Наблюдатели

Ада Ленц

Наблюдатели

— Нельзя жить ни прошлым, ни будущим, потому что ни того, ни другого мы по сути не знаем, — Адам Петрович смотрел на меня, по-птичьи склонив голову на бок. — Или вы в самом деле считаете, что прошлое, я подчёркиваю, ваше прошлое известно вам от и до?

Он уставился на меня немигающим взглядом, ожидая ответа. Спорить не хотелось. Уже давно я утратил юношескую привычку спорить, с жаром доказывая свою точку зрения, не всегда, впрочем, правильную. К тому же в словах старика чувствовалось зерно истины.

В детстве я любил читать. Мне очень нравилась одна книга, единственным недостатком которой было то, что главной героиней автор сделал девочку. Этот факт печалил меня лишь потому, что я не мог поделиться своим восторгом от чтения с другими мальчишками.

Начиналась она так: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тринадцать лет. Это уже очень порядочно. И за всю мою жизнь у меня не было ни приключений, ни увлечений и вообще никаких интересных случаев…»

Я хорошо запомнил эти слова, повторяя их про себя время от времени. Они единственные очень подходили к моей жизни. Даже сейчас я могу сказать: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тридцать пять лет... ну, и дальше по тексту».

Казалось, прошлое чисто и прозрачно, изучено до мельчайшей детали, конечно же скучной и обыденной, но где-то в глубине сознания копошилась назойливая мысль, что память меня подводит, скрывая в подсознании нечто важное, прорывающееся порой наружу яркими вспышками: руки, голос, бесконечный снег за окном, дети, тянущие санки с бесформенным грузом, кукла на подоконнике. Воспоминания будто бы мои и в то же время чужие.

Адам Петрович не отрывал от меня взгляда, и я сказал только для того, чтобы хоть что-то ответить:

— Про моё прошлое мне всё известно. Я мог забыть какие-то мелочи, но главное я помню хорошо.

Старик улыбнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.

— Друг мой, вы ещё так молоды, так наивны. Когда-то и я был таким же. Но это пройдёт. Всё проходит.

Адам Петрович старомодно поклонился и ушёл. Мама сразу же набросилась на меня с упрёками.

— Саша, как ты мог нагрубить такому человеку?

— Разве я сказал что-то грубое?

— Нет! Но твой тон!

Маме всегда казалось, что я не умею владеть голосом. Постоянно упрекала меня за грубость, которой я и не замечал.

— Кстати, где ты отыскала этого странного старика? — поинтересовался я.

— Боже мой, Саша, он вовсе не странный!

— К тому же староват для тебя, не думаешь?

Мама рассмеялась и шутя хлестнула меня по плечу полотенцем:

— Ну, и шутник же ты!

Отец умер семь лет назад. Мама оставила квартиру, в которой мы жили вдвоём и поселилась на даче. Я очень её любил и, стыдно признаться, в начале разлука далась мне нелегко, но потом я понял, что мамина любовь действовала на меня удушающе.

— Между прочим, у Адама Петровича очень симпатичная внучка, — с намёком произнесла мама. — Жалко, что вы разминулись.

Ясно. Очередная попытка устроить мою личную жизнь, которая на самом деле и так неплохо себя чувствовала. Но по мнению мамы девушек я менял слишком часто и даже при длительных отношениях не желал ставить штамп в паспорте.

— Поэтому они тебя и бросают! — была уверена мама. — Женщинам нужна стабильность.

Как я уже сказал, желание спорить меня давно покинуло, поэтому я не стал развивать тему женитьбы, спросил только:

— Ты меня позвала познакомиться с Адамом Петровичем?

— Да нет же! Ты должен разобрать чердак. Он на меня давит.

— Как на тебя может давить чердак?

— Психологически! Как же ещё!

В чём-то родители были полными противоположностями. Отец не мог расстаться ни с одним предметом. Всё ему казалось нужным. Он хранил каждый гвоздик и каждый листок бумаги. Мама в вещах задыхалась и требовал отвезти их прочь. Отец и отвозил на дачу, складировал в сарайчике и на чердаке.

Сарай мама разобрала ещё в первое лето своего переезда, чердак так и остался нетронутым. Главным образом из-за лестницы, слишком крутой и узкой. Я и сам побаивался по ней подниматься, не говоря уже о том, чтобы спускаться по ней с коробками. Но ничего не поделаешь — надо.

Вечером я расположился на полу, разбирая принесённые с чердака вещи.

— Не на что там смотреть! — утверждала мама. — Выбрасывай, не глядя! Хлам сплошной!

Смотреть и в самом деле было не на что. Единственным ценным оказалась пара книг: тоненькая про цветик-семицветик, которую я не помнил и моя любимая, зачитанная до дыр «Тимур и его команда». Я раскрыл книгу Гайдара, провёл пальцами по знакомым страницам, вдохнул запах старой бумаги. На форзаце обнаружилась дарственная надпись: «Моему верному рыцарю Александру. Январь, 194...» Последняя цифра как и подпись были смыты водой.

Я не помнил этой надписи. Но перед глазами возникла вдруг подёрнутая пеленой времени картина: болезненно худая рука, медленно выводящая на странице каллиграфическим почерком округлые буквы.

— Странно, — сказала мама, заглянув в книгу.

— Очень странно, — повторила она и, подойдя к шкафу, достала с верхней полки точно такую же книгу. Она почти не отличалась от той, что я держал в руках. Только год издания лет на сорок позже и конечно же её форзац был девственно чист, точнее слегка желтоват.

