Кэтрин Чиджи

Книга вины

Часть первая. Книга снов

Кэтрин Чиджи

Книга вины

The Book of GuiltbyCatherine Chidgey

Винсент

Пока я еще не знал, кто я такой, мы с братьями жили в большом старом доме в самом сердце Нью-Фореста. Синие бархатные шторы там пропитались пылью, каминные решетки-обманки были раскрашены под мрамор, а в обшитом панелями главном холле висели старые, потемневшие зеркала. На столбе у подножия скрипучей лестницы восседал дубовый грифон, и, проходя мимо, мы всякий раз на удачу гладили его отполированные крылья и шептали девиз, вырезанный на свитке у него на груди:Vérité Sans Peur[1]. Мы, должно быть, жили недалеко от океана – теперь-то я это понимаю, – но никогда не бывали дальше Эшбриджа и никогда не видели большой воды. Тем не менее мы с братьями всегда грезили о ней, вызывая в воображении тихий шелест, непрерывный, как звук нашего дыхания, как биение нашей крови. Шум океана, думали мы, похож на звуки, которые дети слышат до рождения, и какой-то древний инстинкт тянул нас к нему. Когда-нибудь мы отправимся туда, где зародилась жизнь, твердили мы.

Наш дом был одним из приютов “Сикомор”, купленных в сорок четвертом году, когда еще шла война, для таких детей, как мы, хотя с годами нас стало меньше. Вы, наверное, слышали о Проекте?.. Хотя нет, вряд ли. На протяжении многих лет большинство нас не замечало – о нас даже не задумывались. Да и потом люди не любили говорить о приютах, неприятно чувствовать себя виноватыми, и я их понимаю. В любом случае тех приютов больше нет – одни заколочены, другие снесены, третьи превращены в квартиры, и там не осталось ни намека на происходившее прежде.

Наш приют предназначался для мальчиков. Он стоял на краю леса, через реку от деревни Эшбридж, и назывался “Капитан Скотт” в честь трагически погибшего великого исследователя. Снаружи дом был выкрашен в белый цвет, но местами краска облупилась и из-под нее проступала ржаво-красная кирпичная кладка. Территорию окружала высокая каменная стена с битым стеклом по верху – для нашей же безопасности; матери говорили, что мы особенные и поэтому нуждаемся в защите. Если выйти на улицу пораньше, можно было полюбоваться тем, как восходящее солнце расцвечивает осколки и те сверкают в покое утра – изумрудные и янтарные, а серые камни самой стены напоминают хрящи с белыми прожилками.

Мы с братьями проводили много времени в саду: собирали листья каштана, такие огромные, что за ними можно было спрятать лицо целиком, разрезали червей, чтобы выяснить, получится ли из одного два, искали древние монеты и клады, потому что слышали о фермерах, которые находили несметные сокровища. Кто знает, что могло прятаться в земле у нас под ногами? Мы сажали многоножек в спичечные коробки и банки, ловили бабочек “павлиний глаз” и дули на их чешуйчатые крылышки с узором в виде глаз – чтобы отпугивать хищников. Мы приносили жертвы садовым богам: возводили маленькие пирамидки из жуков, лепили изо мха птичек, выкладывали круги из лепестков-сердечек, оборванных с белой камелии, насаживали улитку на острую палку, как голову изменника – на пику. В папоротниковых зарослях мы рассматривали самих себя в декоративном шаре – зеркальной сфере, которая превращала нас в странных существ и искажала до неузнаваемости приют за нашими спинами. Послушные мальчики, помощники, мы собирали у ближайшего ручья острый кресс-салат для сэндвичей и грибы для рагу, чтобы его хватило надолго, но при этом знали, что нельзя трогать ни бледные поганки, ни лимонные мухоморы. Оставаясь без присмотра, мы тыкали палками в высокую траву, надеясь выманить гадюк, но хранили это развлечение в тайне. Со старого лимонного дерева мы срывали бугристые лимоны и относили Дневной маме, которая разрезала их пополам и выжимала сок в ручной стеклянной соковыжималке, прерываясь каждые несколько секунд, чтобы выгрести косточки и мякоть. Отжатые половинки лимонов с разодранной шелковистой изнанкой скапливались у нее под локтем, а потом она разливала сок по формочкам для льда и замораживала.

Мы и не помышляли о побеге. Это были счастливые дни – пока я еще не знал, кто я такой.

Наши матери жили в северном крыле, где мы почти никогда не бывали, и каждый день они по очереди присматривали за нами. Они не были родными нашими матерями – это мы понимали с самого начала, – но любили нас как собственных детей и часто повторяли, что так бы нас и съели. Мы могли в любое время брать альбомы с полки в библиотеке и рассматривать фотографии, на которых матери держат нас, совсем еще малышей, на коленях, трясут погремушками, купают нас, проверяют температуру молока, капая себе на запястья, чтобы убедиться, что мы не обожжемся. Все это было задокументировано. Вот мы вместе с другими мальчиками из “Капитана Скотта” сидим на выстроенных в ряд детских стульчиках и колотим ложками по тарелкам с нарисованными игрушечными мишками. Ничего из этого мы не помнили, но наши матери рассказывали, какие мы были вечно голодные, как они щекотали нам животики и говорили:Ты же лопнешь! Треснешь от жадности!В альбомах лежали прядки наших невесомых волос, перевязанные ленточками – такие светлые, такие тоненькие – и подписанные:Винсент, Уильям, Лоуренс, потому что иначе их было не отличить. Наши первые зубы, тоже подписанные, тоже одинаковые. Глядя на эти драгоценные частички нас, которые сберегли наши матери, мы чувствовали себя особенными. Да, они нас любили. Если они и отдавали предпочтение кому-то одному из нас, то никогда этого не показывали.

Дежурство Утренней мамы начиналось в пять утра, когда мы еще крепко спали. Она бесшумно открывала дверь в коридоре наверху, отделяющем их крыло от нашего, и спускалась на кухню, чтобы сменить Ночную маму. Они быстро обменивались несколькими фразами, понизив голоса, чтобы не будить нас, Ночная мама передавала Утренней все сведения, которые могли ей пригодиться. Один из нас разговаривал во сне, другой опять намочил постель – ничего особенного, насколько мы могли судить. Пока мы спали, она шла в прачечную, куда по бельевой трубе уже отправилась наша грязная одежда, а чистая ждала, когда ее выгладят, сложат и вернут нам – зеленые рубашки Лоуренсу, красные Уильяму и желтые мне. Мы всегда были

В половине седьмого, зажав под мышкой “Книгу снов”, в цветастом халате, накинутом поверх простой юбки и блузки, Утренняя мама на цыпочках поднималась по лестнице в нашу комнату.

Иногда мы просыпались еще до ее прихода и старались лежать неподвижно, думая о своих снах, и только о них. Простыни были сбиты и перекручены, и ужасно хотелось выпутаться из них, чтобы не ощущать грубые швы на штопаном-перештопаном полосатом хлопке, но если пошевелиться, если всего лишь открыть глаза, сны могут улетучиться, и надо будет просить прощения и сознаваться, что ничего не помнишь. Тогда голос Утренней мамы станет печальным, как будто ей причинили боль, ткнули в какое-то чувствительное и потаенное место маникюрными ножницами, которые детям не игрушка. Но чаще она все-таки будила нас сама, трогая за плечо и шепотом окликая по именам. В те утренние часы мы не вполне осознавали, что она рядом, – нам казалось, что мы пересказываем сны самим себе, еще не до конца проснувшись. Лоуренс спал ближе всех к двери, поэтому она подходила к нему первому, садилась на край кровати, открывала книгу, записывала дату и его имя и ждала, когда он заговорит. Потом она шла к Уильяму, спавшему у старого камина, и, наконец, ко мне – к окну. Мне приходилось заставлять себя не слушать голоса братьев, иначе их сны могли проникнуть в мои собственные и испортили бы все дело, как говорила Утренняя мама. Внесли бы неразбериху.

– Винсент, – шепотом звала она, держа ручку наготове, когда подходила моя очередь. В светлеющей комнате начинали вырисовываться ее веснушчатое лицо и рыжеватые кудри. – Расскажи мне все, что помнишь.

– Я брожу по голой вересковой пустоши, и вдруг передо мной встает на дыбы пони, – отвечал я, или: – Я ем, кусаю что-то твердое, а это мой собственный выпавший зуб, – или: – Я заворачиваю подарок и хочу оставить его себе, но Дневная мама говорит, что это все равно что украсть. – В этих беседах с Утренней мамой мы с братьями всегда говорили в настоящем времени, притворяясь, что видим сны прямо в этот момент, потому что ей так больше нравилось. Прошедшее время, по ее словам, отдаляло нас от сюжета сна и уже таило в себе забвение. – Я пытаюсь развести огонь, но спички не зажигаются. Я пришиваю именные бирки к своей новой одежде, но куча вещей растет на глазах, и я не представляю, когда успею сносить столько джемперов.

День за днем она записывала все в свою книгу. Всю эту бессмыслицу, все невнятные обрывки. Иногда в моей памяти утра сливаются в одно долгое утро, в один долгий сон. Наши нетвердые после пробуждения голоса. Вязаные одеяла, сделанные Ночной мамой и сползающие с кроватей. Пуховые подушки, выдыхающие невидимую пыль. Ручка Утренней мамы, которая шуршит по странице, записывая каждую деталь.

* * *

Вряд ли вы помните даже свои давние сны, не говоря уже о чужих, поэтому, скорее всего, не поверите, когда я скажу, что до малейших подробностей помню один из снов Лоуренса. Это было очень много лет назад – в марте 1979 года, – но я все помню, потому что тогда впервые услышал оней.

– Я бегу по лесу за девочкой, – пробормотал он, еще полусонный.

– За девочкой? – переспросила Утренняя мама, и в ее голосе послышались какие-то незнакомые нотки. Что-то ломкое. – Сколько лет этой девочке?

– Как мне, лет тринадцать. Это происходит весной, и я нарвал для нее букет колокольчиков.

– Лоуренс завел себеподружку, – вставил Уильям, и я засмеялся, хотя должен был сосредоточиться на собственном сне.

– Тихо! – прошипела Утренняя мама, которая никогда так с нами не разговаривала. – Лоуренс, продолжай. Как выглядит эта девочка?

– Худая. Босые ноги. Длинные черные волосы.

– А одежда?

Лоуренс молчал.

– Что на ней надето, Лоуренс?

Пауза. Воздух в спальне сгустился от напряжения.

– Ничего, – прошептал он.

