? — медленно повторил Денис, словно пытаясь сам себя убедить.

— Ты так думаешь? — Спасский прищурился, внимательно наблюдая за ним. — Вот скажи, Гвоздь, ты часто падаешь с пятых этажей? Случайно…

— Я?.. — Денис нахмурился, задумавшись, и слегка замялся. — Не часто. Но… на то она и случайность, что может случиться с каждым. Сейчас середина зимы, снега всё нет и нет, зато весь город — один сплошной каток. В зданиях окон давно нет, ветер пронизывает насквозь, внутри тот же лёд… Так что упасть — запросто.

— Да… — неожиданно кивнул Спасс, соглашаясь. — Любой может.

Он резко поднялся.

— Пойдём, посмотрим их ещё раз.

Денис пожал плечами, безразлично пропуская его вперёд. Для него всё было очевидным: трагическая случайность, ничего больше. Спасский же задержался у двери, проводя пальцами по входным пулевым отверстиям.

Зачем Иван расстреливал Михалыча через дверь? И зачем истратил целый рожок? Достаточно одной пули… Непонятно.

Даже не просто непонятно — неправдоподобно. Люди, живущие в условиях дефицита оружия

По площадке разбросаны ёлочные иголки. Откуда? Мужики нашли ёлку и тащили её в орден? Но не могли же они найти её на пятом этаже! И уж точно не могли из-за неё разругаться до смертоубийства…

«Всё страньше и страньше…»

Если ёлку нашли внизу, зачем тогда они поднялись сюда? Может, заметили кого-то? И этот кто-то… Стоп. Допустим, их подстерегли свои же. Убили. Ради ёлки?! Чушь.

Гришин и Сечин тоже вернулись с ёлкой. Они были в том же районе, что и Кузьмин с Воеводиным. Совпадение? Возможно. Но если они столкнулись, то либо пришли бы вместе, либо разошлись. Не стали бы убивать друг друга ради какой-то чёртовой ёлки. Тогда что?

Тело Ивана лежало лицом вниз. Денис с усилием перевернул тяжёлое тело на спину, а Спасский в это время думал о странных, почти мистических совпадениях.

Для неверующего человека случайности не существовали. Если Бог — лишь выдумка, то не могло быть и судьбы, и рока, и проклятий. Всё должно иметь причину, простую и рациональную. А значит, если объяснения нет — его просто нужно найти.

Если исходить из того, что мужики — идиоты, то можно просто закрыть глаза на то, как по-идиотски они погибли. Но ведь так не бывает! У всего есть причина, даже у самых нелепых случайностей. Падение с лестницы, случайное скольжение, неверное движение — всё это не просто хаотичный набор событий, а закономерный итог цепи решений и обстоятельств, ведущих к трагедии.

И эту цепь Спасский намеревался восстановить.

Даже если принять версию Дениса — что двое идиотов в порыве ярости уничтожили друг друга, словно дикие звери, — всё равно оставался вопрос: почему именно так? Почему здесь и сейчас? И почему вся эта сцена до боли напоминает плохую инсценировку?

Когда Денис перевернул окоченевшее тело, широко открытые, застывшие глаза Ивана мутным, пустым взглядом уставились прямо в лицо Спасскому. Казалось, мертвец беззвучно задавал вопрос: «За что?»

Несколько секунд Константин молча вглядывался в это окаменелое выражение ужаса и недоумения. Затем перевёл взгляд на Гвоздя.

— Ты удивляешься, когда убиваешь?

— Что? — не сразу понял Денис.

— Когда ты кого-то убивал, ты удивлялся? — перефразировал майор.

— В смысле? — Боец нахмурился, пытаясь уловить ход мысли Спасского.

— Ну вот, допустим, ты собрался кого-нибудь прикончить. Как ты на него смотришь? Злобно? С ненавистью? Хладнокровно? Или… удивлённо?

Денис хмыкнул, качая головой:

— Как угодно, только не удивлённо.

— Вот и я о том же, — тихо пробормотал Спасский.

Он ещё несколько долгих секунд вглядывался в застывшие, словно вырезанные ножом, треугольники бровей, в мутные, остекленевшие глаза. Что-то в этом лице было не так. Как будто Иван даже перед самой смертью не понял, что с ним происходит.

— Ладно, посмотрели на убийцу, теперь глянем на убитого.

Они обошли здание. Ветер, режущий, как бритва, пронизывал до костей. Зима уже который месяц не знала пощады.

Михалыч лежал на спине, уставившись в небо таким же пустым, непонимающим взглядом. В уголке губ замёрзла тонкая нить крови, на ноздре застыл багровый пузырёк. В свете уходящего солнца его кожа искрилась инеем, словно он превратился в ледяную статую. На его серой, потёртой фуфайке чернели рваные пулевые отверстия.

— Ну вот, — подытожил Гвоздь, потирая руки в тёплых кожаных перчатках. Температура стремительно падала. Скоро даже самые тёплые вещи не спасут от холода. — Его явно убили. И кто, если не Иван?

Он повернулся к майору:

— Пойдёмте уже, Константин Семёнович. Дело тухлое. Посрались и порешили друг друга…

Но Спасский не двигался с места. Его не покидало ощущение, что он смотрит на хорошо разыгранную сцену. Только актёры в ней — настоящие мертвецы.

— Э-э-э… Не! Не торопись, Гвоздь, — остановил бородача Спасский. — У всего сущего есть порядок. У всего! Даже если маньяк убивает своих жертв беспорядочно, сначала он сходит с ума. У всего есть причина.

— Ну и что? — недовольно буркнул Денис, поднимая воротник. Ночь стремительно превращала улицу в ледяной ад, и ему меньше всего хотелось торчать здесь.

— А то, что и у этой глупой расправы должна быть причина.

— Нам-то что? Убили себя, ну и пусть…

— Э-э-э… Не скажи! — Спасский покачал головой. — Поняв причину, мы восстановим порядок. А порядок открывает суть вещей.

Он кивнул в сторону Ивана:

— Нам надо посмотреть на тело.

— Ну-у-у… вы же смотрите, — непонимающе отозвался Гвоздь.

— Надо снять одежду…

— Что? — Денис резко выпрямился, глядя на майора так, словно тот предложил ему сожрать мертвеца.

— Давай-давай, — подбодрил его Спасский. — Срезай фуфайку. К вечеру зальёшь все ужасы батюшкиным самогоном.

Гвоздь скрипнул зубами, но подчинился.

Теперь, лёжа в темноте своей тесной комнатушки, Спасский вспоминал именно этот

Именно это ощущение не давало покоя. Почему кровь не залила одежду? Почему из дыр вытекло так мало крови? Ответ пришёл, как пощёчина: выстрелы прозвучали уже после смерти!

Кровь не потекла, потому что сердце уже не гнало её по венам. Поэтому раны казались нарисованными, неестественными, словно налепленными на тело, как чужие татуировки. Как он не понял этого раньше?!

Этот факт рушил всю официальную версию. Если Михалыч был мёртв ещё до выстрелов, значит, Иван сначала вытолкнул его в окно, потом зачем-то стрелял в падающее тело, затем расстрелял дверь… а после упал сам? Или прыгнул?

Нет. Это бред. Полный, безоговорочный. Беспорядок. Спасский ненавидел беспорядок. А значит, ему придётся докопаться до истины. Порядок должен быть везде.

Без него не бывает чётко выверенной цепи логичных событий, в которой причина приводит к следствию. Без порядка мир рушится, превращаясь в хаос, где нет смысла, нет логики, нет даже Бога.

Да, Бог. При чём тут Он? А при том, что нелепая, абсурдная смерть Михалыча и Ивана напомнила Спасскому кое-что из прошлого.

Если человек решается на что-то, он не станет изобретать велосипед. Он просто сделает это. Как сделал когда-то сам Константин. Он оценил ситуацию, принял решение, выполнил задуманное — и точка.

Но люди любят пересказывать чужие истории, дополнять их своим пониманием. Любят осуждать, уверенные, что знают, как было на самом деле. Гордо выплёвывают в лицо: «Я бы сделал иначе! Я бы поступил правильно!»

Но случившееся с одним нельзя полностью перенести на другого.

Мысли отступили назад, в прошлое. Злополучный день. Они с семьёй поднимаются на холм, к белой гавани надежды, к храму их будущего — Успенскому собору во Владимире. Черные фигуры монахов уже ждут у входа. Ветер терзает их рясы, рвёт ткань, но они неподвижны, как каменные изваяния. Чёрное и белое. Слишком резкий контраст. Слишком яркое предзнаменование.

У Спасского засасывает под ложечкой. Страх. Он скользит липкими пальцами по позвоночнику, сжимает сердце ледяным обручем. Бежать? Поздно. Обойти Владимир стороной? Невозможно. Белый маяк веры манит путников — и в итоге затягивает их в бездну. Навсегда.

— Зачем я это сделал?..

Вопрос. Извечный.

Но на Константина он не действовал, как на обычных людей. Совесть не хотела просыпаться. Терзания всегда отходили на задний план, уступая место холодному, расчётливому разуму. Только образы прошлого — как сейчас — могли вырваться из глубин памяти, окутать его на миг, затянуть в забытый мир.

Такой далёкий. Такой беспорядочный.

Соборная площадь. С высокой треугольной стелы невозмутимо взирают каменные лица мужчин — то ли колхозников, то ли рабочих. В руках одного — маленький, игрушечный трактор. За памятником, выстоявшим в последней войне, прячутся его жена и дочери. А сам он поднимает старое охотничье ружьё. Ружьё, что не раз спасало их в путешествии по разрушенной России.

Он знает, что шансов нет. Против десятка монахов в чёрных рясах, с оружием в руках — от АКСУ до вил — его дробовик ничего не решит. Но всё равно поднимает его. И гаркает, зычно, с угрозой:

— Стоять! Иначе кто-нибудь вознесётся к Богу!

Монахи окружали их, безмолвно, неумолимо, как волки на загнанную добычу. Чёрные хламиды сливались с вечерними тенями, а на лицах читалось не то спокойствие, не то безразличие. Когда круг замкнулся, Спасский поднял ружьё и выстрелил в воздух. Эхо рванулось между стенами древнего города, отразилось от каменных фасадов, затерялось в свинцовом небе. Один из монахов, остановившись в нескольких шагах, хитро прищурился:

— О каком Боге ты говоришь, мужик?

Константин держал их в прицеле, но краем глаза посматривал на семью. Жена крепче сжала нож, готовая в любую секунду ударить. Но кого? Их? Себя? Он не был уверен.

— А что, их много? — буркнул Спасский. Монах усмехнулся.

— Ну, до войны их было море. А сейчас, кажется, ещё больше. У нас — настоящий. У тех, кто по деревням прячется, — бог урожая и плодородия. У нефтяников в Ярославле — нефть. У варваров с западных равнин — ветер свободы. В Москве — целая куча. Кто-то верит в Великого Червя, кто-то — в Великую Мать.

Спасский невольно скривился.

— А разве Москву не вырвали с корнями, словно спрута, что присосался к земле? Мне говорили, что зла в этом городе больше, чем во всей России вместе взятой.

— Да кто ж её разбомбит, — монах развёл руками, по-прежнему улыбаясь.

— Москва? — Константин не понял шутки, но в словах мелькнуло что-то знакомое.

— Кто ж её тронет? Она же памятник.

— Памятник?

Монах кивнул, теперь уже серьёзно.

— Там столько богов, что хоть один да окажется настоящим.

— Должен, — пожал плечами Спасский. — Но есть хоть один, кому не наплевать на Землю? Иначе зачем всё это?

Он резко махнул рукой, обводя вокруг себя разруху, кости цивилизации, остатки мира, погребённого под пеплом Третьей мировой. Монах задумчиво покачал головой.

— Наказать людей за гордыню и неверие? Дать уцелевшим повод верить?

— После такого уже никто не поверит, — прошептал Спасский. А затем, громче, для всех:

— Не приближайтесь, а то они убьют себя!

Монах

— Зачем торопиться и делать это своими руками? — его голос звучал почти ласково. — Зачем брать на себя такой грех?

Он сделал едва заметный шаг вперёд.

— Мы можем помочь вам уйти. Ни боли. Ни страха. Ни следа на душе. И руки будут чисты. И совесть.

Майор не ожидал такого. Он думал, их возьмут в плен, заставят работать, использовать по своему усмотрению. Но ошибся. Этим людям жизнь пленников не была важна. Не была нужна.

— Э-э-э… — Спасский медленно качнул головой. — А варианты, где никто не умирает, есть?

Монах кивнул, склонив голову, будто задумался.

— Есть. Один. Но он угоден только нашему Богу. Если ты веришь в него… или готов поверить, то другой путь возможен.

Константин взглянул на жену и детей. Лиза крепче сжала нож. Дочки жались друг к другу, как маленькие зверьки, напуганные до оцепенения. Если есть способ сохранить им жизнь — его нужно использовать.

— Какой? — тихо спросил он.

Монах хищно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то похабное, липкое. Спасского передёрнуло. Мозг не успел за телом. Палец сам надавил на спусковой крючок. Ружьё щёлкнуло. И не выстрелило. Запахло гарью, едва заметный дымок пополз от ствола. Осечка? Сейчас?! Лицо монаха расплылось в широкой ухмылке.

— Взять их.

Чёрные рясы метнулись вперёд. Спасский рванулся, но его повалили, вдавили в грязный снег. Лиза взмахнула ножом, но её руки выкрутили, загнули за спину. Девочки закричали — тонко, отчаянно. Монах присел рядом, заглянул Спасскому в лицо.

— Надо же! — с едкой усмешкой протянул он. — Всё-таки есть Бог на свете! И, похоже, он не на вашей стороне.

Кто-то дёрнул воротник майора, и ткань врезалась в горло. Константин задыхался, силясь вдохнуть.

— Сейчас мы пойдём в наш храм, — ласково продолжил монах, — и у тебя ещё будет шанс изменить ситуацию.

— Как? — прохрипел Спасский. Он знал ответ прежде, чем его услышал.

— Вспомни Библию, — почти пропел монах. — Вспомни Авраама и его сына, Исаака. Вспомни их историю и прими верное решение.

Спасский онемел. А потом выдохнул:

— Что?!

Он никогда не был верующим. В Бога не верил. В людей — тоже. Но в академии изучал религии. Знал эту историю.

— Смотри-ка, понимаешь! — Монах хлопнул его по плечу, как старого приятеля. — Со знающим человеком проще. Хватит тебе дня, чтобы подумать?

— Но это же… дикость! — взревел Спасский, дёрнувшись в попытке вырваться. Бесполезно. Его держали слишком крепко. Рядом кричала Лиза, дочки всхлипывали, забившись друг в друга. Они уже не пытались бороться, не верили, что можно спастись. Страх пропитал их до костей. Заполнил лёгкие. Господи… Помоги им. Лизе. Шестилетней Ларисе. Трёхлетней Маше. Трём последним и самым тёплым лучикам его жизни.

— Неправда! — почти весело пропел над ухом монах. — Это вам с детства втирали в школах! Вам — поколению нулевых. А нам… Мне вот чуть за двадцать, и знаешь… Вот не вижу никакой дикости в выживании меня и моих братьев, а также их семей. Время сейчас такое — жестокое и ужасное, а значит, средства выживания такие же! Жестокие и ужасные!

— Но вы же священники! — вскричал Константин, стараясь оглянуться на жену и детей, которых тащили где-то позади. Их уже вялые крики и всхлипы пронзали спину Спасского калёными стрелами вины. — У вас Библия! У вас Священное Писание! У вас, блин, заповеди! В самом-то деле!

— Слуша-а-ай! — протянул монах. — Чё ты орёшь-то, словно тебя убивают? Нет же ещё! Нет! Не убивают пока! А ведь ответ на твой вопрос прост. Любая религия подстраивается ко времени! Ты знаешь, сколько раз переписывали Библию? Во-о-от! И я не знаю! Но постоянно! И лишь для того, чтобы соответствовать духу времени. Первые варианты, думаю, были много жёстче, последние — терпимей к разного рода меньшинствам. И только Третья мировая дала право служителям Бога изменять Библию так, чтобы не осталось на Земле больше ни одного нечестивца!

Разве это неправильно? Разве неверно? Сколько тысяч лет церковь пыталась образумить людей? Две тысячи! ДВЕ ТЫСЯЧИ! Только вдумайся! За это время люди могли создать удивительный новый мир. А чем занимались? Войнами, войнами, войнами! Из века в век одними войнами! И скажи, разве они не читали Библию? Читали-читали.

Библия — самая популярная книга в мире до Катастрофы. Даже тиражи подсчитать невозможно. Вот и скажи, разве мы не вправе теперь чуть-чуть поменять религию, чтобы убрать всю людскую гниль, пока она не распространилась и не захватила, как раньше, каждый свободолюбивый ум?

— Э-э-э… — протянул Константин. В его положении очень трудно было не согласиться с доводами монаха. Возразит — и всё. Конец.Не только ему, но и семье. Поэтому Спасский решил потянуть время.

— Думаю… в этом есть некий справедливый посыл.

— Ну конечно есть! — заверил священник. — Конечно есть! Вот ты и твоя жена, заражённые вольными мыслями ещё с довоенного времени. Если вас не остановить, то вы заразите своим вольнодумством много народа! Ведь так?

— Не-не, — замотал головой Константин. — Не заразим! Не заразим! Только отпустите, и мы пообещаем никогда…

— Неправда! — возразил монах мягко, словно поправляя что-то забывшего ребёнка. — Любое обещание

— А у меня есть выбор? — прохрипел Спасский. Монах отрицательно помотал головой.

В тот день Успенский собор поразил Константина ужасным контрастом внешнего богатства и чистоты с прокопчённым, провонявшим жжёным мясом и убийствами внутренним убранством, где со стен храма сквозь налёт двадцатилетней копоти еле-еле различались древние святые иконы. К Совету Великих Братьев — шести вальяжно усевшихся в креслах в дальнем углу священников — Константина не допустили, а отвели в сооружённую в тёмном углу клетку. Жену и детей поместили в клетку в другом углу.

— Я хочу поговорить с вашими старшими… ну… с этими… — начал упрашивать майор монаха, как только мужчину заперли в клетку, потом для ясности показал на шестерых в креслах. Они не смотрели на происходящее, видимо, неинтересно было, кого в очередной раз приволокли попы рангом поменьше. Главари галдели, что-то обсуждая, и ели блюда с длинного стола перед собой. — С ними, в общем.

— С Великими Братьями Второго Пришествия? — удивился монах. Он стоял рядом с решёткой, когда Константина закрывали. — Не-не! С ними только братья могут разговаривать. То есть ты должен стать братом нам и им, пройти специальный обряд, прежде чем тебя к ним допустят.

— Э-э-э… — замялся Спасский. Время играло против него. В это время Лизу с дочками заперли в другой клетке. Девочки выли на грани истерики, а жена ломала руки и иногда дёргала за прутья, словно это были соломинки, и она могла их поломать. — А кто дал им такое право?

— Они — первые, — пожал плечами монах. — Они здесь всё организовали. Слушайся, и будет тебе счастье…

После этих слов монах ушёл, оставив незнакомого священника дежурить рядом с клеткой. Константин несколько раз со злости пнул толстые прутья решётки и, скрипя зубами от бессилья, уселся на постеленную на полу солому. Осталось придумать, как вызволить близких из западни, куда сам же завёл жену и детей.

Через несколько минут бывший майор не вытерпел и вскочил на ноги, прошёлся туда-обратно по клетке, пиная солому и сжимая от ярости кулаки. Он ничего не мог сделать! Ничего! И ещё… это он виноват во всём! Ведь это он потащил семью из Нижнего за лучшей жизнью. Не сиделось ему, видите ли… Ну, вот и лучшая жизнь подъехала! Просто замечательная лучшая жизнь. В самом красивом храме этой области! На самом высоком холме! В самой вонючей и тесной клетке! И очень-очень-очень недолгая! Завтра она уже и закончится… Вот прямо с утра!

В следующие часы Спасского трясло так, что он не мог подняться, а чтобы не показывать предательского тремора охраняющему его монаху, он обхватил плечи руками и со всей силы сжал кулаки. И всё равно дрожал всем телом. Но это ладно… Пусть думают, что знобит.

А Константин пока… Пока, пока, пока…

Пока надо придумать, как решить предложенную монахом головоломку с Авраамом и его сыном Исааком… Как разгадать эту глупую задачку, сочинённую лишь затем, чтобы смущать простых людей своей нелепостью и заставлять дрожать от страха перед злобными инквизиторами.

Суть в том, что Аврааму, чтобы доказать любовь к Богу, было предложено принести в жертву своего сына Исаака! И этот дурак воспринял предложение всерьёз и принёс бы в жертву родную кровиночку, если бы Бог вовремя не остановил ритуал.

А в чём смысл? Если ты верен Богу, то без колебаний принесёшь в жертву своих родных и близких, а если нет, то откажешься это делать? В первом случае тебе грозит гнев и презрение близких, которых ты собрался убить, а во втором — гнев божий за то, что ослушался!

Но была в этом требовании и лазейка. Из Библии известно, что Бог остановил Авраама, не дал ему исполнить задуманное. А сейчас? Константин крепко выругался! Кто ж так поступает с людьми?! Библия — это одно, а жизнь — другое! Веру можно и потерять, если она будет противоречить твоей любви к близким! Так что же делать? И как у них будет организован глас божий? То есть, как его собираются останавливать перед расправой над женой и дочками? Вон те шесть «Великих» остановят? Или голос из-под купола храма рявкнет и пристыдит Спасского? Как?! Константин даже украдкой посмотрел на своды собора. Где же подвешен динамик «гласа божьего»? Как бы мужчина ни боялся страшной участи для семьи, в Бога он по-прежнему не верил. И после длительного размышления даже уверился, что если он решится на жертву, то его непременно остановят! Что же они, не люди?

А ночью случилось страшное! Разбудил Константина дикий женский крик. Спасский выпрыгнул из тяжёлого сна-забытья прямо к решётке и бросился на неё, словно раненый зверь, почуявший опасность для своих близких. Кричала его жена! Мужчина еле различил в полутьме храма, слегка разбавленной тусклыми звёздочками горевших свечей, тёмные силуэты. Подонки, не обращая внимания на плач детей и яростные вопли Спасского, вытащили из клетки Лизу и бросили на хромированный стол, служивший, видимо, для каких-то ритуальных целей. Сорвали с женщины одежды и… насиловали.

— Отпустите! Суки! За что?! Уроды! Твари! За что?! Да я вас… Уроды! Выпустите меня отсюда! — орал в исступлении Константин и дёргал толстые металлические прутья. Рядом устроился его страж и поглядывал то на происходящее у жертвенного стола, то на бьющегося в ярости мужчину.

— А что ты хотел? — спокойно комментировал он. — Вы же неверные! Пока вы не с нами, вы — грязь! И о вас можно вытирать ноги! А у послушников секса давно не было. Сам понимаешь! Мало сейчас женщин вокруг. Ма-а-ало… — как-то странно и елейно протянул монах, отчего Константину захотелось выть.

— Убью! — прорычал в лицо монаху бывший майор, но мужчина в рясе только рассмеялся и отошёл во тьму, где спокойно уселся на своё место, прислонился к стене и засопел.

— Господи! За что ты нас так? — простонал Константин, глядя вверх. Многие обращаются к Богу, когда им плохо, но это не значит, что он существует. Это лишь означает, что человеку сейчас нужна любая помощь. Он находится на грани безумия и легко может свихнуться окончательно. Спасский обессиленно сполз по прутьям вниз и остаток ночи слушал, как стонет измученная жена. Решение в тот момент он уже принял… Лучше унизиться сейчас, но зато потом, набравшись сил, отомстить, чем гордо умереть и оставить преступников безнаказанными! Он собирался принести в жертву близких, ведь по Библии Бог должен его остановить, а потом, когда семья будет в безопасности, он сможет поквитаться с уродами, заставившими его сделать этот страшный выбор.

Наконец, настало ужасное утро. Страшнее, чем то, восемнадцатилетней давности, которое последовало за днём икс. Вялые лучи солнца еле пробились сквозь витражные окна и проявили лики святых на закопчённых стенах и потолках. Святых, осквернённых людьми и злой, прогнившей религией, которую люди научились менять под собственные нужды.

Константина силой вытащили из клетки, как и его семью. Они стояли напротив, такие испуганные, такие униженные, такие беззащитные… Лиза не поднимала взгляд. Лариса и Маша жались друг к другу, крепко вцепившись в окровавленную юбку мамы. Рядом стоял железный стол, на котором насиловали Лизу. Позади — довольные рожи шестерых Великих Братьев Второго Пришествия. Рядом — ухмыляющееся лицо того монаха, который вчера объяснял суть испытания.

Он протянул и вложил в ослабевшие руки Спасского длинный ржавый нож, более пригодный для убоя скота. Мутным взглядом Константин взглянул на него, взял и, дрожа всем телом, опустил. Сейчас ему предстояло выбрать Бога, а значит… предать свою семью. Они никогда не поймут и не простят! Но… он вынужден! Он должен!

— Что ты решил, чужак? — громко спросил монах, и эхо издевательски повторило фразу несколько раз.

— Принести семью в жертву новому богу, — тихо пробормотал Константин. В то время, как на лицах собравшихся в храме монахов расползались широкие улыбки, Лиза вздрогнула и подняла глаза на мужа. Спасского пронзило презрение во взгляде жены. В этот момент он потерял её любовь и веру, её душу.

— Иуда, — прошептала женщина и отвернулась, ещё крепче прижав детей к себе.

— Действуй! — торжественно крикнул монах.

— Что? — пролепетал мужчина. — Но… В Библии же… Бог остановил Авраама! Он не дал ему убить сына!

— Ты плохо слушал, брат? — ухмыльнулся монах. — Церковь меняется вместе с человечеством! Сейчас бог не будет тебя останавливать! И, выбрав его, ты стал принадлежать нам! И даже если ты их не убьёшь, ты уже с нами, ведь выбор ты сделал. Ты решился на этот ответственный шаг, и в нем заключалось столько подлости, столько трусости и страха, что тебе теперь только с нами и быть.

Константин заплакал и осел на пол, понимая, что жену не спасти. Их страшный бог её и детей не отпустит. Кто-то выхватил из рук нож, майора держали вчетвером, а с женой и дочерями что-то делали. Их оттащили к столу, откуда доносились невыносимые, душераздирающие крики, а потом все стихло. Брыкающегося Спасского посадили, и всё тот же монах поднёс что-то ко рту мужчины. Тёплое и терпкое.

— Давай, Костян! Плоть от плоти, — и с этими словами всунул в рот Константина маленький кусочек сырого мяса. — Жуй! Любой ритуал требует определённого порядка. Наш ритуал требует этого.

Кто-то сдавил горло, и у Спасского возникли рвотные спазмы. Он автоматически проглотил то, что ему всунули в рот. В голове, сквозь круговорот отчаянных мыслей, проступала одна: «Порядок… такой порядок…»

— Кровь от крови, — повторил в это время монах и поднёс ко рту Константина кружку. Тёплая жидкость полилась в рот, часть — по подбородку, ниже, по груди. Кровь его родных. — Теперь ты с нами, с братьями! Мы — одно целое, связаны одной цепью! Цепью страшной правды! Каждый в этой жизни чего-то боится, и это связывает руки. Таков порядок, такова любая религия, такова любая вера! Порядок — основа всего сущего!..

«Что ж, — мелькнула злая мысль, — если ради мести надо было для порядка принести в жертву детей и жену, пусть будет так! Порядок — основа всего сущего! Зато теперь есть и возможность, и время, чтобы отомстить за них! И есть море времени, чтобы подготовиться!»

Спасский лишь улыбнулся в ответ мучителям. И улыбка, омытая кровью, вышла такой довольной и сумасшедшей, что окружающие «братья» поверили мужчине.

Жену с детьми потащили куда-то, а майора отвели в монастырь, где он и провёл полгода, ожидая, когда появится возможность совершить возмездие. Его преследовала всего лишь одна мысль: если бы он тогда не предал родных, то умер бы вместе с ними и у него не было бы сейчас возможности отомстить и очистить от скверны их имена.

Того монаха он подловил в бане и вспорол ему живот от паха до шеи тем самым ржавым ножом. А потом, как и рассказывал Денису, расправился с Великими Братьями. А потом ушёл из этого проклятого места.

Константин искал спасения для себя и для семьи, когда шёл во Владимир, но нашёл злого бога и людей с исковерканными его учением душами. Они уничтожили его семью и смяли майора,

Чужой бог родил порядок другого рода, и этот порядок низверг неправильного всевышнего.

Яркая пелена страшных воспоминаний прервалась радостными криками возбуждённой и пьяной толпы. Нефтяники праздновали Новый год. Очень удачное время, чтобы напасть!

Спасский вскочил с койки и бросился в зал, где отыскал Дениса и позвал за собой. Мужчина, недовольный, что его отрывают от праздника и возлияний, последовал за майором. Они и не заметили, как пристально наблюдает за ними отец Григорий.

— Денис, собирайся! — сказал Константин. — Время пришло!

— То есть? — не понял хорошо выпивший Гвоздь.

— Она где-то рядом! — таинственно прошептал Спасс.

— Кто — она? — вновь переспросил Денис.

— Да та баба! Очнись! Время пришло! Надо её ловить!

— А, та… — протянул Гвоздь и расплылся в улыбке. — Хорошая баба, шустрая! Покруче многих наших будет…

— Да очнись же! — рявкнул Спасский. — Денис, ты что, не помнишь, о чём мы говорили?

— О бабе, об атамане, о смене власти, — начал загибать пальцы пьяный Гвоздь.

— О смене власти? — раздался позади Константина ядовитый голос отца Григория. Спасс с Гвоздём вздрогнули и обернулись. Из полутьмы коридора материализовался Григорий и зло улыбнулся. — Вот, значит, о чём ты грезишь, Костя? Пора бы и атаману об этом узнать…

— Мне всё равно, о чём вы с атаманом будете знать! — хмуро прошипел Спасский в ответ. — Вы вместе уничтожите орден! От вас только одни неприятности!

— Отлично! После праздников, Костя, можешь выметаться из Ярославля!