— Кто такой этот Александр? — спросил я уверенный в том, что это просто мой тёзка. Ну, не мог же я в самом деле жить в сороковые годы прошлого столетия?

Мама пожала плечами.

— Наверное отец притащил. Вечно он всякий хлам притаскивал.

Я знал, что это неправда. Книги отец не любил, не читал и тем более не собирал. Тимура с командой и дарственной надписью я забрал домой. Время от времени листал страницы, пытаясь вспомнить, но память подкидывала лишь тонкую руку, выводящую надпись, да один раз прозвучал в голове незнакомый женский голос «Мне кажется, что я сплю».

Полгода спустя приехал Егор Михеев. Буквально вломился ко мне в шесть утра субботы. Привёз несколько бутылок вина и с гордым видом выставил их на стол.

— Настоящее, южноафриканское, — сказал он, лопаясь от радости. — Не то пойло, к которому все привыкли.

Пришлось пить вино, довольно мерзкое на вкус и слушать не менее противные речи Михеева. Егор был фотографом, очень даже неплохим, если судить по его работам,

После второй бутылки речь зашла о Кевине Картере, фотографе, кумире Михеева.

— Я знаешь что, — произнёс Егор. — Я тоже вскрываю нарывы общества. Вот, гляди!

Я уставился на фотографию. Город. Пустынные улицы. Девочка стоит на тротуаре, прижимая к груди рюкзак, словно защищаясь. Ей лет семь или восемь. На ней летнее платьице и вся она такая тонкая и беззащитная. Напротив — собаки. Три. Две чуть в стороне, а вот одна подошла совсем близко. Даже на фото виден её чудовищный оскал.

— Не постанова, — сказал Егор. — Повезло просто. Прикинь, иду, а там они. Я всё ждал, чтобы собака в неё вцепилась. Такой был бы кадр! Но там какой-то придурок всё испортил. Подбежал и разогнал собак.

— Михеев, — я не верил своим ушам. — Ты идиот?

— Почему идиот? Я же не хотел, чтобы её загрызли. Она бы на неё бросилась, я быстренько фотографию сделал, а потом уже отогнал. Ты представляешь, какой это был бы снимок! Картер тогда в Судане сделал свою знаменитую фотографию с ребёнком и получил, между прочим, Пулитцеровскую премию! Вот как!

Егор отыскал в интернете фото. Истощённый ребёнок лежит на земле, а рядом сидит ожидающий смерти стервятник.

— Его потом хейтили за этот снимок. Чего он ждал? Почему не отогнал птицу? А он отогнал. Потом. Ничего бы не случилось, — с жаром произнёс он.

— Но ведь девочка испугалась, — не отставал я. — И этого достаточно.

— Какая девочка? А, раньше думали, что это девочка, потом оказалось, мальчик.

— Твоя девочка, балбесина!

Егор обиделся:

— Знаешь что. Нечего обзываться. Мы, фотографы, люди, между прочим, ранимые. Знаешь, что Картер с собой покончил? Не из-за хейта, а потому что много такого видел, что не забывается. Но я-то поумней. Я абстрагируюсь. Потому что мы всего лишь наблюдатели, понял? Наблюдаем, изучаем, открываем миру, а вмешиваемся уже в самом конце. Понял?

«Наблюдатели», — прозвучало в моей голове совсем не михеевским голосом. — «Наблюдатели».

Тут я вспомнил всё.

С чего же мне начать свой рассказ? Быть может, с красной футболки, которую привёз из Израиля дядя Гера?

— Держи, парень! — гордо сказал он, вручая свой подарок. — Видишь какая цифра? Пятьдесят девять! Это тебе не хухры-мухры!

Я попытался спросить, что значит эта цифра (в свои двенадцать я уже знал, чем число отличается от цифры, но не злить же дядю?), но тут гостя подхватили, повели к столу. К вечеру дядя стал неприлично пьян и на все вопросы махал рукой:

— Потом, потом! Всё потом!

Но потом дядя уехал. Я носил футболку всё лето. Она придавала мне сил, превращая в супергероя.

Или начать с велика, который однажды вечером принёс отец? Ярко-голубой как летнее небо, он сразу мне понравился. Самое главное — на нём можно было ездить к обрыву и ничего не бояться.

Лучшим началом могла бы стать моя мама, стоявшая в растерянности у раскрытого холодильника.

— Как? — удивлялась она. — Как ты мог съесть все продукты?

Но с чего бы не начинался мой рассказ, вы вряд ли поверите в его достоверность. Я и сам порой сомневаюсь в произошедшем.

Начну, пожалуй, с обрыва. Узнал я о нём в самом начале того памятного лета, о котором и пойдёт речь. В то утро бабушка Егора Михеева как обычно вытащила на улицу деревянный стул, поставила его возле подъезда, положила на сиденье пухлую подушечку и, водрузившись сверху, принялась наконец высказывать свои жалобы. Жаловаться бабушка Тоня любила, и в слушателях при этом совсем не нуждаясь. Но порой мы, дети, сами подбегали к старушке, когда та становилась особенно эмоциональной и, впадая в раж, едва не падала со своего места.

— Какой дом у меня был! — выкрикнула она в тот день. — Не дом — сказка! Ироды проклятые извели, разрушили! Заперли в бетонной коробке!

Оказалось, что когда-то жила бабушка Тоня на окраине города в аккуратном бревенчатом домике с резными наличниками. Жила и горя не знала, пока не явились незнакомые люди и не сообщили о том, что со дня на день ожидается провал грунта, и домик бабушки вместе со всей остальной улицей уйдёт под землю.