Я снова рассмеялся – это было сильнее меня.

– Замолчишь ты или нет? – одернула меня Утренняя мама. – Так что, Лоуренс, милый, ты догоняешь эту девочку?

– Нет. Она оглядывается на меня через плечо и смеется, но я не могу ее поймать. Это конец.

– И больше ничего? Ты уверен?

– Это конец, – повторил он.

Застелив постели, умывшись и выйдя на улицу делать зарядку, мы с Уильямом попытались разузнать подробности. Девочка была красивая? Это был стыдный сон? У нас как раз началось такое – во сне мы теряли контроль над собственными телами и просыпались на грязных простынях, которые сгребали и спускали в бельевую трубу. Сначала мы боялись, что заболели или даже умираем, но Утренняя мама сказала, что с этим явлением надо смириться, каким бы неприятным оно ни было для всех причастных.

Лоуренс отмахнулся от наших вопросов и стал делать разминку, как и полагалось в начале зарядки, чтобы не получить травму. Он морщился, когда двигал плечами, вращал бедрами, подтягивал согнутые колени к груди: суставы у него болели уже несколько недель. Просто девочка, сказал он. Ничего особенного. Даже когда мы с Уильямом на него навалились, предварительно убедившись, что никто из матерей не видит, он изобразил, что застегивает рот на молнию. Он бывал очень упрямым, особенно если на него наседали.

Мы отжимались и прыгали “звездочками”, стряхивая с себя холод мартовского утра. В небе еще висела половинка луны, и это всегда казалось неестественным, хотя мы часто видели ее в самом начале дня. Мы щурились и пытались разглядеть флаги, о которых рассказывали нам матери, – американский, немецкий и британский, воткнутые в лунную пыль в 1957 году.

Позже, когда мы ждали уроков в библиотеке, Уильям снова начал расспрашивать Лоуренса про сон, но Лоуренс сделал вид, что занят: выбрал штук пять цветных карандашей, стоявших в баночке из-под патоки, и один за другим принялся их точить. Однако он покраснел. Покраснел из-за девочки без одежды.

Я прошел в дальний угол и стал рассматривать фотографии, висевшие рядом со шкафом для инструментов. Сколько я себя помню, раз в год мы все выстраивались на улице, чтобы Утренняя мама сфотографировала нас для отчетов доктора Роуча. Она брала настоящий большой фотоаппарат – такие были в каждом приюте, – и мы становились в ряд вдоль лавандовых клумб. Я разглядывал фотографию трехлетней давности, сделанную в те времена, когда нас в приюте было человек сорок. Вот двое Джонсов, четверо Браунов, трое Смитов – все они уже уехали в Большой приют в Маргейте. Вот Джон Уилсон и Дэвид Коллинз, у которых не было

– Итак, мальчики, – сказала Утренняя мама, начиная урок, – пожалуйста, достаньте тетради. Нам сегодня многое предстоит успеть. Как мы себя чувствуем? Хвост торчком, глаза горят?

Да, кивнули мы, никаких проблем. Никаких серьезных проблем. Только сердце у меня немного трепыхалось в груди.

Мы заканчивали Вторую мировую войну, и Утренняя мама взяла с полки второй том “Книги знаний” (“ВОМ – ИМП”) и открыла раздел, посвященный Гетеборгскому договору.

– 16 ноября 1943 года, – читала она, – Адольф Гитлер был убит взрывом бомбы, которую пронес на себе майор Аксель фон дем Буше. Буше демонстрировал новую зимнюю форму для немецкой армии и спрятал модифицированную противопехотную мину в рюкзаке. Приблизившись к фюреру, он привел в действие детонатор и закашлялся, чтобы заглушить шипение. Когда он обнял Гитлера, взрыв мгновенно убил обоих.

Уильям со свистом выдохнул воздух сквозь зубы, заключил Лоуренса в объятия, потом издал горловой звук, похожий на взрыв бомбы, и повалился на пол, увлекая Лоуренса за собой.

– Да, спасибо, Уильям. Очень реалистично. Пожалуйста, мальчики, сядьте на свои места.

– Он мне запястье вывихнул! – сказал Лоуренс, хотя и знал, что жалобами ничего не добьешься.

– Сядь на место, – велела Утренняя мама, указывая пальцем на стул Лоуренса, и продолжала: – После убийства заговорщики казнили высокопоставленных нацистских лидеров и сформировали временное правительство. Две недели спустя в Гетеборге, это в Швеции, начались мирные переговоры с западными союзниками. Сначала американский президент Франклин Д. Рузвельт требовал от Германии ни много ни мало безоговорочной капитуляции, но после сложных переговоров Германия согласилась вывести войска из Франции и не сопротивляться оккупации союзников, что обеспечило ей защиту от полномасштабного советского вторжения. Германия также согласилась на проведение демократических выборов до конца года, и в результате пост премьер-министра занял Клаус фон Штауффенберг, а пост канцлера – фельдмаршал Эрвин Роммель. По настоянию нашего премьер-министра лорда Галифакса союзники позволили Германии оставить за собой Судетскую область, Австрию и Эльзас-Лотарингию. Министр обороны Уинстон Черчилль назвал этот компромисс горькой пилюлей, однако Галифакс заявил: “Настал поворотный момент. Дальнейшее промедление приведет лишь к дальнейшим страданиям: мы должны заключить мир, какой бы ни была цена”. – На этих словах голос Утренней мамы понизился, она сделала паузу. – В жизни невозможно получить все, что хочешь. Все, что считаешь правильным. Иногда приходится принимать трудные решения. Да?

Мы кивнули, хотя и не до конца понимали, о чем она.

– Так кто выиграл войну? – спросил Уильям.

– Никто, – сказала Утренняя мама.

– Но кто-то же должен был выиграть.

– Никто не выиграл и никто не проиграл, – повторила Утренняя мама. – На этом в итоге и сошлись стороны, подписавшие Гетеборгский договор. И этот договор принес всем очень большую пользу. Он ознаменовал не только быстрое окончание войны, но и обмен всевозможными научными разработками. Как мы знаем, уже после Первой мировой, когда погибли миллионы солдат и гражданских и повсюду свирепствовали страшные болезни, были достигнуты значительные успехи в биологии. Ученые изо всех сил старались… – Тут она запнулась. – Старались искоренить эти болезни и творили настоящие чудеса. Мир о таком и мечтать не мог. Пенициллин начали массово производить в тысяча девятьсот?..

– Тридцатом году, – ответили мы.

– А вакцину от полиомиелита?..

– В тридцать восьмом.

– А двойную спираль ДНК открыли?..

– В тридцать девятом.

Она улыбнулась: ей всегда было приятно, когда мы помнили материал предыдущих уроков.

– А потом благодаря сотрудничеству, которое стало возможным после заключения договора, мы достигли огромного прогресса. Известный вам доктор Роуч добился поразительных успехов в… в своей области, получив доступ к исследованиям, которые проводились в лагерях до и во время войны. Отчасти эта информация ужасна, но она имеет огромную научную ценность. Так что те несчастные люди умерли не напрасно. В определенном смысле они остались жить в веках – мы можем назвать это так. Всегда нужно помнить о всеобщем благе.

Мы снова кивнули, а потом она посмотрела на часы, и оказалось, что пришло время перерыва. Она пошла на кухню, чтобы нарезать нам яблоки и сыр, насыпать изюм в маленькую голубую пиалу и подготовить лекарства.

Уильям взял первый том “Книги знаний” (“А – ВОЛ”) и нашел статью об Адаме и Еве. Мы часто изучали ее, когда оставались одни, в основном из-за картинки с обнаженными фигурами, хотя это была всего лишь нечеткая репродукция – черно-белая копия, которая расплывалась мушиными пятнами, если поднести ее к глазам слишком близко.

– Так выглядела девочка из твоего сна? – спросил Уильям. – У нее длинные черные волосы. Может быть, именно отсюда ты ее и взял.

Лоуренс вздохнул: мы явно не оставим его в покое. Он посмотрел на полные руки Евы, на ее пышные бедра.

– Слишком крупная, – сказал он. – И мне по-прежнему кажется, что Адам пытается схватить ее за грудь.

Мы уже спорили об этом раньше.

– Он пытается не дать ей сорвать яблоко, – возразил я.

– И схватить ее за грудь.

Уильям поставил книгу на место и, присев на край подоконника, принялся ковырять стеклянный глаз козы, которую мы смастерили на День рукоделия. Коза смотрела на нас пристальным немигающим взглядом, до странности похожим на человеческий.

– Кажется, мне она тоже снилась, – сказал он.

– Кто, Ева? – не понял Лоуренс.

– Худая девочка, бегущая по лесу.

– Что?

У других братьев бывали одинаковые сны, но у нас – никогда.

– Ты не говорил об этом Утренней маме, – сказал я.

– Не говорил.

– Ты что, забыл?

Такое случалось время от времени – мы забывали свои сны, но потом что-нибудь увиденное или услышанное напоминало о них, и мы рассказывали той матери, которая была на дежурстве, чтобы она

– Нет, – отозвался Уильям. – Она… она немножко меня напугала.

– Утренняя мама? – удивился я. Она бывала строгой, но уж точно не страшной. Не настолько.

– Девочка из сна. – Он все еще ковырял козий глаз, пока тот не вывалился из деревянной головы вместе с проволочкой, облепленной у основания засохшим клеем.

Лоуренс свел брови.

–Напугала?– переспросил он.

Уильяма никогда ничего не пугало.

– Я подумал, что если расскажу о ней, то она… станет настоящей.

Я чувствовал, что Уильяму не по себе.

– Это просто глупый сон, он ничего не значит, – сказал я. Взял тюбик клея из шкафа для инструментов и вернул глаз на место, вставив проволочку обратно в козью голову. – Я знаю, что мы сделаем. Сегодня днем, после обеда, я буду тобой, ты Лоуренсом, а он мной. Договорились?

Мы делали это с самого детства – притворялись друг другом и проверяли, заметит ли кто-нибудь. Иногда такое случалось – мы выдавали себя, отозвавшись не на то имя, то есть на свое собственное, или забывали спрятать характерную сыпь или синяк, – но чаще всего никто не догадывался. Настолько мы были похожи.