— Не дождёшься, утирок, — ответил Спасс. — Я выведу вас на чистую воду!

— Это мы ещё посмотрим! — рявкнул Григорий и исчез в темноте, видимо, пошёл рассказывать о предателе Спасском атаману.

— Ой! — пробубнил вмиг протрезвевший Гвоздь. — Нехорошо получилось! Что делать?

— Что делать? — удивился майор. — Что делать?! Ловить бабу и реабилитироваться перед атаманом! Давай, собирайся! Выходим! Один фиг, нам здесь оставаться теперь опасно!

И Гвоздь со Спассом поспешили убраться из вокзала, пока пьяные подчинённые атамана Арушукова праздновали Новый, две тысячи сорок шестой год.

Глава 17. Провал

В кровавом зареве восхода девятиэтажка возвышалась чёрным монолитом посреди безлюдной улицы, словно надгробие ушедшей эпохи. Её потемневший силуэт резко контрастировал с пылающим небом, разрисованным оттенками алого и золотого. Солнце, выглянувшее сквозь узкую щель между горизонтом и облачным покровом, окрасило и снег, и плотные тучи кроваво-красным. На перекрёстке, прямо сквозь искорёженные останки автомобилей, наваленных друг на друга подобно странному алтарю ушедшей эпохе, пробилась тонкая берёзка – хрупкий символ жизни, упрямо тянущийся к свету между ржавеющим металлом.

— Это здесь? — тихо спросил Руслан, его голос дрогнул на морозном воздухе. Девушка лишь коротко угукнула и решительно двинулась дальше, к зияющему чёрному провалу подъезда высокого и безмолвного здания. Каждый их шаг отдавался скрипом льда под ногами.

Конечно, Софья в первый день нового года никуда не собиралась, но Руслану было столь невыносимо стыдно за пролитые перед женщиной слезы, а тело так налилось новыми, неведомыми силами, что двенадцатилетний мальчик не выдержал долгой новогодней ночи — ночи его первого пробуждения после странного двухмесячного сна, похожего на забытьё. Под самое утро, устав наблюдать за мерцающими лучинами, отбрасывающими причудливые тени на стены, он бесшумно подошёл к Сове и решительно прошептал:

— Я готов!

— В смысле... — протянула полусонная девушка, с трудом разлепляя веки, ещё не совсем отошедшая от шампанского, выпитого накануне. Её волосы растрепались, а на щеке отпечатался след от свёрнутой куртки. — Не поняла. К чему готов? Я, видите ли, не готова, а он готов... — Она потёрла висок, морщась от лёгкой головной боли. — К чему это ты приготовился? А?

— Эм... — в свою очередь, протянул Руслан, замешкавшись и теребя край своей поношенной куртки. — Я готов идти! Ты же хотела мести! А я готов узнать, что со мной случилось в детстве! — Его глаза горели лихорадочным блеском. — Хочу знать, кто я! Прямо щас!

— Твою... — Макаренко заморгала, пытаясь раскрыть слипающиеся глаза, и с тоской посмотрела на свою тёплую импровизированную постель. — Может, выспимся сначала?

— Уже! — энергично прошептал мальчик, подпрыгивая на месте. — Уже выспался!

— А! Ну да! — кивнула Софья и хотела было перевернуться на другой бок, зарываясь глубже в одеяло, но Озимов затряс женщину с новой силой, его тонкие пальцы вцепились в её плечо.

— Ты только подумай! Сейчас утро Нового года, который отмечают, распивая всякую хрень! Так?

— Именно, — согласилась Макаренко, не понимая, к чему клонит Руслан. Она потёрла сонные глаза, в которых ещё плескались остатки вчерашнего шампанского.

— Сегодня ночью все были пьяные! А утром никто ничего не соображает! Так? — в голосе мальчика звенело нетерпение, а глаза сверкали тем особым

— Ага! — Сова уже заинтересовалась и поднялась на локте. Одеяло соскользнуло с её плеч, открывая потёртую футболку, служившую ей ночной рубашкой. Утренний холод медленно пробирался под кожу, но любопытство оказалось сильнее.

— Значит, никто, во-первых, не будет смотреть на крыши, — Руслан заговорщически понизил голос, — и, во-вторых, они могут начать бродить вокруг здания, водить хороводы и выдадут, где что находится и где кто есть! — его тонкие пальцы нервно перебирали края потрёпанной куртки. — Очень удобно сейчас идти на разведку! Так ведь?

— А-а-ага-а-а-а, — протянула Макаренко, соображая, как бы отказаться от того, что мальчик сейчас предложит.

— Идём сейчас! — предложил Руслан, подпрыгивая от нетерпения. — Идём и найдём на всё ответы! Узнаем, кто я и кто меня мучил, — его голос дрогнул на последних словах, но в глазах осталась решимость. — И кто убил твоего отца.

— Я знаю, кто убил моего отца! — буркнула девушка. Внутри почему-то поднимался протест. Кто такой этот пацан и что он знает о её мести? Стоит тут, весь такой правильный и... маленький, и рвётся в бой, о котором слыхом не слыхивал и в котором уж явно никогда не бывал!

Хотя нет — тут Софья лукавила. Она прекрасно помнила рассказы Михаила Прохорова о том, через что прошёл мальчик. Вспомнились его слова, сказанные шёпотом у костра, когда Руслан спал, измученный очередным кошмаром: «Этот ребёнок видел такое, что нам и не снилось». Многих подобное доконало бы, а он не только выжил, но и сохранил присутствие духа. А если учесть те шрамы, что видела Сова — тонкие белые линии, пересекающие его худую спину, странные круглые отметины на предплечьях — то история Руслановой войны длится гораздо дольше, чем представляла себе девушка и даже он сам. Макаренко добавила недовольно, сдувая упавшую на глаза прядь волос: — Это сделали нефтяники!

— Да! — кивнул мальчик, и глаза его загорелись азартом. — Но ведь среди них есть тот или небольшая группа тех, кто точно это сделал! Ты понимаешь? — он схватил Софью за руку, его пальцы были неожиданно горячими. — Не надо мстить всем! Достаточно выявить только тех ублюдков!

Софья почувствовала, как азарт переливается в неё мощным потоком, словно электрический разряд пробежал от его пальцев к её сердцу.

— А ведь ты прав! — прошептала Макаренко, и её шёпот эхом разнёсся по пустой комнате. — Ты точно, сто пудов, прав!

Руслан улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то детское, почти забытое — ему было приятно видеть, как женщина, которая заботилась о нем два или три месяца, радуется.

А Софья словно воспряла духом. С каждым днём она была всё менее уверена в правильности мести, ведь мстят не группе, а конкретному человеку, а его-то девушка никогда не знала. Она нашла отца при смерти, в окружении трех тел, с пулевым отверстием в груди и кровью, пропитавшей его любимую клетчатую рубашку. А он, хрипя и цепляясь за её руку, рассказал, где искать, и Макаренко сдуру бросилась мстить всем нефтяникам, хотя среди них уже может и не быть того, кто действительно виновен в смерти отца. И что тогда? Сова будет не мстителем, а простой убийцей? Эта мысль холодной змеёй ползла по её сознанию уже давно.

И вот теперь всё встало на места. В словах Руслана была неоспоримая логика, которой не хватало Макаренко. Он предлагал сначала провести разведку и выяснить, кто же все-таки убил отца, и только тогда мстить! А ведь это просто отличная мысль, и девушке не придётся убивать никого лишнего. Её душу, измученную сомнениями, наполнил покой.

И, окрылённая этой мыслью, Сова с азартом согласилась идти на разведку тотчас. Она вскочила на ноги, скинув остатки сна вместе с одеялом, и начала быстро собираться, пока решимость не испарилась в утреннем воздухе.

А теперь она была зла на себя за то, что так легко согласилась на столь сумасбродную идею — рвануть на разведку первого января, и ведь ещё и день-то толком не настал! Рассвет едва окрасил небо, а тени ещё лежали длинными чёрными полосами между домами, как траурные ленты. Какие враги? Какие, мать их, нефтяники? Все отмечающие будут как минимум ещё полдня под ёлкой валяться, обнимая пустые бутылки и храпя так, что стёкла дрожат! Но было поздно. На доме уже можно было различить потускневшую табличку: «Ул. Чехова д. 43». Буквы, когда-то синие, теперь выцвели до блеклой серости, а края таблички покрылись ржавчиной, словно кровавыми подтёками. Значит, они на месте!

Софья тяжело вздохнула, и её дыхание превратилось в облачко пара, тут же унесённое морозным ветром. Придётся посидеть на холодной крыше вместо тёплого подвала и показать мальчишке достопримечательности. Всего-то! Пальцы уже немели от холода, а плечи ныли от тяжести рюкзака с биноклем и термосом. Ярких событий явно не предвидится. Максимум — можно посмотреть, как проснувшиеся выйдут на крылечко помочиться, оставляя жёлтые следы на девственно-белом снегу.

А Руслан радовался. Его глаза сияли, как у ребёнка, впервые увидевшего ёлку, а щёки раскраснелись от мороза и возбуждения. Мало того, что он впервые за несколько месяцев оказался на свежем воздухе, вдыхая полной грудью морозную свежесть вместо затхлого подвального воздуха, но ещё и впервые взбирался на такое огромное здание! Девять этажей! С ума сойти! Это ж... это ж... выше Михайло-Архангельского монастыря в Юрьеве-Польском, где жил Озимов, в несколько раз! И всё каменное! Даже ступеньки! Под его ногами хрустели осколки стекла и бетонная крошка, а рука, скользящая по перилам, собирала многолетнюю пыль.

Вот только вид скелетов в истлевшей одежде, сидящих на ступеньках, мальчику не понравился. Они застыли в странных позах, словно смерть настигла их внезапно — кто-то сидел, прислонившись к стене, кто-то лежал, раскинув руки, будто в последнем отчаянном жесте. Клочья ткани, когда-то бывшей одеждой, теперь напоминали тёмные

Но ведь сейчас весь мир — место, где много трупов? Так? Эта мысль тоже не понравилась мальчику. От неё веяло какой-то безысходностью, словно морозный ветер, проникающий под куртку. Мол, плохо везде, а значит, не будет покоя вам — живым. Везде будут только страх и смерть. Руслан тряхнул головой, отгоняя эти мысли, как назойливых мух, и сосредоточился на подъёме.

Холодный воздух дунул в лицо Руслану, когда они достигли последнего пролёта. Запах снега, металла и пустоты. Сова уже вышла на плоскую крышу, с которой открывался чумовой вид на Ярославль — город, раскинувшийся внизу, как огромная карта, испещрённая тёмными линиями улиц и светлыми пятнами заснеженных площадей. Вдалеке серебрилась лента замёрзшей Волги. Софья, стараясь не поскользнуться на льду, покрывавшем крышу тонкой, предательской коркой, пошла медленно к краю, каждый шаг был осторожным, выверенным.

Руслан зашёл на последние ступеньки и, задержав дыхание, сделал первый шаг в космос — в открытую дверь неведомого. Холод ударил его, словно невидимая стена, а ветер тут же принялся трепать его волосы и одежду. Но это было ничто по сравнению с тем, что он увидел. Мир, раскинувшийся перед ним, был огромен и прекрасен в своей заброшенности. Солнце, поднимающееся над горизонтом, окрашивало крыши домов в золотистый цвет, а тени становились короче и синее. Руслан почувствовал себя птицей, парящей над миром. Впервые за долгое время он ощутил свободу — пьянящую, головокружительную, безграничную.

— А ну, постой-ка, шкет! — грубо рявкнул рядом хриплый голос.

Прежде чем Озимов успел среагировать, его резко дёрнули вверх — земля уплыла из-под ног. Огромный бородач в потрёпанном бушлате одной рукой взял мальчика за шкирку, словно котёнка, и притянул к себе. Сердце Руслана бешено застучало в груди, кровь ударила в виски. Перед глазами поплыло — закачались крыша, серое небо, а там…

Сова.

Она уже сбросила на лёд чехол с винтовкой, и теперь в её руках блеснул «Кедр-Б». Холодный металлический ствол чётко уткнулся в бородача. Рядом, из-за угла квадратной пристройки, высунулся другой — пониже, в камуфляжной куртке. Кривая ухмылка ползла по его лицу, глаза блестели от возбуждения.

— Эх, ну и потешная же ты! — захлёбываясь смехом, проговорил он. — Ей-богу, прямо цирк! Ты вот серьёзно проскакала пол-России из-под самой Вологды ради такой ерунды? Охренеть! Нет, нет, стой! Шевельнёшься — и Гвоздь… (знакомься, вон тот бугай — это Гвоздь!) — вгонит этому мелкому засранцу пулю в башку! Может, и не сдохнет сразу, но мозги точно вытекут. Ну и что тогда будешь делать, а?

Сова замерла. Пальцы сжали пистолет до хруста, но руки… медленно опустились.

— Ты… — голос её был низким, почти звериным. — Это ты убил отца?

Спасский лишь усмехнулся, будто услышал глупый анекдот.

— Да, — спокойно кивнул он. — Я его обманул. Форма — великая штука. Я никогда не был майором, но… прикинуться им — одно удовольствие. Открывает кучу возможностей. Правда, рано или поздно всё равно раскроют… Но до этого успеваешь начудить! В Нижнем я целых семь лет прожил под маской, семью завёл. А потом… ну, пришлось сваливать. А твой батя… он…

— ЗАТКНИСЬ! — Сова взревела так, что даже Гвоздь невольно дёрнулся. Всё её тело напряглось, как пружина, готовясь к прыжку. Но… Взгляд упал на Руслана. Мальчик беспомощно дёргался в лапище бородача, лицо побагровело от удушья. И пыл её слегка поостыл.

— Почему же мне молчать? — Спасский широко раскрыл глаза, изображая наигранное удивление. Губы растянулись в улыбке, но в глазах не было ни капли тепла — только расчётливый холод. — Ну почему же? Твой отец был отличным человеком. И офицером — что уж там. Но он не распознал лжи. Потому что она шла из уст человека в форме. Он верил, что я — такой же, как он. Что я — человек чести. И в этот момент… я нанёс удар.

Он сделал паузу, наслаждаясь выражением её лица.

— Он проиграл не потому, что был слаб. А потому, что его убеждения — ложны. Того мира, где честность что-то значит, больше нет. Он сгорел. Теперь важнее всего — порядок. Тот самый порядок, в котором я убил твоего отца. В котором ты, движимая местью, убьёшь за меня пару лишних мудаков. А потом… ну, может, я прикончу и тебя. А может, и нет. Порядок — штука гибкая. Он приносит пользу только тому, кто умеет им управлять.

— Я никого для тебя убивать не буду! — Сова дёрнулась было вперёд, стиснув «Кедр-Б» так, что пальцы побелели. Глаза горели яростью, каждый мускул был напряжён, готов к прыжку. — Я тебя убью!

— Не-не-не! — Спасский весело поднял палец, будто одёргивая шаловливого ребёнка. Из-за укрытия он показал на Руслана, который всё ещё болтался в ручищах Гвоздя, красный от натуги. — Будешь! Я ведь не просто так тебя ждал. Знал, что придёшь. Знал, родная! Разве тебе не хочется… немного потянуть время?

— Потянуть время? — Сова сжала зубы. — Зачем?

— Как зачем? — он развёл руками, изображая искреннее недоумение. — Чтобы остаться в живых. Чтобы переиграть ситуацию. Ну, или хотя бы попытаться. Я же не за себя переживаю — за тебя! Что мне мешает пристрелить тебя прямо сейчас? Перебить всех, кто мне мешает, а потом сказать, что это ты устроила бойню, а я… опоздал? А? Ну как, нравится сценарий?

Он снова засмеялся — ядовито, с наслаждением.

— Так что, орлица? Готова сдохнуть и прихватить с собой пацана? Или… ещё подумаешь?

Девушка стояла неподвижно, как изваяние. Пять минут. Десять. Автомат в её руках казался непомерно тяжёлым. Нет. Так она ничего не добьётся. Но если сыграет по его правилам… Шанс есть. Мизерный. Но есть.

— Ещё подумаю, — пробормотала она сквозь зубы. И Спасский снова рассмеялся.

— Ну вот. Так-то лучше! Всё идёт по плану! — Спасский одобрительно щёлкнул языком, будто хвалил дрессированную собаку. Его пальцы нервно постукивали по рукояти пистолета, спрятанного в складках поношенного бушлата. — А теперь, солнышко, расчехляй свою игрушку и займи позицию у края. Я подскажу, кто сегодня отправится на тот свет. И запомни — одно неверное движение, и твой юный друг отправится туда же. Ясно?

Сова молча кивнула, сжав челюсти до хруста. Она подняла свёрток с СВДС, ощущая холодный металл сквозь плотную ткань. Шаги её были тяжёлыми, будто ноги внезапно налились свинцом. Край крыши открывал вид на вокзал нефтяников — грязный, задымлённый, оживающий после ночного пьянства. Девять утра. Где-то внизу копошились люди, совершенно не подозревающие, что за ними сейчас будут наблюдать через оптический прицел.

Софья встала в полный рост, собирая винтовку с механической точностью, доведённой до автоматизма. Пальцы сами находили нужные детали, закручивали, фиксировали. В пяти шагах справа пристроился Спасский — слишком близко, чтобы можно было рискнуть. Его дыхание было ровным, почти беззвучным. Светло-серые глаза, холодные, как февральский лёд, сканировали территорию вокзала.

— У них заведён ритуал, — наконец, проговорил он, облизывая пересохшие губы. — После хорошей пьянки ходят справлять нужду всем скопом. Говорят, так меньше качает. Конечно, будут и охранники, но... Он хрипло рассмеялся. — Когда атаман в отключке, они обычно не отказывают себе в удовольствии. Хаос плодит хаос. А это отребье во главе приличной банды уже порядком мне осточертело. Пора вносить изменения, и начать стоит именно с них. Корректировки необходимы на ранней стадии деградации, а сейчас… Только точное, хирургическое вмешательство.

Пока он говорил, Сова украдкой обернулась. Руслан, бледный как мел, всё ещё находился в железной хватке Гвоздя. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, встретились с её взглядом. Она быстро отвернулась, но сердце бешено колотилось в груди.

— Вы всё равно убьёте его, — тихо, но чётко произнесла она.

Спасский приподнял бровь, изображая удивление.

— С чего ты взяла? Я ценю порядок, а порядок требует расчёта. — Он наклонился ближе, и Софья почувствовала запах табака и чего-то химически-резкого. Выхлоп от какого-то мерзкого пойла? — Вы оба — часть моих планов по наведению хоть какого-то подобия цивилизации в этом богом забытом уголке. Если будешь вести себя умницей, у вас есть все шансы не просто выжить, но и занять достойное место в новом порядке вещей.

— Каким образом? — спросила Сова, с усилием выдавливая из себя слова. Ярость клокотала внутри, но она заставила себя сохранять ледяное спокойствие. С этим человеком нужно было играть по его правилам — правилам лжи и предательства.

— Сейчас это неважно. Верно? — Спасский прищурился, и его взгляд стал ещё холоднее. — Ведь ты можешь просто отказаться. Ты же у нас «чистюля», а такие просто так не убивают. Но ладно, может, это сподвигнет тебя на правильный выбор. — Он снисходительно улыбнулся. — Ты — снайпер, а это ценный навык. Можешь принести реальную пользу нашему... общему делу.

— Общему делу? — Сова с трудом сдержала сарказм в голосе.

— Я собираюсь перекроить этот мир, — Спасский широко взмахнул рукой, указывая на раскинувшийся внизу Ярославль. — И не только его. Объединить нефтяников, рыбаков, охотников. Вернуть «Приют» с его детишками, навести порядок в Иваново. А там, глядишь, и до Вологды доберёмся. — Его глаза заблестели. — С твоими навыками я смогу убирать... неудобных людей. А это, поверь, дорогого стоит.

— А мальчик? — Сова сжала приклад винтовки, ожидая ответа. Её взгляд метался между Спасским и Русланом, пытаясь уловить хоть намёк на правду в этом безумном плане.

— Он, как и все дети, отправится в «Приют» — Спасский сделал паузу, его голос внезапно смягчился, словно он действительно говорил о чём-то священном. — Там из них сделают сильных людей. Настоящих бойцов, столь необходимых этому уродливому миру. Так, как и должно быть.

Он повернулся к Софье, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то, почти напоминающее искренность.

— Поверь, я не хочу разрушать этот мир. Я хочу построить тот, где можно жить без страха. Где будет порядок. Настоящий порядок.

Последнее слово он произнёс тихо, почти с благоговением, как молитву.

— И для этого ты убил моего отца? — Софья прошептала сквозь стиснутые зубы. Её пальцы сжали винтовку так, что суставы побелели. Спасский усмехнулся.

— Я не думал, что ты сразу согласишься. Просто предложил вариант. Но если хочешь, чтобы ты и этот пацан прожили ещё хоть немного… — Он резко махнул рукой в сторону вокзала. — Тогда стреляй. Вон в них!

Внизу, на запорошённых снегом ступенях, покачиваясь, стояли двое: атаман и его правая рука, батюшка Григорий. Охранники, окружавшие их, были в не лучшем состоянии — кто-то сидел, склонившись, кто-то блевал под ноги, явно не в силах сосредоточиться. Атаман пошатнулся, его тоже вырвало прямо на лёд. Григорий, сам едва держась на ногах, похлопал его по спине, что-то бормоча.

— Если тебе так проще, — Спасский наклонился к Софье, — считай, что именно они снарядили ту экспедицию. Разве это не справедливо? Мести всё равно, кто будет первой жертвой. Не так ли? А столь же виноваты, как и я. Ты же так долго ждала этого.

Сова медленно подняла винтовку. Холодный металл приклада упёрся в плечо. В оптическом прицеле чётко виднелись их лица — красные, опухшие от пьянства.

— Нет, Сова! — Руслан дёрнулся в руках Гвоздя, его голос сорвался в шёпот. — Они… они должны рассказать… обо мне…

— Они ничего не знают, мальчик, — сухо отрезал Спасский. — Единственный, кто мог знать — Кизляк. Но детишки в «Приюте» прикончили его пару месяцев назад. Так ведь?

Руслан обмяк.

— Стреляй, — Спасский махнул рукой. — Потом разберёмся. Архивы «Приюта» ещё никто не отменял.

Софья замерла. Она ненавидела его. Ненавидела каждого, кто стоял перед ней сейчас. Но больше всего — себя. Потому что она понимала: если выстрелит сейчас, то станет частью его игры. Но месть… месть была так близка. Она закрыла один глаз. Палец на спусковом крючке.

— Вот умничка! — Спасский засмеялся ей в ухо. — Ты мне нравишься всё больше…

Мир вокруг Макаренко сузился до перекрестия прицела. Всё остальное перестало существовать — только ровный пульс в висках, холод стали в ладонях и две фигуры в оптическом стекле. Она вдохнула морозный воздух, задержала дыхание. Эти люди стали ей почти родными за эти мгновения — каждый шов на их потрёпанных кожанках, каждая седая щетинка на небритых щеках, даже узоры инея на шапках отпечатались в сознании.

Первый выстрел прозвучал как хлопок разрываемой ткани. В прицеле вспыхнуло алое облачко, и атаман рухнул, будто подкошенный. Григорий замер на секунду, его жирное лицо исказилось тупым недоумением. Он повернулся к павшему товарищу, губы уже начали складываться в вопрос, когда второй выстрел разорвал тишину, псевдобатюшка мешком рухнул на атамана.

— Так тебе, Гриша! — раздался за спиной Макаренко ликующий голос Спасского.

Это был момент. Тот самый, которого она ждала, терпя его самодовольные тирады. Сова резко развернулась, тяжёлая винтовка полетела на лёд. Вес тела перенесла на левую ногу, правая с размаху врезалась в лицо Гвоздю с глухим хрустом.

Руслан в его руках яростно дёргался, проклиная себя за утреннюю поспешность. Слёз не было — только слепая ярость. Когда железная хватка ослабла, он рухнул на лёд.

— Беги! — крикнула Сова.

Мальчик заворочался, как раненый зверёныш, цепляясь руками за шершавый лёд, лишь бы отползти подальше.

Гвоздев, захлёбываясь кровью из разбитого носа, пятился слепо, огромные лапы беспомощно хватали воздух. Сова наступала, как тень возмездия — удар, ещё удар, колено в солнечное сплетение. Бородач рухнул на лёд с булькающим стоном.

Она уже приготовилась добить, когда страшный удар в бок отшвырнул её к краю крыши. Лёд хрустнул под сапогами, едва удерживая её. Перед глазами поплыло, но она устояла, широко расставив ноги.

Спасский не спеша обошёл хрипящего Гвоздя. Его пальцы неторопливо расстёгивали кобуру.

— Ну что, орлица, — прошипел он, — похоже, твой полёт окончен. Неужели ты подумала, что только форма помогла мне сразить твоего отца? — Спасский вновь криво усмехнулся. — Да, я не военный, но боевые искусства изучал с детства. Нам во Владивостоке было проще — учителей из соседних стран предостаточно. Всякого нахватался, так что, дорогая, ты прекращай это. Или, даю гарантию, махаться тебе придётся со мной. А ты уверена, что готова к этому?

— Уходи! — крикнула Сова мальчику, отбежавшему к спуску с крыши. — Слышишь?

Но Руслан не шевелился. Он застыл, словно вкопанный, впившись взглядом в две фигуры, сближавшиеся на крыше. Внутри него бурлила гремучая смесь стыда и беспомощности — уйти не позволяла совесть, остаться означало осознавать собственное бессилие. Мальчик нервно переминался с ноги на ногу, до боли стискивая кулаки так, что побелели костяшки. О пистолете, который Макаренко сунула ему перед выходом, он совершенно позабыл — оружие затерялось где-то в недрах его замызганной, видавшей виды куртки.

А прямо перед ним разворачивалось нечто невообразимое — настоящая схватка титанов, какой Руслан никогда в жизни не видел. Он и представить не мог, что человеческое тело способно двигаться с такой стремительной грацией, с такой яростной точностью. Озимов, конечно, так не умел. И дело было не в отсутствии способностей — просто в его мире никогда не встречались люди, владеющие подобным искусством.

Что именно делали эти двое — Руслан не смог бы объяснить даже самому себе. Макаренко и Спасский словно отрицали законы гравитации, их движения были текучими, как вода, и стремительными, как ветер. Шаги незаметно перетекали в головокружительные прыжки, удары конечностями влекли за собой всё тело, заканчиваясь виртуозными кувырками или сальто. Временами казалось, что они парят над крышей, едва касаясь поверхности кончиками пальцев.

Лжемайор наносил удары, рассекающие воздух со свистом, но Макаренко, словно предчувствуя каждое его движение, отскакивала в невероятном прыжке, выполняя каскад сальто назад с такой лёгкостью, будто гравитация для неё была лишь рекомендацией, а не законом. Атаки Спасского раз за разом уходили в пустоту, растворяясь в утреннем воздухе. А когда противники сшибались — другого слова мальчишка действительно подобрать не мог — начиналась феерия из ударов и блоков, настолько быстрых, что глаз едва успевал следить. Их конечности сливались в размытое марево, каждый удар встречал безупречную защиту, каждый выпад — идеальный контрприём.

Вот Сова наносит молниеносный удар, но в следующее мгновение уже выставляет локоть, отражая атаку Спасского с такой точностью, словно предугадала его движение. В воздухе повисает глухой звук столкновения плоти о плоть. Не теряя ни секунды, девушка взмывает вверх, её нога, как хлыст, устремляется к груди мужчины. Лжемайор реагирует мгновенно — его руки складываются в жёсткий блок, принимая удар с такой силой, что слышится приглушённый хлопок. Не успевает эхо затихнуть, как Софья, используя инерцию, запускает вторую ногу в стремительную дугу к паху противника. Спасский, словно читая её намерения, молниеносно опускает голень, подставляя её под удар. Кость встречается с костью, но одежда смягчает удар.

Инициатива переходит к Спасскому. Его согнутое колено внезапно распрямляется с чудовищной

В следующий миг девушка превращается в сгусток энергии — резкий перекат назад, и вот она уже выбрасывает ногу в стремительной подсечке. Спасский, однако, предвидит манёвр — он взмывает вверх, словно гравитация для него не существует, и его нога описывает дугу снизу вверх, целясь в подбородок Макаренко.

Софья перекатывается с грацией пантеры, и в этот момент происходит нечто невероятное — её ноги, словно живые тиски, захватывают конечность лжемайора. Девушка переворачивается всем телом, используя инерцию как оружие, и её ноги с силой катапульты швыряют Спасского на ледяную поверхность крыши.

Не теряя ни мгновения, Сова каким-то непостижимым образом взмывает в воздух — словно пружина, сжатая до предела и внезапно отпущенная. Её локоть нацелен прямо в висок противника, готовый нанести сокрушительный удар. Спасский, однако, успевает выставить руки крест-накрест, создавая защитный барьер. Девушка всем весом обрушивается на этот блок, и воздух между ними сжимается с глухим хлопком.

Лжемайор, лёжа на спине, наносит мощный удар ногой, попадая Софье в бок. Она откатывается прочь, каждое движение рассчитано с математической точностью, увеличивая дистанцию между ними. Спасский за эти секунды успевает вскочить на ноги — его движения плавны и экономны, как у хищника. Он преследует её, нанося серию высоких ударов ногами, от которых, кажется, воздух вокруг дрожит.

Но Макаренко уже достаточно далеко. После серии головокружительных кувырков, от которых рябит в глазах, она с кошачьей ловкостью принимает боевую стойку. Когда Константин настигает её, она встречает его шквалом ударов. Её руки движутся с такой скоростью, что кажутся размытым веером. Удар, блок, контрудар — их тела сливаются в едином смертоносном танце, а в воздухе висит напряжение, густое, как предгрозовая тишина.

Время словно застыло. Руслан, заворожённый смертельным танцем двух бойцов, уже представлял, как этот бой будет длиться вечно — их силуэты скользили по обледенелой крыше с неестественной грацией. Казалось, ничто не сможет прервать этот гипнотический поединок.

Но судьба распорядилась иначе.