— Собирайтесь, говорят, и уходите! Ироды проклятые! Да чтоб их всех перекорёжило!

— И что? — робко спросил Витя Карманов. — Провалился?

— Вся улица! Вниз! Следа не осталось! Живи теперь! Задыхайся! — бабушка всхлипнула, замахала руками: уйдите!

Мы послушно отступили. И только Наташа Незабудкина осталась стоять, удивлённо качая головой.

— Учёные ещё не умеют предсказывать землетрясения, — громко сказала она. — И обвалы с точностью до дня тоже не умеют.

Наташу во дворе уважали. К ней прислушивались и никогда не дразнили. Иначе обидится, не поможет с домашкой, не посоветует, как вывести пятно с футболки или починить велик. Наташа — умная. Она всю городскую библиотеку перечитала и потому знала обо всём на свете.

— Это надо исследовать, — задумчиво произнесла Наташа. — Не верю я...

На следующий день маленькая, но смелая экспедиция в лице меня, Егора, Вити Карманова и конечно же Наташи отправилась за город. Мы отважно промаршировали до невысокого росшего на обочине деревца, за которым расстилался зелёный травяной ковёр, ограниченный с правой стороны тем самым обрывом. Вдалеке виднелся аккуратный бревенчатый домик с высоким крыльцом, черепичной крышей и тюлевыми занавесками на окнах.

— Там кто-то живёт, — произнёс Егор. — Пойдёмте посмотрим!

— Пойдёмте! — согласилась Наташа, но так и не сдвинулась с места.

Витя так внимательно рассматривал дерево, словно ничего более интересного и не существовало вовсе.

— Какая большая ива, — сказал он.

— Ивы растут только у водоёмов, — возразила Наташа.

— А вот и нет!

— А вот и да!

Я смотрел на дом. Он мистическим образом звал меня, просил подойти поближе. Я тянулся навстречу этому зову, но отчего-то не мог решиться и сделать первый шаг.

— Ничего особенного, — бубнил Витя, уткнувшись носом в ствол дерева. — Чего мы сюда припёрлись.

Егор дёрнулся было по направлению к дому, но потом вдруг резко развернулся.

— Да нет там никого, — с деланным равнодушием произнёс он. — Домой пойдёмте!

— Ну, уж нет! — в Наташе пробудился дух исследователя. — Вперёд!

Она побежала в сторону дома, за ней мы с Егором. Даже Витя оторвался наконец от созерцания древесины, поддавшись общему порыву. Спустя пару шагов стало трудно дышать. Словно кто-то большой и сильный сдавил грудь стальными ручищами.

— Мама! — просипел Витя и повернул назад. За ним последовал выпучивший глаза Егор. Мы с Наташей продолжали идти. Ещё через пару шагов дышать стало легче. Вот только с воздухом заползал внутрь противный иррациональный страх. Вокруг зелёная трава, сверху голубое небо,

— Всё нормально, я посмотрела, — скороговоркой произнесла Наташа, остановилась на минуту, а после побежала прочь. И я побежал тоже.

Больше об обрыве мы не говорили. На следующий день приехал дядя со своим подарком. Ещё через неделю папа принёс мне велик, и я почувствовал себя настоящим супергероем, которому подвластно всё, даже поездка к домику у обрыва.

Расчёт мой был прост: от ивы земля шла вниз, и если разогнаться как следует, то невозможно будет остановить велосипед и повернуть назад. Мне отчего-то казалось, что стоит преодолеть некую границу как страх уйдёт. Так оно и случилось. Первые секунды я летел на велике, вопя от ужаса, но вскоре что-то лопнуло в моей груди словно воздушный шар, и я рухнул на землю.

Сердце моё стучало как бешеное, в ушах шумело. Я лежал не в силах подняться. Наконец отдышался, встал на ноги и поразился царившей вокруг тишине. Всё словно вымерло, не чувствовалось даже лёгкого ветерка. И только дом манил всё сильнее. Казалось, я слышу его голос — низкое едва слышное жужжание.

Подойдя ближе, я заглянул в окно. Кружевные занавески — вот и всё, что я сумел увидеть. За ними — темнота. И сколько я ни вглядывался, ничего не сумел разглядеть. Я переместился к двери, дёрнул за ручку. Из дома повеяло холодом, слишком сильным для середины лета.

— Эй, — закричал я. — Кто-нибудь дома? Эй?

Мне не ответили. Я шагнул внутрь. Просторная комната с высоченными потолками. Посередине стол, кровать у стены, полупустые полки с книгами, шкаф в углу. Ничего лишнего. Не стоило мне входить. Справа от меня — дверь в другую комнату. Я подошёл к ней, постучал.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я дёрнул за ручку. Закрыто. Нужно уходить, пока не вернулись хозяева. Мельком я взглянул в окно и застыл от удивления. Там, на улице крупными хлопьями падал снег. Внизу, а находился я, по всей видимости, на втором этаже, двое детей тянули за собой санки. На них в странной позе лежал человек. Да нет же! Не человек! Кукла! Но разве может быть такая большая кукла? А если это всё-таки человек, то почему он... я попытался открыть окно. Казавшиеся такими старыми деревянные рамы не поддавались.

— Кто вы?