Мне нужно было в туалет, поэтому я распахнул дверь библиотеки и направился в коридор со словами: “Настал поворотный момент. Дальнейшее промедление приведет лишь к дальнейшим страданиям”. Проходя мимо икебаны из веток сливы, гортензий и буддлеи, составленной Дневной мамой и символизирующей космический баланс между изобилием и пустотой, я чуть не столкнулся с Утренней мамой. Она подняла бровь – мы боялись этой поднятой брови как огня – и осторожно поставила поднос с яблочными дольками, сыром, изюмом и лекарствами на стол, после чего заметила, что она все слышала, и хотя я наверняка считаю себя очень остроумным, надо проявить немного уважения к британским героям, таким как премьер-министр Галифакс. Он извлек максимум пользы из сложной ситуации, и его решения пошли на благо всей страны – на благонауки.

– Мне записать тебя, Винсент? – спросила она.

– Нет, Утренняя мама, – сказал я, и меня охватила слабость. Снова затрепыхалось в груди. – Прости.

– Ладно. Но следи за своим поведением.

– Да, Утренняя мама.

Мы трепетали при мысли о том, что нас запишут, потому в приюте было принято вести учет не только нашим снам, но и нашим прегрешениям. “Книга вины” стояла на нижней полке библиотеки, рядом с фотоальбомами, и в нее матери вносили все наши проступки – действия, за которые мы должны были чувствовать вину. Вранье, драки, рукоблудие, неподобающее поведение. Теперь-то я понимаю: никаких наказаний за этим никогда не следовало. Наказанием был сам факт внесения в книгу. Наказанием было разочаровать наших матерей.

В тот день после обеда мы сбежали в свою комнату и поменялись одеждой: Лоуренс натянул мою желтую рубашку, Уильям – зеленую рубашку Лоуренса, а я – красную Уильяма. О черноволосой девочке мы и думать забыли и теперь хихикали, глядя на свои новые отражения. “Просто безобразие, – шептали мы, – до чего ужасные дети”. Когда в час дня Дневная мама заступила на дежурство, она ничего не заподозрила, и мы до самого вечера так и проходили в чужом обличье.

Нэнси

В марте семьдесят девятого года, на тринадцатый день рождения Нэнси, мать вручила ей крошечный сверток в бледно-розовой оберточной бумаге. Что могло туда поместиться? Неужели мать над ней подшучивает и в свертке ничего нет? Но когда Нэнси его открыла, ей на ладонь выпали сверкающие серьги-гвоздики не больше булавочной головки.

– Они настоящие? – выдохнула Нэнси, потому что гвоздики казались слишком изящными, слишком драгоценными.

– Из настоящего стекла, – отозвалась мать, – и, между прочим, старинные.

Нэнси видела по телевизору женщин с такими серьгами – маленькие светящиеся точки, вспыхивающие при каждом движении.

– Мы подумали, что они будут хорошо смотреться с твоим особенным платьем. – Отец кивнул на серебристо-зеленое платье, которое Нэнси надела в честь дня рождения.

– Но у меня уши не проколоты.

– Это еще одна часть подарка, – сказала мать.

Она усадила Нэнси за кухонный стол и накинула ей на плечи полотенце для посуды, чтобы не испачкать платье, а потом нарисовала синей ручкой точки на обоих ушах.

– Кеннет, принеси лед.

Отец вытащил кубик льда из формочки в морозилке, и мать приложила его к мочке левого уха Нэнси.

– Только смотри, чтобы у тебя не онемели руки, Марджори, – сказал он. – Пальцы тебе понадобятся.

– Ты прав, – согласилась мать.

Она обернула кубик фольгой, а отец зажег свечу и окунул в пламя швейную иголку. Наблюдая за горячим язычком, который мерцал и извивался вокруг острого кончика, Нэнси не могла понять, горят у нее уши или замерзают.

– Это зачем? – спросила она, но родители просто улыбнулись и сказали, что потом она поймет: это того стоит.

Отец помахал иглой в воздухе, остужая, и мать поднесла ее к уху Нэнси:

– Что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – ответила Нэнси, хотя ее грудь была полна крошечных крылатых созданий, отчаянно рвущихся наружу, – колибри, пчелы, мухи.

– Теперь ты должна посидеть совершенно неподвижно, – сказала мать. – Не шевелись.

– А если мне нужно чихнуть?

– А тебе нужно чихнуть?

Создания бились о ребра, царапали горло кончиками бешено колотящихся крыльев.

– Нет. Но для чего иголка?

– Ты и моргнуть не успеешь, как все закончится. А теперь не двигайся.

Она ощутила не боль. Не боль как таковую, скорее тянущее чувство, как будто ткани ее тела смещались и расходились. А уже потом пришла боль.

– Не двигайся! Тихо! – Мать вытащила иглу, и на запястье у нее была кровь, и отец протянул ей сережку, и она вставила ее в ухо Нэнси. – Вот, проще простого.

Отец улыбался и кивал:

– Видишь? Мы же говорили.

– Я не хочу вторую, – сказала Нэнси.

Родители переглянулись.

– Да что ты, зайка! – воскликнула мать. – Ты же не можешь ходить с одной сережкой!

– Это будет смотреться глупо, – согласился отец. – Кособоко и по-дурацки.

– Я не хочу! – повторила Нэнси.

Но мать уже прикладывала лед к другому уху.

Когда все было готово, родители отошли в сторону и взглянули на нее так, как они часто это делали. Что-то взвешивая, обдумывая. Как бы оценивая ее.

– Ну посмотри, Марджори, – сказал отец чуть погодя. – Кажется, у тебя вышло идеально.

– Идеально, – откликнулась мать и сфотографировала Нэнси.

Винсент

Всю жизнь мы мечтали узнать побольше о деревне за рекой. Из нашей угловой спальни открывался вид на вересковые пустоши, леса и Эшбридж за ними, где часовая башня показывала четыре разных времени на четырех синих циферблатах, а над красными крышами возвышался церковный шпиль. В дождливые дни

Но потом, весной семьдесят восьмого года, все изменилось: при условии, что мы хорошо себя чувствуем, нам разрешили сопровождать матерей, когда им нужно в банк или на почту, или когда, накопив денег, они хотят побаловать себя новым выпуском “Женского мира”, или когда собираются купить нам новую обувь, потому что растем мы как на дрожжах. Таково было новое правило, пришедшее на смену старому.

Мы не могли в это поверить. Мы спросили Утреннюю маму, кто именно разрешил нам ходить в деревню – не она ли?

Нет-нет, сказала она, у нее нет таких полномочий.

Значит, доктор Роуч?

Нет, ответила она, точно не доктор Роуч. Таково решение правительства, хотя она сомневается, что это правительство надолго останется у власти.

Значит, новое правительство может опять вернуть прежнее правило?

Вполне вероятно, сказала она.

А пришлет ли новое правительство других мальчиков в “Капитана Скотта”? Чтобы мы не были последними?

Она не знает. Она не умеет заглядывать в будущее.

Сначала мы нервничали – боялись, что подцепим что-нибудь от деревенских. Но Утренняя мама заверила нас: пока мы хорошо себя чувствуем и сохраняем правильный настрой, никакой опасности нет. И до чего удивительными были эти первые прогулки! Как странно было видеть нашу каменную стену с другой стороны и оставлять приют позади, шагая с Дневной мамой по узкой дороге! Мы вздрагивали, услышав приближение машины, но она замедляла ход, объезжая нас, а водитель с озадаченным видом косился из окна. Дневная мама говорила не обращать на него внимания. Мы вприпрыжку бежали вдоль живых изгородей, мимо сонных коров и пугливых пони, рассекавших хвостами зеленый воздух, мимо дикой яблони с огромным дуплом в сердцевине, хотя оно и не мешало ей расти, а потом переходили каменный мост, отделявший нас от деревни. В витринах на главной улице мы видели целые свиные туши и огромные банки сладостей, манекены в настоящей одежде, но с нарисованными волосами, жестянки с рисовым пудингом, выстроенные неустойчивыми пирамидками, а в витрине булочной – механического человечка в белом фартуке и белом колпаке, который кивал головой и постукивал по стеклу деревянной ложкой. Но хотя мы были местными – в конце концов, мы прожили в Эшбридже всю жизнь, – деревенские так и не прониклись к нам симпатией: когда мы здоровались, они скупо кивали, школьники в нарядной форме пихали друг друга локтями и таращились на нас во все глаза, а лавочники пресекали большинство попыток завязать беседу. Один мужчина торопливо перевел свою дочь на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с нами, а когда она сказала, что мы выглядим вполне обыкновенными, буркнул: “Они не такие, как мы”. Другой мужчина сказал своей жене: “Скоро они еще и потребуют право голоса. Право вступать в брак. Помяни мое слово”. А Лоуренс вскоре усвоил, что лучше не пытаться гладить чужих собак.

– Будьте выше, будьте выше всего этого, – говорила нам Дневная мама. – Вы в сто раз лучше их.

Только булочник мистер Уэбб был с нами дружелюбен: перед закрытием клал в пакет еще одну булочку с кремом и спрашивал, есть ли у меня подружка, потому что как же такой красивый парнишка и без подружки? Утренняя мама сказала, что он чудак и немного тронутый, но я думал, что он добрый.

Очень редко, если матери были заняты – и если мы чувствовали себя хорошо, – нам позволяли самим отправиться в деревню по мелким поручениям, предварительно взяв с нас обещание вести себя безупречно. То Дневной маме требовались пуговицы или моток резинки, то она объявляла, что за примерное поведение мы заслужили пирог с патокой или пирожное с заварным кремом. Бывало, Утренняя мама вдруг обнаруживала, что кто-то заварил последний пакетик чая, тем самым лишив чая остальных, и нужно было исправить это прискорбное положение.

Я помню, как в первый раз отправился в деревню один, это было в самом начале лета семьдесят девятого. К власти действительно пришло новое правительство, и мы с братьями боялись, что нам запретят выходить на прогулки, но дни шли и ничего не менялось. Отлично, сказали мы, потому что возвращение к прежним правилам казалось невыносимым. Когда Дневной маме понадобилась проволока для новой икебаны, она дала мне денег и попросила не мешкать. Я завернул монеты в носовой платок, засунул поглубже в карман, чтобы не выпали, и отправился в путь. Под живой изгородью уже созревала земляника, и я съел все, что только сумел найти, тщательно осматривая каждую ягоду – нет ли долгоносиков. Пальцы я вытер о траву, а не о брюки, это было бы неосмотрительно и доставило бы Дневной маме еще больше хлопот, когда у нее их и так достаточно.

На главной улице две молодые матери катили своих младенцев в сверкающих белых колясках и смотрели на меня так, словно никогда раньше не видели ни меня, ни моих братьев. Поравнявшись с ними, я услышал, как одна шепнула:

– Жалкое создание. Даже не знает, что такое любовь.