Радостный возглас сорвался с губ мальчика, когда Сова наконец пробила защиту Спасского — её кулак со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть лжемайора с таким звонким хрустом, что у Руслана ёкнуло сердце. Константин отлетел назад, его ноги скользили по насту, пытаясь удержать равновесие.

В этот момент что-то шевельнулось на периферии зрения. Руслан резко обернулся —его ладони вцепились в собственные щёки от ужаса. Гвоздь! Огромный бородач, которого Сова вырубила вначале, поднимался, как оживший медведь после зимней спячки. Кровь из его разбитого носа стекала густыми каплями на лёд, образуя жутковатые узоры.

«Нет-нет-нет!» — пронеслось в голове мальчика. Софья, полностью поглощённая поединком со Спасским, стояла к Гвоздю спиной. А тот уже озирался, его маленькие глазки-щёлочки налились первобытной яростью, когда нашёл взглядом ненавистную девушку.

— У-у-убью! — проревел он, и его бас, пропитанный болью и злобой, заставил содрогнуться даже привыкшего ко всему Руслана. Гвоздь тяжело заковылял к брошенной СВДС. Мальчик почувствовал, как в горле пересыхает.

— Сова! Сзади! — закричал он, но сразу понял — она не может отвлечься. Спасский, будто почуяв удачный момент, резко усилил натиск, его удары теперь летели в головокружительном темпе, специально лишая Сову возможности оглянуться.

А Гвоздь уже поднял винтовку. Руслан увидел, как огромные пальцы привычно обхватили приклад, как ствол медленно пополз в сторону ничего не подозревающей девушки...

В этот момент что-то щёлкнуло в сознании мальчика. Страх? Нет, этого слова действительно не существовало в его личном словаре. Было только ясное, холодное понимание: действовать нужно сейчас. Что мог сделать хрупкий двенадцатилетний мальчишка против двухметрового здоровяка? Логика подсказывала — ничего. Но Руслан уже давно жил не по законам логики. Он бросился вперёд с тихим, почти деловым вздохом — так же спокойно, как когда-то пошёл против Черномора. Его худенькое тело взмыло в воздух и обвилось вокруг винтовки, как лиана вокруг дерева. Пальцы вцепились в холодный металл, ноги обхватили приклад.

Гвоздь взревел от неожиданности. Его лицо, залитое кровью, исказилось в гримасе, достойной какого-то доисторического чудовища. Он тряхнул винтовкой, пытаясь сбросить неожиданную ношу, но Руслан висел мёртвой хваткой.

— Сволочь! — зарычал бородач и начал мотать оружием из стороны в сторону, как дубиной.

Винтовка скрипела и хрустела под неожиданной нагрузкой — точный механизм явно не был рассчитан на такое обращение. Где-то внутри затвора раздался тревожный лязг, но Гвоздь, ослеплённый яростью, только сильнее размахивал оружием с прицепившимся к нему мальчишкой. А Руслан, стиснув зубы, думал только об одном: «Держаться. Хотя бы ещё минуту. Хотя бы ещё секунду...»

С оглушительным треском СВДС переломилась пополам, словно сухая ветка. Руслан, всё ещё сжимавший в руках часть приклада, по инерции заскользил по обледенелой крыше, отлетая от эпицентра схватки. Его пальцы судорожно цеплялись за шершавую поверхность, но лёд не давал никакого сцепления — мальчик, словно на неуправляемых санях, проехал на спине добрых пять метров, пока не ударился о бетонную надстройку.

Гвоздь в ярости швырнул остатки винтовки — обломок ствола с глухим звоном отскочил по крыше, оставляя за собой кровавые брызги от его израненных рук. Бородач развернулся к Софье, которая в этот момент отступала к нему спиной, и ринулся в атаку, напоминая разъярённого медведя.

— Сова! — голос Руслана сорвался на визгливый крик. Он отчаянно пытался подняться, но ноги предательски разъезжались, а в глазах от удара плясали разноцветные круги.

Но

Бородач кряхтел, отступая под градом ударов. Его массивное тело, обычно вселявшее страх, теперь выглядело неуклюжим и беспомощным. Руслан, наконец поднявшись на колени, невольно покачал головой — разница в скорости была поразительной, будто медведь пытался поймать разъярённую ласку. Шаг за шагом, получая удар за ударом, Гвоздь отступал к самому краю крыши. В этот момент Спасский, очнувшись, поднялся и бросился к схватке.

— Сова! Сзади! — Руслан кричал до хрипоты. Время словно замедлилось. Макаренко развернулась, и в этот момент...

Казалось, всё кончено — последним ударом она отправила Гвоздя через край крыши. Но в последний миг бородач, демонстрируя нечеловеческую волю к жизни, извернулся и вцепился мёртвой хваткой в её куртку, и… утащил её через край крыши вниз.

— Нет! — шёпот Руслана был полон такого отчаяния, что даже морозный воздух вокруг, казалось, содрогнулся. Спасский, сделав несколько шагов к месту падения, вдруг остановился. На его лице появилось понимание — с девушкой покончено. Но оставался ещё мальчишка... Он резко развернулся:

— Стоять на месте!

Руслан почувствовал, как по его щекам текут предательские слёзы. Они мгновенно замерзали на ветру, оставляя ледяные корки, которые жгли кожу как раскалённые иглы. Но слушаться? Ни за что! Он зажмурился, вдохнул полной грудью и, распахнув глаза, показал Спасскому средний палец, вкладывая в этот жест всю накопившуюся ненависть.

— Ах ты, мразь! — лицо лжемайора исказилось от ярости. Он рванулся вперёд, на ходу подбирая «Кедр-Б», выпавший у Совы.

Первые выстрелы прогремели, когда Руслан уже нырял в тёмный проём подъезда. Пули, как разъярённые осы, защёлкали по кирпичам, высекая снопы искр. Ржавая дверь, давно потерявшая краску, содрогалась от попаданий, но мальчик был уже внутри, его ботинки громко топали по бетонным ступеням вниз, в спасительную темноту...

Мальчик мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. За спиной раздавался тяжёлый топот и нечленораздельные ругательства — Спасский явно сокращал дистанцию. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане. «ПМ»! Пистолет Софьи, который она вручила ему перед вылазкой. Губы сами собой задрожали, по щекам потекли горячие слезы. Этот чёртов пистолет мог всё изменить! Он мог выстрелить в Гвоздя, мог спасти Сову... Как тогда, с Черноморовым... Но он забыл, проклятый идиот! Теперь она... она...

Мысль не хотела оформляться. Девятиэтажка. Лёд. Каменный двор внизу. Нет, не может быть! Он яростно мотал головой, шепча сквозь слезы: «Нет, только не она, нет-нет-нет...»

Распахнув ржавую дверь подъезда, Руслан буквально влетел в объятия подбежавших охранников атамана. Крепкие руки схватили его, один из мужиков болезненно вывернул руку, прижав мальчишку к засаленной куртке. В следующее мгновение грянул выстрел — охранник рухнул, обливаясь кровью, а Руслан, воспользовавшись замешательством, рванул через улицу, петляя между пулями, которые выбивали искры у его ног.

Спасский, выскочивший следом, в бешенстве наблюдал, как семь здоровенных мужиков не могут справиться с одним пацаном.

— Огонь! На поражение! — его голос, хриплый от ярости, резанул по ушам.

Пули засвистели вокруг, но мальчик уже достиг забора — ловко перемахнул его и исчез в переулке. Спасский тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали «Кедр-Б». Рядом появился Ковыль, начальник охраны, с издёвкой в голосе:

— Проблемки, майор? — он кивнул в сторону крыши.

— Всё под контролем, — сквозь зубы процедил Спасский. — Как атаман?

— Кранты, — Ковыль сделал театрально скорбное лицо. — И батюшке Григорию тоже. Снайпер сработал чисто.

Спасский кивнул, оценивающе глядя на охранника:

— Значит, теперь командую я?

— Это если докажешь, что не ты стрелял, — Ковыль вызывающе задрал подбородок. Напряжение висело в воздухе. Наконец Спасский резко махнул рукой:

— Двоих за мальчишкой. Остальные — со мной. Покажу вам вашего снайпера.

Ковыль замер, оценивая ситуацию. Его пальцы постукивали по прикладу автомата. Наконец он нехотя кивнул двум бойцам:

— Михайлов! Орешко! Дуйте за мальчишкой! Нам важно поймать его и допросить! Очень интересно, что этот гад скажет! — Ковыль пристально смотрел в светлые глаза Константина, но на лице того не дрогнул ни один мускул. Спасский лишь ещё раз кивнул, приглашая Фёдора последовать за доказательствами своей невиновности в смерти атамана. И надо признать, они у него были… Хотя тень сомнения скользнула по лицу Ковыля, когда он последовал за Спасским к месту, куда рухнули Гвоздь и девушка-снайпер.

Глава 18. Непорядок

К ночи грозные чёрные тучи разошлись, словно занавес в конце последнего акта, и выглянули яркие, надменные звёзды. Они свысока молчаливо наблюдали за маленькой точкой, быстро мчащейся по Ярославскому тракту в направлении областного центра и оставляющей за собой призрачный шлейф поднятого снега. В обступившей двух детей на снегоходе темноте прятались развалины деревенек и поселков, изредка мелькая в свете фар то скособоченным, покинутым деревянным домом с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон, то одинокой посеревшей пятиэтажкой, чьи стены были испещрены трещинами, словно морщинами на лице старика.

Ни огонька на всем пути следования, ни человека, ни твари. Лишь бескрайняя снежная пустыня, переливающаяся голубоватым светом звёзд. Лютый холод спустился с почерневших небес и разогнал всех по норам и схронам, по иллюзорным убежищам, которые вроде укрывали людей, но гарантии защиты от смерти не давали. Мороз пробирался сквозь любые

Ю гнала, не останавливаясь. Её маленькие руки в толстых рукавицах крепко сжимали руль, а дыхание вырывалось из-под шарфа, намотанного до самых глаз, белыми облачками пара. Вернее, пару часов езды — столько на самом деле было до Ярославля — пришлось разбить одной затяжной остановкой. Стадо диких кабанов мигрировало на юг, оставляя в снегу глубокую, извилистую борозду. Их тёмные силуэты колыхались в отдалении, словно живая волна, перекатывающая через берег.

Конечно, эти дикие свиньи и сами по себе представляли немалую опасность для путешественников, учитывая наличие мощных бивней и копыт, способных распороть человека за секунды, но была угроза много сильней. Пастухи! Подобные многочисленные стада всегда сопровождали волкодавы — огромные чёрные псы, когда-то выведенные человеком для пастбищ. Их силуэты мелькали по краям стада, направляя его движение с почти человеческой осознанностью.

Прошло немного времени, и боевые вирусы, выпущенные когда-то врагом, а может, и своими же учёными, привнесли в их генотип новые качества. И без того умные собаки обзавелись зачатками интеллекта, стали много больше и сильней и навсегда забыли человека. Теперь они возвышались над снегом, как маленькие пони, с шерстью, блестящей, словно вороново крыло, и глазами, горящими жёлтым огнём в темноте. Они теперь ревностно охраняли свои стада. Кто-то — кабаньи, кто-то — коровьи, а кто-то иногда гонял и оленьи. В любом случае человеку попадаться на пути стада было опасно, и охотники с рыбаками это знали, впитывая от родителей информацию почти с пелёнок.

Как только стадо прошло, оставив после себя вытоптанный снег и запах мускуса, Ю вновь пустила снегоход вперёд, поторапливая машину. Ю остановила транспорт, когда свет фары выхватил из темноты проржавевшую табличку с надписью «Ярославль». Буквы едва различались под слоем ржавчины и инея, словно город не хотел, чтобы его нашли.

— Ну? — повернулась девочка к Виту, её голос звучал приглушённо из-за шарфа, а глаза блестели в отражённом свете приборной панели. — Есть идеи, где может быть твой новый, очень неожиданный для всех братец?

Сначала парень пожал плечами, его силуэт чётко вырисовывался на фоне звёздного неба. Он совершенно не представлял ни как тот выглядит, ни чем занимается, ни где находится. Холодный ветер пробирался под воротник куртки, заставляя Вита поёживаться и втягивать голову в плечи. Потом он неуверенно предположил, и голос его дрожал то ли от холода, то ли от волнения:

— Наверное, где-то рядом с нефтяниками? Если кто и живёт в городе, то точно тянется к людям. — Он потёр замёрзшие руки, пытаясь согреть их дыханием. — Тут только Орден может защитить, но... я ни разу здесь не был, ведь о встречах договаривался посредник, и всегда вне города.

— Я была, — сказала Ю, её голос звучал уверенно, почти по-взрослому. Маленькая фигурка в огромном пуховике казалась хрупкой, но решительной. Свет фары отбрасывал причудливые тени на её лицо, делая черты резче. — С отцом напросилась года два назад, когда он на переговоры сюда приезжал.

— Переговоры с нефтяниками? — удивился Вит, брови его взлетели вверх. — О чём?

— Ну, сам же говоришь, что они тут самые сильные, — Ю поправила шапку, сползшую на глаза, — да и у них есть сырая нефть, бензин, газ, сопутствующие продукты. У отца была мысль объединиться с ними, но... — она замолчала, словно вспоминая что-то неприятное, и её маленький рот сжался в тонкую линию. — Нефтяники ему не понравились. Когда ты имеешь больше, чем остальные, это портит тебя. Так и их. Они наглые, высокомерные, злые и опасные. Чёрное золото изменило их. Бандиты, одним словом.

Ветер усилился, принося с собой колючие снежинки, которые жалили открытые участки кожи. Ю натянула капюшон глубже.

— Тогда отец навсегда зарёкся от любых союзов с этими людьми. Но местность я помню. Там где-то несколько девятиэтажек есть. С них обзор хороший на вокзал, где эти бандиты окопались. — Она указала рукой в сторону тёмной громады зданий, едва различимой в ночи. — Может, залезем на здание и с утра посмотрим, что к чему? А то лезть прямо в пекло не очень хочется. Ни ты, ни я не знаем их, чтобы сразу дружбу водить.

— Это точно, — протянул Вит. Он вспомнил Спасса и мужиков — их грубые, обветренные лица, тяжёлый запах немытых тел и машинного масла, резкие голоса и привычку держать руку всегда близко к оружию — и мальчика передёрнуло. Они Соколову совсем не понравились, не будь у них с братом нужда в мазуте, никогда бы не имел с ними дела. — Давай, по-твоему. Мне тоже неохота лезть на рожон. Да и не знаем мы точно, с ними брат или где ещё...

— Так и сделаем, — согласилась Ю, и снегоход заскользил по дороге, разрезая темноту разрушенного города фарой, словно хирургическим скальпелем. Свет выхватывал из мрака остовы зданий, похожие на скелеты доисторических чудовищ, покосившиеся столбы, заметённые снегом автомобили.

Свет прожекторов с вокзала был бы заметен издалека, пробивая ночную темноту, как маяк в бушующем море, поэтому дети остановились задолго до железнодорожной станции, на которой окопались нефтяники. Они спрятали снегоход в каком-то магазине, чей провалившийся потолок был подпёрт самодельными балками, а витрины давно разбиты. Оставшийся путь до намеченной девятиэтажки прошли пешком, утопая в снегу по колено и стараясь держаться в тени зданий.

К тому времени, как зашли внутрь здания, оба продрогли до костей — пальцы онемели, а зубы выбивали дробь — и ужасно устали. Всё-таки утренняя битва с зелёными давала о себе знать: каждая мышца ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Подъезд встретил их запахом сырости и плесени, скрипом отколовшегося от бетона щебня

Еле волоча от усталости ноги, дети забрались на верхний этаж, нашли более-менее сносную квартиру с уцелевшими стёклами в окнах и расположились в тесной ванной комнате, где ещё уцелела дверь. Ржавые пятна на эмалированной ванне напоминали засохшую кровь, а кафель на стенах покрылся трещинами, словно паутиной.

Быстро разложили старые спальники — Ю в ванне, а Вит на полу рядом — и вскоре провалились в беспокойный сон, убаюканные завыванием ветра в пустых коридорах заброшенного дома.

Где-то на западе, атакованный стаей зверей, приходил в себя Ледяной город — его жители зализывали раны, хоронили погибших и укрепляли оборону, готовясь к новым испытаниям. А в небольшом по меркам города кунге, освещённом тусклой лампой, работающей от генератора, маленький мальчик, брат Вита, ожидал помощи. Его лицо, бледное и осунувшееся, выражало тревогу, но в глазах ещё теплилась надежда.

Справятся ли дети? Найдут ли нового братика? Приведут ли помощь вовремя? Сможет ли Вовк продержаться? Эти вопросы недолго волновали Вита, измученное сознание отключилось, словно кто-то щёлкнул выключателем, а потом вдруг ребёнок увидел сон.

***

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

Босые ноги маленького мальчика шлёпали по холодному металлическому полу, оставляя за собой призрачные следы конденсата, тут же исчезающие в стерильной прохладе коридора. Каждый шаг отдавался в его ушах громом, хотя на самом деле звук был едва различим даже в ночной тишине. Ребёнок в бежевой пижаме на голое тело перебегал от одной стены к другой, прижимаясь к холодной поверхности спиной и ощущая, как материал впитывает влагу его разгорячённого тела. Металлические панели, покрывающие стены, отражали слабое аварийное освещение, создавая причудливую игру теней.

Он осторожно крался от детской комнаты к кабинету отца, часто-часто останавливался, прислушивался к своему бешено стучащему, испуганному сердцу — оно билось так громко, что казалось, звук разносится по всему комплексу — и продолжал идти вперёд, ожидая, что вот-вот, ещё немного — и отец обнаружит его шастающим ночью по коридорам и накажет. Наказания всегда были холодными и методичными, без крика и ярости, но от этого ещё более пугающими.

Но он не мог иначе. Сердце подсказывало, что именно сейчас надо найти отца и узнать, что происходит. Эта уверенность пришла во сне — яркая вспышка озарения среди обычных детских кошмаров — и он вскочил и побежал, не успев даже осознать, что делает. Зачем? Почему? Он не знал и не понимал. Необычное чувство толкало его вперёд и заставляло двигаться по полутёмному коридору в ещё более тёмные помещения, где у отца находились странные и необычные машины, удивительные механизмы и страшные приборы, острые и смертельно опасные... Мысль об этих приборах заставляла его кожу покрываться мурашками, а в горле пересыхало от страха.

— Двадцать третий, стой! — раздался позади взволнованный шёпот, резкий, как удар хлыста, и мальчик остановился, пытаясь совладать с трясущимися от страха руками. Пальцы его подрагивали, а ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов.

— Восемнадцатый! — яростно прошептал он, развернувшись. В тусклом свете аварийных ламп лицо его казалось восковой маской. — Иди спать! Не мешай!

— Сам иди спать! — не менее яростно возразила его точная копия, такой же черноволосый мальчишка с чёрными горящими глазами, в которых отражались красноватые отблески аварийного освещения. — Из-за тебя нас всех накажут!

Они стояли друг напротив друга — зеркальные отражения, идентичные до последней родинки, до последней черты характера. Только один был Двадцать третьим, а другой — Восемнадцатым. Номера вместо имён, как у подопытных животных.

— Отвали — и не накажут! — нахмурился Двадцать третий, и на его лбу появилась морщинка, делавшая его похожим на миниатюрную копию взрослого. — Иди и спи, как все! А я незаметно проберусь и посмотрю, что там делает отец.

— Как прошлый раз?! — ещё яростнее зашептал Восемнадцатый, приблизившись к брату настолько, что их носы почти соприкасались. От его дыхания пахло вечерними макаронами с тушёнкой и чем-то металлическим, странным. — Ты и тогда «незаметно пробрался»! Но нам почему-то всем влетело! Мы неделю потом в закрытой комнате сидели! — его глаза блестели от воспоминаний о наказании. — Отец лишил нас всех развлечений и добавки к ужину. И все из-за твоего «незаметно»...

— Восемнадцатый! — прошептал мальчик, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Тонкая венка на его виске пульсировала от сдерживаемой ярости. — Ты меня не остановишь!

— Остановлю! — так же упрямо и резко ответил близнец, его дыхание участилось, а зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Ты, Двадцать третий, — урод! И мешаешь жить всем нам!

Слово «урод» повисло между ними, как ядовитое облако. В этом стерильном мире, где всё было идеальным, одинаковым, выверенным, быть уродом означало нечто непростительное.

— Идиот! Я один знаю, что наш отец нам вовсе не отец! — голос Двадцать третьего дрожал от волнения, а в глазах плескался странный огонь, не детский, слишком взрослый. — И он готовит что-то страшное для нас!

— Заткнись! — чуть не закричал Восемнадцатый, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать звук. — Замолчи! Не смей так говорить об отце! А то...

— А то что? — Двадцать третий грозно нахмурил брови, и его лицо, обычно так похожее на лица других братьев, исказилось от гнева, становясь почти неузнаваемым. — Думаешь, мы его дети? Думаешь, что мы вообще дети? — он схватил брата за руку, ощущая под пальцами тонкую кость и напряжённые мышцы. — А вот и нет. Дети не такие, как мы! Нам по пять, а обычные дети в пять лет так не думают и не говорят! И нас — двадцать

— А... а... а откуда тебе знать, как думают дети? Как говорят? А?! — Восемнадцатый так разгорячился, что едва не касался брата носом. Его дыхание вырывалось короткими, горячими облачками в прохладный воздух коридора. — И откуда тебе знать, сколько бывает близнецов? А?! — Глаза мальчика сверкали почти фанатичным блеском, а на скулах проступили красные пятна.

— А оттуда! — триумфально ответил Двадцать третий, выпрямляясь во весь свой небольшой рост и задирая подбородок. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из слоновой кости, с резкими тенями под скулами. — Я, как ты заметил, хожу по этому бункеру втайне от отца! Всё вижу и всё замечаю, а ещё читаю иногда. У него там, в его комнате, куча книг о жизни.

Он произнёс слово «жизнь» с особым придыханием, словно это было нечто священное, запретное, о чём даже говорить следовало шёпотом.

— Брешешь! — слишком резко шепнул Восемнадцатый, и звук его голоса отразился от металлических стен, создавая едва уловимое эхо. Двадцать третий от обиды поджал губы, и его лицо, обычно так похожее на лица братьев, исказилось, став почти чужим.

— Сам ты... — начал он, и в его голосе зазвенела обида ребёнка, которому не верят в самом важном. — А ну, повтори! — добавил он грозно, сжимая маленькие кулачки.

— Ты, — начал Восемнадцатый, чеканя каждое слово и тыча пальцем в грудь брата, каждый тычок был как удар, — врун и баловник! Ты нас всех подводишь! — Его палец оставлял маленькие вмятины на ткани пижамы. — Не верю ничему, что ты сказал!..

Договорить он не успел. Двадцать третий бросился на братика с кулаками, словно сжатая пружина, внезапно распрямившаяся. Мальчики покатились по холодному металлическому полу, издающему глухой гул от их ударов, мутузя друг друга, кусаясь и царапаясь со свойственной детям жестокостью, хоть Двадцать третий и утверждал, что они не дети.

Их тела сплелись в клубок, почти неразличимый в полумраке — одинаковые руки, ноги, головы, только пижамы слегка помялись по-разному. Каждый считал себя абсолютно правым, каждый защищал себя и свои убеждения. Тихие звуки борьбы — сопение, приглушённые удары, шорох ткани — разносились по коридору.

Они могли бы возиться так ещё долго, но их бой прервал детский крик, протяжный и полный боли, пронзивший тишину бункера. Крик, которого они бы не услышали, если бы находились в своей комнате, звучал откуда-то из глубины комплекса, приглушённый расстоянием и стенами, но всё равно ужасающе отчётливый.

— Что это? — встрепенулся Восемнадцатый и попытался встать, его глаза расширились от страха, а волосы прилипли ко лбу. — Да отстань! — Он отбивался от брата, который всё ещё держал его, не желая отпускать.

— А я говорил! — Двадцать третий яростно оттолкнул Восемнадцатого, и тот отлетел на несколько шагов, ударившись спиной о стену. В его взгляде читалось странное удовлетворение, смешанное с тревогой.

— Что? Что ты говорил? — Восемнадцатый потирал ушибленное плечо, не сводя глаз с брата.

— Что что-то не так с нашим отцом! — Двадцать третий говорил быстро, слова вылетали изо рта, словно он долго держал их взаперти. — Все наши, ну, кроме нас с тобой, лежат в койках в детской. А это кто?

— В смысле? — Восемнадцатый нахмурился, и на его лбу появилась складка, точно такая же, как у брата минуту назад.

— В смысле, кто это орёт? — Двадцать третий приблизился к брату, его глаза блестели в полумраке, как у хищника.

Словно в подтверждение его слов, вновь раздался вопль боли, пронзительный и отчаянный, от которого кровь стыла в жилах. Этот звук был не просто выражением физической боли — в нём слышалось что-то более глубокое, почти экзистенциальное страдание.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Восемнадцатый, и его голос дрогнул. Он невольно придвинулся ближе к брату, ища защиты у того, с кем только что дрался. — Этот явно не из наших.

— Во! Пойдём! — сказал Двадцать третий и потянул Восемнадцатого за собой, его пальцы впились в запястье брата с неожиданной силой.

— Куда?! — испуганно прошептал мальчик, упираясь.

— Куда-куда? Смотреть! — В голосе Двадцать третьего звучало нетерпение, смешанное с возбуждением первооткрывателя. — Или мы так и будем в этом инкубаторе расти? Ничего не зная и ни о чем не желая знать? — Он наклонился к самому уху брата, и его шёпот был горячим и настойчивым. — Взгляни на мир шире!

— Э-э-э... — неуверенно протянул Восемнадцатый, но Двадцать третий схватил его за шкирку и потянул, как котёнка, и брат, уже не сопротивляясь, послушно засеменил за ним. Их маленькие фигурки растворились в полумраке коридора, двигаясь к источнику крика — к тайне, которая могла изменить их жизнь навсегда.

Тишину подземелья разрывали лишь мягкие шлепки босых ног по холодному бетону. Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп... Два мальчика, прижимаясь к стенам, пробирались к источнику света — стеклянной двери в конце коридора, откуда лился неестественно яркий для этого мрачного места свет. Они замирали за каждым ящиком, когда новый душераздирающий крик разносился по подземелью, отражаясь от сырых стен.

Спустившись по узкой винтовой лестнице (её железные ступени леденили босые ступни), они прижались к массивному постаменту с толстым стеклянным цилиндром. Крик прозвучал снова — на этот раз они разобрали слова:

— Па-а-а!.. Больно-о!.. Сними меня!.. Боюсь-у-у!.. — голос срывался на визг, в нем слышались такая первобытная боль и отчаянье, что у Восемнадцатого задрожали колени.

— Ч-что там происходит? — прошептал он, цепляясь за рукав пижамы

— Хочешь — посмотрим? — Двадцать третий бросил взгляд в сторону двери, где свет пульсировал в такт крикам.

— М-может, не надо?.. — голос Восемнадцатого предательски задрожал.

— Может, хватит ссать? — Двадцать третий зло прошипел, сжимая его запястье до боли. — Ты как младенец! Пошли!

Дети поползли к двери, сгорбившись, как испуганные зверьки. Прильнув носами к холодному стеклу, они замерли от увиденного.

В центре лаборатории стоял жутковатый механизм — металлический остов с десятками механических «лап». В каждой — иглы, скальпели, неведомые штыри. В его объятиях корчился мальчик, младше их обоих. Его худое тело было подвешено за запястья и лодыжки, а в шею, руки и ноги впивались иглы, соединённые прозрачными трубками, по которым пульсировала мутно-жёлтая жидкость. Кожа вокруг проколов покраснела и припухла.

— Он... он младше нас! — Восемнадцатый ахнул, прикрыв рот ладонью.

— Теперь понял? — Двадцать третий стиснул зубы. — Мы не единственные. Он... очередной эксперимент.

За столом, не обращая внимания на крики, сидел Кизляк. Его пальцы быстро стучали по клавиатуре компьютера, на экране которого мелькали непонятные графики и столбцы цифр. Время от времени он бросал беглый взгляд на подвешенного мальчика, как садовник смотрит на прививаемое растение.

— Но зачем?! — Восемнадцатый сглотнул ком в горле. — У него уже есть мы... Двадцать пять...

Новый крик перекрыл его слова. Тело мальчика в установке выгнулось дугой, на тонкой коже вздулись синие вены. Его крик достиг нового уровня боли:

— ПАПА! ЗА ЧТО?! ОТПУСТИ! БОЛЬНО-О-О!..

Кизляк лишь отмахнулся, не отрываясь от монитора:

— Потерпи, сынок. Скоро все закончится. — Его голос звучал так, будто он успокаивал ребёнка перед безболезненной прививкой. — И у тебя будет все, что нужно.

Кизляк с довольным чавканьем шлёпнул себя по коленкам, его длинные серебристые пряди, похожие на спутанную паутину, запрыгали по плечам. Вскочив, словно на пружинах, он зашагал по лаборатории широкими шагами. Его стоптанные тапочки шоркали по бетонному полу.

Время от времени он замирал как вкопанный, запрокидывал голову к потолку, где мерцали тусклые лампы дневного света, и беззвучно шевелил губами, словно вёл диалог с невидимыми сущностями. Внезапно его лицо, изрезанное морщинами, исказилось в гримасе восторга:

— Да-а-а! — его голос, хриплый от многолетнего курения, сорвался на визгливый фальцет. — Вот оно, чёрт побери! Настоящее чудо генетики! — Он пустился в нелепый танец, обнимая самого себя, его тень на стене изгибалась как умалишённый марионеточник.

Вкупе с этим безумным ликованием жалобный стон разрывал воздух лаборатории:

— Па-а-а... больно-о... — голосок, тонкий и слабый, принадлежал худенькому созданию, пригвождённому к металлическому монстру. Его ножки, покрытые синяками, судорожно дёргались. В отличие от двадцати пяти предыдущих «экземпляров», этому едва ли исполнилось четыре года.