Голос заставил меня обернуться. Передо мной стояла старуха, худая беззубая старуха с поседевшими прядями в тёмных волосах. Я принялся бормотать извинения, пятясь к выходу и стараясь, как можно быстрее выбраться из этого проклятого дома, когда старуха тяжело вздохнула и опустилась на стул:

— Всё это мне только кажется, правда?

Она сидела у стола, подперев голову рукой, и смотрела на меня немигающим взглядом. Глаза у неё были пронзительно голубыми и удивительно ясными. С ужасом я понял, что женщина на самом деле молода, просто сильно измучена тяжёлой болезнью.

— Иду сегодня домой, а навстречу Ира Ильинская. Сказала, что Надюша умерла и папа её. Мама ещё раньше, в сорок втором. Она одна осталась, Ира. Мне отчего-то стыдно. Такие хорошие люди и умерли, а я отчего-то жива.

Женщина устало опустила голову на стол.

— И этот снег. Всё идёт и идёт...

Я ничего не понимал. Почему она сидит в холодной квартире, когда можно просто открыть дверь и выйти в лето?

— Там же тепло, — неуверенно произнёс я. — Почему вы не выходите?

Женщина рассмеялась.

— Говорят, когда человек замерзает насмерть, ему кажется, что тепло, — сказала она. — Петя Рябинкин упал на улице и замёрз. Это от голода. Ему, наверное, тоже казалось, что там тепло.

Я подбежал, схватил её за руку и потянул к выходу. Она безвольно подчинилась. Рука тонкая, сплошные косточки. Я едва не отпустил её. Переступая порог, я сжал пальцы ещё сильнее и вдруг почувствовал, что в руке моей ничего нет. Я оглянулся: позади меня была дверь дома и больше ничего и никого. Вернувшись назад, я обнаружил всё ту же холодную комнату и снег за окном.

— Вы так внезапно исчезли, — произнесла за моей спиной женщина. — Я ждала вас в парадной, а вы словно... испарились.

Я обернулся. Она смотрела на меня с доброй улыбкой человека, непонимающего, что происходит.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Саша.

Женщина отшатнулась, вгляделась в моё лицо и вздохнула с облегчением.

— Нет, вы — не он. Но его тоже зовут Саша. А я Вера.

— Хорошо, — зачем-то сказал я, не соображая, что говорю.

— Саша на фронте, — объяснила Вера. — И я не знаю, что с ним. Совсем не знаю. Но всё ведь хорошо, правда? Не может же быть, чтобы и с ним было плохо.

Я кивнул, всё ещё не понимая, что следует сказать.

Я ушёл от неё час или два спустя. Всё это время Вера говорила и говорила. О Саше, жизни, довоенном времени, о какой-то Кате и каком-то Феде, которых больше нет. Я кивал как китайский болванчик и словно покрывался изнутри жгучим льдом, не от холода, а от произнесённых ей жутких фраз.

В двенадцать лет я хорошо знал, что парадные бывают только в Петербурге. Запомнив сорок второй год, когда умерла мама неизвестной Надюши, я спросил вечером у отца, что происходило в то время в Санкт-Петербурге. Отец оторвался от телевизора, округлил глаза и закричал:

— Мать, ты только взгляни на этого оболтуса! Он даже не знает, что город в то время назывался Ленинград! И про блокаду ему неведомо! Как ты в школе учишься, бездельник?

Нужно было спрашивать у Наташи Незабудкиной. Она бы точно не стала кричать.

Про блокаду я конечно знал, но не помнил точных дат и сопоставить не мог. Ночью я долго не мог уснуть. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Неважно что, главное — помочь Вере. Несмотря на то, что я понял, что удивительным образом провалился в прошлое, мне всё равно казалось, что мы с Верой живём одновременно. И пока я, объевшийся ужином, мирно сплю в мягкой кровати, мучимая голодом Вера не может сомкнуть глаз в своей холодной квартире.

На следующий день я выгреб из холодильника всю еду и понёс её Вере. С каким восхищением и недоверием одновременно смотрела она на разложенные на столе продукты. Быстрым движением Вера разделила их на несколько кучек, шепча себе под нос: «Это Машеньке, а это Грише с Петей, Марии Степановне, Захару Ильичу...» Потом подняла голову, взглянула на меня своими пронзительно-чистыми глазами и тихо спросила:

— Можно?

Я кивнул, уговорив всё-таки и себе оставить съестного, хотя бы немного.

— Хорошо, хорошо, — ответила Вера, выделила и себе еды, а остальное завернула в

Вернувшись, устало прислонилась к косяку, смахнула с лица непослушную седую прядь и произнесла:

— Это всё мне просто снится, да? Или, может, я просто умираю?

Я заверил её, что всё хорошо. Вера рассмеялась:

— Разве это хорошо?

Я не знал, что ей ответить.

В тот день, спускаясь с крыльца, я услышал за домом торопливый разговор. Говорили на незнакомом мне языке. Согласные в нём шипели совсем как в речи поляков из фильмов про войну, которые так любил смотреть мой отец. Сколько я ни прислушивался, понять ничего не мог. Тем удивительней было, когда ясно и чётко прозвучало одно-единственное слово, «велосипед». Я побежал на звуки голосов, добежал до старой беседки неподалёку, обежал её, также обежал сам дом, но никого не обнаружил. Вернувшись назад, я обнаружил, что голоса стихли, а мой велосипед бесследно исчез.