– Еще бы! – отозвалась вторая. – Они не способны чувствовать, как мы.

Это они про меня? Я – жалкое создание? Мне захотелось догнать их и сказать: да, пусть мы сироты, пусть мы иногда болеем, но мызнаем,что такое любовь. Прекрасно знаем. У нас целых три матери. Три! Кто еще может таким похвастаться? Но вступать в разговоры с теми, кто не был связан с нашими поручениями, нам запрещалось.

Колокольчик над дверью магазинчика на углу зазвенел, когда я вошел. Пахло беконом, который мистер Кендрик нарезал на большой серебристой машинке, сыром и рассыпчатым печеньем на прилавке. В стеклянных баночках сверкали конфеты – карамельки со вкусом ревеня и заварного крема, анисовые шарики, полосатые мятные леденцы, сахарные мышки. Я задержался у выстланной соломой плетеной корзины, где лежали счастливые пакетики, каждый со сладостями и пластмассовой игрушкой-сюрпризом внутри. Ужасно хотелось запустить руку в корзину и нащупать самую заманчивую упаковку – кто знает, что мне попадется? Крошечная колода карт, свисток, компас? – я видел, как деревенские дети вытаскивали всевозможные сокровища. Дома я хранил свой единственный пакетик – теперь уже пустой – вместе с личными вещами, и там же лежала игрушка:

Из задней комнаты вышел мистер Кендрик, и мне показалось, что на его лице что-то промелькнуло – тень беспокойства или даже страха, – но так быстро, что я не успел уловить.

– Добрый день, – сказал он. – Уильям, верно? Чем могу помочь?

– Я Винсент, – поправил я.

Снова этот взгляд.

– Винсент. Чем могу помочь?

– Мне, пожалуйста, проволоку для букетов.

Я достал свой завязанный узлом платок, и мистер Кендрик покосился на него так, будто боялся чем-то заразиться, хотя в то время у меня не было никакой сыпи, только слабость и периодические трепыхания в груди, которых никто не видел.

– Это деньги, – сказал я. – Видите?

Тем не менее сдачу он подтолкнул через прилавок, вместо того чтобы вложить мне в руку. Но я сказал “спасибо” и пожелал ему приятного дня, потому что помнил о хороших манерах и знал, что мы не должны давать людям повода придираться к нам.

– Ну что ты за ангел, – сказала Дневная мама и улыбнулась своей широкой теплой улыбкой, когда я протянул ей проволоку. Она сидела за кухонным столом, собрав вьющиеся темно-русые волосы в привычный пучок. Из кармана фартука она достала купон лотереи “Найди мяч”[2], вырезанный из газеты. Нам нельзя было читать газету, она предназначалась для взрослых, но помогать с конкурсами Дневная мама разрешала. Она долго изучала фотографию – футбольный матч без футбольного мяча.

– Что думаешь? – спросила она, и я сел рядом с ней и, прищурившись, вгляделся в мужчин, которые бежали куда-то и подпрыгивали безо всякой видимой причины.

– Здесь? – спросил я, указывая перед поднятой ногой игрока.

Она покачала головой:

– Посмотри на этих троих. Они наблюдают за чем-то наверху. – Ее ручка зависла в пустом небе.

Мяч действительно мог оказаться где угодно. На картинке поменьше был показан результат предыдущего конкурса – совсем не в той точке, какую выбрала Дневная мама.

Она пометила купон крестиком в шести разных местах и сунула его обратно в карман фартука, где хранила всякие мелочи. Потом поцеловала меня. От нее пахло выпечкой.

– С чего бы мистеру Кендрику меня бояться? – спросил я.

– Бояться? – переспросила она. – Тебя?

– Мне так показалось.

– Ерунда. Он просто ворчливый старик. Он со всеми такой.

– И одна женщина тоже кое-что сказала.

– Какая женщина? В деревне?

Я кивнул.

– Что же она сказала? – Дневная мама пристально вглядывалась в меня.

– Что я жалкое создание, которое не знает, что такое любовь.

Она немного помолчала, потом громко расхохоталась.

– Большей чуши и нарочно не придумаешь. – Она потрепала меня по волосам. – Так ведь?

– Так, – согласился я. – Может, она и не про меня говорила.

– Да уж скорее всего.

– А что ты купишь, если выиграешь “Найди мяч”? – спросил я.

– Маленький домик, – ответила она. – И ручного дикобраза, чтобы не скучать одной.

Про домик она говорила всегда, а вот животные каждый раз менялись.

– А как же мы?

– А вы будете моими рабами. Придете ко мне готовить и убирать. И иголки дикобразу точить.

Это была наша семейная шутка – наверняка у вас тоже такие есть.

В общем, она ни разу не выиграла. Насколько я знаю.

* * *

Если мы плохо себя чувствовали, надо было поберечься. Никаких уроков, никакой сумасшедшей беготни по саду и, конечно, никаких поручений. Мы оставались в пижамах и халатах и дремали в игровой комнате внизу, перед газовым камином. Иногда мы слушали по радиоле пластинку “Петя и волк”, или читали “Книгу знаний”, в тот день не понадобившуюся на уроках, или собирали пазл с Моной Лизой. Он был старый, с потертыми и ободранными деталями, и одного кусочка – на месте левого глаза – не хватало. Каждый раз, начиная собирать пазл, мы надеялись, что глаз найдется, но каждый раз, доходя до конца, видели на лице Моны Лизы все ту же дыру, которую не могли заполнить. Нам больше нравился колючий конструктор – мы сошлись на том, что уже выросли из него, но тут же договорились, что можем возвращаться к нему, когда болеем. Мы вываливали его из обувной коробки и пробегались пальцами по рядам гибких пластиковых шипов, представляя, что можно из них сделать. Замок? Собор? Подводную лодку? Ракету? Как-то раз я собрал Утреннюю маму – с колючими зелеными руками, колючими рыжими волосами и колючей приподнятой бровью. Я показал ее Джону Уилсону, который в тот день тоже чувствовал себя нехорошо и отдыхал на кушетке. Я хотел его подбодрить, но его лицо стало еще бледнее и он заявил, что ему придется на меня пожаловаться, потому что если кто увидит, то подумают, что и он тут замешан. Тогда я разобрал Утреннюю маму, забросил все обратно в коробку и отказался с ним разговаривать. Кажется, вскоре после этого он уехал в Маргейт.

Мы не знали названия нашей болезни, ее симптомы менялись от месяца к месяцу и от мальчика к мальчику, и мы звали ее просто Зараза. Принято было говорить, что мы ее “поймали” – как ловили клопов-щитников, которых сажали в банки и наблюдали, как они ползают кругами в поисках выхода, пока однажды утром не обнаруживали, что они перевернулись кверху брюхом и не двигаются, даже если ткнуть их булавкой. В “Книге знаний” мы прочли о “Самом страшном враге человека” – о микробах.Не все микробы вредны для человека; в сущности, многие из них выступают его активными союзниками в выращивании сельскохозяйственных культур и уничтожении гниющей материи. Но другие начинают свою разрушительную работу, как только попадают в организм.Если у нас болело горло, матери готовили нам горячее питье, растворяя в нем кубик замороженного лимонного сока, выжатого Дневной мамой. Если болела голова, они делали прохладные компрессы. Натирали арникой наши синяки, наполняли грелки, чтобы прикладывать к нашим больным суставам, подставляли тазики, если нас рвало, и разрешали лечь в постель, если нас клонило в сон. И конечно же, они давали нам лекарства – то таблетки натощак, то сироп за завтраком или на ночь, а то и прозрачные растворы, которые вводились нам в вены в течение нескольких часов и бывали разного цвета, как фруктовые соки. Время от времени нам делали уколы, и стеклянные ампулы тихонько позвякивали в коробочке. Возможно, вам это покажется странным, но сейчас, когда мне делают укол, я почти получаю от этого удовольствие. Я вспоминаю, как Дневная мама протирала мне ваткой сгиб локтя, напевая что-то себе под нос, или как Утренняя мама пересказывала статьи из “Книги знаний” – “Наши шестиногие враги и друзья”, “Подводная страна чудес”, “Дерзкое убийство Адольфа

Иногда мальчики умирали. Если они не доедали свою порцию или отлынивали от утренней зарядки, которая поддерживала тело в форме, Зараза приканчивала их очень быстро. Порой все начиналось с безобидной сыпи, с легкого расстройства желудка, с припухшего языка или трепыхания в груди, а потом наступал конец. Мы видели, как у них выпадают волосы и они становятся похожими на маленьких старичков. Матери говорили, что нужно постоянно быть настороже. Даже неправильный образ мыслей может привести к тому, что внутри нас начнет свирепствовать Зараза.

Но если все делать как положено и одолеть Заразу окончательно – что ж, прекрасно! Тогда мы сможем отправиться в Большой приют в Маргейте, как все мальчики и девочки из “Сикомор” до нас. Никто не знал, сколько в этом приюте этажей, и ходили слухи, что он становится все выше и выше, потому что по мере необходимости его надстраивают. Мы сами видели, как десятки мальчиков из “Капитана Скотта” выздоравливают: их бескровные щеки и губы розовели, а впалые грудные клетки расправлялись, наполняясь надеждой на будущее. И если лучше становилось одному, то благодаря идентичным генам на поправку шли и его братья – сразу вся двойня, тройня, четверня. Мы спрашивали их: в чем секрет? Как нам тоже поправиться? Они пожимали плечами, собирая в дорогу зубные щетки и начищая свои лучшие ботинки. Нужно просто верить, говорили они. И это никак не помогало.

В Маргейте океан простирался в бесконечность и волны никогда не переставали набегать на берег. Там можно было строить замки из песка и собирать морские блюдечки, морских улиток и сердцевидок – бери не хочу, – а в сувенирных лавках продавались крошечные женские фигурки, сделанные из ракушек. Можно было пойти в дельфинарий, где Бритт, Турок и Резвач прыгали через барьеры и ходили на хвостах. А еще можно было побродить по Ракушечному гроту – причудливой системе подземных ходов, украшенных замысловатой мозаикой из ракушек. Мы читали об этом гроте в “Книге знаний”. Что это – каприз какого-то богача? Астрономический календарь? Храм? Пещера оракула? Пиратское логово? Никто не знал, кто его создал и зачем. Может, финикийцы или римляне, а может, какое-нибудь тайное общество – наверняка не определить. Лоуренсу нравилась версия о тайном обществе – особом клубе, как он говорил, куда допускаются только избранные. Любители природы. Любители животных. Люди, которые на поверхности могут казаться самыми обычными и непримечательными, и никогда не догадаешься, что они ведут тайную жизнь под землей. Мы внимательно изучали фотографии мозаик и водили пальцами по контурам изображений, указанных в подписях: матка, якорь, дерево, змея, заходящее солнце, скелет. Путешествие души через рождение, жизнь и смерть к новой жизни среди звезд – так было принято трактовать эти символы. Я представлял себе стены, которые щетинятся спиральными панцирями морских улиток, темными переливчатыми раковинами мидий, створками устриц, скользкими, как рот изнутри. Странную Алтарную палату с ее полной луной и заходящим солнцем, высокий купол, весь в кольцах белых и серых ракушек. Яркий диск неба в отверстии наверху.