— Ты это сделал! Вернее... — Кизляк крутанулся на пятке, его халат взметнулся как крылья летучей мыши, — я создал тебя! Ты — венец моих трудов! — Слюна брызнула из уголков его рта, когда он презрительно махнул рукой в сторону двери: — Не то, что эти бракованные заготовки... Пустые скорлупки! А ты... ты мой философский камень!

— Пожа-а-алуйста... — слёзы текли по щекам мальчика, смешиваясь с потом на его вздувшемся от напряжения животике. — Отпусти-и...

Кизляк вдруг резко наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от искажённого болью личика. Запах дезинфектора и несвежего дыхания обволок ребёнка:

— Терпи, солнышко, — его пальцы, похожие на корни старых деревьев, впились в детское плечо, оставляя красные отметины. — Ты же моя звёздочка... Моя маленькая вселенная... — Глаза учёного блестели мокрыми, немигающими пуговицами. — Ещё чуть-чуть, и ты будешь свободен...

— НЕ МОГУ! — мальчик забился в конвульсиях, его позвоночник выгнулся неестественной дугой. — СЕЙЧАС ЖЕ! — последние слова превратились в пронзительный визг, от которого задрожали пробирки на полках.

За стеклом два маленьких свидетеля, прижавшись друг к другу, чувствовали, как по их спинам бегут ледяные мурашки. Восемнадцатый сжал кулачки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин. Двадцать третий, стиснув зубы, впился взглядом в сцену пытки, его глаза отражали ужас и... странное понимание.

— Не сейчас! Ни в коем случае не сейчас! — Кизляк резко отвернулся от стонущего мальчика, его серебристые волосы, похожие на спутанную паутину, разлетелись веером. Он начал расхаживать по лаборатории, его стоптанные тапочки шаркали по бетонному полу, оставляя влажные следы от случайно раздавленной пробирки. Голос его звучал то ли как бормотание сумасшедшего, то ли как торжественная речь учёного, сделавшего открытие:

— Эти двадцать пять неудачников... — он презрительно махнул рукой в сторону спального корпуса, где сейчас спали его «сыновья». — Просто ходячие мешки с костями! Я их кормлю, одеваю, а они... — его голос сорвался на визгливую ноту, — генетический мусор! Но ты... ты мой шедевр! — Он внезапно обернулся к прикованному мальчику, его глаза блестели как у голодного шакала. — Твоя кровь... о, эта алая субстанция... она изменит всё! Я буду жить вечно! А этих... — его пальцы, похожие на корни старых деревьев, судорожно сжались, — можно хоть сейчас пустить под нож!

За стеклянной дверью, в синеватом свете аварийных ламп, Восемнадцатый задрожал как осиновый лист. Его пальцы впились в рукав Двадцать третьего так, что ткань натянулась до предела.

— Надо... надо бежать... — его шёпот больше походил на предсмертный хрип.

— Куда?! — Двадцать третий резко развернулся, его глаза, обычно такие уверенные, теперь отражали животный ужас. — Ты видел эти двери? Эти замки? Охранников

Вдруг из лаборатории донёсся ледяной голос:

— Кто там шлётся? — Кизляк замер, его худое лицо повернулось к двери, где мелькнули тени. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то... почти человеческое. Страх? Нет, скорее расчёт. Он лишь криво усмехнулся, обнажив жёлтые зубы: — Ну погуляйте, детки... Пока можете.

Последующие дни превратились в кошмар. Братья исчезали по одному, по два. То после душа недосчитаются кого-то, то из столовой не вернётся самый тихий. Охранники теперь смотрели на них иначе — не как на детей, а как на образцы в пробирках. Их толкали в спины уже не просто грубо, а с каким-то... нетерпением. Как будто ждали очереди, чтобы распаковать долгожданную посылку.

А Кизляк? Он лишь улыбался своей жуткой улыбкой, поправляя окровавленный халат, и что-то напевал под нос, разглядывая очередную пробирку с тёмно-красной жидкостью...

Темнота спальни сгущалась между койками, как чёрная вода. Лишь тусклый свет аварийной лампы где-то в коридоре пробивался сквозь запотевшее стекло двери, рисуя на стенах причудливые тени. Двадцать третий прижался лбом к холодной перегородке между кроватями, его шёпот звучал ядовито:

— Это всё Двадцать шестой... Его вина. — Он имел в виду того мальчика, которого Кизляк пытал в лаборатории. Пальцы вцепились в тонкое одеяло, оставляя морщины на выцветшей ткани.

— Да как он мог... — Восемнадцатый перевернулся на бок, его пижама шуршала по простыне. В полумраке его глаза казались огромными, полными детского недоумения.

— Ты что, оглох?! — Двадцать третий резко дёрнулся, металлическая койка скрипнула под ним. — Отец сам сказал! Только этот... этот «шедевр» ему нужен! А нас — в расход!

Из нижнего яруса раздалось недовольное копошение:

— Да заткнитесь уже! — Шестой швырнул в их сторону подушку. Она мягко шлёпнулась на бетонный пол.

— Не одни тут! — поддержал Одиннадцатый, его голос дрожал от усталости и страха.

Двадцать третий проигнорировал их, его пальцы судорожно сжали край матраца:

— Из-за него нас забирают. По одному. Как... как образцы для опытов. — Последние слова он выдавил сквозь стиснутые зубы.

— Ты даже не знаешь, что значит «в расход»! — Восемнадцатый старался, чтобы его голос звучал убедительно, но собственные пальцы дрожали, заплетаясь в складках одеяла. — Может, их просто... переводят в другой блок? Наверное, скоро всё вернётся и станет, как было...

— Хотел бы я в это верить, — Двадцать третий горько усмехнулся. Его тень на стене покачнулась, повторяя движение.

Но Восемнадцатый и сам не верил своим словам. Липкий страх заползал под кожу, заставляя сердце биться чаще. Почему отец не наказал их за ту ночь? Почему просто ухмыльнулся, словно знал что-то, чего не знали они? И главное — куда исчезали братья? Их койки теперь зияли нестерпимой страшной пустотой.

С каждым днём напряжение в подземелье росло, словно электричество перед грозой. Двадцать третий ходил, сжавшись в комок злобы, бросая ненавидящие взгляды на дверь лаборатории. Восемнадцатый же, напротив, стал похож на призрака — тихо скользил по коридорам, прилипая к тёмным стеклянным дверям, за которыми скрывались таинственные помещения.

Эти двери... Они манили его, как магнит. Иногда, прижав ухо к холодному стеклу, он улавливал странные звуки — жужжание приборов, бульканье жидкостей, иногда... стоны. Его воображение рисовало жуткие картины: братьев, подвешенных в стеклянных колбах; их тела, пронизанные трубками; отца, склонившегося над ними с хирургическими инструментами...

Однажды, засыпая, Восемнадцатый так сильно сосредоточился на этих мыслях, что его сознание словно провалилось сквозь пол. В тот миг он оказался там — за запретной дверью, в месте, куда так отчаянно стремился. Но был ли это сон? Или это нечто большее...

Три бездыханных тела лежали в синеватом свете ламп. Металлические столы блестели, как лезвия, отражая бледные, уже восковые лица. Вскрытые животы зияли черными провалами, внутренности — печень, кишечник, желудок — были аккуратно разложены рядом, как детали разобранного механизма. Глаза, ещё недавно такие живые, теперь смотрели в пустоту, стеклянные и мутные, словно покрытые тонкой плёнкой льда.

Восемнадцатый вскочил на койке, его пижама прилипла к спине, пропитанная холодным потом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.

— Что с тобой? — Двадцать третий приподнялся на локте, его лицо в полумраке казалось осунувшимся, глаза блестели лихорадочно.

— Они... все мертвы... — прошептал Восемнадцатый, и его голос сорвался на хрип. Пальцы вцепились в край матраца, оставляя вмятины на пене.

Не успел Двадцать третий переспросить, как яркий свет болезненно ударил по глазам. Спальня предстала перед ними во всей своей жуткой реальности — двадцать пять коек, двадцать три из которых были пусты. Простыни на них лежали аккуратно заправленные, будто никто никогда здесь не спал.

В дверном проёме возник силуэт Кизляка. Его серебристые волосы торчали в разные стороны, как провода под напряжением, а губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

— Ну что, мои дорогие, — его голос звучал сладко, как сироп, — ваш черед настал! — Заметив недоумение на их лицах, он засмеялся — сухим, трескучим смехом. — Неужели думали, я не знаю, кто шныряет по коридорам по ночам? О, я всё видел! И специально оставил вас напоследок... для особого случая.

Слово «расход» повисло в воздухе, обретая вдруг жуткую конкретность. Картины из сна Восемнадцатого всплыли перед глазами с пугающей чёткостью. Кизляк приближался, его тень, искажённая и растянутая, ползла по стене, как некое чудовище.

— Что мы тебе сделали? — голос Двадцать третьего дрогнул, впервые за все время. Его пальцы

Кизляк остановился, сделав театральную паузу. Его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, перебегали с одного мальчика на другого.

— Абсолютно ничего, — он развёл руками в фальшивом сожалении. — В этом-то и проблема. Я создавал вас, моих... миленьких генетических копий, с одной целью — найти ключ к бессмертию. — Он сделал шаг вперёд, и свет лампы упал на его лицо, подчеркнув глубокие морщины. — Но вы... вы оказались браком. Пустышками. — Его голос внезапно стал жёстким, как сталь. — А вот он... мой последний эксперимент... в нём есть то, что мне нужно.

Он достал из кармана халата шприц, жидкость в котором переливалась странным, нездоровым светом.

— Вы даже не люди, — прошептал Кизляк, приближаясь. — Всего лишь биоматериал. А ненужный материал... утилизируют.

— Ты же... наш отец? — голос Двадцать третьего дрогнул, но в его глазах уже не было детской надежды, только пустота и горькое понимание. Кизляк закатил глаза, его серебристые брови поползли вверх, как две мокрые гусеницы.

— Ах, какая трогательная сцена! — он фальшиво всхлипнул, прижимая руку к груди. — «Папочка, люби нас!» — его голос внезапно стал резким, как удар скальпеля. — Вы всего лишь биоматериал! Ходячие пробирки! — Слюна брызнула из уголков его рта. — Такие же мутанты, как те твари, что бродят по поверхности! Только они хотя бы естественным путём появились, а вы... — он презрительно щёлкнул пальцами, — лабораторный брак!

Двадцать третий стиснул кулаки. Его ногти впились в ладони

— Мы дышим! Чувствуем! — его голос сорвался на крик. — Как это можно просто взять и...

— Заткнись! — Кизляк внезапно вцепился ему в шею, его пальцы, холодные и цепкие, как корни мёртвого дерева, впились в кожу. — Ты сегодня, — прошипел он, таща мальчика к двери. Затем обернулся к Восемнадцатому: — А ты... завтра. На прощанье полюбуйся на на последнего брата.

Щелчок выключателя прозвучал как выстрел. Абсолютная тьма поглотила комнату. Гермодверь захлопнулась с глухим стуком, не оставив ни щели, ни надежды.

Восемнадцатый съёжился в углу, его сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Темнота вокруг была настолько густой, что он не видел даже собственных пальцев перед лицом. И тогда пришли Они. Сначала — лёгкий шорох. Потом — едва уловимый запах формалина. Холодные пальцы коснулись его плеча.

— Смотри... — прошептал кто-то знакомым голосом.

В темноте зажглись призрачные силуэты. Первый стоял с зияющей дырой в животе, держа в руках свою же печень — синеватую, покрытую странными пятнами.

— Он так внимательно рассматривал её... — прошептал призрак, и капли черной жидкости закапали с печени на пол.

Третий появился внезапно — его тело было покрыто кристаллическими наростами, будто кто-то вколол ему жидкий лёд. Он хрустел при каждом движении.

— Горело... всё горело... — его голос звучал, как треск ломающегося стекла.

Девятый шагнул из тени, его череп был вскрыт аккуратным Y-образным разрезом. Пустая черепная коробка отражала свет, которого не было.

— Он забыл... — пальцы Девятого постучали по собственной голове, издавая глухой звук, — положить обратно... самое главное...

Один за другим они приходили — все двадцать три. Их шёпоты сплетались в жуткий хор, их мёртвые пальцы тянулись к Восемнадцатому, оставляя на его коже следы разложения.

Мальчик зарылся лицом в колени, но видения не исчезали. Они заполняли комнату, наполняя её запахом смерти и медицинского спирта. Их пустые глаза смотрели на него с немым укором: «Почему ты ещё жив? Почему не спас нас?»

А тьма вокруг становилась всё гуще, всё плотнее, пока Восемнадцатый не перестал понимать, где заканчивается кошмар и начинается реальность.

— Это Четырнадцатый... — шёпот прозвучал прямо у самого уха, холодное дыхание коснулось щеки. В темноте проступил силуэт — мальчик сидел в луже черной крови, его культи неестественно подрагивали. — Отец так хотел увидеть, как отрастут новые... Ждал три дня... А когда понял, что ничего не выйдет... — Призрак протянул руки, обнажая запёкшиеся швы на месте ампутации.

— А это Двадцать третий... — новый голос зазвучал слева. В воздухе замер образ — брат, прикованный к металлическому столу, с трубками в венах. Его кожа приобрела синеватый оттенок, глаза закатились. — Сейчас физраствор заполнит его сосуды... Клетки начнут кристаллизоваться изнутри... Это будет медленно... Очень медленно...

— НЕТ! — Восемнадцатый вцепился в виски, ногти впились в кожу. Его крик разорвал тишину, отразившись эхом по пустой спальне. — Неправда! Этого не может быть!

Но образы не исчезали. Они окружали его, шепча, дыша в затылок, протягивая ледяные руки. Самый страшный шёпот прозвучал прямо в ухо:

— А потом он придёт за тобой...

Мальчик сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Где-то в этом жутком подземелье прямо сейчас Двадцать третий... Его последний брат... Мысли путались, сознание отказывалось принимать ужасную реальность.

И вдруг — тишина. Абсолютная, гробовая тишина. Слезы на щеках высохли. Дыхание выровнялось. Восемнадцатый почувствовал... что-то. Глубоко внутри. Как пульсирующий шар раскалённой энергии.

Раздался оглушительный треск. Тяжёлая стальная дверь, способная выдержать взрыв, вдруг сжалась, будто лист бумаги в кулаке великана. Металл скрипел, рвался, пока наконец не оторвался от косяка с душераздирающим скрежетом.

Восемнадцатый смотрел на свои дрожащие ладони. В них плескалась неведомая сила — тёмная, пульсирующая, живая. Она заполняла каждую клеточку его тела, заставляя кожу покрываться мурашками. Где-то в глубине сознания зазвучал голос: «Ты всегда это умел. Просто боялся».

Мальчик поднялся.

Восемнадцатый сделал шаг вперёд. Пол под ногами слегка прогнулся. Стены задрожали. Он больше не был беспомощным мальчиком. Он стал оружием. И шёл мстить.

***

— Вставай, соня, первый день нового года проспишь, — донёсся до Вита знакомый и любимый голос Ю, пробиваясь сквозь тяжёлую пелену сна.

Но не хотелось ни вставать, ни просыпаться, ни вообще как-то реагировать на зов будущей жены. Свинцовая усталость сковала каждую клеточку тела. Пусть она думает, что он умер, и похоронит его... Полноценный сон после изматывающего боя и бесконечной тряской поездки не принёс долгожданного отдыха — лишь ещё сильней разболелись истерзанные мышцы, а голова превратилась в чугунный шар, пульсирующий тупой болью при малейшем движении.

И откуда у Ю столько энергии? Вскочила сама, свежая и бодрая, будто и не было вчерашнего кошмара, и теперь норовит поднять его. Только зачем? Чтобы отыскать неведомого братика, из-за которого погибли тогда двадцать три мальчика? Того, кто, возможно, и не хочет быть найденным?

— Вит! — ощутимый толчок в спину оказался доходчивей слов. Мальчик нехотя зашевелился, чувствуя, как болезненно отзывается каждая мышца. Вот умеет Ю уговаривать... Не словами, так руками. — Нам торопиться надо! Брата твоего спасать!

— Да! — прохрипел он, протирая шершавыми от грязи и пороха руками воспалённые глаза. Голосовые связки после вчерашних криков не слушались, словно их выдрали и положили обратно неумелыми руками. Не хотели работать. — Ты права, надо собираться.

Дети перекусили жёстким вяленым мясом из скудных запасов Вита — не завтрак, а так, обман желудка — и поднялись на крышу. Утренний морозный воздух обжёг лёгкие, заставив на миг забыть о боли и усталости. Серое небо нависало над городом тяжёлым куполом, обещая то ли снег, то ли дождь. Рассвет они явно пропустили…

Ю, не теряя ни секунды, сразу отыскала себе удобную точку для слежки за нефтяниками и прильнула к окуляру снайперской винтовки, привычным движением устроив приклад у плеча. А Вит прислонился спиной к ледяному бортику, окружающему крышу, и попытался собрать в кучу обрывки сна, всё ещё плавающие в его затуманенном сознании.

Ну, с Двадцать третьим ясно — это Вит, Восемнадцатый, получается, Вовк, а Двадцать шестой... это тот младший братик, которого и послал искать Вовк? Но... Вита бросило в жар, несмотря на пронизывающий ветер. От возмущения спёрло дыхание, словно кто-то сдавил горло ледяными пальцами. Зачем Вовк заставил Вита тащиться в Ярославль и спасать этого... этого... убийцу! Это же из-за него, маленького поганца, убили остальных братьев Вита и Вовка! Это он во всем виноват!

Вит сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Но постепенно образ подвешенного на страшной машине маленького мальчика с испуганными глазами, полными слез, почти вытеснил образ убийцы. Почти... ярость всё равно клокотала в груди раскалённой лавой, готовая вырваться наружу в любой момент, когда Ю похлопала Соколова по плечу, возвращая в реальность.

— Эй, Вит, там что-то странное происходит, — её голос звучал напряженно, с нотками тревоги. — Посмотри. И достань лучше бинокль. Далековато так-то.

Парень на время отбросил мысли о новом младшем братике и поднялся с биноклем над краем крыши, чувствуя, как холодный ветер треплет его спутанные волосы.

— Вот, — пальцы Ю, холодные от утреннего воздуха, мягко скользнули по его запястью, направляя бинокль. — Это вокзал нефтяников.

Вит замер. На фоне мертвенно-бледных руин города вокзал пылал жизнью, как язва на теле. Территория, огороженная колючей проволокой под напряжением, простиралась на сотни метров. Вышки с пулемётчиками, словно сторожевые пауки, возвышались по углам. А за самим вокзалом... Виталий сглотнул ком в горле — бесконечные ряды цистерн уходили за горизонт, их заиндевевшие бока сверкали в утреннем свете. Двое мужчин в засаленных комбинезонах лежали на ступенях, словно мешки с картошкой, а остальные...

— Они куда-то бегут, — прошептал он.

— Вот сюда, — Ю плавно развернула его руку. Её дыхание, тёплое и влажное, касалось его щеки. — Видишь то здание? Похоже на наше.

Вит увидел. Толпа мужиков с автоматами окружила пятиэтажку, как стая голодных волков.

— Несколько минут назад... — голос Ю дрогнул, — с крыши упали двое. Потом из подъезда выбежали... — её пальцы снова скорректировали угол обзора, — вот мальчик, а вон — погоня.

В линзах запрыгал силуэт — маленький, закутанный в лохмотья, с нелепо большими горнолыжными очками на лице. Мальчишка бежал, неестественно выворачиваясь всем телом, иногда разворачивался и стрелял — вспышки выстрелов сверкали, как светлячки в предрассветных сумерках. За ним гнались двое здоровенных детин с карабинами.

— Они его прикончат, — констатировала Ю, сжимая его плечо.

— И? — голос Виталия прозвучал резче, чем он планировал.

— Что значит «и»? — Ю шлёпнула его по руке. — Это же может быть твой брат! Тот самый, о котором говорил Вовк!

«Ну и пусть сдохнет!» — мысль пронеслась, как молния. Но следом пришло осознание — этот мальчишка знает ответы. Знает, почему они все должны были умереть. И только он...

— Ладно, иду, — Вит встал, сжимая дубину. Гвозди, торчащие из неё, блестели, как зубы голодного зверя. — Прикроешь?

— Обязательно, — Ю улыбнулась, и в этот момент солнечный луч озарил её

Спускаясь по обледенелой лестнице, он думал только об одном — сколько правды сможет вырвать из того мальчишки, прежде чем... если получится... спасти его.

***

Слезы застилали мир мутной пеленой, превращая улицу в кашу из серых пятен. Руслан бежал, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта, его дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. По бокам мелькали расплывчатые очертания разбитых машин, словно дохлые металлические звери, застывшие в последнем прыжке. Здания нависали над ним слепыми глазницами окон, смещаясь и двоясь перед воспалёнными глазами.

Двое мужиков неотступно преследовали его, используя каждое укрытие — то пригибались за остовом автобуса, то ныряли в подворотню. Руслан развернулся, поднял дрожащие руки с пистолетом — и снова не смог прицелиться. Слезы, проклятые слезы! Они текли по его щекам солёными ручьями, заливая все вокруг. Он яростно стер кулаком глаза, сдвинув на лоб дурацкие горнолыжные очки, которые теперь лишь мешали, — но мир не стал чётче.

И все из-за неё. Из-за этой чёртовой Совы.

Руслан никогда не думал, что сможет так горевать. Родители — далёкое, стёртое воспоминание. Дядька, воспитавший его, был суров, как зимний ветер: его палка мяла бока за малейшую провинность, а голос никогда не смягчался. В Юрьеве-Польском так растили всех — болью и страхом вколачивали в детей законы выживания. Любовь? Жалость? Слабости, за которые здесь убивают. Так почему же теперь его сердце сжимается так мучительно?

Руслан резко остановился, развернулся и с диким криком выпустил две пули наугад. Третий выстрел так и не прозвучал — лишь сухой щелчок затвора. Пистолет опустел.

Мальчик замер, осознавая безнадёжность. Бежать? Один в этом мёртвом городе — верная смерть. Вернуться? Он не умеет водить «Хаммер». Сражаться? Два здоровенных мужика против щуплого пацана — даже шансов нет.

Он медленно снял очки. Холодный ветер обжёг мокрые щеки. В руке — бесполезный теперь «ПМ», тяжёлый и холодный.

И тогда решение пришло само — простое и ясное, как первый зимний день. Он повернётся к ним. Поднимет пистолет. И они сделают то, что должны были сделать ещё тогда, в «Приюте».

Губы Руслана дрогнули в странной, почти счастливой улыбке.

— Эй, пацан! — голос прозвучал совсем близко. Один из мужиков вылез из-за разбитой «Волги», его фигура наконец начала проступать из тумана перед глазами. — Ты это... даже не думай! Брось пушку!

Руслан глубоко вдохнул морозный воздух. Его пальцы сжали холодный металл. Сейчас. Сейчас он посмотрит в лицо своей смерти.

Странное осознание пронзило Руслана — они его боятся. Эти двое здоровенных мужиков, вооружённых до зубов, дрожали перед щуплым мальчишкой в лохмотьях. Он видел это по тому, как первый преследователь неестественно застыл, сжимая автомат так, что пальцы побелели, а второй делал осторожные шаги, будто приближался к раненому зверьку.

Руслан вдруг осознал всю комичность ситуации. Вот он стоит — костлявый, с всклокоченными волосами, в рваной куртке, болтающейся на худом тельце. Его руки дрожат не столько от холода, сколько от нахлынувших эмоций, а слезы оставляют грязные дорожки на заиндевевших щеках. И этот жалкий вид почему-то пугал взрослых мужчин.

— Ты давай, не дури! — голос первого мужика звучал неестественно высоко, выдавая напряжение. Он одной рукой сжимал автомат, а другую протянул ладонью вперёд, как укротитель перед тигром. — Нам Спасский приказал...

За его спиной второй охранник вышел из укрытия. Он двигался медленно, расставив ноги, будто боялся разбудить спящую землю под ногами. Его глаза, маленькие и блестящие, как у крысы, не отрывались от Руслана.

— ...тебя живым доставить, — продолжил первый, облизывая пересохшие губы. — Сам подумай — лучше ведь с нами, чем одному по развалинам шастать? А весной, как «Приют» отвоюем...

Слово «Приют» ударило по Руслану, как плеть. Челюсти сжались так сильно, что в висках застучало. Эти идиоты даже не догадывались... Но мысли о доме мгновенно сменились воспоминаниями — Катя с перерезанным горлом, Сова, падающая с крыши... И он, глупый, беспомощный, ставший для неё обузой...

Слезы снова хлынули градом, горячие и солёные. Тело затряслось от рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать.

— Хватит с ним церемониться! — рявкнул второй мужик, сделав резкий шаг вперёд. Его лицо исказилось в гримасе злобы. — Патроны у него кончились, я ж вижу! А то бы уже...

Руслан резко зажмурился. Его пальцы, побелевшие от холода, сжали пистолет. Тяжёлый, бесполезный теперь кусок металла. Он медленно поднял оружие, зная, что это последний жест в его жизни.

«Стреляйте, — молился он про себя. — Пожалуйста, стреляйте...»

В этом движении не было угрозы — только отчаянная мольба. Мольба о конце. О том, чтобы вся боль, все несправедливости этого жестокого мира наконец прекратились. Одним выстрелом. Одним мгновением.

Губы мальчика дрогнули в странной, почти блаженной улыбке. Он был готов.

Оглушительный хлопок разорвал морозную тишину, заставив Руслана вздрогнуть всем телом. Пуля, просвистев в сантиметре от виска, впилась в стену сарая, рассыпав снежную крупу с крыши. Мальчик пригнулся инстинктивно, ладонь судорожно сжала потёкший потом воротник. Ещё выстрел — теперь слева, из-за груды покрышек. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив сердце выпрыгнуть из груди.

«Неужели всерьёз? — пронеслось в горячем вихре мыслей. — Сколько свинца надо, чтобы прикончить щенка, который даже стрелять-то толком не умеет?»

Но тело, к удивлению, оставалось целым — ни жжения от ран, ни тепла крови. Только дрожь в коленях

— Дёрнешься — убью! — прогремело совсем рядом, и чей-то осипший голос, словно из преисподней, захныкал:

— Понял-понял! Кто ж знал, что вас тут целый выводок…

— Рыло закрой! — оборвал незнакомец, и Руслан впервые разглядел его — невысокого парнишку в плаще из грубо выделанных волчьих шкур. От макушки до подошв мягких сапог он звенел железом: за спиной торчали зазубренные арматурины, похожие на клыки древнего зверя, дубинка с ржавыми гвоздями, будто шипами дикобраза, а в руках — короткоствольный АКСУ, ствол которого сейчас упирался в висок бородача. Запах пороха смешивался с кислым душком страха.

— Эй, сопляк! — незнакомец резко повернулся, и Руслан увидел лицо — обветренное, с шрамом через бровь, глаза холодные, как февральская река.

— Глаза разуй, отродь! Или тебе мамка в штаны наложила?

Слово «отродь» резануло, как пощёчина. Руслан швырнул пистолет на лёд — тот звякнул, подпрыгнув на насте.

— Сам ты… уродище!» — выдохнул он, яростно вытирая рукавом предательски вспотевшие глаза.

Незнакомец фыркнул, пнув сапогом тело на снегу. Металлические подвески на его поясе зазвенели жутковатым перезвоном.

— С автоматом каждый герой, — процедил он, подбирая брошенный «калаш», — а ты попробуй без железа крысу из норы выкурить.

— А ты попробуй без железа сдохнуть! — Руслан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я готов. А ты?

Тот замер, медленно проводя языком по засохшей трещине на губе. Ветер подхватил дымку от выстрелов, закрутил её между ними, словно невидимый барьер.

— Шёл бы ты своей дорогой, — буркнул Озимов, — пока не стал как он.

Парень в шкурах резко засмеялся — звук вышел колючим, ненастоящим.

— Дорогой? — переспросил он, намеренно громко перезаряжая автомат. — Здесь, в промзоне, все дороги ведут в ад. Выживешь — расскажешь, как оно там. Моя же дорога, — незнакомец ткнул пальцем в Руслана, — привела меня сюда. То есть к тебе! И теперь ты пойдёшь со мной!

— Э-э-э… — Озимов замялся, лихорадочно соображая, как отвертеться от этого диковатого «индейца», но мысль буксовала, будто колесо в грязи. А тот уже придвинулся ближе, и в его глазах вспыхнуло нетерпение.

— Я не буду с тобой долго церемониться, — прошипел незнакомец, постукивая дубинкой по ладони. Гвозди на её конце поблёскивали тускло, как зубы старого хищника. — Этого прикончу, тебя изобью, а потом волоком потащу — неважно, за что схвачу.

— Эй! Да за что мочить-то? — завопил сзади мужик, но его голос дрожал, словно он боялся перечить. — Я ж полезный могу быть…

— На фиг мне такие гости, — буркнул Руслан, но тут же стиснул зубы. Как ни крути, этот странный пацан только что спас ему жизнь. Да, угрожал, но не стрелял. Незнакомец явно знал, что делает. — Ладно… Пошли.

— Пистолет подбери, — мальчишка ткнул носком сапога в валяющийся на льду пистолет Совы. — Добро не швыряют. — Затем резко обернулся к бородачу: — Эй, руки! Не шевели!

— Может, я… просто уйду? — Мужик нервно облизнул потрескавшиеся губы. — Скажу, что всех вас убил, честное слово…

— Скажешь ещё хоть слово — и правда окажешься в списке убитых, — холодно бросил Вит.

Бородач сглотнул и замер, будто прирос к месту.

Они шли молча, пробираясь через разбитые дворы, пока не упёрлись в серую девятиэтажку с выбитыми окнами. Лестница скрипела под ногами, пахло сыростью и гарью. Руслан краем глаза наблюдал за своим «спасителем» — тот двигался легко, почти бесшумно, будто привык к таким местам.

На крыше ветер был сильнее, он рвал дыхание и заставлял щуриться. И тут…

— Спас? — раздался чистый, звонкий голос.

Руслан вздрогнул. Перед ним стояла девочка — тонкая, как тростинка, в белой меховой одежде, отороченной чем-то серебристым. Её волосы, светлые, почти белые, развевались на ветру.