Дома мне досталось дважды: за пустой холодильник и за пропажу велосипеда. Впрочем, родители быстро успокоились. Велосипед был моим и то, что я его прошляпил уже послужило достаточным наказанием. А вот холодильник долго не давал маме покоя. Сначала она долго не могла поверить в отсутствие злого умысла с моей стороны и в то, что я сам умудрился сожрать все запасы. Я молчал, как партизан на допросе, а отец предположил, что я просто расту.

— В его возрасте я тоже ел всё, что не приколочено, — пояснил он.

Мама сомневалась и чуть было не потащила меня в поликлинику сдавать анализы на паразитов, но отец сказал, чтобы она не маялась дурью. Он в своё время тоже был тощий как палка.

С того самого дня я решил брать из дома лишь половину продуктов, а к домику добираться на своих двоих. Второе оказалось сложнее первого. В первый раз остановившись у ивы, я долго собирался с духом. Всё-таки бежать вниз с горы не то же самое, что катится на колёсах. Наконец я глубоко вдохнул, зажмурился и понёсся, что было сил, стараясь не думать ни о чём кроме Веры.

В моей груди снова что-то лопнуло, нога моя подвернулась и я рухнул на землю. В голове гудел колокол, а из носа тонкой струйкой текла кровь. Кое-как вытерев кровь футболкой, я подождал, пока колокол стихнет, и направился к домику.

И снова она улыбалась. Делила продукты на кучки, уносилась с ними за дверь и повторяла свои слова о том, что всё вокруг всего лишь сон.

Я бывал у Веры каждый день. Несколько раз пытался снова вывести её наружу в моё время, но невидимая граница всё так же разлучала нас: я оказывался на жарком крыльце, Вера — в холодной парадной. Вскоре я оставил эти бесплодные попытки.

Во время наших встреч говорила в основном Вера. Я слушал. Однажды она сказала, что очень хочет читать, но не может.

— Так нелепо, — произнесла она. — Если я лежу на кровати, то руки не могут удержать книгу, даже самую тонкую. А если положить книгу на стол, то уже голова не держится, падает. Ещё и в глазах двоится.

Тогда я предложил читать ей вслух. Мы выбрали самую толстую книгу, что была в квартире — «Войну и мир» Толстого. Мы будем читать её долго-долго, а там и война кончится. Мы не успели дочитать даже первый том. В последние дни я кормил Веру с ложечки детским питанием, купленным на карманные деньги, и умолял её не делится продуктами с другими.

— Почему? — спрашивала она. — Разве я чем-то лучше их?

Однажды, когда Вера ещё могла передвигаться, она решила сделать мне подарок.

— Что же это будет? — размышляла она, подходя к окну.

Вера взяла с подоконника куклу.

— Это Ульянкина кукла, — произнесла она, прижимая игрушку к груди. — Ульянке было всего четыре. Я хотела положить куклу с ней, чтобы ей там было не страшно одной... но почему-то не положила. Я могла бы подарить её тебе. Теперь уже всё равно, но ты мальчик...

В этот момент я заревел, громко и в голос, захлёбываясь соплями как какой-нибудь детсадовец. Мне было очень стыдно, но остановиться я уже не мог.

— Ничего, ничего, всё пройдёт, — Вера подошла сзади, погладила меня по голове, отчего плакать захотелось ещё больше.

Когда я наревелся вдоволь, Вера достала из шкафа книгу, «Тимур и его команда». Раскрыла её и дрожащей рукой принялась медленно выводить округлые буквы «Моему верному рыцарю Александру...»

— Тебе должно понравиться, — сказала Вера. — Это очень хорошая книга.

Я не мог ответить, что книга действительно хорошая и что читал я её уже несколько раз.

Единственное, чего я боялся в то время, это то, что придя к Вере, застану её мёртвой. Но этого так и не случилось. Просто однажды барьер у ивы исчез. Я добежал до домика без всяких трудностей, взлетел на крыльцо, распахнул дверь и обнаружил большую, но сильно запылённую комнату. В окна били лучи солнца. В углу стояла кровать с металлической сеткой, потемневшее зеркало на стене, грубо сколоченный стол в углу. Справа дверь в небольшую кухоньку. Всё закончилось.

В кухне я обнаружил мужчину в сером, блестящем на солнце костюме. Отодвинув занавеску, он высматривал что-то в окне. Услышав мои шаги, мужчина обернулся.

— О привет! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Олег.

И протянул мне белую узкую ладонь.

— Саша, — сурово сказал я, проигнорировав его руку. — Где Вера?

Улыбка сползла с лица Олега.

— Умерла, — вздохнул он.

— Давно?

— Да уж больше восьмидесяти лет прошло.

— Но ведь ещё вчера... — я хотел сказать «она была ещё жива», но слова застряли у меня в горле. Я осознал, что вчера для меня вовсе не было вчера для Веры.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — Олег присел на подоконник.

— Валяйте!

— Значит, так, — начала он. — Было всё как в сказке: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». У нашего отца было как раз три сына. Я, кстати, младший. Ничего смешного, правда.

Я и не думал смеяться, даже мускул на лице не дрогнул.

— Так вот, — продолжал Олег. — Отец был физиком, величиной, лауреатом всевозможных и невозможных премий. Нобелевки у него только не было, но там свои причины, политика, то да сё. И конечно же отец хотел, чтобы его сыновья стали физиками. Мечта у него была основать династию. А физика это тебе не фунт изюма, тут думать надо, много и понимать. Старший брат был умным. Он и пошёл в физики. Средний тоже

Потом что? Работа. А где мне работать, если я ничего не смыслю в своей профессии? Старший меня и взял к себе. Официально мы на равных были, а по сути я даже не лаборант. Так, принеси-подай, мальчик на побегушках. Скукота. Но тут старший взял и изобрёл машину, с помощью которой можно заглянуть в прошлое и даже в него шагнуть, правда на ограниченной площади. Ну, и взялись они со средним наблюдать и изучать. И меня с собой взяли. Так мы втроём здесь и оказались. Точка. Как тебе история?