А после визита в подземелье можно было пойти в парк развлечений “Страна Грез”. Мы с братьями так часто о нем говорили, что мне казалось, будто я там уже бывал. Будто я летел с башни “Вихрь” вниз по спиральной горке, врезался в чужие машины на “Автодроме”, подбадривал лихачей-мотоциклистов, которые без рук неслись по вертикальной Стене смерти. Я почти помнил, как гулял по Волшебному саду на закате, рассматривая электрические подснежники и стеклянные апельсины, светящиеся изнутри. И видел – видел же? – как огромный корпус “Куин Мэри”, здания в форме лайнера, с наступлением темноты превращается в тень.

Мальчики понимали, что их отправляют в Маргейт, когда находили у себя на подушке брошюру, – мы были уверены, что ее туда клал кто-то из матерей, хотя ни разу не видели, как они это делают.

Откройте для себя солнечный Маргейт!– гласила первая страница. –Бескрайние просторы золотых пляжей ждут вас. Играйте, бездельничайте, копайтесь в песке! Это настоящий рай для детей: батуты, карусели, качели, озера среди скал, бассейны с морской водой, а главное – самая солнечная и сухая погода во всей Британии. В дельфинарии и Ракушечном гроте царит прохлада даже в самые знойные дни, а “Страна Грез” может похвастаться не менее чем двадцатью акрами развлечений. Здесь представлены лучшие аттракционы: “Живописные горки”, “Речные пещеры”, “Автодром” и “Небесные колеса”. Мальчишкам и девчонкам понравятся озорные обезьянки и птицы-велосипедисты, но глядите в оба, потому что по парку бродят динозавры! А после целого дня развлечений из Большого приюта можно полюбоваться шикарным видом на закат над заливом.

Дети на фотографиях ели мороженое, катались по пляжу на осликах, с визгом неслись в вагончике по деревянным горкам, аплодировали дельфину Турку, когда он выпрыгивал из воды, чтобы нажать на клаксон.Наши дельфины восторженно резвятся в настоящей морской воде, играют на музыкальных инструментах, приносят брошенные предметы и даже разговаривают!На фотографии из “Страны Грез” мальчик сидел верхом на огромном лебеде с широко распростертыми крыльями и крепко держался за его шею, а десяток его приятелей у входа в павильоны с довольным видом грызли яблоки в карамели.Затаив дыхание, мальчишки и девчонки выстраиваются в очередь, чтобы увидеть мадемуазель Иветту, живую женщину без головы[3]. На фотографиях Большого приюта видны были нарядные сине-белые навесы над окнами и витражи на входной двери – золотые виноградные лозы и рыбки с разинутыми ртами. Одна девочка зачарованно изучала высокий купол в Ракушечном гроте, другая совсем терялась на фоне колоссального силуэта “Куин Мэри”. В тире кто-то целился в нарисованную улыбку, пытаясь выбить зубы. Я больше всего любил фотографию мальчика, по шею закопанного в песок (Кое-кому не поздоровится, когда начнется прилив!), а Лоуренс – мальчика, хлопающего в ладоши при виде ярко-зеленого попугая, который едет на крохотном велосипедике и заглядывает прямо в объектив блестящим черным глазом. Уильям предпочитал девочку, протягивающую тираннозавру с широко раскрытой пастью сахарную вату.Приезжайте в Маргейт,– было написано на последней странице, –где дети могут наслаждаться жизнью, просто оставаясь детьми.

Каждый вечер я проверял, не появилась ли и на моей кровати заветная брошюра. Я никак не мог понять, почему нас не забирают, когда остальные мальчики из “Капитана Скотта” уже уехали. Двое Джонсов, четверо Браунов, трое Смитов и все те, у кого не было братьев. “Когда же настанет наша очередь?” – спросил я Дневную маму. Она тогда повела нас в лес на природоведческую прогулку и рассказывала о бабочках: желтых лимонницах, черно-бурых

В свободное время, в дождливые дни, мы бродили по дому. Мы заглядывали за узкие двери, обнаруживая там нагромождения пыльных труб и проводов, скрытые внутренности нашего жилища, и рассматривали вышивку в углу игровой комнаты, настолько старую, что стежки побурели от времени. Она была посвящена памяти Марты Эмили Филлипс, которая умерла в 1832 году в возрасте трех лет, и иногда, на спор, мы шепотом читали вслух вышитые слова:Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит, но час пробьет, и облик милый тебе Спаситель возвратит. В верхней гостиной мы с любопытством изучали чучело гигантской щуки в стеклянной витрине, ее покрытое лаком туловище было толщиной с наше бедро, а зубы острые, как осколки стекла на каменной стене снаружи. Задняя стенка витрины была выкрашена в водянистый сине-зеленый цвет, а из днища торчали камыши, чтобы создать впечатление, что выцветшая рыба плавает в реке. Она ведь похожа на витражную рыбу на двери Большого приюта, правда? Может, это знак?

Бродили мы и по комнатам других мальчиков – по опустевшим комнатам. Наши голоса звучали в них слишком громко и глухо, отражаясь от стен и пола. Иногда на голых матрасах мы различали нечеткие вмятины, повторяющие очертания тела того, кто здесь спал. Мы находили забытые вещи: рисунок линкора, высушенного жука в спичечном коробке. В одной из комнат на первом этаже мы обнаружили нацарапанные на плинтусе инициалы: ТК, ЛК, ПК 17.05.75.

– А не было ли у нас пару лет назад мальчика по имени Тони? – спросил Уильям.

– И, кажется, Питер был, – сказал Лоуренс. – Питер Картер? Питер Коннор?

И мы их вспомнили – высокие братья со светло-русыми волосами, которые вечно задирали других. Тони подбрасывал в чужие кровати то сосновые шишки, то лягушек. А Питер как-то вывалил тарелку с желе и заварным кремом на голову мальчику помладше, потому что решил, что тому положили порцию больше. Они творили вещи и похуже, гораздо хуже. Тони наложил кучу в чью-то постель – мы не помнили почему, но помнили, что Утренняя мама посвятила этому проступку полстраницы в “Книге вины”, и ее это задело даже больше, чем его. Питер выдернул стул из-под Джона Уилсона, когда тот садился обедать, и Джона пришлось везти в больницу – а такое случалось редко, – чтобы наложить пять швов на затылок. Тони и еще один их брат – Лайонел? Да, Лайонел – покатывались со смеху. “Ты там попроси врача заодно проверить, есть ли у тебя мозги”, – сказали они Джону. Почему их вообще взяли в Маргейт?

Помню, в одной комнате мы наткнулись на брошенное гнездо, видимо принесенное с природоведческой прогулки, а в нем три крошечных голубых яйца, еще целые. По виду они были в отличном состоянии, и мы стали гадать, не вылупятся ли птенцы, если держать их в тепле. Лоуренс сказал, что это яйца скворца (он хотел стать ветеринаром и много читал про животных в “Книге знаний”), а скворцы умные птицы – может, из них выйдут домашние питомцы и мы приучим их есть с рук. Но когда я взял в руки одно из яиц, оно смялось – скорлупа была тонкой, как бумага, а внутри все протухло. Никогда не забуду эту вонь – мне потом несколько дней казалось, что пальцы пахнут тухлятиной.

Находили мы и одежду – саржевые брюки, залоснившиеся на коленях, зимние майки, зимние носки, заштопанные аккуратными стежками Дневной мамы, аранские свитеры, связанные Ночной мамой, каждый раз разные. Если мы находили вещи, которые нам нравились, и они были подходящего цвета – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для меня, – мы забирали их себе. Отпороть старые бирки с именами и нашить вместо них наши не занимало много времени.

Наверное, однажды мы попали в бывшую комнату Пола Брауна, потому что я нашел его любимый аранский свитер – подарок на день рождения, который он носил до тех пор, пока пояс не расползся, а манжеты не перестали доходить до запястий. Ошибки быть не могло: я разглядел его имя сзади на вороте.

– Почему он не взял свитер с собой? – удивился я, и Лоуренс с Уильямом согласились, что это странно. Но потом мы рассудили, что зимние вещи в Маргейте ни к чему. Зачем теплый свитер там, где всегда солнечно, где можно объедаться сахарной ватой и в любое время купаться в море?

В дождливые дни дождь хлестал по папоротникам в саду, качал вайи туда-сюда, расплескивался по камням, стекал по зеркальному шару. Падая на высокую каменную стену, капли разбивались об осколки стекла веером брызг. Мы закрывали глаза и слушали, представляя, что мы на пляже. Насколько тише стало в приюте без других мальчиков, говорили мы, какими они были шумными. Мы могли выбрать себе любую из спален, хоть наверху, хоть внизу, раз уж многие теперь пустовали – матери сами нам это предложили. Разве мы не хотим разойтись по разным комнатам? Насладиться уединением? Особенно учитывая, что я плохо сплю? Но нет. Нет. Мы решили остаться вместе.

* * *

Когда темно-красная машина вкатилась на подъездную дорожку и солнце блеснуло на фигурке рычащего ягуара на капоте, я вскочил со своего диванчика в оконной нише библиотеки.

– Приехал! – выкрикнул я.

– Входная дверь! – велела Утренняя мама, и вся наша троица поспешила за ней в главный холл, пока она сбрасывала на ходу домашний халат и, заглядывая в одно из старых темных зеркал, подкрашивала губы и поправляла рыжеватые локоны.

Она оглядела нас с головы до ног.

– Носки! – скомандовала она.

Мы подтянули носки.

– Волосы!

Мы пригладили вихры.

– Рубашки!

Мы заправили торчащие края рубашек.

– Уильям, почему у тебя все пальцы в чернилах? Ладно уже… Отмываться все равно поздно. В ряд, встаньте в ряд. Ну-ка быстрее.