— Ага, — коротко кивнул Вит и толкнул Руслана вперёд.

Тот нахмурился, окидывая девочку подозрительным взглядом. Бородач, словно пришибленный, молча отошёл к краю крыши, будто боялся лишний раз пошевелиться.

— Да вы… на одно лицо! — вдруг воскликнула девочка, её глаза расширились от изумления. — Только подумать! Он просто младше… На год? Меньше?

Руслан почувствовал, как в груди что-то ёкнуло.

— Что? — он переводил взгляд с Вита на девочку и обратно. Да, сходство было… но не настолько же!

— Я Ю Смирнова, — представилась она, слегка наклонив голову. — А это Вит Соколов. Мне — четырнадцать, ему — тринадцать. А ты… — она сделала паузу, — его брат.

— ЧТО?! — Руслан резко отпрянул, будто его ударили. — Да быть такого не может! Я — Руслан Озимов! У меня есть… были… родители, дядя… — голос вдруг дрогнул, и он замолчал.

— Да ты просто посмотри! — Ю ловко достала из складок своей пушистой куртки маленькое зеркальце и протянула его. Вит молча схватил Руслана за плечо, притянул к себе и поднёс зеркало так, чтобы в нём отражались они оба. И оба замерли. Глаза. Нос. Форма губ. Даже едва заметная родинка под левым ухом. Руслан почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Этого

— Ты хорошо помнишь своё детство? — Вит сделал шаг вперёд, его тень накрыла Руслана. В глазах читалось странное сочетание нетерпения и... жалости?

— Да! — выпалил мальчик, но тут же замялся, когда Вит пристально посмотрел на него.

— Точно?

— Э-э-э... — Внезапно в голове всплыли обрывки — запах больничного спирта, чьи-то чужие руки, подхватывающие его на лету... Руслан сжал виски. — Нет. Не совсем.

— Тогда поехали со мной. — Вит протянул руку, на ладони виднелись старые шрамы. — Там ждёт ещё один брат. Он... объяснит.

— Я не могу! — Руслан резко отпрянул, каблуки заскребли по бетону. — Сову убили! Мне нужно... я должен...

— Ты пять минут назад сам лез в петлю! — голос Вита взорвался яростью. Он схватил Руслана за грудки, тряхнул. — А теперь внезапно герой?

— Пе-передумал! — вырвалось у мальчика. Его дыхание стало частым, поверхностным. В глазах плавали тёмные пятна.

Тихий смешок разрядил напряжение. Все повернулись к Ю.

— Так её и не убивали, — девочка поправила меховую опушку на рукаве, делая вид, что не замечает остолбеневших взглядов.

— ЧТО?! — хором выдохнули мальчишки.

— Если про ту тётю, что с крыши сиганула... — Ю пожала плечами, — то она жива. Что, правда не видно было? — Она покрутила пальцем у виска, глядя на их округлившиеся глаза.

Руслан почувствовал, как колени подкашиваются. Он схватился за ржавую трубу вентиляции.

— Но... как... — слова застревали в пересохшем горле. Потом встряхнул головой: — Тогда мне тем более нельзя уезжать! Её надо...

— Тебя самого спасти надо, дурашка! — Вит заскрипел зубами, но Ю ловко вставилась между ними.

Её тонкие пальцы мягко легли на плечи Руслана. Запах снега и чего-то сладкого — может, ягод? — окутал его.

— Слушай, — её голос звучал, как тёплое одеяло после мороза, — там, на вокзале, этих нефтяников...

— Пятьдесят-шестьдесят голов, — услужливо подсказал бородач, тут же смолкнув под взглядом Вита.

— Видишь? — Ю слегка сжала его плечи. — А вот твой брат... — она кивнула в сторону Вита, — он в сотне километров отсюда умирает. Буквально. И просил привести тебя, потому что без тебя... — голос дрогнул.

Руслан закусил губу. Где-то глубоко внутри что-то ёкнуло, но он упрямо тряхнул головой:

— Я не могу её бросить! Она же...

— Она выжила, упав с девяти этажей, — перебила Ю. В её глазах вспыхнуло что-то твёрдое. — Разве нет?

— Да! — в голосе Руслана зазвенела гордость. — Она... она снайпер! Настоящий воин! Её пули...

— Значит, и без тебя справится, — Ю отпустила его плечи и сделала шаг назад. — А вот он... — кивок в сторону Вита, — нет.

Руслан закрыл глаза. В висках стучало. Мысли метались, как мыши в ловушке.

— Но там же эти твари... — прошептал он.

Ю вдруг хлопнула себя по лбу:

— О! Я же видела сегодня... — она задумчиво прикусила нижнюю губу, потом вдруг оживилась: — Нам нужно их отвлечь! Дайте подумать... — её пальцы принялись барабанить по бедру. Ветер трепал светлые волосы, делая её похожей на взъерошенного совёнка. Тишину на крыше нарушил резкий скрежет металла — Вит нервно провёл дубинкой по ржавому парапету, оставляя за собой след из облетающей окалины.

— Бензовоз, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и в его глазах вспыхнул холодный расчёт. — Они его заправляли у гаража. Собирались куда-то выдвигаться. Если его угнать...

Ю резко повернулась к нему, и лёгкие волосы хлестнули её по лицу.

— Мысль! — её глаза сузились, будто просчитывая варианты. Затем внезапно рассмеялась — коротко, почти по-лисьи. — Только вот незадача... — она перевела взгляд с Вита на Руслана, — Кто из вас, герои, умеет управлять этой штукой?

Вит мрачно помотал головой, его пальцы сжали дубинку так, что костяшки побелели. Руслан лишь развёл руками — в его посёлке даже обычных машин было мало, не то, что таких монстров.

— Зато он-то наверняка может, — Вит резким движением ткнул дубинкой в сторону бородача. Остриё гвоздя остановилось в сантиметре от его дрожащего подбородка.

— С-Сергей Михайлов, — мужчина почему-то счёл нужным представиться, хотя никто не спрашивал. Голос его предательски дрожал. — Я не смогу... Спасс потом... — он сделал выразительный жест у горла.

Ю медленно подошла к краю крыши, заглянула вниз, затем обернулась. Ветер играл её светлыми волосами, создавая иллюзию нимба.

— Альтернатива проста, — её голос звучал почти ласково, — либо ты ведёшь бензовоз, либо... — она грациозно махнула рукой в сторону обрыва.

Михайлов резко побледнел. Его глаза метались между детьми и пропастью, словно ища третий вариант.

— Я... то есть... — он сглотнул, потом неожиданно выпрямился, — Ладно. Пусть уж лучше Спасс потом... чем сейчас...

— Вот и славно! — Ю хлопнула в ладоши, и звук этот прозвучал неожиданно громко в тишине крыши. Она повернулась к Руслану, и в её глазах читалась странная смесь торжества и тревоги. — Ну

Руслан замер. Перед глазами встал образ Макаренко — её стальные глаза, твёрдая хватка, тот самый пистолет у виска... Вспомнились слова Луки в самом начале этого кошмара: «Возьми его с собой, не пожалеешь». Тогда эти слова казались пустой бравадой. А теперь...

Он посмотрел на Вита — на его обветренное лицо, на шрам над бровью, на странное, почти родное сходство... Где-то там, за сотню километров, умирал ещё один мальчик. Третий. Брат. Губы Руслана сами сложились в решительную линию. Возможно, это и есть тот самый шанс — спасти сразу всех. И Сову. И себя. И тех, о ком он даже не подозревал ещё час назад.

Ю пригнулась к самому краю крыши, её белые волосы трепал ледяной ветер. Внизу, у вокзала, копошились тёмные фигуры.

— Смотрите, — прошептала она, указывая тонким пальцем. — Все их головорезы собрались внутри — празднуют поимку твоей снайперши. На улице только часовые. — Её губы растянулись в хищной улыбке. — Этих мне снять — как перепелов подстрелить.

Руслан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он прищурился, различая в сумерках силуэты на вышках. В горле пересохло.

— Значит, план такой, — Ю повернулась к ним, и в её глазах горел холодный расчёт. — Вы идёте к бензовозу открыто, как хозяева. Как только заведёте двигатель — тут начнётся ад. Половина бросится в погоню, остальные будут метаться как тараканы. И тогда твоя...

— Она не просто сбежит, — перебил Руслан. Его голос внезапно окреп. — Она пришла сюда мстить. И если получит шанс... — Он сжал кулаки, представив, как Макаренко срывается с цепи. — Давайте дадим ей этот шанс!

Вит внезапно расхохотался — резко, почти истерично.

— Чёрт возьми, да ты огонь! — Он с силой хлопнул Руслана по плечу, отчего тот чуть не потерял равновесие. — Тогда поехали! Прямо сейчас! — Его глаза блестели, как у волка.

Глава 19. Низвергнутые

— Как?.. — прохрипел Спасский, вглядываясь в бесформенную кучу тряпья у подножия облупленной стены девятиэтажки. — Денис сдох... а эта?.. Как она вообще выжила?

— Провода, — глухо ответил Фёдор Ковыль, пожимая плечами, будто говорил о чем-то совершенно обыденном.

— Что? — переспросил Константин, и его лицо исказилось недоверием, словно он услышал какую-то бредовую небылицу.

— Провода, — повторил начальник охраны и ткнул пальцем вверх. С крыши, как щупальца мёртвой машины, тянулись в разные стороны чёрные кабели. Некоторые из них свисали вдоль стены, лениво качаясь на ветру, — именно там, где лежали Денис и девушка. — Они зацепились за них. Запутались. Смягчили падение. Денис тяжелее — оборвал свои и рухнул, как мешок с тухлятиной, где-то с пятого этажа. А баба... ну, её, видимо, приложило об стену, но провода выдержали. Она на них покувыркалась до самой земли, слегка ударилась о труп Дениса... и вырубилась. Всё.

— Жесть... — выдохнул Спасский. Что бы он ни думал об этой девчонке, но теперь она внушала уважение... или тревогу.

— Что, добить её? — спокойно уточнил Ковыль, будто спрашивал, не забыть ли выключить свет.

— А? Нет! Конечно, нет! — замотал головой Спасский. — Она — живое доказательство, что я не убивал ни атамана, ни попа. Берём её с собой. Только свяжите как следует — верёвками, проводами, хоть цепью, она слишком опасная. Фёдор, передай: готовьте бензовоз, собирай тех, кто на ходу. Ждать весны не будем — пойдём на «Приют» сейчас. И через час — собрание. Явка обязательна. Всем, кроме дозорных. Буду говорить.

— Принял, начальник. Всё сделаю. А... с трупами что?

— С трупами?

— Атаман и священник. Сжечь?

— Пока не надо. Положите в общем зале. Пусть народ попрощается. Всё-таки — начальство. Просто так жечь — не по-людски. Даже в смерти пусть послужат добру.

— Понял. Сделаю.

Ковыль начал отдавать короткие, рубленые приказы. А Спасский остался стоять, не сводя взгляда с выжившей. Что она тут делала? Зачем пришла? Чуть не разрушила его план, его порядок, его путь к вершине. Если бы не эти проклятые провода — всё бы сложилось как надо. Он стал бы атаманом через полгода... Но теперь, благодаря ей, стал им раньше.

И всё же, как бы он себя ни убеждал, не отпускало ощущение тревоги. Девчонка могла пустить всё под откос. Легко. Одним своим появлением. И это раздражало. До скрежета зубов.

Но одну мысль он вынашивал с холодной решимостью: теперь она будет служить ему. Хотела быть героем, но станет инструментом.

***

Сова очнулась от тупой, размазанной боли, пронизывавшей каждую кость, каждый мускул. Казалось, её били ногами — долго, методично, с наслаждением. Били, ловили, снова швыряли, как дети швыряют старый мяч на грязной спортплощадке. Последнее, что она помнила, — схватка на крыше, зловещий танец смерти с мужчиной. Потом — огромная тень, будто валун на ножках, — и этот бугай, схватив её, потащил в пустоту.

Свалились? Неужели она рухнула с крыши?.. Но если так — почему она ещё жива?

С усилием разлепив глаза, Сова увидела свинцовое небо, низкое, будто давящее на грудь, и

— Денис мёртв! С такой высоты — в кашу!

— А эта чёртова баба троих размазала! Атамана, попа и Дениса!

— Эй, аккуратнее с ней! Спасскому ещё нужна! Связать и в зал собраний!

— Ты! За бензовозом! Ты — в гараж, грей движки! После собрания выходим!

— Слышал? Штурм «Приюта» намечается!

— Бля… башка трещит! Кто ж играет в войнушку сразу после Нового года?..

Слова всплывали, как масляные пятна на чёрной воде сознания. Гул в ушах — будто отдалённый выстрел. Сову подняли. Голова мотнулась, и она уставилась на мужчину с грубыми усами и серыми глазами. Он смерил её полным отвращения взглядом, словно лужу в подвале.

— Не таращься, стерва, — процедил он зло. — Атамана убила — прощения не жди. У-у-у... будь моя воля, повесил бы тебя прямо на этих проводах!

И тут Сова вспомнила. Перед боем она выстрелила в двух мужчин, вышедших из вокзала справить нужду. Это они ни в чём не повинные? Возможно. Хотя... В этом мире не бывает невиновных. Все замазаны. Но главный виновник — тот, ради кого всё начиналось — так и не пал. И от этого внутри зашевелилась злость, как гремучая змея. А ещё — тревога.

Штурм «Приюта». Уже скоро. А там — дети. И один взрослый. Против вооружённой банды? Против машин, бензовозов и стали? Они не продержатся. Не смогут. «Приют» вновь окажется в лапах выродков. И Спасский посадит туда нового мясника, такого же, как Черномор... или Кизляк. А может, и похуже.

Нет. Надо действовать. Срочно. Сова напряглась. Руки связаны. Значит — опасаются. И не зря. Ещё немного, только дайте ей шанс... И она утащит с собой как можно больше этих ублюдков в ад.

Дайте ей шанс. Дайте... А потом пеняйте на себя.

Голова раскалывалась. Пульсирующая боль поселилась в висках, будто кто-то стучал молотком изнутри черепа. Небо над ней троилось — серое, голубое, красное... всё смещалось, сознание скользило, как масло по воде.

Мимо проплывали ворота, обвитые колючей проволокой, караульная будка, арка. Становилось душно. В нос ударила вонючая как смерть смесь перегара, просроченного самогона, немытых тел и чего-то сладко-удушливого, что курили здесь вчера. Видимо, гулянка удалась на славу.

Девушку несли по чёрным, как закопчённый дым, коридорам, зажатым между стенами из почерневших досок. Потолок был один на всех, как будто когда-то здесь было одно большое помещение, которое наспех разрезали самодельными перегородками — и забыли дать каждой комнате крышу над головой. Воздух был тяжёлым, пропитанным тем, что в нём варилось десятилетиями: гарью, потом, прогорклыми запахами мужских перегара и немытых тел.

Наконец, последний коридор расползся вширь, как рана, и её вынесли в просторное помещение. Здесь вонь уже не только не улетучивалась, а, напротив, сплеталась в куда более концентрированную, густую, почти осязаемую смесь. Сигаретный чад, самогон, тухлятина, дешёвые духи и ещё что-то металлическое, вроде крови. Но хотя бы света стало больше — тусклый, белёсый, как прокисшее молоко, он падал с потолка, словно еле живой светильник из последних сил пытался осветить эту клоаку.

Сова, прищурившись, осмотрелась — не скрывая любопытства.

Их было много. Мужики — одни смотрели с интересом, другие с жёсткой враждебностью. Кто-то откровенно скривился, один или два особо мрачных даже сплюнули в её сторону. Но среди этого скопления взглядов были и другие — сочувственные. Не менее опасные. Сострадание в таких местах — слабость, за которую тебя могут прихлопнуть, как дохлую муху между страницами.

Толпа собралась в ожидании речи нового атамана. Спасского. Того самого, кто благодаря ей — Софьи Макаренко — избавился от соперников и теперь уверенно взбирался на вершину своей маленькой, вонючей и кровавой пирамиды власти.

Мужчин было гораздо больше. Женщины сбились отдельно — кучка теней слева от трона. Трона… по-другому это сооружение и не назовёшь. Грубо сваренная конструкция из разных по размеру досок, клочьев арматуры, обрывков металла — нечто среднее между креслом и пыточным устройством. Уродливая, ржавая эмблема силы.

Что-то с женщинами тут было не так. Их место — не просто обособлено, оно как будто подчёркнуто отделено. Нарочно. Сова чувствовала — в этом «мирке» женщины — товар. Или ресурс. Или просто мясо, как всё остальное. Протухшее. И всё же нужное.

Как же предсказуемы бывают мужчины в таких местах. Стоит запахнуть на себя клочок власти — и всё, круг замыкается: ты главнее, ты бог, ты судья. А женщины? Мусор. Отребье. Игрушки. Сова ощутила, как в груди загорается глухая, тяжёлая злость. Есть ради чего бороться. В который раз.

Она уже знала: убьёт Спасского — займётся освобождением женщин. Пока ещё не знала, как, но знала — это будет. А ведь всего каких-то пару часов назад, на крыше, Макаренко думала, что всё, дальше — пустота. Отомстит за отца, и что делать? Но нет. Мир, оказывается, кишит угнетёнными. И Сова — слишком упрямая, слишком живая, чтобы остаться в стороне. Одних спасёт, потом других. А там, глядишь, ещё кто-нибудь найдётся, кого нужно вытащить из ада. Ведь один общий распался для тысяч выживших на свой, маленький, обособленный, но не менее страшный.

Её поднесли к женскому краю зала. Нет, не поставили — скорее, водрузили на ватные, дрожащие от слабости ноги. За спиной встал охранник, придерживая её, как сломанную куклу, чтобы не свалилась.

Софья смотрела на мужчин. Смотрела в ответ на взгляды — похотливые, злобные, насмешливые, смотрящие на неё с откровенным интересом. Они раздевали её глазами, снимали одежду, мысленно укладывали на пол, как вещь, как удобный предмет. Их воображение рисовало сцены,

Сова сплюнула на грязный пол. Красная кровавая слюна упала между досок, как вызов. По толпе прошёл недовольный ропот, кто-то уже напрягся — но рука нового предводителя поднялась, и люди стихли. Макаренко скосила взгляд вправо. Да, Спасский стоял рядом с троном и поднял ладонь. Просил тишины. Приказывал. Требовал.

— Народ! — голос Спасского раскатился по залу, как выстрел. Без предисловий, без обиняков. — Атаман мёртв… Да здравствует новый атаман!

Толпа шумнула, и откуда-то из глубины выкрик:

— Ты убил его?!

Спасский сузил глаза, и в его взгляде сверкнула холодная ярость:

— Если бы это было так, — процедил он, — начальник охраны, Фёдор Егорыч Ковыль, уже вонзил бы мне нож в глотку. Верно?

Фёдор, стоящий по правую руку от нового «вождя», молча кивнул. Плечи, будто вырубленные из камня, лицо — без эмоций.

— Подтверждаю. — Его голос был глух и хрипл. — Атамана убила вот эта женщина. Она же взорвала цистерну три месяца назад. Помните?

В зале повисло молчание, словно на миг все затаили дыхание. А потом вспыхнул гул — недовольный, тревожный. Только теперь он был направлен не на Спасского, а на неё. На Макаренко. На чужую. Сова снова сплюнула, демонстративно и с вызовом. Слюна, окрашенная кровью, вновь упала к её ногам. Она смотрела на мужиков, как на стадо бешеных псов, не стоящее сочувствия.

— Видите? — подхватил Спасский, и его голос стал напористее. — Видите, кем она была? Пришлая баба, и чуть не размазала вас по Ярославлю, как сопли по стенке! Её рука потянулась к самому святому — к нашему горючему! Она хотела отнять у вас то, что делает вас не просто выжившими… а настоящими хозяевами жизни!

— Что? — посыпались голоса из толпы. — Что именно?

— Нефть! Бензин! Газ! — рявкнул Спасский, и его голос гулко ударил в стены, будто грохот далёкого взрыва. — Вот ваши богатства! Ваше оружие! Ваши клыки, ваши когти! Вот то, что делает вас исключительными! Вот то, что делает вас… богами!

Толпа замерла. И медленно, будто гниющий зверь очнулся, пошёл по залу глухой ропот — одобрительный, тяжёлый, словно оживала старая злоба. Мужики жадно ловили слова, вдыхали их, как пары самогона. На затуманенные умы легло первое, понятное объяснение: мы особенные. Не просто люди — октановые боги.

Спасский почувствовал, как волна власти пошла ему навстречу, и взлетел на ней, как сёрфер на чёрной волне нефти:

— Да! Именно! Вы — Октановые боги Ярославля! Повелители топлива, короли движения, властелины света! У вас в резервуарах — сокровище, о котором мечтают остальные выжившие! Они торгуются, просят, выпрашивают… А вы командуете!

— Мы — боги! — выкрикнул кто-то, и толпа взорвалась эхом.

— Разве боги унижаются? — рявкнул Спасский, будто швырнул факел в пороховую бочку.

— Нет! — гремел зал.

— Разве боги просят? Ждут? Молят?

— Нет! — снова в ответ, громче, жарче.

— Тогда зачем мы до сих пор терпим «Приют»? — рявкнул он, и в его голосе зазвенела сталь. — Зачем позволяем этим… тараканам плодиться в тепле, под нашей крышей?! Они отнимают у нас пищу, топливо, снабжение! Они не дают нам взять то, что по праву принадлежит богам!

Мужики заходились в крике, кто-то топнул ногой, кто-то уже сжал кулаки. Сова чувствовала, как разогревается воздух. Как умы вспыхивают, как загустевает ярость. Всё шло по плану Спасского — он плавил их гнев, лепил из него армию. Без разума, без жалости. Армию, готовую идти за ним. И она знала — остановить его можно будет только пулей. Или ножом. Или огнём.

— Нет! Нет! — гремела толпа, уже почти оглохшая от собственной ярости.

— Боги не ждут! — вновь загремел голос Спасского, словно раскат грома. — Боги не договариваются! Боги не слушают нытиков и слабаков! Они не просят и не жалуются! Боги берут! Творят то, что считают нужным! Когда хотят! И как хотят! Вы понимаете это?

— Да! Да! Понимаем!

— Тогда почему… — Спасский понизил голос, и от этого он стал ещё страшнее. — Почему в Иванове вас не уважают? Почему варвары из Рыбинска не несут вам рыбу и мясо на поклон, как подобает смертным? И почему, в конце концов, дети из «Приюта забытых душ» до сих пор не ползают на коленях перед вами? Почему не умоляют вас о пощаде, а дерзят, бунтуют, живут по своим законам, будто равные?!

В зале повисла давящая тишина. Глаза — пустые, мутные, но уже не безвольные. Они впитывали злость, как бензин тряпку. Им и вправду нечего было ответить. Они бы воевали. Подчинили бы, разорили, забрали. Но старый атаман вечно оттягивал момент. Всё «не время». Всё «не готово».

— Ваш атаман был слабаком! — выплюнул Спасский с презрением, словно говорилось не об умершем, а о таракане, раздавленном каблуком. — Он не считал вас богами! Для него вы были просто — работяги, грузчики, водители! Он сам пил ваш самогон, грелся вашим топливом, но не хотел делиться с вами Олимпом! Он хотел царствовать один!

Толпа загудела, головы закивали. Некоторые мужчины сжали кулаки, другие пробурчали проклятье. И Спасский ударил по их сердцам ещё раз, как кузнец по наковальне:

— А что в итоге? — крикнул он, вытянув руку к Сове. — Вот такие, как она, плевали на ваше превосходство. Плевали на ваше топливо, на ваш труд,

Зал завыл от негодования. Несколько мужчин двинулись вперёд, будто собираясь разорвать Макаренко на куски, но Фёдор шагнул вперёд, и рык его остановил.

— У вас хотят отобрать всё, — тем временем продолжал Спасский, понижая голос до шипящего шёпота, который почему-то слышал каждый. — Если вы не пошевелитесь, вас забудут. Вас сбросят с Олимпа. Вы станете никем. Пустыми оболочками в выжженной пустыне. Будете скитаться, жрать собак и собаке же молиться за глоток нефти. Вы хотите этого?!

— Нет! Нет! Не надо! — завопила толпа, оглохшая от собственной ярости. — Не хотим!

— Тогда я — ваше спасение! — гремел Спасский, руки его раскинулись, как у пророка. — Я — тот, кто вернёт вам вашу божественность! Я поведу вас обратно на вершину! Мы вернём «Приют»! Заберём детей — как рабов, как трофеи, как топливо новой эры! Мы поработим Рыбинск! Мы заставим ивановских стоять на коленях! Мы заключим союз с северными нефтяниками и построим здесь… завод! Не лагерь, не склад, не теплушку — ЗАВОД! По переработке! По очищению! Бензин будет литься рекой! Новый! Прозрачный! Самой высокой пробы! Самого высшего октанового числа! Вы этого хотите?!

— Да! — Толпа взорвалась. Люди кричали, визжали, кто-то ревел от возбуждения. Ужасное, хищное ликование носилось в воздухе — как запах крови над бойней. Сова смотрела на них и понимала: они уже готовы идти. Вверх взметнулись руки, полетели шапки, и кто-то даже выстрелил из калаша. — Да! Да! Хотим!

— Вы станете самыми великими октановыми богами! — ревел Спасский, и голос его взмывал под потолок, отражаясь от закопчённых досок. — Отсюда — и до Уральских гор! Вас будут бояться везде! Пусть прячутся в своих тоннелях, пусть скребутся по стенам, словно крысы — вы будете греметь по дорогам, сверкая фарами, ревя моторами, сияя, как новые титаны нового мира!

— ДА-А-А-А-А!!! — взревела толпа, расталкивая друг друга, будто места у трона было мало на всех.

— Скоро жалкие крысы будут приходить сюда, на коленях, и просить мазута! — продолжал Спасский. — Чтобы протопить свои вонючие туннели, выжечь сырость, запустить дрезины, разжечь свет, потому что без нас они — слепые! Они — мёртвые! А вы — огонь! Вы — жизнь! Вы — октановые боги! Понимаете это?

— ДА-А-А-А-А!!!

— Вы — избранные!

— ДА-А-А-А-А!!!

— Вы — дети бензинового возмездия, рождённые в пламени старой эпохи, чтобы построить новую — на обломках, на костях, на крови! И начнём мы — сегодня!

Толпа загудела, и в этот момент где-то снаружи загрохотал мотор. Кто-то закричал: «Двигатель!» — и рёв перешёл в экстаз.

— Слышите? — лицо Спасского пылало. — Это мотор возмездия! Я уже отдал приказ — подготовить автомобили и бензовоз. Сегодня — мы идём на «Приют»! Сегодня — они вспомнят, кто здесь боги!

Он достал пистолет — медленно, с особым смаком, словно извлекал древний артефакт — и шагнул к Сове.

— И первой жертвой станет она! — выкрикнул он. — Та, кто не верила в ваше превосходство! Та, кто плевала в ваш огонь, кто мечтала потушить вас грязной водой сомнений!

Толпа взревела, катясь в своей лихорадке, как обезумевшая река по камням. Спасский приставил пистолет к голове Совы. Она смотрела на него снизу вверх — с вызовом, с презрением, с холодной ненавистью.

— Мы её пристрелим! — пообещал он. — Мы этим покончим с затянувшейся черной полосой! Услышали?! Верите мне?! Поддерживаете меня?!

— ДА-А-А-А-А!!! — отвечали хором, и каждый новый «Да!» отдавался ударами в висках.

Сова чувствовала, как ствол холодит висок, как всё сжимается вокруг, как толпа превращается в одну бешеную пасть, готовую проглотить её… Но внутри неё бурлило одно: «Дайте шанс, ублюдки… просто дайте шанс…»

И вдруг Спасского прервали, словно оборвали тщательно отрепетированное представление.

— Атаман! Атаман! — прорезал воздух голос дозорного, вбежавшего снаружи. Спасский обернулся, нахмурился, пистолет дрогнул.

— Что? — прошипел он. — Говори!

— Там… это… — дозорный задыхался, смотрел по сторонам.

— Говори, падаль!

— Бензовоз… — выдохнул дозорный. — Угнали. Всех на вышках — перебили.

Мир рухнул. Всё, что выстраивал Спасский дрогнуло, как зыбкая конструкция из ржавых труб.

— Почему ты ещё жив?! — взревел он, отвёл пистолет от Совы — и выстрелил. Не раздумывая. Не щадя.

Пуля смачно ударила в грудь. Дозорный откинулся назад, словно кукла, и рухнул. Толпа замерла. Гул стих. Воздух сгустился. Мужики, только что рычащие как звери, теперь молчали, шевелясь как люди, начинавшие понимать, что рядом с ними — не бог, а монстр. Спасский метался перед троном. Дыхание сбивалось. Глаза налились кровью. Он был похож не на лидера, а на загнанного зверя, пытающегося удержать власть клыками. И тут заорал:

— Все на ноги! — заорал он, в ярости швыряя пистолет об пол. — Все наружу! Все выходим! Бензин — это наша кровь! На нас напали!

Толпа вздрогнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то закричал «Где оружие?!» Кто-то побежал. Всё вновь начало трещать, крошиться, выходить из-под контроля…

— В погоню! — взревел Спасский, срываясь на визг. — Все в погоню! Догнать и отобрать! ЖИВО! Иначе не быть вам богами! Иначе не властвовать вам над землями вашими! Иначе сдохнете, как гусеницы — так и не взлетев!

Мужики

Зал опустел. Остались только Спасский, Фёдор Ковыль, пятеро охранников и женщины, прижавшиеся к стенам, как призраки старого мира. Где-то среди них — Сова. Конвоир бросил её, и это была ошибка. Роковая ошибка.

— Спасибо… — прошептала Макаренко, и на губах её появилась тонкая, изломанная улыбка. Она знала, что это Руслан. Это он дал ей шанс. Он ещё жив. Он рядом.

Спасский услышал. Его взгляд метнулся к ней, острый, как гарпун. Их глаза встретились. Схлестнулись. Бах! — будто удар металла о металл. В этом взгляде была вся ненависть, боль, вызов — и обещание расплаты.