— Дурацкая, — буркнул я. — И костюм у вас дурацкий!

— Почему?

— Сопливый какой-то. Тоже из прошлого?

— Ну, да. Оттуда. И мне нравится.

— Верните Веру, — попросил я.

— Зачем?

— Её нужно спасти.

Олег усмехнулся:

— Ты знаешь, сколько людей там погибло? Чем она лучше?

Я молчал. Конечно она не лучше, но...

— Вы просто смотрели, не пытаясь помочь, — сказал я. Хотелось плакать, но я держался. — Там камеры стояли?

— Да, совсем крохотные.

— И вам никогда не хотелось ей помочь? Хоть раз не захотелось?

Олег вздохнул:

— Пойми, это всё уже было и прошло. И смотреть так, как смотрели мы, всё равно, что просматривать старую кинохронику. Ничего нельзя изменить. В мелочах, да, но не в главном.

— Вы даже не пытались, — я всё-таки расплакался.

— Хочешь расскажу тебе ещё одну историю? — предложил Олег.

Я с трудом кивнул.

— Слушай! Вот вчера это было. Всё наше оборудование вдруг как вспыхнет! Потом раз — и нет ничего! Представляешь? Так что даже если бы я и хотел, то не смог бы снова попасть к твоей Вере. Да никуда бы не смог, если честно, потому что я «вовсе есть дурак». И братья мои сгинули. Куда, не знаю. Может гоняются сейчас за динозаврами в юрском периоде. Ну, или динозавры их гоняют.

Я со злостью смотрел на Олега. Что за чушь он несёт? При чём тут динозавры?

— А я вот пойду и всем всё расскажу! — выкрикнул я. — Пусть вас судят!

— За что? — засмеялся Олег. — Нет такой статьи. Да и тебе всё равно никто не поверит. Маленькие мальчики жуть как любят фантазировать.

Он был прав, целиком и полностью. Рыдая, я выбежал на улицу. Мне было обидно, больно и ужасно стыдно за свои слёзы. Выходит, я и правда всего лишь маленький мальчик?

— Эй, — закричал мне вслед Олег. — Транспорт свой забери!

Я оглянулся. Олег стоял у крыльца, держа за руль мой велосипед.

— Зачем вы его украли? — крикнул я.

— Ты мог помешать чистоте эксперимента. Думали, что без него ты сюда не попадёшь. А ты, молодец, смог!

Не нужна мне его похвала! Кое-как вытерев лицо футболкой, я вернулся к дому, выдернул из рук Олега руль и попытался запрыгнуть на сиденье. Меня повело в бок, велосипед упал на траву, а сам я заскользил вниз по склону обрыва. Ещё минута, и от меня останется лишь искалеченное тело внизу. Внезапно моя рука за что-то зацепилась. Падение остановилось, и я посмотрел наверх. Нет, я не зацепился. Это Олег держал меня одной рукой, легко и непринуждённо словно пушинку. Не отрываясь, он смотрел мне в глаза странным гипнотическим взглядом. Запястье кольнуло, и по венам потекла горячая обжигающая жидкость.

— Дурачок, — улыбнулся Олег, легко поднимая меня наверх. — Езжай домой, а то мама будет волноваться.

Не знаю, сколько я пролежал на траве, уставясь в пронзительно голубое небо. Может, пять минут, а может, несколько часов. Наконец встал, забрался на велик, в этот раз удачно, и поехал домой. И чем дальше я ехал, тем больше тускнели воспоминания, связанные с тем таинственным местом. Наконец они полностью исчезли, чтобы снова возникнуть сейчас, много лет спустя.

— Вспомнили что-то из своего прошлого? По лицу вижу, что вспомнили, — улыбнулся мне Адам Петрович.

Он снова был сидел у мамы в кухне и пил чай из красной чашки в крупный горох, последней представительницы ещё советского сервиза.

— В прошлый раз мы говорили с вами о воспоминаниях, — продолжал он. — И когда вы сегодня вошли, то сразу сделали такое выражение...

Он неопределённо махнул рукой перед своим лицом. Меньше всего на свете мне хотелось встречаться с Адамом Петровичем, оттого и выражение на моём лице возникло далеко не дружелюбное. Но не говорить же об этом старику. Может и обидеться.

— Как жалко, что Полиночка снова не смогла приехать, — расстроилась мама, а я облегчённо выдохнул. — Занята, наверное?

— Хотите расскажу вам историю? — хитро прищурившись, ответил Адам Петрович.

Меня прошиб холодный пот. В этот момент он напомнил мне Олега.

— Конечно, хочу! — воскликнула мама. — Вы такой прекрасный рассказчик!

Адам Петрович принялся рассказывать про Полину, про её учёбу, работу, волонтёрскую деятельность. По всему выходило, что я со своей скучной работой и отдыхом преимущественно на диване ей совсем не пара.

— Вы учёный? — прервал я его монолог.

— Нет, — серьёзно ответил старик. — Я турист.

Мама расхохоталась.

— Ну, какой турист в самом деле! Скажете тоже!

Я тоже изобразил подобие улыбки.