Мы выстроились у

Улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок, Утренняя мама открыла дверь:

– Доктор Роуч, добро пожаловать.

К тому времени ему было, наверное, лет восемьдесят, но он проворно выбрался из машины, держа в одной руке сумку, а второй откидывая со лба густые серебристые волосы. Как обычно, на нем был костюм-тройка, который выглядел на размер больше нужного и висел на его худощавой фигуре.

– Ах, как приятно снова подышать свежим воздухом, – отозвался он, закрывая глаза и делая глубокий вдох. – Лондон – выгребная яма, и Берлин ничуть не лучше.

За ним из машины стрелой выскочил фокстерьер и взбежал по ступенькам.

– Привет, Синтия, душка! – сказала Утренняя мама. – Какая же ты резвая!

Она наклонилась погладить собаку, хотя терпеть ее не могла, потому что та рвала ее чулки.

– Мальчики, – поприветствовал нас доктор, по очереди пожимая нам руки, но осторожно – вдруг у нас что-то болит или мы чувствуем себя неважно. Он никогда не помнил, кто какой цвет носит, и не делал вид, что может отличить нас друг от друга. За это мы его и любили. – Как у нас дела сегодня?

– Хорошо, спасибо, – сказали мы, потому что это было вежливо и потому что большего сейчас от нас и не ждали.

– Да вы выросли как минимум на фут. Гиганты! Чем это вас таким кормят? А?

Такие вопросы ответа не требовали.

– Прошу, – сказала Утренняя мама, жестом приглашая его в оружейную, где на многоярусной подставке были расставлены кусочки кекса “данди”, пирожные с помадкой и имбирные печенья. С угощениями для доктора Роуча она всегда очень старалась.

Мы пользовались оружейной только в дни визитов доктора Роуча, а в остальное время бывать там строго запрещалось, хотя Дневная мама каждую пятницу ходила протирать от пыли фарфоровых лошадок и листья филодендрона. В высоких неглубоких витринах, стоявших вдоль одной из стен, больше не было оружия, но на потертой бархатной обивке остались вмятины от прикладов, а в ящиках для патронов перекатывалось несколько свинцовых дробинок. Еще мы нашли старый журнал учета трофеев, завалившийся за нижний ящик. В нем перечислялась вся дичь, которую подстрелили первые хозяева дома, страница за страницей шли куропатки, фазаны, тетерева, зайцы, лисы, олени. Помню, однажды Ричард Джонс пробрался в оружейную, расставил фигурки лошадей в непристойные позы и сломал одному из жеребят тонкую ножку, что кончилось огромным скандалом. Утренней маме пришлось отправить жеребенка в Лондон, чтобы его незаметно починили, но место склейки все равно было видно.

Доктор Роуч уселся на парадный диван, обтянутый ситцем, и взял кусочек кекса.

– То, что надо. Не церемоньтесь, ребята, угощайтесь.

Пока Утренняя мама разливала кофе, мы набросились на пирожные с помадкой, не обращая внимания на вызванную Заразой тошноту и кусая мягкую розовую глазурь, чтобы поскорее добраться до маслянистого бисквита. Блаженство.

– Синтия, фу! – прикрикнул доктор Роуч, когда собачка попыталась вскарабкаться на парадный диван. –Фу. –Она устроилась у его ног, и он скормил ей кусочек кекса. – Знаю, что ей нельзя. Но вы только посмотрите на эту мордашку.

Мы все посмотрели на мордашку Синтии.

– Она ведь… – начала Утренняя мама. – Она… другая?

– Мне было интересно, заметите вы или нет, – сказал доктор Роуч.

Я присмотрелся повнимательнее – и Синтия действительно показалась мне другой. Шерсть более шелковистая, глаза блестят ярче. И как будто похудела.

– Иди сюда, девочка. – Лоуренс поманил ее, шевеля пальцами у самого пола, но она не стала подходить к нему, как подходила всегда, чтобы ей почесали спинку и пожали лапу.

– Ей шел второй десяток, и организм начал отказывать, – сказал доктор Роуч с едва заметной дрожью в голосе. – Мне пришлось принять очень трудное решение.

Он откашлялся, поправил жилет. Когда они с Утренней мамой обменялись взглядами, я понял, что они хотят защитить нас от правды, а правда – это смерть.

– Но вот же она, – сказала Утренняя мама. – Хвост торчком, глаза горят.

– Вот она, – подтвердил доктор Роуч. – Ей почти год.

Значит, это другая собака. Новая Синтия.

– Что? – не понял Лоуренс.

Мы с Уильямом переглянулись и закатили глаза.

– Она просто выглядит так же, – сказал я.

– Что? – повторил Лоуренс, но мы видели, что до него начало доходить.

– Это был самый гуманный выход, – сказала доктору Роучу Утренняя мама. – Вы заботились о ней как могли.

– Да, безусловно, самый гуманный выход, – подтвердил он. – И мне действительно кажется, что она все еще со мной.

Собачка запрыгнула к нему на колени, и он потрепал ее рыжие уши.

– Очень надеюсь, что мне хватит времени на этом свете, чтобы присмотреть за ней. Эгоистично ли я поступил, что завел ее в таком преклонном возрасте? Даже не успев попрощаться с той, первой? Это жестоко, да?

– Вовсе нет, – сказала Утренняя мама.

Доктор Роуч приезжал в “Капитана Скотта” раз в два месяца на протяжении всей нашей жизни. Он был запечатлен на многих наших детских фотографиях: то слушает наши сердца, то заглядывает нам в рот, то берет у нас кровь, то сияет улыбкой на заднем плане, как дедушка, пока мы пытаемся поймать Синтию за хвост. Он сажал нас к себе на колени со словами: “Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата”, и мы чувствовали прохладу его руки у себя на затылке. Когда мы стали немного постарше, он разрешал нам постукивать себя по колену молоточком для проверки рефлекса, сначала замирая, а потом резко дергая ногой, чтобы рассмешить нас. Мы знали, что он ездит по всей стране и бывает в других приютах “Сикомор”, но нам не хотелось ни с кем его делить. Для нас

– Можно нам погулять с Синтией в саду? – спросил Лоуренс.

– Конечно, – отозвался доктор Роуч. Ему как раз нужно было время, чтобы поговорить с Утренней мамой о наших симптомах и лечении и просмотреть записи за последние два месяца.

– Синтия! Синтия! – позвал Лоуренс, снова пошевелив пальцами, но она, похоже, не знала своей клички, поэтому он подхватил ее на руки и вынес на улицу.

Когда мы выходили из комнаты, Утренняя мама открыла “Книгу снов”, а доктор Роуч достал блокнот и ручку.

– Ну-ка, поглядим, чем вы там занимались во сне! – бросил он нам вслед. Его всегда это очень интересовало, однажды он сказал, что у него целый отдел сотрудников, изучающих наши сны, на что Утренняя мама заметила, что это вовсе не повод нам возомнить о себе невесть что.

Сад был полон пчел, которые сновали в буддлее и лаванде, заползали в наперстянки и выползали обратно. Поросшие мхом стекла старой теплицы – опасной и поэтому запретной для нас – горели изнутри ярко-зеленым светом. Кисти глицинии свисали с ветвей, точно перьевые боа, а островки розовых гвоздик с зазубренными лепестками источали приятный особенный аромат. Под защитной сеткой от насекомых в огороде подрастала капуста: без сетки гусеницы проели бы ее насквозь, и все труды пропали бы зря. Было бы до слез обидно, правда же? Птицы опускались на каменную стену, усаживались прямо на острые сверкающие осколки и глядели по сторонам – они были очень легкие, и поэтому им не было больно. Потом они перелетали на дубы и каштаны и клевали шарики из семян, которые мы подвесили к веткам. Мы слепили их вместе с Дневной мамой на День рукоделия, когда она объясняла, что надо бережно относиться к дикой природе. Мы натерли сало, смешали его с маком, льном, овсом, просом и кукурузой и мяли, пока эта масса не становилась мягкой и липкой от тепла наших рук. Птицам шарики нравились, они теперь не голодали зимой, и мы знали, что сделали доброе дело.

Лоуренс нашел палку, бросил ее, чтобы Синтия принесла, и вскоре она сообразила, чего от нее хотят. Ему не хватало сил зашвырнуть палку далеко, но Синтия все равно уносилась вперед с невиданной быстротой, через несколько секунд возвращалась с добычей, клала ее к ногам Лоуренса и выжидательно смотрела.

– Можно мне попробовать? – спросил Уильям, и, конечно, Лоуренс тут же протянул ему палку, потому что такой у него был характер.

Уильям замахнулся, спросил: “Готова, девочка? Готова?” – и все тело Синтии напряглось в предвкушении, а потом он дернул рукой, и Синтия рванула за палкой – которую он так и не бросил. Он покатился со смеху, а потом повторил свой трюк еще раз. И еще раз.

– Хватит, Уильям, дай ей уже эту палку, – сказал я.

– Ладно, ладно. Это просто шутка.

Он изо всех сил швырнул палку, и она исчезла в гуще папоротника.

Синтия бросилась за ней, ныряя в пышные заросли, – мы видели, как вайи дрожали, когда она шарила в них.

– Ну и где она, а, девочка? – спросил Уильям, подбегая к Синтии.

Мы с Лоуренсом последовали за ним, но медленнее: у Лоуренса болели суставы, а я по-прежнему чувствовал слабость, и сердце у меня слегка трепыхалось. Иногда Зараза действовала на нас сильнее, чем на Уильяма. Я изо всех сил старался не думать об этих трепыханиях, ведь наши настоящие родители умерли от сердечного приступа еще молодыми, и из “Книги знаний” я усвоил, чтолюбая дополнительная нагрузка, особенно усиленная плохим самочувствием или болезнью, может оказаться чрезмерной.

– Ты и правда туповатая, да? – говорил Уильям, когда мы наконец его догнали. Мы увидели, что Синтия сбила одно из наших жертвоприношений садовым богам – крошечный птичий череп, нанизанный на длинную травинку и подвешенный в зеленой чаще папоротника. – Вот же она, идиотка.

Уильям поднял палку и помахал Синтии – а потом наступил ей на заднюю лапу. Стон, который она издала, был почти человеческим.

– Ты что творишь? – возмутился Лоуренс.

– Она ударилась, – сказал Уильям. Он присел на корточки и погладил собаку, успокаивая, а она уткнулась мордочкой в его бедро.

– Да не ударилась она.