Сова рванула. Нырнула в толпу женщин, и в зале тут же вспыхнула паника. Женщины закричали, закрутились, стали бросаться от стен к стенам, как испуганные воробьи в сарае. Спасский выстрелил. Раз. Два. Три. Пули рвали воздух и тела. Две женщины упали. Одна закричала, прижимая плечо. Ещё одна, с пробитым горлом, осела на колени и захлебнулась кровью. Сова исчезла в проходе. За ней — только эхо и крик ярости:

— Догнать! — заорал спасский, лицо его багровело, глаза метались, как у зверя, пойманного в капкан. — найти! Догнать, найти и убить суку!

План рушился. Он видел, как ускользает власть. Как ветер сносит песчаный замок, в который он верил, как в икону.

Сова бежала. Узкие, тёмные, скрипучие коридоры деревянного лабиринта мелькали, как кадры старой плёнки. Здесь пахло плесенью, пылью и затаившимся страхом. Но для неё это было как детство — как вологодские леса, где она училась охотиться. Она знала, где укрыться. Где напасть. Где умереть, если придётся.

Связанные руки — проблема. Большая. Тратить время на перетирку — роскошь. Надо что-то острее. Что-то быстрее. И тогда — на пути встала женщина. Молодая. Грязное лицо. Плечи босые. Глаза — страх и решимость одновременно.

— Держи. — Она сунула Сове что-то в ладонь. — Жертвенный. Особо смелые им аборты делают. Употреби с пользой.

И исчезла. Исчезла так, как исчезают духи — бесшумно, навсегда.

Сова разжала пальцы — ржавый, кривой нож. Слабость, синяки, адреналин — всё смешалось. Она присела, воткнула лезвие в доску и с хрустом перепилила верёвки. Руки выскользнули на свободу, как змеи из-под гнёта. Глубокий вдох — и словно крылья расправились за спиной.

— Вот теперь я оторвусь… — прошептала она и зарычала, воткнув нож в доску снова — раз, два. Бешено. Яростно. Чтобы почувствовать металл, чтобы прочувствовать злость. А потом — исчезла в лабиринте, как призрак. Осталось всего семь врагов. Семь целей. Семь остановок перед финалом. Женщины не в счёт. Они уже выбрали сторону.

Сова шла — тихо, но с огнём в груди. Возмездие идёт. Оно уже в пути.

Спасский метался. По кругу, как бешеный волк в клетке. Он то подходил к трону — мощному креслу атамана с выбитыми подлокотниками — то отшатывался от него, не в силах сесть. В зале, откуда выветрился шум толпы, осталась только звенящая, удушливая тишина. И она давила. Она душила, будто невидимая петля.

Лжемайор подходил к телу Арушукова, злобно шипел сквозь зубы, как ядовитая змея, наклонялся, будто собирался плюнуть в мёртвое лицо. Потом резко разворачивался к бездыханному отцу Григорию, поднимал руку, будто хотел врезать ему по щеке, но замирал. Рука дрожала. Что-то сдерживало его. Может, остатки веры. Может, страх перед последним судом. А может — просто слабость, которую он не мог себе позволить признать.

Ярость накатывала, волнами, как горячая нефть — чёрная, плотная, удушливая. Но под ней пряталось бессилие. Жгучее, липкое. Константин Семёнович чувствовал, как трещит по швам придуманный им мир. Он строил его из страха, бензина и лжи — казалось, прочно. Но одна девчонка — черт бы её побрал! — выдернула кирпичик, и всё покатилось. Он был на вершине. Бог маленькой империи. Но теперь — только руины, и пыль в зубах.

Часть мужиков — лучшие, лояльные, злые — рванули за бензовозом. Несомненно, это дело рук мальчишки. Того самого. Из Рыбинска. Маленький говнюк с дерзкими глазами и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек сдох бы трижды. Остальные — помчались за бабой.

За той самой сукой.

Он должен был прикончить её у стены. Ещё там. Когда она свалилась с крыши. Но он совершил ошибку. Она - живучая, как чёртова крыса, боевая, как волчица. И теперь она где-то здесь. В его логове. И уже льётся кровь.

Раздался выстрел. За ним стон. Ещё выстрел — и тишина.

Спасского передёрнуло. Он вскинул голову. Ударил по воздуху кулаком. Внутри всё клокотало — страх, злость, унижение.

— Вот же тварь! — прохрипел он. — Эта может испортить всю малину!

Он вспомнил, как она сражалась. Рядом. На крыше. Какое-то дикое равенство проскочило тогда между ними — будто не баба, а противник. Не щенок, а зверь. И Спасский это чувствовал кожей. И злился. И боялся.

Он в бешенстве пнул лавки. Тела Арушукова и Григория с глухим стуком рухнули на доски. Запах мёртвого мяса пополз по залу. Глаза Спасского налились кровью. Он выдернул «стечкин» из-за пояса. Сжал рукоять, как будто в ней была вся его власть.

— Хватит. — прорычал он. Шаг. Ещё шаг. И он нырнул в первый проход лабиринта — туда, где пахло сыростью, женщиной, местью и неизбежной расплатой.

Охота началась. И уже

В памяти Макаренко всплыл лес — не зелёный и ласковый, а глухой, дикий, испещрённый капканами и тенями. По такому лесу её гонял отец, сурово, без жалости, чтобы воспитать охотницу, а не жертву. Здесь лабиринт из досок, конечно, а не лес. Но кое-что общее у них было — запах страха, звук затихающих шагов и бесконечное чувство, будто за каждым углом — смерть.

Этот деревянный склеп, наскоро сколоченный из всего, что под руку попалось, был более знаком её врагам. Но и в этом аду хватало тёмных закутков, слепых углов, узких щелей — мест, где можно затаиться и вцепиться когтями в горло. Здесь каждый метр будто шептал: «Прячься. Жди. Убей.»

Шум шагов разносился по доскам, как барабанная дробь. Стены гудели, каждая щель стонала. Но Сова шла мягко. Она умела. Её вес — ничто по сравнению с медвежьими тушами, что брели за ней, громыхая по лабиринту, будто глухие великаны.

Семь медведей против одной белки… Только белочка — с клыками.

Сначала она бежала, так быстро, как позволяло тело. Главное — оставить между собой и погоней как можно больше слоёв дерева. Потом резко юркнула в боковой проём, прижалась к холодному стояку и замерла. Сердце гулко билось в ушах, но дыхание было ровным — привычка. Она слушала.

Шли. Топот. Скрип. Лязг. Один промчался мимо — мимо! Даже не заглянул. Хотелось рвануть за ним, но… другой звук, сбоку. Едва первый исчез, как второй появился — откуда-то из соседней щели. Этот не поленился: рванулся в её сторону, пистолет — вперёд, как учили.

Но Макаренко не играла по его правилам. Сначала — удар по запястью. Глухой выстрел — в пол. Потом она дёрнула бойца внутрь, как охотник — раненого зверя в яму. Пистолет перешёл в её руку, как будто всегда там и был. Удар в кадык. Хрип. Он всё ещё стоял, шатаясь, но пытался заломить ей руки. Не успел. Пуля пробила ему голову, как перезрелый плод.

Сова выдохнула и шагнула через мёртвое тело, не сбавляя темпа. Пошла следом за первым. Он должен был услышать выстрел. Вернуться. И он вернулся.

Едва она прошла пару шагов по тёмному коридору, прилипнув плечом к стене, как из-за угла грохнул выстрел. Вспышка — на миг осветила перекошенное лицо и злобный блеск глаз. Пуля свистнула рядом, но Макаренко уже была в движении — присела, будто та же белка, и, не целясь, дала три коротких залпа чуть левее угла. Старые доски взорвались щепками. За ними что-то хрустнуло. Тело рухнуло.

Двое. Осталось пятеро.

Макаренко поднялась, не глядя на мертвецов. Лес ещё не кончился. Он только начинался.

Макаренко мгновенно пробежала вдоль стены, не останавливаясь. Каждый звук — как смертельный сигнал. Каждое движение — как последний шанс выжить. Сейчас ей нужно было действовать быстро, сменить местоположение, скрыться в тени, чтобы выстрелы не выдали её точное местоположение. Единственный минус — патроны. Один магазин, и всё, она останется без оружия. Но если постоянно останавливаться, чтобы подобрать пистолеты, можно столкнуться с новым противником лицом к лицу, и это слишком опасно.

Но, как выяснилось, у её тактики был ещё один изъян. Один из охранников затаился, и когда она выскочила прямо перед ним из тёмного прохода, его реакция была мгновенной. Он выстрелил несколько раз, но Макаренко была быстрее, ушла с линии огня так, что тот не успел понять, что случилось. В следующую секунду он открыл рот — в самый момент, когда она выстрелила в него. Боец упал, а девушка, не останавливаясь, перепрыгнула через его тело и, меняя направление, рванула в другую сторону. Преследователи наверняка следовали за выстрелами. Но там её уже не было.

— Твою мать! — Спасский рычал сзади, его голос дрожал от ярости. Видимо, он наткнулся на тела своих людей. — Как это вышло?!

— Она шустрая, — удивлённо произнёс начальник охраны.

— Шустрая-шустрая, — проревел Спасский. — А вы что, без мозгов?! Никогда не стреляли? Соберитесь! Нас четверо осталось!

Тишина. Макаренко уже была далеко, на двадцать метров вглубь вокзала, среди запутанных коридоров. Наконец, она упёрлась в глухую стену. Здесь здание заканчивалось. Тогда она пошла по часовой стрелке, стараясь не отходить от стены. Это привело её в более просторное помещение, где пахло самогоном, стояли длинные столы и стеллажи, забитые бутылками с мутной жидкостью. Если бы Сова знала это место лучше, она бы сразу поняла — попала в мастерскую отца Григория, где тот варил самогон.

Макаренко так увлеклась изучением бутылок, что чуть не столкнулась с начальником охраны — Фёдором. Он выскочил из-за угла и тут же открыл огонь. Лишь благодаря молниеносной реакции девушка успела пригнуться, и пули прошли прямо над её головой. Осколки разлетелись фонтаном вокруг, бутылки лопались, вонючая жидкость хлынула на неё.

Макаренко перекатилась вбок, стараясь избежать смерти, и щелчки пустого пистолета дали ей понять — боезапас исчерпан.

Так, нужно срочно думать. Мысли метались, тело от усталости начинало сдаваться, но Сова знала — если она сейчас не сработает быстро, всё закончится. И не только для неё. Фёдор в это время пытался сменить магазин, наклоняясь, чтобы найти её под столом. Макаренко не раздумывала — она подкатилась к нему, резко распрямив согнутые ноги, сбила его с ног. Фёдор упал, его голова с глухим стуком ударилась об стол.

Девушка уже готова была нанести смертельный удар, но в этот момент из другого прохода вбежал ещё один боец. Он чуть не споткнулся о своего начальника, но вовремя перепрыгнул его. Сова успела схватить автомат и метнула его под ноги нового противника. Мужик запутался в оружии, потерял равновесие и грохнулся на пол. Однако, он мгновенно перекатился на спину и начал бороться с путами. Сова готовилась

Сова не теряла времени. Она прыгнула через бессознательного Ковыля, как кошка, и с силой впечатала сапог в лицо второго бойца. Мужик взвыл, откинулся назад, но она не дала ему времени прийти в себя. Ещё несколько ударов — быстрых, жёстких, безжалостных. И только когда тело затихло, она уже собиралась подняться, но тут начальник охраны очнулся и схватил её за ноги.

Сова яростно дёрнула их, но его хватка была крепкой. Ярость вспыхнула внутри, и вот в руке уже оказался ржавый нож. Она полоснула Ковыля по шее, чувствуя, как лезвие разрезает плоть. Брызнула алая кровь, и мужчина, с ужасом схвативший горло, открыл рот, пытаясь вдохнуть. Но звука не было, как будто он пытался вдохнуть под водой. Наконец, его руки разжались, и Сова оказалась свободной.

Но едва она успела нырнуть в тёмный коридор, как раздались выстрелы. Пули пробили деревянную стену, разлетаясь щепками. Сова вовремя пригнулась, и её лишь осыпало осколками. Адреналин захлестнул её, сознание мелькало картинками, а боль, как и туман в глазах, не прекращалась.

«Чёрт! Так и не выжить! Тех двоих убила, а Спасский ещё в игре. В голове стучит, в глазах темнеет… быстрее, Сова, быстрее!»

Она не побежала. Вместо этого подпрыгнула и с разгона со всей силы опустилась на пол. Шум походил на звук падения, и бандит, стреляя, подумал, что тело девушки уже на полу. Он бросился вперёд, выскочив за угол, где, как ему казалось, её бездыханное тело должно лежать. Но его встретила Сова — живая, яростная, готовая на всё.

Доверясь инстинкту, она прыгнула навстречу, выбила у него из рук автомат. С хрустом сдвинула его челюсть ногой, а потом, воспользовавшись моментом, пнула его в живот. Мужчина отшатнулся и упал, его спина ударилась о стол, на который свалился остаток большой бутылки. Осколки торчали, как зубы какого-то чудовища из лесов Вологды. Позвонки противника хрустнули, а его тело затихло через несколько секунд.

Макаренко оглядела поле боя, оценивая потери. Ещё минус три. Отлично. Но всё ещё оставался атаман. Против него она предпочла бы оружие. Патроны — это гораздо мощнее её рук, и они убивают на расстоянии. Рукопашная с таким умелым здоровяком была бы её последней ошибкой. Она уже потратила почти все силы, а новая схватка окажется фатальной.

Только девушка шагнула к автомату, застрявшему под телом Фёдора, как раздался злой, холодный голос Спасского. Он выскочил из коридора, замер, уставившись на неё своими бесцветными глазами.

Макаренко поняла — теперь об автомате можно забыть. Теперь вопрос стоял только в том, чтобы выжить. Спасский уже поднимал пистолет. Девушка рванула вперёд, метнувшись за доски, успев скрыться почти вовремя. Почти. Она услышала выстрелы и ощутила резкую боль. Пуля пронзила её плечо.

«Чёртова тварь!» — мысленно прокляла Сова. Кровь хлынула на руку, она отдёрнула её и увидела липкую красную ладонь. Боль рвалась изнутри, но девушка не остановилась.

Не время падать, не время сдаваться. Она рванула вперёд, скрываясь в тени. Сейчас главное — уйти, исчезнуть, спрятаться. Выжить.

Спасский зло сжал губы, когда девушка опять ускользнула. Эта чертовка снова исчезла, как призрак. Без оружия — значит, она не рискнёт стрелять в ответ, но тьма и этот чёртов лабиринт коридоров теперь её союзники. Женщина — как змея, готовая в любой момент нанести удар. Он ощущал, как она скрывается где-то в тенях, готовая к атаке.

Мужчина глубоко вдохнул, вдыхая густой запах самогона. Он схватил палку, оторвал от одежды мёртвого охранника тряпку и вымочил её в разбитой бутылке с самогоном. Поджёг факел и шагнул в полутьму коридора, заставляя пламя освещать каждый поворот, каждый угол.

— Ты! — его голос звучал громко, нарушая тишину. Он медленно двигался по коридору, раскалённый факел освещал его лицо, а пламя плясало по стенам. — Ты сорвала мои планы, нарушила естественный ход событий, порядок, который я создал! Я хотел лучшего для этого мира, но всегда есть те, кто идёт против. Они — как камни, упавшие в реку. Вода их огибает, но они застревают, и так и остаются, мешая всем! Так вот, ты, дорогая моя, подвинешься, хочешь ты того или нет! Это мой дом, это мои люди, это мои планы! Ты ничего не можешь с этим сделать!

— А это моя месть! — ответили сверху. Голос девушки был полон решимости, а в следующую секунду она обрушилась на него с высоты, выбив из его рук и факел, и пистолет. В полутьме любой человек с огнём — как на ладони. Как он мог забыть, что стены не достроены до самого потолка? Она сидела где-то на стене, поджидая момент, а теперь, прыгнув вниз, ударила с такой силой, что он не успел даже среагировать. Пистолет и факел вылетели из его рук, огонь погас, и наступила темнота. Только изредка светило тусклое серое утро через щели в стенах.

Кривой и ржавый нож легко вошёл в его грудь, и Спасский с удивлением ощутил, как его внутренности пронзает невыносимая боль. Она наполнила его, а в глазах замелькали тёмные пятна. Он пытался вдохнуть, но воздух не шёл. Грудная клетка словно сжалась, не давая вдохнуть.

— Ты... Ты пришла и уничтожила меня… — прохрипел он, его глаза наполнились болью и растерянностью. В груди была пустота, которую он не мог заполнить.

Сова презрительно кивнула, ощущая холод металла в руках, но не испытывая сожаления. Она повернула нож в ране, и Спасский издал ещё один нечеловеческий стон. Его тело теряло силы, он начал оседать, но она не отпустила его.

— Ты со своим порядком оказалась сильнее меня с моим! — рыкнул он, хотя каждое слово давалось с трудом. Его голос звучал всё слабее. — Ты всё уничтожила!

— Я уничтожила тебя, мудак! — выплюнула Сова ему в лицо, её

— Нет! — его голос дрожал, но в глазах горела злость. Кровь потекла с уголков его губ. — Ты уничтожила всё, что я строил, всё, что я здесь создавал!

— Ты? — насмешливо перебила его Сова, её взгляд был полон презрения. — Создавал? Не смеши меня!

— Не смешу... — он с трудом пытался говорить, его губы почти не шевелились. С каждым словом его сила угасала, а тело уже опиралось на девушку. — Я хотел... я объединил всех!

— Убийствами? — Сова усмехнулась с горечью. — Ты серьёзно?

— Таков порядок! Мой порядок! — Спасский выпалил эти слова с горящими глазами, будто его жизнь зависела от этих убеждений. — И он бы… этот порядок… избавил всех вокруг… от… от… смертей.

— Сомневаюсь, — холодно мотнула головой Сова, её голос был как лёд. — Но вот что главное... Твой порядок меня не устраивает! А вот мой… вполне! И в нём таким отродьям, как ты, нет места! Понял, мразь?!

Спасский застыл. Его глаза расширились, губы подрагивали, он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле, как камень. Он был загнан в угол, и эта жестокая реальность была для него невыносима. Но Сова не дала ему ни шанса.

— Никакого милосердия! Никакой жалости! — её взгляд был беспощаден, а в руках нож — как символ окончательной расправы. С такими, как он, надо действовать без колебаний. Она не была здесь для прощения, а только для того, чтобы поставить точку в этой истории.

Сова с силой выдрала ржавый нож из груди Спасского и с яростью воткнула его обратно несколько раз. Его тело закачалось, его глаза потемнели от боли и последней, бесполезной ярости. Когда он упал, посеревший и обескровленный, его слабеющий голос едва слышно произнёс:

— Ты… Ты уничтожила меня…

Сова, не отворачиваясь, прошептала, её слова были полны решимости и холодной уверенности:

— Возьми его, Лука! И никогда-никогда не отпускай в этот мир! Он недостоин!

— Как скажешь, — донёсся голос из мрака.

Сова стояла, измотанная, весь её взгляд был направлен на Спасского, который, казалось, так и не мог понять, как он оказался здесь, у её ног. Боль была везде, но в душе было спокойствие — наконец-то она сделала то, что должна была сделать.

— Воды! — её голос едва слышался, она еле держалась на ногах, каждое движение давалось с усилием. Она чувствовала, как силы её покидают. Хочется лишь одного — лечь и забыться в долгом, исцеляющем сне. Но в душе было другое чувство — торжество мести. Она держалась за это, как за спасение. Она отомстила за отца.

Но ещё одно было в её мыслях. Она не знала, что случилось с Русланом. Эта неизвестность терзала её, но сил узнать правду не было. С каждым вздохом её тело ослабевало, и вдруг, как только она почувствовала, что теряет сознание, её силы иссякли. Она рухнула прямо на тело Спасского, отдав последнюю порцию энергии. Спокойствие пришло, но очень поздно.

Через несколько минут, когда всё стихло, из-за углов лабиринта вышли девушки. Они осторожно подошли, увидев, что на вокзале больше нет никого, кроме них, и понесли Сову в главный зал.

Глава 20. Люди

Вовк Соколов, задыхаясь от боли, громко кричал, когда местный врач — Антон Павлович Алфёров — промывал и перевязывал его глубокую рану на боку. Каждое движение вызывало новую волну адской боли, и несколько раз мальчик терял сознание, как будто его тело не выдерживало этой пытки. Но когда мучение наконец закончилось, острая боль стала постепенно угасать, оставляя только тяжесть и жгучий дискомфорт.

Сквозь пелену боли и усталости Вовк попытался приподняться, но врач, не дав шанса встать, резко прижал его плечи к койке, строго предупредив:

— Лежи, Вовк, иначе разбередишь рану.

Он держал его несколько секунд, пока не убедился, что мальчик больше не будет пытаться встать. Когда Алфёров наконец отпустил его и начал складывать инструменты в свою пузатую коричневую сумку, Вовк, несмотря на слабость, снова попытался заговорить.

— Доктор… — его голос едва звучал, словно он пытался изыскать для этого последние силы. — Сколько мне осталось? Пара деньков-то есть?

Алфёров замер, прекратив протирать окровавленный скальпель. В его глазах промелькнуло недоумение, и он на мгновение задумался. Не знал, как ответить. С другой стороны, обмануть мальчика было бы проще, но… он знал, что не может.

— Антон Павлович, скажите правду, — Вовк повторил, его глаза были полны отчаяния и даже какой-то мрачной решимости. — Мне это важно…

Врач несколько секунд молчал, затем отложил скальпель, повернулся к пациенту и, найдя его слабую руку в полутьме, сжал её. Он собирался с духом, стараясь найти правильные слова, но на самом деле уже знал, что сказать. Наконец, он выдавил:

— У тебя два-три дня, не больше. То, что я зашил раны, ничего не даст. Они слишком глубокие, а когти хоря невероятно грязные. Либо гангрена, либо заражение крови. Судя по цвету и запаху гноя, ничего хорошего.

Вовк, не давая врачу времени закончить, сразу переспросил:

— Значит, два-три дня? — Его слова прозвучали, как будто он уже услышал дату своей смерти, и это было горьким откровением. Алфёров тяжело вздохнул, сжал его руку сильнее, а затем мягко ответил:

— Может,

Он встал и начал собираться быстрее, не зная, что ещё сказать.

— Спасибо, Антон Павлович. Вы мне очень помогли, — слабо проговорил Вовк. Несмотря на тяжесть от болезни, в его голосе звучала благодарность, которая контрастировала с безысходностью, что окружала его.

— Не за что, Вовк, если чего… — Врач замешкался, неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, как завершить фразу. — В общем, я так или иначе приду завтра.

— Хорошо, — кивнул мальчик, не отрывая глаз от врача. — Я буду ждать.

Когда дверь кунга закрылась за доктором, Вовк вытащил из-под подушки кусок вяленого мяса, которое он скрывал. Его взгляд был пустым, но внутри кипела борьба. Он не мог оставить всё это в прошлом, зная, что время уходит. Положив мясо на стол, он тихо позвал:

— Каин! Каин!

Из темноты, словно воплощение ночных кошмаров, вынырнул большой красно-чёрный паук, его восемь лапок зашуршали по шкуре, укрывающей мальчика. Паук двигался быстро, точно знал, куда направляется. Он подошёл к протянутой руке Вовка, тёрся о неё своим волосатым телом, а затем хищно раскрыл свои хелицеры, остриё которых блеснуло в тусклом свете. Он впился в мясо и стал с жадностью отрывать от большого куска маленькие кусочки. Вовк молча наблюдал за этим процессом, чувствуя, как в его душе растёт что-то тёмное и опасное.

Когда паук наконец наелся и успокоился, свернувшись в ладони мальчика, тот осторожно продолжал его гладить, пальцы скользили по шерстистому панцирю, а мысли Вовка унеслись далеко в будущее.

— Завтра решающий день, Каин, — тихо сказал мальчик. Его голос звучал, как предсмертный шёпот, словно он уже был частью той страшной судьбы, что его ожидала. — Приедут братья, будут мстить за меня, нам надо им помочь: принести огонь в точно рассчитанное место.

Вовк замолчал, поглощённый воспоминаниями. В голове вновь всплыли сцены из прошлого — бункер, Кизляк, двадцать пять братьев. И, что важнее всего, — пустота. У детей никогда не было ни мамы, ни папы. Всё, что у них было — это братство, которое они сами себе создали. Но теперь он знал, что нужно делать. Знал, как управлять не только людьми, но и всеми существами, что стоят на его пути. Кинуть их на битву, направить их волю, как можно глубже проникнуть в сердца.

— Тебе, Каин, предстоит завтра очень важная миссия. А я тебе помогу. — Вовк говорил это, как будто предсказывая неизбежную смерть. В его сознании промелькнула яркая картинка: паук, ползущий в логово зелёных, несущий огонь. Но он знал, что это будет стоить жизни им обоим. Каин погибнет от прямого воздействия, а он... Он погибнет от усилия, которое вложит в управление этим маленьким храбрым существом. Но, несмотря на всё, мальчик не сомневался в правильности своего выбора. Это было необходимо для его братьев. И он принял это.

Он продолжал гладить паука, чувствуя, как его разум и тело синхронизируются с этим существом. Каин был готов. Вовк закрыл глаза, почувствовав, как мысли скользят на восток, к Виту и Ю, которые искали двадцать шестого брата, и обратно — к Рыбинску, в логово зелёных. Все расстояния были рассчитаны, каждый шаг был продуман, каждый момент имел значение. Каин должен выдвигаться сейчас, иначе они не успеют.

Вовк снова сконцентрировался, но внезапно его прервали. Открылась дверь кунга, и кто-то вошёл. Мальчик безошибочно понял, кто это, даже не нуждаясь в свете.

— Здравствуй, дядя Кир, — прошептал Вовк, его голос был едва слышен, сливаясь с тишиной ночи. Глава города и отец Ю некоторое время молчал, привыкая к полутьме чужого дома.

— Спасибо, Вовк, — наконец заговорил Смирнов, его голос был наполнен усталой благодарностью. — Анализ театра боевых действий показал, что ты — главное орудие, которое уничтожило последнюю волну наступления…

— Дядь Кир, забудь! — перебил мальчик, его голос едва держался. — Да и ещё ничего не уничтожено.

Смирнов чуть замолчал, как будто не знал, что добавить. Он пытался успокоить себя, пытаясь найти в своих словах что-то, что могло бы поддержать мальчика. Но Вовк продолжал говорить с таким отчаянным спокойствием, что Кир ощущал всю тяжесть этих слов.

— Во всяком случае, это сдержит новые нападения как минимум до весны, — продолжал отец Ю. — Мы на такое количество времени и не рассчитывали! Теперь можно серьёзно подготовиться, прежде… Хм… Жаль, конечно, что некоторые нас покинули. Их сила и ловкость не помешали бы нам, а наоборот… Очень жаль, что моя дочь и твой брат нас оставили!

— Дядя Кир, — резко прервал Вовк, его слова звучали, как будто мальчик вырывал их из самого сердца. — Ю скоро вернётся, и Вит — тоже.

Смирнов замер, не успев выговорить свой вопрос. Он почувствовал, как слова мальчика, с таким трудом сказанные, словно сопротивлялись ему, как если бы каждое слово было тяжёлым грузом.

— Правда? — вырвалось из Киры, и его голос был полон сомнений. Потом, как-то обиженно и даже по-детски, он добавил: — Зачем же? Поиздеваться?

— Помочь, — серьёзно возразил Вовк, и Кир понял, что в этом ответе не было ни капли шутки. Тон мальчика был тяжёлым, болезненно ясным. Врач рассказал Смирнову о смертельных ранах Вовка, и этот факт уже больше не оставлял сомнений. — Они и уехали-то только для того, чтобы привести помощь.

— Правда? — снова спросил Кир, но теперь уже в его голосе слышалась не просто забота, а настоящая тревога. — Но я думал...

— Все мы часто ошибаемся, — слабым голосом ответил Вовк. Его слова казались тяжёлыми, как камни, с трудом падающие на дно души. Он молчал несколько секунд, пока Глава не

Мужчина, видя, как тяжело Вовку, сам почувствовал, что что-то должно быть сказано. Это не просто разговор. И когда Кир сжал руку Вовка, будто интуитивно ощутил, что мальчик должен сказать нечто важное. И Вовк продолжал:

— А некоторые… некоторые слишком горячи, чтобы спокойно объяснить, что хотят сделать. Мы же не люди, — он выдохнул, и это слово звучало так горестно, что даже Кир замолчал на мгновение. — Ты знал, что Вик нам не отец?

Смирнов опешил, его взгляд метнулся к мальчику, и он прошептал:

— Да.

Вовк замер, не веря ушам. Он будто не ожидал такого ответа.

— Не пугайся. Это нетрудно понять, если внимательно смотреть. Вы с ним совсем не похожи. Но это же не главное? Так? Он вам всё равно отец…

— Да нет же! — возразил мальчик, его голос был полон возмущения. Он пытался донести до Кира важность своего понимания. — Он не может быть нам отцом, потому что мы — не люди! Мы — отроди!

Смирнов внезапно перебил его, голос стал резким и твёрдым:

— Прекрати! Я вот тоже не отец Ю, и что? Да-да, взял маленькой в брошенном кунге, совсем одна была, как волчонок, голодная и испуганная. Вырастил. Я ей не родной, но разве она мне не дочь? Разве я не заботился о ней? Не беспокоился? Нет! Она моя дочь! И я вправе на неё сердиться, как на дочь, и ругать, потому что… люблю! Так и ваш Вик… Он был таким же отцом вам, как и я для Ю! Понятно?

— Но мы — не люди, — грустно повторил Вовк, его слова звучали глухо, словно тяжёлый, невидимый груз сдавил его грудь.

Кириллу на миг показалось, что эта фраза была не просто признанием, а настоящим отчаянием, сквозь которое проступала боль. Но, не желая мириться с тяжестью слов, он отмахнулся:

— Да не гони! — воскликнул он с лёгким раздражением. — Я че, по-твоему, не вижу? Люди вы. Самые настоящие люди! И получше некоторых, сдаётся мне, будете.