С того самого дня мной овладело странное беспокойство. Непрерывный внутренний зуд не давал мне покоя. С того дня я начал искать. Дело в том, что я не поверил в рассказ Олега про сгоревшее оборудование. Как гладко всё прошло и как вовремя случилось. Свернули эксперимент, чтобы я не мешался под ногами? А что если всё продолжается? С Верой или с кем-нибудь другим? Я должен был отыскать места, куда не заходят люди. Зачем отыскать? Я не знал. Может быть, просто хотел убедить себя в том, что ничего не выдумал.

Вот только все места, про которые я читал в интернете или о которых слышал от знакомых, оказывались самыми обычными. Слегка мрачными, таинственными, но обычными. Настроен я был решительно и не сдавался. Я мог бы искать и пять лет, и десять, и всю оставшуюся жизнь.

Удача улыбнулась мне спустя полтора года. Адам Петрович всё так же приходил к маме, рассказывал истории о своей неуловимой внучке, которой, как я подозреваю, либо вовсе не было, либо она знать не знала о моём существовании. Я начал думать, что приходит старик только из-за моей мамы, а Полина — просто предлог. Адам Петрович продолжал пытать меня

— Конечно знаю, — к моему удивлению ответил он и рассказал про заброшенную пятиэтажку на окраине соседнего городка. Лет пять назад её расселили, а снести так и не снесли. Что странно: по ней не лазят подростки, и бомжи в ней не живут. А из оставленных квартир ни одной вещи не пропало. И это при том, что дом никем не охраняется.

— Откуда вы знаете про дом? — спросил я.

— Хотите я расскажу историю? — вопросом на вопрос ответил старик.

— Рассказывайте, — махнул я рукой.

Адам Петрович принялся объяснять, что работал некогда в архитектурном бюро и у него остались там знакомства. Он любит иногда прийти как прежде попить чая, поговорить... дальше я уже не слушал.

Дом оказался самой обычной хрущёвкой. Серые стены, но окна уже все пластиковые и очень чистые. На подоконнике первого этажа виднелись очертания цветка в горшке, всё остальное тонуло в непроглядной тьме. Я подошёл ближе и сразу почувствовал ту же невидимую преграду, которая отделяла меня от домика у обрыва. Мне стало страшно, но воспоминания убедили меня, что ничего плохого со мной не произойдёт. Нужно только глубоко вдохнуть и как можно быстрее добраться до подъезда.

Наверное со стороны это выглядело забавно: взрослый человек зажмуривается, глубоко вдыхает и бежит по направлению к дому. Остановился я, лишь ударившись лбом о металлическую дверь подъезда. В голове загудело, из носа потекла тонкая струйка крови. Я вытер кровь рукой и решительно потянул на себя дверь.

Подъезд как подъезд, стены сверху белые, снизу зелёные. Только характерных запахов еды и табака не хватает. Здесь вообще не было запахов. Я шагнул к первой квартире и попытался нажать на звонок. Он не нажимался. Рука словно скользила по гладкой поверхности. Я стукнул пару раз по двери, но не услышал ни звука. То же самое со второй квартирой, и с третьей, и с четвёртой. Пришлось подняться на второй этаж. Там мне повезло: за закрытой дверью раздался похожий на птичьи трели звонок.

— Здравствуйте, вы к папе? — дверь отворилась, и передо мной появилась девочка, похожая на Алису Селезнёву из старого советского фильма. — Папы нет. Он дежурит на станции.

Девочка была одета в коричневое платье с чёрным фартуком, на шее красный пионерский галстук. За её спиной у зеркала я заметил отрывной календарь, который сообщал, что сегодня 25 апреля 1986 года. Я спросил, зовут ли её папу Андреем Петровичем.

— Нет, — засмеялась девочка. — Он Владимир Иванович.

Я ответил, что ошибся домом, извинился и сбежал вниз по лестнице. На лавочке перед домом меня ждал Олег.

— Вы мне наврали, — сказал я, садясь рядом.

— Да, хотя чисто технически нет.

Олег выглядел точно так же как много лет назад, не постарел ни на год. Даже костюм тот же самый, «сопливый».

— Это как технически? — не понял я.

— Просто мы не умеем врать.

— Мы?

Я пригляделся. Было в нём что-то нечеловеческое. Глаза! Время от времени они становились не такими, какими должны были быть. Зрачок у них что ли вертикальный?

— Вы не человек?

— Нет, — Олег улыбнулся. — Хочешь, расскажу тебе историю?

— К чёрту истории! — вспылил я. — Лучше скажите, что вы такое?

— Не что, а кто. Я с другой планеты. Смотри внимательно!

Я уставился на Олега. На миг вместо молодого человека возникло существо с серо-зелёной кожей, непропорционально длинными руками и ногами, лысым вытянутым черепом.

— Ящерица! — непроизвольно вскрикнул я.

— Фу-фу-фу! — скривился Олег. — Холодная гадкая мерзость! Не сравнивай, будь добр!

— Ладно, — попытался успокоиться я. — Пришелец. Круто! Но у меня куча вопросов. И самый первый: как это вы не врёте? Мне-то ты наврал тогда.

— О, мы уже на «ты»? — оживился Олег. Чему он так радуется интересно? — И да, мы не врём, не умеем. И я не врал, просто рассказывал историю. Мы ужасно любим рассказывать истории, хлебом ни корми. Вот если бы ты напрямую спросил, я бы уже не отвертелся. А история — это история. У нас, знаешь ли, нет телевидения, театров, книг в привычном вам понимании, зато мы все рассказчики. Кто-то лучше, кто-то хуже. Есть и настоящие мастера.