Лоуренс протиснулся мимо меня, чтобы подойти к Синтии, но Уильям подхватил ее на руки:

– Все хорошо, девочка. Ничего страшного.

– Винсент, ты же это видел? – спросил Лоуренс.

Они оба смотрели на меня, ожидая ответа.

– Я… я не знаю. Кажется, она ударилась.

– Да почему ты всегда встаешь на его сторону? – не выдержал Лоуренс.

– Нет тут никаких сторон. – Уильям поднес Синтию к зеркальному шару, и она зарычала на свое кривое отражение, вырвалась из его рук и убежала.

– Я расскажу Утренней маме, – пообещал Лоуренс.

– А я скажу, что это ты.

– Винсент меня поддержит.

– Прекратите оба! – сказал я. – Синтия вроде бы не пострадала. И хватит об этом.

Мы вернулись через прачечную, чтобы почистить обувь и не таскать грязь по всему дому. У наших ног копошился таракан, вылезший из стока в полу. Я промолчал, но Синтия начала его обнюхивать, и тогда Уильям заметил. Он подтолкнул таракана носком ботинка.

– Знаете, что я думаю? Я думаю, если я скажу Винсенту съесть таракана, он съест.

– Хватит гадости говорить, – отозвался Лоуренс.

– Но ты же сделаешь это, правда, Винсент?

– Нет!

– Нам пора возвращаться, – сказал Лоуренс. – Нас ждут.

Он всегда старался соблюдать правила – так ему было спокойнее.

– Конечно. Как только Винсент закончит трапезу.

Уильям поднял таракана и протянул его мне. Гладкий панцирь блестел, а тонкие, как волосинки, усы шевелились – таракан пытался сориентироваться.

И я взял эту дрянь у брата.

И даже когда Лоуренс схватил меня за руку со словами: “Не надо, не надо”, я закрыл глаза, положил ее в рот и проглотил.

* * *

После этого мы поднялись в нашу комнату и разделись до трусов, чтобы доктор Роуч мог нас осмотреть. У него были очень ласковые руки – маленькие, розовые, прохладные, но никогда не холодные.

– Ну-ка, ну-ка, поглядим на моих последних крольчат из “Капитана Скотта”, – сказал он.

Лоуренс помрачнел.

– В чем дело, дружище? – спросил доктор Роуч.

Я знал, что будет дальше, потому что Лоуренс годами беспокоился об одном и том же.

– В том, что мы последние. Что происходит со всеми остальными сиротами, которые поймали Заразу? Они просто умирают?

– Конечно, нет, – сказал доктор Роуч. – Я так же, как и вы, расстроен, что мы не можем принимать в приюты новых детей, но предыдущее правительство прекратило финансирование, а новое не собирается его возобновлять.

Лоуренс слегка улыбнулся, но я знал, что он все равно

Как обычно, во время осмотра доктор Роуч болтал без умолку: его внучка, наша ровесница, хочет стать врачом, а он пытается ее отговорить, потому что в их семье и так полно врачей и она должна понять, что, став врачом, ты им останешься на всю жизнь – обратного пути нет. Она для такого не создана, сказал он. Характер неподходящий. Он не любит рушить чужие мечты, но лучше узнать правду раньше, чем позже, правда же? Пока ты еще не выбрал неверный путь?

Эти вопросы тоже не требовали ответов. Утренняя мама наблюдала через дверь, как он водит стетоскопом нам по груди и спине и заглядывает нам в уши и в глаза, а потом мы легли и он помял наши животы, проверил шеи, взял кровь. Он всегда брал кровь сначала у Лоуренса, чтобы долго его не мучить – Лоуренс терпеть не мог иголки. Я заметил, что мокрое пятно на потолке стало больше. Оно напоминало очертания какой-то неизвестной страны. С каждым новым дождем оно только увеличивалось, но денег на починку крыши не было.

Доктор Роуч спросил, прошли ли головокружение и тошнота, хотя мы знали, что Утренняя мама уже пересказала ему все наши жалобы.

Почти, сказали мы, довольные собой. Нам ужасно не хотелось разочаровывать его своим плохим самочувствием.

Бывают ли у нас головные боли, температура, ощущение удушья?

Нет, ответили мы, еще больше довольные собой.

А как насчет страхов? Кошмаров по ночам?

Мы покачали головой.

– У тебя до сих пор болят суставы, Винсент? – спросил он.

– Суставы болят у Лоуренса, – напомнила ему Утренняя мама. – У Винсента слабость, периодическая бессонница и учащенное сердцебиение, а Уильям то и дело набивает синяки.

– Ах да, – сказал он. – Давайте-ка посмотрим на синяки.

Уильям поднял руку, чтобы показать доктору Роучу пятна на внутренней стороне.

– Что-нибудь болит?

– Нет.

– Отлично, отлично. – Он повернулся к моей кровати: – Винсент, а как насчет твоей слабости? Не проходит? Нехорошо, дружище, правда же? Так, а ну-ка надави изо всех сил на мою руку. Сопротивляйся мне. Сопротивляйся. Хм. Теперь в другую сторону.

– Синтия поранила лапу, – выпалил Лоуренс.

– Что? – Доктор Роуч отпустил мою руку, а я так сильно давил, что повалился набок. – Почему же ты сразу не сказал? Синтия! Синтия! – Собачка выбралась из-под кровати Лоуренса, и доктор опустился на колени и проверил ее лапы. – Какую именно лапу?Какую?

Мы поняли, что он спрашивал нас, а не Синтию.

– Правую заднюю, – сказал Лоуренс.

Доктор Роуч осторожно приподнял лапу, ощупал ее всю, проверил, нет ли крови. Поводил ею взад-вперед. Потом сел на мою кровать и подозвал Синтию к себе, и она перебежала всю комнату не хромая.

– В каком смысле поранила лапу? – спросил он.

– Ну… – начал Лоуренс, и я, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. – Я не знаю точно. Мы только услышали, как она взвизгнула.

– Но ты же знал, какую лапу.

– Ну, – повторил Лоуренс и запнулся.

– Она ее лизала, – сказал я. – Видимо, наступила на острый камень. Или на колючку.

Что-то дрогнуло у меня внутри. Пошевелило тонкими, как волосинки, усами.

Доктор Роуч пристально посмотрел Синтии в глаза, словно ожидая, что она заговорит, но Синтия молчала. Он вздохнул. Открыл свою сумку и протянул Утренней маме коробку со стеклянными ампулами. Значит, в этом месяце инъекции.

– По одной каждое утро в ягодичную мышцу.

Лоуренс снова помрачнел.

– Разве ты не хочешь выздороветь, дружище? – спросил доктор Роуч. – Я думаю, что это поможет. Надо пробовать еще и еще.

Ему пора с нами прощаться, сказал он, потому что он летит в Дрезден на важную конференцию, – он часто ездил за границу, делясь результатами своих исследований с другими врачами в надежде вылечить Заразу.

На следующий день, после того как мы рассказали о своих снах, Утренняя мама достала из коробки три ампулы и переломила их стеклянные шеи. Она набрала лекарство в шприцы, а мы повернулись на бок и спустили пижамные штаны, обнажая бедра. Перед тем как ввести иглу, она говорила: “Сейчас будет маленький укус”, чтобы боль не оказалась для нас неожиданностью. Потом она отправилась на кухню готовить завтрак, мы пошли делать утреннюю зарядку, а вернувшись в столовую, обнаружили, что на длинном сосновом столе, за которым мы всегда сидели, ждут кружки с какао. Уильям насыпал себе целую кучу сахара, а Лоуренс не добавил сахара вообще. Они оба пили свое какао горячим, обжигаясь, а я ждал, пока мое затянется пленочкой. Потому что мы не были одинаковыми. Не были.

Нэнси

Девочка по имени Нэнси старалась не щуриться. Старалась не двигаться.

– Ну и где же наша ослепительная улыбка? – спросил отец.

Ее рука уже устала держать лейку в форме слоника над клумбой с васильками, но она смотрела в камеру и терпела как могла.

– Хорошо! – сообщила мать. – Наклони голову чуть-чуть влево. Еще чуть-чуть. Вот так.

От бликов на стеклянных стенах теплицы болели глаза. В саду было слишком жарко, солнце светило слишком ярко, и она вылила на васильки столько воды, что они уже утонули, а землю вокруг корней размыло. Но чем быстрее отец закончит съемку, тем быстрее она сможет вернуться в прохладный дом, снять клетчатые бриджи и белую блузку, которые нельзя пачкать, и выпить газировку, украшенную мятой, как взрослый коктейль.

– А теперь ты смеешься, – скомандовала мать. – Папа очень смешно пошутил, и ты просто умираешь со смеху.

Нэнси даже не знала настолько смешных шуток, но послушно схватилась рукой за грудь, как будто ей не хватает воздуха.

– Отлично! – выкрикнула мать. – Кеннет, смотри! Ты снимаешь? Умница, зайка.

Она подошла, поправила атласный бант в волосах Нэнси и попросила ее сесть на траву, скрестив ноги и подперев подбородок кулаком левой руки. Но осторожно, не ерзать сильно. Бриджи пачкать нельзя.

Когда пленка закончилась, отец помог Нэнси подняться на ноги, а мать взяла лейку в форме слоника и повесила на специальный крючок в сарае.

– Получилось что-нибудь? – спросила Нэнси. – Как ты думаешь?

– Кадры будут что надо, – сказал отец и заправил прядь волос ей за ухо.

Нэнси надеялась, что снимки вышли удачными. Вернувшись из фотоателье, родители будут внимательно их рассматривать, отмечая, как она растягивает губы в улыбке, как морщит нос, когда смеется. Заметна ее ямочка на щеке или нет. Через то ли плечо перекинуты ее длинные черные волосы.

– Покрути сережки, зайка, – напомнила мать.

Со дня рождения Нэнси прошло несколько месяцев, но уши по-прежнему болели. Она поворачивала сережки каждые

– Что будешь на ужин? – спросила мать, когда они вернулись в дом, где полупрозрачный тюль смягчал свет, льющийся из окон, и размывал все происходящее на улице.

– Тосты с фасолью, – сказала Нэнси, хотя они ей не очень нравились.

Винсент

В июне, через три месяца после первого сна Лоуренса о девочке в лесу, я тоже начал видеть ее во сне. Она бежала между деревьями в длинном воздушном платье, спутанные волосы развевались у нее за спиной, и их кончики задевали мои протянутые руки. Сквозь листву пробивался лунный свет, и ночные птицы окликали меня человеческими голосами.

– О чем они говорят? – спросила Утренняя мама.