Эти слова прошли сквозь Вовка, и хотя они были сказаны с такой непринуждённостью, мальчик почувствовал в них нечто большее — искренность. Они как тёплый свет в комнате, поглощённой тьмой. В груди мальчика разлилось тепло, и на какое-то мгновение он снова ощутил себя живым. Это был тот уют, который часто окружал его с Витом и Виком — уют в их маленьком, но важном мире, где каждый был готов за другого отдать всё, что у него есть.

— Они вернутся завтра. И им обоим нужна будет твоя помощь. Я бы попытался сам, но… боюсь, могу прямо сейчас… могу умереть.

— Им помощь нужна? — переспросил Кир, явно не веря ушам. — Почему?

— Они решили разобраться с зелёными. И если им не помочь, погибнут. А если они погибнут, то и Ледяному городу недолго…

Смирнов снова замолчал. Вопросы, что бурлили в его голове, казались сейчас пустыми и незначительными. Он как будто не мог понять всего, что говорил мальчик, хотя осознавал, что это может быть важным. Его мысли метались от дочери и подстерегающих её опасностях, до горя и страха, которые не отпускали его.

— Ю? Вит? Они что? — всё ещё не веря словам мальчика, переспросил Кир. Было ясно, что его больше волнует судьба дочери, чем судьба города. — Умрут? Но как?

— Просто поверь, Кир, — еле слышно попросил Вовк. — Я же спас город?

Кир застыл, не зная, что ответить. Он ещё не осознал всю тяжесть ситуации, но в глазах мальчика было что-то такое, что заставляло его принимать всё, что он говорит, на веру. Мужчина молчал несколько мгновений, потом произнёс с растерянностью, словно искал спасения в этих словах:

— Э-э-э… — Кириллу не хватало уверенности, он как будто не знал, что ему делать. — И что делать?

— Помочь, дядь Кир, помочь, иначе всё…

В этих словах Вовка было что-то, что невозможно было проигнорировать. Это было не просто обращение за помощью. Это было предсказание, от которого невозможно было отвернуться.

— Но как? Они же уехали и ничего не сказали!

Вовк сжался, и в его глазах промелькнула решимость. Он был готов к этому разговору, даже если это будет его последняя просьба.

— Главное — сделай, что я скажу. И ты всех спасёшь.

— Точно? Ты не ошибаешься? — Кириллу казалось, что он становился совсем маленьким, как в тот момент, когда он впервые принял на себя ответственность за Ю. Он чувствовал, что этот момент был важным, решающим, и сам по себе он уже стал частью чего-то великого. Вовк, несмотря на свою слабость, сжал руку мужчины и сказал с тихой настойчивостью:

— Я же спас сегодня город? — и, несмотря на свою усталость, ещё раз взглянул на Кира, не отрывая взгляд. — Теперь твоя очередь, дядь Кир. Ты сделаешь, что скажу? От этого зависят жизни…

— Я сделаю, Вовк, сделаю… — Кирилл Викторович произнёс это так горячо, что казалось, весь его страх исчез, и на его месте появилась уверенность, как у того, кто принял на себя бремя целого мира.

И в тот момент, когда он произнёс эти слова, он знал, что мальчик оказал на него влияние, непостижимое, но сильное. Он понимал, что не может просто отступить — что Вовк доверяет ему, и он не имеет

***

Бронированный бензовоз «Марал» с цистерной на сорок тысяч литров бензина плавно набирал скорость. Когда-то, лет двадцать назад, этот тяжёлый монстр был быстрее, но теперь, с навешанной на цистерну «бронёй» из ржавых листов железа и арматуры, он стал настолько тяжёлым, что двигатель еле справлялся с нагрузкой. Но апгрейд был неизбежен. Когда-то грозная банда нефтяников устраивала рейды на соседние районы, и бензовоз был самой защищённой единицей. Без бензина ни одна машина не смогла бы вернуться назад, и поэтому его укрепили до уровня неприступной крепости. Тягач теперь представлял собой нечто устрашающее — с ковшом от бульдозера, который мог пробивать любые преграды, с броней, прикрывающей цистерну, и с защищёнными колёсами, способными выдержать удары. На крыше были устроены огневые точки, готовые к любым неприятностям. А неприятности, как всегда, поджидали где-то рядом.

— Эй! Полегче! — воскликнул Вит, когда тягач с грохотом протаранил ржавый автомобиль, беззаботно расположившийся поперёк дороги.

— Не сцы, пацан! — ответил Михайлов с ухмылкой, явно находя в происходящем какое-то потешное удовольствие. Он так крутанул руль, что ржавый автомобиль, стоявший на пути, с грохотом отлетел в сторону, а сам «Марал» продолжил свой путь, не замедляя темпа. Мужчина с довольным видом подпрыгнул на кресле, словно испытывая свою машину на прочность. — Этот «танк» и не такие препятствия возьмёт.

— Полегче, говорю! — повторил Вит, его голос звучал угрожающе. Он приставил пистолет Руслана к виску мужчины, не отвлекаясь от того, что происходило на дороге. Дети, не теряя времени, уже распаковали рюкзак, вытащив необходимые патроны. Михайлов покосился, но продолжал улыбаться, явно не испугавшись. Он мотнул головой, снова поворачивая руль с явным намерением столкнуть с пути машину.

— Пацан, я с вами, не видишь? Чего бояться? Если вдруг вернусь к банде, мне всё равно смерть. — Мужчина снова кинул на них свой взгляд с улыбкой, но она уже не казалась такой искренней.

— Вот и рули… — бросил Вит, убрав пистолет от головы мужчины, но не убирая его с поля зрения. — Э-э-э… подальше от банды.

— Да еду-еду, — мужчина слегка обиженно ответил и добавил: — меня Сергей зовут. Вот тут развилка будет, шоссе влево, к Рыбинску, а если на мост через Волгу, то там…

— На мост? — переспросила Ю, сидевшая с Русланом у правого окна «Марала». — Заманим туда машины нефтяников, подорвём бензовоз, и мост рухнет, и…

— Нет, — решительно покачал головой Вит.

— Нет? — Ю удивлённо взглянула на мальчика, не понимая, почему он отверг такой план. Все молчали, ожидая от Вита какого-то объяснения, но тот уже смотрел вперёд, глаза его горели.

— Нет, — снова повторил Вит, — у меня план покруче. Едем в Рыбинск!

Ю воскликнула, недоумевая от его решения.

— Но Вит! — возмутилась она. — Если нас нефтяники не догонят и не остановят, то мы приведём их прямо к Ледяному городу. Они же…

— Придётся защищать бензовоз! — возбуждённо сказал Вит, не отвлекаясь от дороги, как будто уже знал, что всё должно будет пройти так, как он хочет. Он повернулся к детям, его глаза блестели. — Мы залезем на бочку и будем отстреливаться! Но бензовоз надо довезти до Рыбинска!

— Да зачем? — спросила Ю, не понимая, на что Вит рассчитывает.

— Зелёные! — ответил Вит, и в его голосе звучала решимость, как будто всё, что он говорил, было уже предначертано. Ю, кажется, поняла сразу. — Это наш единственный шанс уничтожить их и навсегда освободить Ледяной город от этих тварей. Этот бензовоз — ключ.

— Но… — Ю продолжала неуверенно хмуриться, явно не согласная с планом, но в её голосе уже появилась тревога. — Чем нам защищать эту бочку? У меня винтовка, у тебя калаш, у Руслана — пистолет! И патронов… мало. За нами погонится половина нефтяников! Машин двадцать…

— Больше, — скептически добавил Сергей, его взгляд был не менее мрачным. — Погонятся почти все. Ну, кроме охраны и женщин, естественно. Но все остальные точно. Полагаю, будет машин тридцать-сорок — с автоматами и крупнокалиберными пулемётами. Стрелять по цистерне они не будут, но по вам — вполне. Будете как в гнезде, а оружие их просто разнесёт.

— Будем держать их на дистанции, — сказала Ю, уверенно поглаживая снайперскую винтовку. Её лицо стало серьёзным, будто она уже готова к бою. — Но если мы это сделаем, то точно приведём их к городу.

— Не к Ледяному, а к Рыбинску, — сказал Вит с ледяной решимостью, его глаза сверкали ярким огнём. — Рыбинск пустой, да и важнее всего другое. Мы уничтожим зелёных.

Ю снова задумалась, но Вит уже знал, что не отступит. Он повернулся к Руслану, который стоял чуть в стороне, явно сомневаясь в себе.

— Тогда зачем вам я? — тихо спросил Руслан, его голос был полон сомнений. — Если нас убьют… какой смысл?

— Смысл всегда в том, чтобы выжить, — хмуро ответил Вит, его глаза были устремлены на дорогу, и он будто прощался с тем, что ещё недавно казалось относительно безопасным миром. Он перевёл взгляд на всех, ожидая от них решения. — Ну что, спасём целый город?

Все кивнули, и даже Сергей. Поняв, что уже не может вернуться в свою банду, он остро почувствовал желание присоединиться к рыбакам и охотникам. А может быть, это было просто желание снова быть частью чего-то настоящего?

— Оставайся здесь, — сказал Вит, передавая пистолет Руслану и кивнув на водителя. — Если будет брыкаться, можно шмальнуть куда-нибудь по плечу или ноге… не больше.

— Да не надо! — недовольно воскликнул Сергей. — Я же сказал, что с вами!

— Ладно, — нехотя помотал головой Вит. — Крикнешь, когда будет табличка «Рыбинск». Как только въедешь в город, начинай ускоряться.

— Зачем? — удивился Сергей.

— Потом объясню, — ответил Вит, его лицо снова стало решительным и сосредоточенным.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Сергей, вновь крутанув руль. С треском и грохотом «Марал» протаранил ржавую маршрутку, как будто сам мир требовал избавиться от всего прежнего, от хлама, что заполонил дорогу. — Я их всю жизнь ненавидел, — зачем-то добавил мужчина. — Эти маршрутки. Вечно стоишь на одной ноге, ни вздохнуть, ни сдохнуть не дадут, а как выходить, так приходится полсалона на руках выносить, никто ведь не уступит…

Руслан невольно приподнял бровь, но не ответил. Он молча следил за происходящим, размышляя о том, что не всегда смысл слов совпадает с их истинным значением.

— Рус, — сказал Вит, не обращая внимания на болтовню Михайлова, — просто сиди и присматривай за Сергеем. Мы с Ю будем наверху. — Он указал наверх, а потом, взглянув на Руслана, добавил: — Твоя задача — доехать до брата в любом случае. Даже если с нами – мной и Ю – что-то случится. Хорошо?

Руслан кивнул, хотя в его глазах всё ещё оставались вопросы. Он чувствовал себя не в своей тарелке, но теперь, с пистолетом в руке, ему стало чуть спокойнее. Он не понимал, зачем ехать к этому неизвестному брату, но был благодарен Виту и Ю за шанс для Совы.

Но что за брат? И где он был раньше? Что он скрывает? Руслан знал, что ответы придут со временем, и, возможно, вместе с ними он поймёт, что за шрамы скрыты под его одеждой. Он сжал пистолет и посмотрел в окно, сквозь холодный, зимний воздух, что отчётливо вырисовывал дорогу, покрытую льдом, и серые развалины вокруг. Молча он подумал, что когда-то эта дорога должна была куда-то вести. Сейчас же она казалась бесконечной.

Тем временем Ю и Вит открыли люк и вылезли в январский холод, встречая его, как старого знакомого. Мир вокруг был пуст, он вымер, и не существовало ни праздников, ни радостей, только холод и постоянная борьба за выживание. В их глазах больше не было места для иллюзий. Новый год здесь никто не отмечал, и, кажется, не было смысла отмечать какие-то непонятные праздники, когда всё старое уже ушло.

Острый порыв ветра ударил в их лица, но дети лишь натянули горнолыжные очки и перепрыгнули с кабины на цистерну. Металлический помост под ногами звенел, когда они двинулись по нему. Вит и Ю, словно опытные разведчики, взобрались на высоту, с которой открывался отличный обзор.

— Будет сложно их удержать, — сказала Ю, оценив количество патрон, которые оставались в её винтовке. — У меня всего десять патронов в магазине. Да и трясёт тут так, что я ни в кого не попаду. А у них, как сказал Сергей, половина машин с листовым железом вместо стёкол — только щёлки для глаз. Я не знаю, как их остановить.

— Не надо останавливать, — ответил Вит, его голос был спокойным, но решительным. — Нам нужно задержать их. Всего два часа езды, не больше. Если хотя бы час они будут позади, то следующий час они будут штурмовать «ежа». — Вит кивнул на острые металлические штыри, приваренные к цистерне. — Как только начнут подъезжать, стреляй в водителя, припугни их. Отступят на время, но, когда подтянется остальная часть, они всё равно начнут лезть к нам. Мы на выгодной позиции. Три автоматных рожка и пики из арматуры. Главное, что стрелять в нас они не станут — цистерна им нужнее.

— Это точно, — хмуро протянула Ю. Хотя для Вита всё казалось простым и прямолинейным, она знала, что нефтяники сделают всё, чтобы заполучить цистерну с бензином. Для них это она ценнее, чем жизнь. — Пулемёты, конечно, они не будут применять, но с калашами-то кто им помешает? Цистерна бронированная, но это не гарантирует, что мы доедем живыми.

— Надеюсь, что не станут, — ответил Вит, его голос был твёрд и уверенным. — Нам нужно довезти её до логова зелёных. Это главное.

Ю тихо вздохнула, поджав губы.

— Значит, можем и не доехать. — Она снова взглянула на Вита. В его глазах, отражённых в её очках, она увидела ту же решимость, что и всегда. Но на этот раз ей показалось, что он стал ещё привлекательнее. Мальчик с автоматом в руках, а вокруг — белое и ржавое, пустое. Он кивнул, а потом, внезапно притянув её к себе, поцеловал.

Ю ничего не сказала. Она просто прижалась крепче, понимая, что он хотел этим сказать. В этом поцелуе не было слов, только одно молчаливое послание: «Я тебя люблю!»

Когда они оторвались друг от друга, всё вернулось на круги своя. Неловкость исчезла, как утренний туман. Ю отстегнула магазин и задумчиво взглянула на патроны, а Вит продолжал расставлять пики вдоль бортов гнезда, занятый своим делом. Время будто остановилось.

— Едут! — наконец сказала Ю. Вит повернулся и взглянул назад. Бензовоз только что выехал за город и увеличил скорость. Позади появилось около десяти машин, виляющих по дороге, как будто все водители сошли с ума. Точно вот-вот столкнутся,

— Машин мало, — хмуро сказал Вит. — Наверное, это первые, что успели вывести из гаражей. Остальные подтянутся позже. Стрельни-ка по кому-нибудь у пулемёта, — предложил он, его глаза блеснули. — Нам всё равно, где будет труп — в машине или на цистерне. Пусть хотя бы не так нагло себя ведут.

Ю тщательно прицелилась. Цистерна прыгала на неровной дороге, её качало из стороны в сторону. Расстояние между ними и преследователями стремительно сокращалось, и вот, наконец, они оказались в пределах ста метров. Девочка нажала на спусковой крючок. Пулемётчик на первой машине свалился, его голова качнулась от пули. Тотчас же абордажник, сидящий за кабиной, забарабанил по стеклу, призывая водителя сбавить скорость — не хотел он быть следующим. Остальные машины, испугавшись, сразу же отстали, понимая, что случилось с первым.

— Молодец, — похвалил Вит, похлопав её по плечу. — Будут держаться на расстоянии, пока остальные не подтянутся. А потом нападут. Но теперь у нас есть время. — Он оглянулся и, заметив несколько баклажек с водой в кабине, продолжил: — Слушай, я там видел две пластиковых цилиндрических канистры. Может, возьмём, они пригодятся.

— Иди, — коротко кивнула Ю и, когда Вит ушёл в кабину, сняла очки. Она не могла сдержать слёз. Это была не просто усталость или тревога — это была боль. Боль от того, что между ней и Витом не было «первой взрослой ночи», как она всегда мечтала. Девочки постарше, которые уже пережили этот момент, говорили, что в такие ночи между людьми рождаются невероятные чувства, что это было бы нечто особенное. Ю знала, что её ждёт что-то другое — вместо радости замужней жизни, ей суждено испытать экстаз последней битвы. Да, битва за Ледяной город должна была стать её испытанием.

Она быстро натянула очки обратно, стараясь скрыть слёзы. В это время Вит, уже в кабине, поднял канистры с водой и прошёл вдоль бортов. Он полил их содержимым, и холодный ветер, обдувающий цистерны, сразу же сделал своё дело — ледяная корка покрыла не только цистерну, но и часть торчащих прутьев. Ю знала, что нефтяникам будет сложно забраться наверх, а им самим предстоит немало мучений. Бой только начинался.

И вот они снова появились. Вит повернулся и ахнул. К десяти машинам преследователей присоединились ещё тринадцать. Рёв моторов становился всё громче, а облако снега, поднятого колёсами, всё больше закрывало путь.

— Мы с ними точно не справимся, — сказал Вит, его голос был полон усталости и сомнений.

— Точно, — согласилась Ю, отворачиваясь, чтобы скрыть свои чувства. В груди было пусто. Она уже понимала, что бой будет не равным.

— Стрельни в этого наглеца, — Вит указал на бежевую «Тойоту», которая начала ускоряться. — Если немного потянем, сможем пройти и без драки.

Ю прицелилась. Но «Тойота» виляла так, что девочка не могла точно попасть. Лобовое стекло скрыто железом, и только щёлки под глаза оставались уязвимыми. Стрелок в кузове прятался, не показываясь. Ю пыталась выцелить колёса, но на них были металлические щитки. Она не знала, как попасть.

— Стреляй, Ю! Стреляй! — подгонял Вит, его голос теперь звучал более настойчиво. — Если они догонят нас безнаказанно, остальные тоже рванут.

Ю продолжала целиться, но не могла выстрелить. Машина приближалась, расстояние сокращалось с каждым мгновением. И вдруг, на одном дыхании, «Тойота» резко рванула вперёд и оказалась на одной линии с задним шасси бензовоза. Стрелок с абордажником, радостно подпрыгнув, начали изображать победу. Именно в этот момент Ю выстрелила. Пуля прошила голову стрелка, и он сгорбился, откинувшись назад.

Абордажник, не ожидавший такого поворота, понял, что «Тойота» больше не защищена и не имеет укрытия. В момент, когда кузов машины стал открытым, он прыгнул на борт бензовоза, схватившись за острые металлические штыри.

Внезапно бензовоз резко покачнулся в сторону «Тойоты», и легковой автомобиль, подталкиваемый цистерной, вылетел с дороги, врезавшись в груду ржавых машин, застрявших на соседней полосе. Абордажник, не ожидавший, что шипы обледенели, соскользнул и, кувыркаясь, грохнулся на шоссе. Он пару раз перекувыркнулся, но затем поднялся на ноги, ошарашенный, но живой.

Теперь же остальные преследующие машины не замедлялись. Рёв и крики на них становились всё громче, абордажники и стрелки демонстрировали злость и ярость, и желание сейчас же ринуться на аббордаж. Кажется, успех одного из их товарищей подбодрил остальных. Они решили — теперь или никогда. Все машины начали ускоряться, готовые пойти в лобовую атаку. Бензовоз уже почти окружили, и Ю понимала, что их шансы на выживание теперь таят на глазах. Битва стала неизбежной.

Двадцать машин, словно бешеные монстры, рванули вперёд, соревнуясь в скорости и ловкости, как кочующие звери, не знающие ни правил, ни пощады. Аварии начались почти сразу. Где-то в середине колонны один водитель не уступил другому, и машины сцепились кузовами, резко развернувшись, образуя настоящий хаос. В них врезались ещё две. Шум столкновений смешивался с рёвом моторов, пока белый снежный шлейф, поднятый почти полусотней колёс, не скрыл аварию от глаз детей.

— Минус пять машин! — крикнул Вит, едва не теряя голос от напряжения. Он вцепился в леер, чувствуя, как его пальцы заныли от силы хвата. — Нужно продержаться чуть-чуть! Осталось совсем немного. Пригород Рыбинска вот-вот будет...

Но стоило ему перевести взгляд на зеркало, как началась настоящая мясорубка. Железные монстры, собравшиеся из десятков покалеченных автомобилей, с людьми на крышах и кузовах, словно охотничьи звери, окружили бензовоз с обеих сторон. Михайлов, как мог, бросал «Марал» из стороны в сторону, пытаясь избежать перехвата. Однако лишь два автомобиля оказались на обочине: один вылетел в поле, другой, заюлив, врезался в старый гараж, выбив его стену. Остальные не допускали подобных

Крики, звуки ударов и скрежет металла смешивались в кошмарный концерт, а Вит видел, как тела людей, чьи руки соскользнули с обледенелых штырей, кувыркались под колёсами. Чёрный «Додж» и красный «Хаммер» проехали по ним, прыгая по раскиданным телам, разбрызгивая кровь. Крики неудачливых нефтяников эхом отдавались в ушах детей. Вит перегнулся через борт и не пожалел пуль, чтобы прекратить агонию тех, кто нанизался на штыри. Мужики, висевшие на бортах, обмякли, и Вит видел, как их тела обвисли неповоротливыми мешками, болтающимися на шипах.

Ответный обстрел не заставил ждать. Пули застучали по броне, не щадя ни металл, ни тех, кто прятался за ним. Вит еле успел пригнуться, когда пули не прошили воздух, оставив лишь свист в ушах.

Однако это было лишь начало. Азарт и ярость, посеянные словами лжемайора, побуждали их на отчаянные атаки. Маленькие автомобили пытались подрезать друг друга, стрелки не жалели патронов, а абордажники, не теряя времени, перепрыгивали на цистерну, не думая о собственной жизни. Кто-то соскальзывал, кто-то попадал на шипы, висел и кричал, терзаемый болью.

Ю, не теряя времени, уничтожала врагов. Боезапас её винтовки таял, но каждый выстрел сносил одного из стрелков на машинах. Вит же сражался не менее яростно. Пули не щадили никого, но он продолжал убивать их — пиками, дубинами, чем угодно, только чтобы очистить путь. Один за другим они срывались с цистерны, их тела падали вниз, в объятия верной смерти.

Раз! Крик, и мужик от удара дубинкой летит вниз, прямо под колёса «Хаммера». Два! Череп очередного нефтяника лопается с жутким треском, и тело падает, виснет на шипах, оставляя за собой кровавый след. Три! Гвозди воткнулись в щёку, глаз вытек, мужчина умер с вытаращенным глазом, полным ужаса. Четыре! Вит с усилием вырвал гвоздатую дубинку из тела врага, оттолкнул его ногой, и тот рухнул на ледяное шоссе, как остальные.

С каждым выстрелом и каждым телом, сползающим с шипов, атакующие только становились агрессивнее. И всё же Вит чувствовал, как его руки, скованные нарастающей усталостью, с каждым моментом становятся всё более тяжёлыми, а взгляд всё более затуманенным. Этой битве не было конца.

Соколов видел, как Ю, отбив одного мужика от гнезда, вдруг была схвачена другим сзади. Кто-то налетел и начал душить её палкой, руки сжались вокруг её шеи. Она сопротивлялась, яростно отбиваясь от нападавшего, пытаясь вырваться, но Вит не мог помочь ей. Он сам отбивался от двух врагов сразу, сжимая пику, его пальцы дрожали от напряжения. Дубинка, лишь задев одного из нападавших, сорвалась с руки и отлетела в сторону, Вит едва успел отпрыгнуть от широкого ножа и подхватил ранее подготовленную пику.

Враг, не ожидая такого поворота, вскрикнул, когда пика рассекла ему шею и лицо, оставив глубокую борозду. Вит, не теряя времени, снова ударил, и пика пробила живот мужчине. Он стоял, поражённо глядя на Вита, выдирающего пику из его живота, и в тот момент рухнул, а второй, торопясь, подтолкнул его вниз, чтобы не мешал. Видя, что враг вооружён похожей пикой, он нанёс удар сверху.

Вит едва успел парировать, и его руки вспыхнули от боли. Мужик не щадил ребёнка, ударил, и ещё раз. Соколов отступал, его руки уже не могли крепко держать пику, они опускались усталости. Он попытался ткнуть ею врага в живот, но тот оказался проворнее. Вражеская пика отбила его оружие в сторону, и Вит выпустил её. Враг, не теряя времени, занёс свою пику для нового удара.

Вит увернулся, но не смог удержать равновесие и упал на подмостку. Мужчина, пользуясь моментом, ткнул остриём пики в лицо, но мальчик перекатился в последний момент. Нефтяник снова ударил, нацелив пику в живот Вита. С трудом, но ему удалось уклониться, а пика лишь высекла искры из металлической решётки. Ещё чуть-чуть — и смерть найдёт его…

Мужик растянул рот в злобной ухмылке, и пика вновь поднялась, готовая вонзиться в Вита. Но тут, в какофонии звуков, откуда-то сзади раздался грохот выстрела. Нефтяник, изумлённо схватился за грудь и повалился на дорогу. Вит, не веря в чудесное спасение, мгновенно перекатился на живот и оглянулся в сторону кабины. Там Руслан, уже направивший дымящийся ПМ, целился в мужика, который душил Ю. Он выстрелил, и тот рухнул замертво.

Ю, посмотрев на Руслана, благодарно кивнула.

— Город начался! — без всяких предисловий крикнул Руслан, указывая на развалины с обеих сторон дороги. — Серёга спрашивает, что делать?

— Как только бензовоз повернёт, прыгайте вместе с Ю вниз! — заорал Вит, указывая на девочку. — А я направлю машину куда нужно!

— Но!.. — начал что-то говорить Руслан, но Вит, прижимая лицо к его, уже громко велел:

— Иди! Она знает, что делать!

— Он сказал — прыгать, как повернём! — крикнул Руслан в сторону Ю, но девочка не ответила. Она лишь еле заметно кивнула и тут же бросила пику в очередного нефтяника, зацепившегося за борт. Если верить Виту, больше им оружие не понадобится. Осталось пройти несколько десятков метров…

Вит быстро спустился в кабину, его взгляд упал на разбитое стекло.

— Они пытались стрелять в меня, — пояснил Михайлов, обернувшись назад, и замахал руками, показывая. — Объехали, значит, сбоку и пальнули из дробовика. Еле успел наклониться. Теперь вот — стужа адская! Не могу больше.

— Ничего, — кивнул Вит, не замечая усталости. — Недолго осталось. Вон туда, налево поворачивай. Нам нужно въехать вон в тот, — мальчик показал на возвышающееся серое здание, — большой дом и раздавить цистерну, чтобы бензин вытек. Получится?

— А че бы нет? — пожал плечами Сергей. — Направим «Марал», а сами выпрыгнем. Он там, внутри, и лопнет,

— Что? — переспросил мальчик.

— Нас эти, — мужчина махнул рукой назад, указывая на преследующих нефтяников, — порвут. Не просто поймают, а разорвут на куски.

— Пофиг, — легкомысленно отмахнулся Вит. — Главное — те твари, что там сидят. Если не уничтожим их сейчас, они скоро начнут уничтожать всех остальных, когда людей в городе не останется. Они здесь не нужны…

— Может, им так и сказать? — предложил Михайлов.

— Хочешь выйти с ними поговорить? — удивлённо переспросил Вит, и мужчина отрицательно замотал головой. — Вот и я не хочу. Вот тут.

Скоро они подъехали к съезду. Водитель, немного притормозив, резко повернул руль. Цистерна едва не перевернулась, её занесло, и бронированный шипастый борт тяжело чиркнул по козырьку подъезда жилого здания, разорвав остатки старой вывески «Студия красоты». Ю и Руслан, ожидая удобного случая, мгновенно перепрыгнули на козырёк, перекатились по заснеженной крыше и встали на колени, провожая взглядом бензовоз. Позади, на съезде, машины нефтяников остановились, отрезая им выезд на шоссе, и водители бросились в кузова, быстро заменяя погибших пулемётчиков.

— Ну давай же! — в сердцах с надрывом крикнула Ю. — Давай! Прыгай!

И словно услышав её крик, из цистерны, не доехав до гигантского комбикормового завода, выпрыгнули два человека, а машина на полном ходу понеслась дальше. Пока Вит и Михайлов перекатывались по земле, бензовоз с диким рёвом врезался прямо в черный зев двухстворчатых ворот. Раздался оглушительный грохот разрушающихся конструкций и скрежет металла, и тут же поднялся невероятный, пронзительный вой, как будто бензовоз раздавил что-то огромное, невообразимое. Может, ту самую биомассу?

Едва успевшие встать на ноги Сергей и Вит зажали уши и, пригнувшись, обернулись. Теперь бы зажечь тот бензин, что вытек… Но ни у одного не было спичек или зажигалки, а из тёмного зева ворот медленно вышли две серо-зелёные кошки, яростно скалящие морды. Мальчик с мужчиной обернулись, чтобы отбежать, но с остановившихся поодаль машин на них уже смотрели дула крупнокалиберных пулемётов.

— Вот и всё? — спросил Сергей, поднимая руки.

— Ага, — лишь согласился Вит. Оружия не было, огня тоже. Мальчик чувствовал, как каждое мгновение утекает сквозь пальцы, унося с собой шанс на победу над тварями.

— Твою мать! — с яростью и, одновременно, с досадой крикнула Ю, сжимая кулаки в белых пушистых варежках. — Вот это мы и приехали!

— Что это? — спросил Руслан, указывая куда-то за спины нефтяников. Ю мельком взглянула и ахнула. Огненная палка взметнулась над головами врагов, пролетела мимо здания, где укрылись Ю и Руслан, промчалась над головами Михайлова и Вита и с лёгким свистом нырнула прямо между двух кошек в открытые ворота. С рёвом вспыхнул бензин, и в тот же миг пламя охватило всё здание комбикормового завода. Раздался оглушительный, демонический вой боли, а мальчика и мужчину окатила горячая волна, заставившая их упасть на заснеженную землю.

Они лежали и ждали, когда заговорят пулемёты преследователей. Но… вместо этого послышались лишь одиночные выстрелы.