— Адам Петрович из ваших?

— Ну, да.

— Ко мне приставили, чтобы следить? Зачем?

Олег вздохнул:

— Начну с того, что он не один за тобой наблюдал. Но только из научного интереса, поверь мне. Я тебе тогда экспериментальное вещество впрыснул для потери памяти. Надо же было посмотреть, как всё пройдёт.

— Ясно, подопытный кролик, — я начинал злиться. — Чтобы не вспомнил, не рассказал.

Олег расхохотался:

— Да не поэтому! Сто раз тебе говорить? Иди рассказывай! Кто тебе поверит? Вон у вас на одном канале целыми днями передачи крутят про рептилоидов и прочую нечисть. Много им верят? Принудительно у вас не лечат. Станешь городским сумасшедшим да и всё. Доказательства, если и найдёшь, не помогут. Скажут: искусственный интеллект постарался. Делов-то!

Из кустов, неторопливо потягиваясь, появилась кошка, почти вся чёрная с белой отметиной на носу. Она настороженно уставилась на Олега, словно раздумывая о чём-то, потом вдруг замурлыкала, подбежала к нам и принялась тереться о ноги Олега.

— Кошки хорошие, — сказал он, наклонившись, чтобы почесать кошку за ухом. На лице его возникла блаженно-глупая улыбка. — Мяконькие, тёплые. У нас таких нет. Пробовали разводить, не прижились. Из-за них половина туристов сюда и летает.

— Туристов? — удивился я.

— А кто же ещё? Я ж говорю: развлечений у нас почти нет, а у вас интересно. Животный мир, растительный, сами люди. Всё разное, яркое. У нас серость в основном. Вот и прут к вам туристы, кто на день, а кто на несколько лет. Но я лично учёный. Если по вашему, то историк, социолог, психолог, этнограф в одном флаконе. Смешать и взболтать получше. Изучаю вас в привычной среде обитания. Но я в основном по прошлому работаю, когда финал уже ясен.

— И много вас? Сотни тысячи?

— Я тебе что бюро статистики? Откуда я знаю? — Олег поднял кошку себе на колени. — Пара-тройка миллионов где-то. Это туристы. Учёных конечно поменьше.

Пара-тройка миллионов? Я оцепенел. Выходит, я каждый день вижу пришельцев, не понимая, что это они?

— Лицо попроще и не бойся ничего, — успокоил Олег. Завоёвывать мы вас не собираемся, вредить тоже. Разве что отдельные личности барагозить начнут, но мы их быстро утихомирим. Есть способы. По глазам вижу хочешь спросить, нет ли наших во власти. У вас

Расслабиться получалось с трудом.

— Эта ваша маскировка... — с трудом выдавил я из себя. — Колдовство?

— Наука. Я бы тебе объяснил принцип да сам до конца не понимаю. Я, как это у вас говорят? Гуманитарий я. Да и ты бы не понял всё равно. Мы так и корабли маскируем и прочие вещи. Для вас конечно же колдовство это всё. Если бы ты в вашем Средневековье изобрёл электрическую лампочку, то тебя сразу на костёр потащили бы как колдуна.

Олег замолчал. Кошка на его коленях вытянулась во весь рост, задремала.

— Любят они нас почему-то. Понять не могу, почему. Удивительные создания. И вы, люди, тоже удивительные. Который год изучаю, а понять не могу. То воюете постоянно, ненавидите друг друга, а то такие финты выкидываете, что диву даёшься. Вера твоя зачем со всеми едой делилась? Это же нерационально. Наши бы так никогда не поступили. Сначала полностью покрываешь свои потребности, а потом уже можно и с другими делиться да и то не со всеми.

— Поэтому вы нас и выбрали? — поинтересовался я. — Из-за необычности?

— Да нет, просто вы ближе всех находитесь. Есть ещё планетка. На ней паукообразные обитают. Но они скучные. Строят пирамиды из камней. Кто выше, тот и круче. Всё молча. Подозревают, что у них телепатия развита. У вас интересней. К вам прилететь всё равно что на лифте на пару этажей спуститься, а к остальным как от Москвы до Владивостока на лошади, больной, худой, паршивой лошади, которая так и норовит сдохнуть на полпути.

Олег вздохнул, взглянул на кошку:

— С этой-то что теперь делать? С собой что ли взять?

Взял животное на руки, поднялся и пошёл прочь. На полпути обернулся, спросил:

— Может, хочешь расскажу историю?

— Не надо, — отрезал я.

— Не надо, так не надо.

Больше я не искал заброшенных мест. Только вглядывался первое время в лица прохожих, пытаясь отыскать среди них пришельцев. И не находил. Можно было просто спросить напрямую, ведь они никогда не врут, но я так ни разу никого не спросил. После прошло.

Адам Петрович бесследно исчез. Даже с мамой не попрощался.

— Помер сердешный, — решила она и переубедить её в обратном было невозможно.

Михеев увлёкся унылыми городскими пейзажами. Фотографировал заброшки и серые ещё советской постройки дома, ободранные стены подъездов. «Серая сторона жизни», говорил он. Однажды он рассказал мне про барак на берегу реки, который никак не получался на фотографии: размытое чёрное пятно, вот и всё. И ближе не подойдёшь, будто что-то не пускает.

— Мистика какая-то! — утверждал Михеев, но я точно знал, что ничего мистического в том месте нет. Чистая наука.