Вит поднял голову и увидел, как один за другим падают враги, сражённые пулями с тыла. Те, кто успел понять, что происходит, не успевали среагировать. Кто-то уже запрыгивал на автомобили сзади и убивал нефтяников, не давая им шанса на оборону. Лишь единицы успели сдаться, поняв, что попали в ловушку.

— Наши, — сказал Вит, оглядев линию чужих автомобилей, возле которых разразилась бойня.

— Кто это — «ваши»? — уточнил лежащий рядом Михайлов.

— Наши отроди — охотники и рыбаки, — пояснил Соколов. — Наши ледяные люди.

— Много их… — одобрительно закивал Сергей, впечатлённый численностью варваров. — Я к вам хочу. Возьмёте?

— Думаю, Кир согласится, — улыбнулся мальчик.

— Кир?

— Да! — Вит указал на мужчину в меховых одеждах, уже идущего снимать дочь с козырька. — Во-о-он тот. Он тут всем заправляет. Пойдём, познакомлю.

Его лицо расплылось в широкой улыбке. Всё решилось как нельзя лучше. В тот момент Кир, прижимавший к себе дочь долгих пять минут, наконец отпустил её и обратил внимание на мальчика. Его взгляд был горящий, решительный.

— Хороший костёр! — с удовлетворением произнёс Кир, показывая на полыхающее позади Вита здание завода. Старая постройка вспыхнула, как спичка, и огромный огонь, поднявшись в небеса, стал символом того, что человек сильнее любых чудовищ. — Хороший план!

— Э-э-э, — скромно протянул Вит, а Кир церемониться не стал, просто схватил его и крепко прижал в своих объятиях.

Соколов еле выдавил:

— Но как? Как вы поняли, что мы заманим нефтяников сюда?

— Нам Вовк сказал, — пожал плечами Кир, когда отстранился. — Смелый мальчик, герой! Хотел идти один с пауком, хотя сам…

— Хотя? — взволнованно переспросил Соколов. — Что?

— Э-э-э… — теперь сконфузился Кир. — Лучше тебе идти к нему. И скорее.

— Всё так плохо? — прошептал Вит. Кир молча кивнул, и мальчик посмотрел в сторону Руслана. Нельзя медлить ни минуты! Нужно срочно отвезти Двадцать шестого к Вовку! Но Ю, заметив его тревожный взгляд, внезапно бросилась на шею Виту, игнорируя стоящего рядом отца. Мальчик кинул взгляд на Кира, но тот лишь снисходительно улыбался.

После нескольких долгих минут Вит отстранился и поглядел в голубые глаза Ю.

— Нам нужно сходить к Вовку, — сказал он.

— Я с

— Нет, — перебил её мальчик. — Это наше дело. Вовка, моё и его, — Вит указал на Руслана, который топтался на месте, явно теряясь в новой обстановке. Он не понимал, что делает среди этих незнакомых людей, которые только что спасли им жизни, а теперь с такой же решимостью переворачивают трупы нефтяников, оттаскивают их от машин и относят ближе к гигантскому костру. — Мы должны кое-что решить.

— Ладно, — кивнула Ю и пристально посмотрела в глаза мальчика. — Только больше никуда не уходи без меня. Хорошо?

— Хорошо, — пообещал Вит, и, обернувшись, позвал Руслана: — Пойдём, брат. Пришло время...

***

По прошествии нескольких дней Руслан не мог бы точно сказать, какое чувство преобладало в его душе в тот момент — страх или любопытство. Побег от банды нефтяников в компании неизвестных подростков заставлял сердце колотиться от ужаса, но в то же время возбуждал интерес, как никогда прежде. Столько вопросов терзало мальчика! Куда его везут? Зачем? И, главное, почему этот так похожий на него мальчик утверждает, что он его брат? Но ведь есть ещё один? Руслан должен приехать к раненому мальчишке и помочь... чем именно? Это оставалось самой таинственной загадкой, не дающей покоя. Но именно эта загадка и удерживала его от побега. Он должен был понять, что же всё это значит, почему события так развиваются именно с ним, если он никогда не выезжал за пределы Юрьева-Польского, кроме того случая, когда их с остальными детьми угнал в «Приют забытых душ» Черномор. Но ведь и тогда он не имел ни малейшего отношения к Виту, ни к его брату, ни к болезни, которая с ним связана. Тогда откуда они могли знать Руслана?

Может, они знают и то, откуда у него появились эти многочисленные шрамы? И что это за странная способность быстро излечиваться, которая проявилась буквально два дня назад? Возможно, всё это не случайность, и ему просто нужно сделать последний шаг, перетерпеть свои страхи и дождаться конца путешествия, чтобы наконец узнать всю правду… Разгадать все те загадки, которые терзают его душу.

И вот он ждал. Терпеливо ждал. Ждал, пока угоняли бензовоз; ждал, пока Вит и Ю сражались с нефтяниками за движущуюся цистерну; ждал, пока цистерна взрывалась, а неизвестные люди в меховых одеждах спасали их; ждал, пока Вит вёз его на снегоходе, любезно предоставленном Киром, в Ледяной город, где его должен был встретить второй брат. И только тут Руслан немного отвлёкся.

Великаны, поражающие воображение, вырастали прямо изо льда, и мальчики продолжали путь на них, как если бы готовились врезаться в них. И только когда они поднялись до небес, Руслан заметил маленькие точки людей наверху. В этот момент он наконец перестал бояться. Значит, эти странные постройки — дело рук человеческих, и они созданы для людей. Бояться их не нужно. Но всё равно не отпускала одна мысль: ведь и оружие тоже делают люди.

Руслан зажмурился, когда они проезжали под аркой, образованной двумя ледяными кораблями, но ничего не случилось. В следующее мгновение он оказался в городе, окружённом огромными металлическими судами. Вместо привычных домов — шатры и кунги армейских грузовиков. Между ними горели костры, дети играли, а скот — лошади, козы, коровы — мирно паслись. Город был необычным, состоящим из передвижных домов, но выглядел, как любой другой. Когда необходимость в защите исчезнет, эти дома разъедутся в разные стороны.

Мальчики подъехали к одному из таких кунгов, рядом с которым паслось необычное животное — корова с щупальцами вместо морды. Это было что-то невероятное, и Руслан застыл, удивлённо глядя на неё. Странное животное повернуло голову к Виту и настороженно покосилось на Руслана, когда они прошли к кунгу. А когда мальчики вошли внутрь, Руслан заметил, что рядом с коровой стояли ещё восемь похожих телят. Все они одновременно наклонили головы влево, с интересом изучая его, словно знали что-то, чего не понимал сам Руслан.

Металлическая дверь с глухим звуком закрылась, и Руслан инстинктивно сжал в кармане рукоятку пистолета. Мало ли что может случиться в таких местах! В кунге было темно и тепло, запах старого дерева и сырости вперемешку с ароматом костра проникал в нос. Рядом со входом пылала небольшая печка, её огонь отбрасывал слабые блики на пол, раздвигая полумрак, царивший в помещении. Сквозь узкую щель над дверью в дом проникал тусклый свет. Руслан едва различал стеллажи вдоль стен, на которых были аккуратно сложены завёрнутые в бумагу куски чего-то, возможно, мяса — Вит всё-таки охотник. Плотно сложенные шкуры заполнили всю доступную площадь. В дальнем углу между стеллажами стояла двухъярусная кровать, нижний ярус которой был накрыт ворохом шкур. Наверное, это место для второго мальчика — того, кого Вит назвал Вовком.

— Ну вот, пришли, — сказал Вит, его голос был сухим и хриплым, как будто он уже много говорил за эти дни.

Руслан не знал, что думать. Второй мальчик лежал на кровати, не двигаясь. Возможно, он был в бессознательном состоянии. Руслан стоял рядом и ждал, но он чувствовал: не просто так его сюда привёл Вит. Мальчик явно что-то задумал, и в какой-то момент это станет ясным.

— Ну? — повторил Вит, не глядя на него, а указывая на мальчика, укрытого шкурами.

— Что — «ну»? — удивлённо переспросил Руслан, не понимая, чего от него хотят.

— Ну! — снова повторил Вит, на его лице появилось нетерпение. Он указал на лежащего под шкурами мальчишку. — Лечи давай!

— Что? — снова спросил Руслан, уже не понимая, что происходит.

— Лечи! — Вит был резким, его глаза сверкнули в полутьме. — Ты же умеешь, чёрт побери!

Руслан растерялся. Он не знал, о

— Но я не могу! — воскликнул он, отчаянно оглядываясь, как если бы в этом помещении могла скрываться угроза. — Я не врач!

Вит сделал шаг вперёд и наклонился, его голос стал громким, агрессивным.

— Можешь, сука! — он кричал, не стесняясь слов. Его глаза сверкали. — Я помню слова Кизляка, что ты умеешь регенерировать! Ты один из всех двадцати шести! Давай, лечи!

Руслан отступил, как от удара по лицу. Ему не хватало воздуха, сердце стучало так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

— Один из двадцати шести? Умею лечить? — его голос дрожал, он не понимал, что происходит. — Но… я не могу! Я не понимаю, как раны заживлять, и уж точно не знаю, как лечить кого-то!

— Знаешь! — Вит стоял на своём, его пальцы указывали на лежащего под шкурами мальчишку. — Именно из-за тебя нас осталось трое из двадцати шести, именно из-за тебя и этой твоей регенерации погибли остальные! Так что лечи, или…

— Или что? — сжался Руслан, интуитивно ощутив угрозу в словах Вита. В его голосе была такая сила, что мальчик понял: это не просто разговор. Он ощутил холод, который пробежал по его коже, когда Вит произнёс это слово — «или».

Вит протянул руку вперёд. Руслан, не успев понять, что происходит, вскрикнул, когда увидел на ладони огромного черно-красного паука.

— Это Каин! — сказал Вит, его улыбка была холодной и жестокой. — Не будешь лечить, попрошу его. И он цапнет тебя. А он ядовитый.

Руслан отшатнулся, прижимаясь к двери, но она была уже закрыта. Он чувствовал, как сердце бешено колотится. Он не мог поверить в то, что происходит.

— Но я не могу! — снова крикнул он, его голос был полон отчаяния. — Я не умею!

— Каин, куси! — с яростью крикнул Вит, резко бросая паука к ногам Руслана.

Тот мгновенно подпрыгнул, выхватив пистолет, но его рука замерла в воздухе. Он интуитивно понял, что не успеет выстрелить. Пистолет с глухим звуком плюхнулся на пол, и Руслан, не теряя времени, бросился за ним, чтобы хотя бы попробовать использовать в борьбе. Но паук был быстрее — он отскочил, и, сверкая чёрно-красными лапами, ринулся в атаку на мальчика.

Руслан, не думая, схватил веник, стоящий в углу, и с яростью махнул им, ударив по пауку. Существо взвилось в воздух, отлетев назад и скрывшись в темноте под одной из полок. В комнате повисла тишина.

— Ах ты гад! — Вит, не сдержавшись, рявкнул и метнулся к Руслану, готовый прыгнуть на него. Но в этот момент раздался резкий звук, и из глубины кунга донёсся слабый голос Вовка. Он протянул руку и с невероятной силой схватил Вита за запястье. Вит, казалось, потерял силы, и внезапно рухнул на колени, не в силах вырваться.

Руслан, стоя в боевой стойке с веником в руках, настороженно оглядывал помещение. Его взгляд судорожно скользил по тёмным углам, и каждый шорох и движение заставляло сердце биться быстрее. Он знал, что паук не исчез без следа — он мог вернуться в любой момент.

Тёмные силуэты мелькали в глубине комнаты, и мальчик, слегка задохнувшись от страха, осторожно выдохнул, все ещё держа веник наготове.

— Всё в порядке? — наконец спросил Вовк, его голос был уставший, но твёрдый. Он не отпускал руку Вита, который вдруг провалился в прошлое…

***

Восемнадцатый шагал по коридору, перешагивая обломки смятой двери, босыми ногами ощущая холодные металлические плитки пола. Коридор извивался, раздваивался и переходил в другие, но он знал, куда идти, куда поворачивать. В его голове не было ни мыслей, ни дум — только необъяснимая ярость, которая, словно дикий зверь, прорвалась через его сознание, наполняя его чем-то невообразимым. Чуждая сила, что-то великое и непостижимое, вдруг проснулось внутри него, заставив его почувствовать, что он не просто ребёнок, а нечто космическое, по сути, выше и мощнее любого живого существа на Земле.

Он двигался почти бессознательно, но каждое его движение было уверенным, точным, будто он знал, что делать. Как будто его тело стало сосудом, способным нести силу, которая никогда не принадлежала человеку.

Вскоре он нашёл Кизляка. Старик, с мрачным лицом, укладывал Двадцать третьего на холодный металлический стол. Несколько секунд, и старик вырубился, как только Восемнадцатый дал команду. Оборудование вокруг разрушалось: компьютеры начинали дымить, ножи и скальпели ломались, словно хрупкие игрушки, а стеклянные банки и колбы взрывались, создавая эффектный, но опасный хаос.

Восемнадцатый подошёл к Двадцать третьему, развязал его и, почти не замечая боли, поставил на ноги.

— Уходим! — прошептал спасённый мальчик, но Восемнадцатый остановил его движением руки.

— Нет, — сказал он решительно, его голос был полон решимости. — Мы должны спасти Двадцать шестого.

— Но он же... — нахмурился Двадцать третий, его лицо выражало сомнение и холодную ненависть. — Из-за него погибли наши! Он…

— Он — наш брат, — с яростью, но уверенно ответил Восемнадцатый. — Ты, я и он. Больше не осталось никого.

— Но...

— Только вместе мы можем выжить, — перебил его Восемнадцатый, не позволяя сомнениям овладеть им. Он повернул голову и взглянул на вход. Там стоял Виктор Соколов, охранник, готовый выстрелить, но вдруг его оружие опустилось. Лицо Соколова сменило выражение безмятежности.

— Ты — наш отец, — сказал Восемнадцатый, и слова прозвучали, как приговор. — Теперь и навсегда. Забери нас отсюда...

Так они нашли себе отца.

Без Виктора они не смогли бы снять Двадцать шестого с того ужасного аппарата, на котором он был подвешен. Иглы входили в его тело настолько глубоко, что даже Соколов, здоровый мужчина, едва справился с тем, чтобы вытащить их. Двадцать шестой, казалось, был мёртв, но они вытащили его.

Выбравшись из бункера, они покинули эту проклятую крепость с храмами, где когда-то скрывалась смерть, и, оказавшись на пересечении Ярославского шоссе и дороги на Юрьев-Польский, встретили семью Озимовых. Ирина и Григорий приняли и укрыли мальчика — Двадцать шестого, с полностью стёртой памятью и новым именем Русланом. Он уехал в Юрьев-Польский, а мальчики с Виктором Соколовым поехали в обратную сторону, к Рыбинску. И так началась странная история трёх детей, наполненная борьбой за выживание, в мире, где смерть была постоянным спутником.

***

— Каин! Нет! — в ужасе крикнул Вовк, когда паук, подобравшись, уже собирался прыгнуть на Руслана. Но паучок, словно услышав наказ, сжался и испуганно уполз под полку. Вовк, вздохнув с облегчением, отпустил руку Вита и, слабо откинувшись на кровать, стал смотреть в потолок.

— Вот как всё было, — тихо прошептал Вит, его голос словно потерял силу. — Я привёл его к тебе, Вовк. Чтобы он тебя вылечил. Чтобы спас от смерти.

— Я не просил тебя привести его для меня, — Вовк покачал головой, но в его взгляде было больше усталости, чем отчаяния. — Он не может лечить, ты не понимаешь? Я всё равно умру. Зараза проникла слишком глубоко.

— Но зачем же тогда? — спросил Вит, изумлённо смотря на него.

— Зачем? — Вовк медленно повернул голову к нему, на его губах появилась едва заметная улыбка. — Потому что он твой единственный брат. Потому что вам нужно быть вместе. И я просто свёл вас. Всё.

— Но… — Вит замолчал, не зная, как ответить. Он был так уверен, что спасает Вовка, а оказалось, что всё это было не для того, чтобы спасти, а чтобы соединить их. Он привёл его к Руслану, и всё.

— Не переживай, — слабой рукой Вовк потянулся и ласково положил её на голову Вита, который сидел рядом с его койкой. — Меня никто не спасёт. Невозможно. Но ты уничтожил зелёных, женишься на Ю, и когда-нибудь станешь главой Ледяного города. А брат у тебя будет. Правда, не я. Но всё равно брат.

Вит слушал, но внутри него звучал какой-то глухой протест. Он всё ещё не мог понять, что происходит.

— Со временем вы привыкнете друг к другу, — продолжал Вовк, его голос всё больше таял, но был спокойным и даже мудрым. — Всё наладится. Миру нужен такой союз. Ты здесь, он в «Приюте», а девушка… Сова, да?

— Сова? — предложил Руслан, с трудом поднимаясь с пола. Он выглядел уставшим, и его лицо застыло с тем странным выражением, как будто он всё ещё не мог поверить в происходящее.

— Да, Сова будет в Ярославле. Очень удобно… и, видимо, полезно. Для мира, конечно, полезно. Во всяком случае, более полезно, чем Спасский и нефтяники.

— Это точно, — согласился Вит, а потом продолжил, не веря в услышанное. — И это всё? Всё для этого? Чтобы воссоединиться?

— Да, — слабо кивнул Вовк, его взгляд стал ещё более туманным. — В жизни всё иногда бывает проще, чем кажется. Главное — понять это и не усложнять. Примите друг друга. Простите, если нужно. Любите. Ведь вы — братья. А ещё… вы — люди.

— Да, да, люди, — повторил Вит, как будто этот ответ мог что-то изменить. Его слова повисли в полутёмном помещении кунга, создавая ощущение безысходности, смешанной с надеждой.

— Ведь не важно, как люди рождаются, — продолжил Вовк, его слова теперь звучали почти как завещание. — Важно, кем они становятся. И ещё важнее — кем они умирают. Я умру человеком. А вы? Вам ещё жить, и только вы решите, кем станете в конце — отродью или человеком.

Эпилог

Март 2046 г.

Рыжая собака в чёрных пятнах, сидя на торпеде, упорно мотала головой, словно соглашаясь с каждой неровностью дороги. Она оставалась как будто недовольной, словно заявляя: «Да-да, этот автомобиль явно не предназначен для наших дорог!» Но для Руслана не было более удобного и надёжного транспорта, чем этот. Ведь их с Совой и чёрным «Хаммером» связывало столько всего…

Долгие пути, смертельно опасные твари, едва не убившие его, странная болезнь, из которой он восстанавливался почти месяц, Лука, который то и дело мерещился в тени, нефтяники, чуть не убившие женщину, и братья, которых он только недавно обрёл. Всё это перемешивалось в голове, словно остатки какого-то кошмарного сна, но каждое событие было для него важным шагом в цепи того, что привело его сюда.

Руслан вздохнул, вспомнив кунг, где Вит едва не убил его. Вовк показал им, что они потеряли за восемь лет разлуки, скрываясь от Кизляка, и вернул им память. Но лишь смерть безумного старика, когда Михаил с

Вовк ушёл на третий день. Руслан не смог спасти его, даже не зная до конца, как работает его собственная регенерация. Он не успел понять, как исцелять, и лишь мог тихо рыдать, когда хоронили Вовка на берегу водохранилища. Вместо крестов и памятников на его могиле был установлен гранитный валун, на котором высекли простые слова, которые, возможно, как-то могли выразить то, что они чувствовали.

«Здесь покоится Человек! Помните об этом».

Руслан не мог простить Вита за ту ненависть и угрозы. Он не понимал, за что его так ненавидят. Конечно, он остался на похоронах, а потом и на свадьбе Вита и Ю, но всё равно держался подальше от этого агрессивного мальчика. Мало ли что ещё ему взбредёт в голову!

Когда же за Русланом приехала Сова, решившая, что ему нужно помочь, она не жалела сил, мстя за смерть своего отца. Она не только выместила свою ярость на мужчинах, но и взялась за обустройство новой жизни среди бывших врагов. Она встряхнула женскую часть населения, установив в поселении порядок и стабильность. И вот тогда, после нескольких месяцев работы, она обратилась к Смирнову с просьбой выделить людей для охраны нового «Приюта» в Ярославле. Кир с радостью согласился.

Два месяца ушло на то, чтобы она всё устроила и смогла с лёгким сердцем пуститься в путь. Но Руслан не сомневался, что её больше всего волновал не только «Приют», а и Михаил Прохоров, который остался в старом монастыре разгребать накопившиеся проблемы.

Так или иначе, Озимов в конце концов согласился, что неплохо было бы заглянуть в «Приют свободы» и повидаться с теми, кого он когда-то знал.

Но рыжая собака с чёрными пятнами, как будто в ответ на каждый рывок дороги, продолжала кивать с приборной панели, будто пытаясь сказать: «Ай-я-яй! Не обманывай себя, мальчик! Ты совсем не хочешь туда ехать и никого видеть! Совсем-совсем...»

Руслан тяжко вздохнул, и в его груди стало как-то пусто. Он не думал, что после всех этих опасных приключений его душа останется такой пресной, как после простого, казалось бы, путешествия.

Он действительно не хотел ехать. Зачем? Что его там ждёт? Ничего. Из всех, кто когда-то составлял его семью, остался только Вит. Родителей он почти не помнил, дядя погиб в обороне Юрьева-Польского, а единственная сестра Вика, которая осталась в «Приюте», оказалась вовсе не сестрой.

Как же изменился его взгляд на мир за эти пять месяцев с того момента, как они с Совой покинули «Приют»? Может ли быть такое, что он вдруг начнёт воспринимать свою жизнь совершенно иначе? А собака снова кивала с приборной панели: «Бывает! Бывает! Бывает!» Ты не просто смотришь на мир по-другому, ты вдруг обрёл своё настоящее прошлое…

Настоящее приобрело совершенно иной оттенок. Боль и утрата. Смерть. Смерть Кати показалась недостаточной для мира, и он захотел смерти Вовка и ещё двадцати трёх мальчиков, его братьев. Почему так случилось? И почему Руслан чувствует, что во всём виноват именно он? Собака молчала, только продолжала кивать, а Руслан, замотав головой в ответ, пытался избавиться от этих мыслей.

Сова, сидящая за рулём, заметила его состояние и нахмурилась.

— Хватит хандрить, — сказала она, слегка толкнув его локтем. — Ростов уже проехали, скоро встретишься с…

— У меня там никого нет, — хмуро ответил Руслан, его голова двигалась в такт с головой собаки. — Что мне там делать?

— Ну, если с этой точки зрения смотреть, то, конечно, нечего, — согласилась Сова. Она помолчала минуту, потом добавила: — Но ты не стесняйся, плачь, если хочешь.

— Э-э-э… — Руслан, не понимая, что происходит, недоуменно протянул. — Что?

— Плачь, говорю, плачь, — махнула рукой Сова, словно разрешая ему выплеснуть все чувства. Руслан долго не знал, как отреагировать на её слова.

— Я не плачу!

— Плачешь-плачешь, — подтвердила Сова, её голос звучал так, будто она была уверена в этом.

— А вот и нет!

— А вот и да! Я разве не вижу? Ты сначала переживал за Катю, потом за Вовку и Вита, а теперь не можешь понять, как ты жил без прошлого, которое тебе показал Вовк. Разве не так?

— Нет…

— Не отнекивайся! — Сова, ловко маневрируя в тумане, вела «Хаммер» по почти оттаявшей дороге. — Тебя что, совсем ничего не волнует в этой жизни, кроме тебя самого?

— Волнует, конечно! — возмутился Руслан, но его голос был пустым, как и его сердце.

— А мне кажется, нет! — резко ответила Макаренко, её взгляд скользнул по Руслану, и он почувствовал, как её слова цепляют его за живое. — Ты всё переживаешь из-за своего прошлого, из-за друзей и родных, которые ушли, но прошло восемь лет с твоего побега из бункера Кизляка, пять месяцев после смерти Кати и два месяца с того момента, как умер Вовк! Не пора ли взглянуть в будущее? Заглянуть туда хотя бы раз?

— В будущее? — растерянно повторил Руслан. Он не знал, что Сова от него хочет.

— Да, в будущее! Может быть, там тебя ждут новые друзья, новые близкие, новая жизнь? Разве не так? Ты не можешь вечно жить прошлым. Если не начнёшь строить будущее, то оно будет таким же, как твоё прошлое. Ты же этого не хочешь, правда?

— Не совсем понимаю, — признался Руслан, чувствуя, как его охватывает растерянность.

— Ну

— Но как? — Руслан всё ещё не понимал, что она имеет в виду.

— Как? Ты что, совсем не понимаешь? Ты был первым, кто вложил в этот мир хоть что-то, первый, кто построил этот фундамент!

— Я? — удивлённо переспросил Руслан. Он чувствовал, как его внимание полностью переключается на Сову. Слова девушки начали проникать в него, вызывая вопросы и тревогу.

— Ты, ты! — подтвердила Макаренко, её голос стал твёрже. — Ты теперь брат зятя главы Ледяного города. Ты свёл нас с ним, и теперь у нас есть крепкая охрана для Ярославля и вокзала. Ты вложил первый кирпичик в этот новый мир! Понимаешь? Дальше будет только больше! Мы вернёмся в «Приют» и принесём детям долгожданный мир. Ура? Ура! А потом будем думать, как наладить торговые связи с Иваново, с другими крупными городами. Мы вступим в переговоры с северными народами — у них всё ещё есть нефть, и мы можем её перегонять. С помощью нефти мы будем строить новую жизнь, налаживать всё заново. Разве это не здорово?

— Здорово, — тихо прошептал Руслан, пытаясь осмыслить сказанное.

— Ты — первый кирпичик, Руслан! Ты не просто часть этого мира, ты тот, кто начал строить его. Первый кирпичик, с помощью которого мы начали строить целое здание — здание нового мира.

Сова продолжала говорить о будущем, новом мире и их месте в нём, но Руслан почти не слушал. Его взгляд был устремлён в окно, на извилистую дорогу, и он чувствовал, как её серая извивающаяся лента отражает всё, что происходило в его жизни. Она всегда тянулась перед ним, как будто показывая ему, что важно, а что — нет. Все события, все люди, которые когда-то что-то значили, уходят за горизонтом, но их след остаётся где-то в памяти. А ты стоишь и ждёшь, что появится что-то новое, что-то, что заставит двигаться дальше.

Что будет за поворотом? Опасность или что-то настолько важное, что без этого не обойтись? Почему бы не взглянуть в будущее? Может, оно действительно принесёт новых людей, которые навсегда войдут в его жизнь, и сделает этот мир немного ярче? Но прошлое останется. Оно будет с ним всегда, чтобы напоминать о тех, кого он потерял, о тех моментах, что уже никогда не вернутся, но при этом он будет чувствовать благодарность за всё это.

Внезапно Руслан почувствовал, как на его сердце стало немного легче. Он впервые за долгое время улыбнулся, хоть и с лёгкой грустью.

Лес закончился, и «Хаммер» выехал на холм, где на фоне серого неба стоял старый, перевёрнутый корабль. С холма открывался великолепный вид на озеро Плещеево, на покинутые дома Переславля-Залесского и на холм, где стоял Горицкий монастырь. Монастырь был таким знакомым, почти родным, хотя… родиной ли он был?

Теперь в груди у Руслана не было ни тревоги, ни ощущения бессмысленности. Напротив, он почувствовал что-то тёплое, почти умиротворённое, когда видел эти знакомые места. «Приют» — место, которое когда-то в прошлом было его клеткой, но теперь вдруг начинало казаться чем-то большим, чем просто воспоминанием о прошлом. Может быть, это была не ностальгия. Может, это был какой-то новый взгляд на его прошлое, на его жизнь. В конце концов, тот, кто родился в «Приюте», и тот, кто стал Русланом, — это не одно и то же.

Он не мог точно ответить, что именно он ощущает, но в этот момент, когда Озимов увидел этот монастырь, он понял одно: всё, что было, не обязательно должно быть потеряно навсегда. Мир может изменить его, как меняется и сам мир вокруг. И когда-нибудь, возможно, правда о том, кто он на самом деле, откроется.

«Хаммер» пересёк разрушенные улицы, въехал на холм, и вот уже перед ними высились высокие ворота. К ним приближалась толпа детей, и в её центре был мужчина. Он протиснулся сквозь толпу и остановился рядом с дверью водителя. Сова сидела молча, не зная, стоит ли выходить, и Руслан почувствовал, как напряжение в её теле нарастает. Он тихо ткнул её локтем, заставив её взглянуть на него. Она повернула голову, и он кивнул в сторону Михаила.

Сова выдохнула и кивнула ему в ответ, готовясь сделать шаг в это новое будущее.

— Ну, давай, не тяни. Ты ведь за этим сюда ехала?

— Ты прав, — с лёгким вздохом согласилась Сова и открыла дверь. — За этим.

Детвора, как только увидела их, загалдела, и в этом шуме Сова шагнула навстречу Прохорову, который стоял немного в стороне. Она опустила голову, и, не раздумывая, бросилась в его объятия.

— Я вернулась, — тихо произнесла она, и он, с лёгким оттенком облегчения в голосе, ответил:

— Я ждал… Мы укрепили стены и готовы встретить нефтяников.

— Нефтяников не будет, — уверенно сказала Сова.

— Что? — Михаил удивился.

— Нефтяников не будет, — повторила она, её голос стал решительным. — Пойдём в «Приют». Тут не объяснишь всё сразу.

— Пойдём, — согласился Михаил. Мальчишки и девчонки вокруг них вдруг радостно вскрикнули. — У нас тут чай нашёлся, представляешь? В самом бункере. Цейлонский!

Руслан стоял немного в стороне, наблюдая за ними. В его глазах мелькали чувства, которые он сам не мог до конца понять. Он смотрел, как Сова и Прохоров, несмотря на всю тяжесть пережитого, излучали какое-то тихое счастье. Ребята радовались самым простым вещам, но в этой радости было что-то настоящее.

«Я — человек. И все эти люди — моя семья!»

И, несмотря на всё, что было прежде, он почувствовал, что есть место, которому он принадлежит. Место, где его ждут.