– Я… я не помню. Я кричу девочке, чтобы она остановилась, предупреждаю, что она упадет. Сначала это игра, но потом уже не игра.

– Почему не игра?

– Нам нельзя быть на улице так поздно. Никто не знает, где мы.

– У нее есть имя?

– Нет. Никакого имени. А потом она спотыкается и падает. Я пытаюсь помочь ей, а она плачет и плачет. И на этом все.

Утренняя мама записала мой рассказ.

Мы с братьями понятия не имели, кто эта девочка, и решили, что просто выдумали ее – собрали по кусочкам, взяв что-то от деревенских девочек, что-то от Евы из “Книги знаний”, что-то от моделей под схемами для вязания из “Женского мира”, куда мы украдкой заглянули пару раз, хотя журналы, как и газеты, предназначались только для взрослых. Это ведь так и работает, да? Чуть-чуть отсюда, чуть-чуть оттуда? Так сказал нам доктор Роуч, а уж он-то, раз у него целый отдел сотрудников, должен знать. Сны Лоуренса об этой девочке были приятнее моих – они с ней бежали по весеннему лесу, и солнце освещало ее обнаженную кожу, белую, как зубная паста, а среди цветущего терновника жужжали шмели.

Только Уильям боялся этой девочки и своих снов о ней. Только Уильям никогда о них не рассказывал. Я изо всех сил старался его подбодрить, напоминая, что девочки не существует, – невыносимо было видеть его таким подавленным. Я бы что угодно сделал, лишь бы ему помочь.

Сердце у меня тогда по-прежнему трепыхалось, и такую слабость я раньше никогда не испытывал, иногда по утрам мне еле хватало сил выбраться из постели. Я бы с удовольствием остался там на весь день, дремал бы под вязаным одеялом, возвращаясь обратно в свои сны, чтобы поймать девочку, когда она будет падать, – в этот момент мне всегда становилось жутковато, – но я заставлял себя встать. Нельзя было позволять себе лениться, потому что такой настрой позволяет Заразе победить, а если она победит, ты сам же и будешь виноват. Каждый день в любую погоду я первым делом надевал шорты и майку и отправлялся с братьями в сад на утреннюю зарядку. После разминки мы доставали руками до пола, отжимались и прыгали “звездочкой”, по очереди считая до десяти, а потом бежали круг за кругом вдоль каменной стены, пока не начинали задыхаться. Если даже Лоуренс мог бежать, несмотря на больные суставы, то и я мог.

На уроках на той неделе мы раскрашивали контурные карты, которые Утренняя мама начертила на бумаге для выпечки, взяв за основу образец из вкладыша в “Книге знаний”. Мы разложили их на большом занозистом столе, служившем нам рабочим местом в Дни рукоделия, но бумага все время скручивалась в рулон, так что приходилось придерживать ее левой рукой, а раскрашивать правой. Уильям все перепутал и начал раскрашивать океаны вместо материков. Ну а что, сказал он, как тут отличить воду от суши, если видишь только очертания? И это ведь была чистая правда – у моего брата всегда был особый взгляд на мир. Утренняя мама сказала, что не может дать ему новую карту, потому что у нее нет запасных, они не растут на деревьях, а Уильям, улыбаясь своей прекрасной улыбкой, спросил: разве они не из бумаги? На это Утренняя мама ответила, что видит, к чему он клонит, но у нее нет на это времени.

Она написала на доскеАНТАРКТИДАи дважды подчеркнула это слово, а потом взяла с полки шестой том “Книги знаний” (“СЕШ – ФУР”) и открыла “Бессмертную историю капитана Скотта” – одну из наших любимых, поскольку мы были жителями “Капитана Скотта”. Пока мы заполняли белыми, серыми и голубыми штрихами контур Антарктиды в нижней части наших карт, она читала:

– 29 марта 1912 года в маленькой палатке вдали отсюда, на замерзшем антарктическом континенте, умирали трое мужчин, трое героев, добравшихся до Южного полюса. – Нам нравилось воображать себе эту маленькую палатку, а еще нам нравился фрагмент последнего письма Скотта: – …Навеки оставшегося в истории прощания с Англией, в котором он писал: “Я лично не жалею об этом путешествии. Оно показало, что англичане могут переносить лишения, помогать друг другу и встречать смерть с такой же величавой храбростью, как и в былое время. Мы пожелали отдать свои жизни за это дело ради чести своей родины”[4]. Но не будем забывать и о его товарище, капитане Отсе, – продолжала Утренняя мама. – Получив обморожение рук и ног, Отс пожертвовал собой, чтобы спасти остальных. Он знал, что из-за него экспедиция продвигается очень медленно, поэтому свернул свой спальный мешок из оленьей кожи, сказал спокойно и вежливо: “Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро” – и вышел из палатки в снежную бурю навстречу верной смерти. – Тут Утренняя мама улыбнулась. – Истинный британец. Пример для всех нас. Никаких жалоб. Никакого лишнего шума.

Я продолжал штриховать карандашами одни и те же участки, накладывая серый на голубой, белый на серый, чтобы создать впечатление бесконечного снега и бесконечного льда, пока бумага не заблестела, как яблочная кожура. Когда я закончил, у меня устала рука.

И тут я увидел это.

– Утренняя мама? – сказал я, поднимая вторую руку.

Она прервала чтение последних наставлений Скотта его жене насчет сына (Больше всего он должен остерегаться лености, и ты должна охранять его от нее. Сделай из него человека деятельного).

– Да, Винсент?

– Здесь две Новые Зеландии.

– То есть?

Я показал ей свою карту, указав на Новую Зеландию с правого края и на Новую Зеландию с левого края.

– И посмотри, два российских полуострова.

У нее был растерянный вид.

– Здесь какая-то ошибка.

– Это после того, как они подписали Гетеборгский договор? – спросил Уильям. – Когда Гитлера разорвало на кусочки и одни страны получили больше земель, а другие меньше?

Утренняя мама начала листать восьмой том “Книги знаний”

И почему мы не замечали этого раньше? Две Новые Зеландии и два российских полуострова, выступающих в два Беринговых моря. Неужели такое бывает? Могут ли в мире быть два одинаковых места? Все горы, дороги и реки точь-в-точь такие же, все магазины и дома, все люди?

– Ага, – сказала Утренняя мама, найдя в “Предметном указателе” оригинальную карту, развернула ее и постучала пальцем по странице: – Вот в чем дело. Ну конечно. Карта просто показывает нам, что эти края сходятся. Ее нужно представить в виде шара.

– Как зеркальный шар в папоротниковых зарослях, – сказал Лоуренс.

– Совершенно верно! Именно так.

– Или как групповое фото, – добавил я. – На нем два Уильяма.

Мы повернулись посмотреть на фотографию, которая висела рядом со шкафом с инструментами. Несколько секунд мы молчали.

– Думаю, это не совсем то же самое, что карты, – сказала Утренняя мама.

– Но это было забавно, – отозвался я и толкнул Уильяма локтем: – Правда же?

Уильям, хмурясь, смотрел на свою карту и ничего не ответил. С миром что-то было не так.

– И что это значит? – спросил я его в перерыве. Он закрасил свою Антарктиду кое-как, а поверх накалякал крошечную фигурку, распластанную на льду и вцепившуюся в кость.

– Ездовая собака загрызла одного из пони, – сказал он.

– Утренней маме лучше этого не видеть.

– Зато исторически достоверно.

Я опустил голову на руки и промолчал. Меня вдруг накрыла ужасная усталость, ужасная слабость.

– Тебе плохо? – спросил Лоуренс и ласково погладил меня по волосам.

– Дурак. Он тебе что, младенец, что ли? – отозвался Уильям, поэтому я сел прямо и попытался обратить все в шутку:

– Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро.

Как раз в этот момент вернулась Утренняя мама с нашим вторым завтраком и лекарствами – и, конечно, услышала меня, потому что она всегда все слышала. Я ожидал выговора, поднятой брови, но она сказала:

– В последнее время тебе нелегко приходится, Винсент.

Я кивнул.

Она освободила меня от уроков и велела пойти отдохнуть на кушетке в игровой, но это не помогло, как не помогли супы и бульоны, которые Дневная мама готовила для меня в последующие дни, и тосты без корочки, нарезанные тонкими полосками. Я даже не притронулся к пирогу с патокой – булочник мистер Уэбб передал его специально для меня, – хотя и признал, что это было очень мило с его стороны. В День курицы, мой любимый день месяца, я не смог даже оторвать зубами мясо от кости. Дневной маме пришлось резать его на маленькие кусочки и кормить меня.

– Да уж, – сказала она, – похоже, когда я все-таки выиграю “Найди мяч” и куплю себе домик, толку от тебя будет мало. Мне нужны крепкие молодые рабы, которые будут втаскивать моего аллигатора в ванну. И чистить ему зубы два раза в день.

Она всегда притворялась, что нуждается в нашей помощи, но на самом деле, с ее-то крепкими ногами и широкими ладонями, была сильнее любого из нас. Она никогда не болела.

Моих братьев Зараза тоже донимала сильнее обычного. У Уильяма по всей груди пошла крапивница, он расчесывал себя до крови, и Дневная мама постоянно оттирала пятна с его маек, замачивая их на ночь в холодной воде. Лоуренс пожаловался, что у него першит в горле, и она приготовила ему горячее питье с кубиком лимонного сока, но на следующий день он сказал, что горло как будто сейчас сожмется, а потом у него зачесался язык и распухли губы. Утренняя мама сразу сделала ему укол – не нашего лекарства, а чего-то другого – и вызвала доктора Роуча, хотя тот был у нас всего неделю назад. Время от времени доктор Роуч приезжал пораньше, если от Заразы нам становилось совсем плохо, если мы оказывались в серьезной опасности из-за того, что не могли больше есть овощи, делать утреннюю зарядку и сохранять правильный настрой. На этот раз он явился уже через пару часов, шины темно-красного “ягуара” взметнули гравий с подъездной дорожки, и новая Синтия пулей вылетела из пассажирской дверцы, будто почуяв неладное. К тому времени Лоуренсу уже стало лучше, но доктор Роуч, недолго думая, пришел к выводу, что инъекции не помогают и что нужны другие лекарства, более действенные, чтобы мы пошли на поправку. Он дал нам несколько канареечно-желтых таблеток, которые полагалось пить со следующего дня, и сказал, что Утренняя мама правильно сделала, что вызвала его. Потом он свистнул Синтии, она запрыгнула обратно в “ягуар”, и мы помахали им на прощанье с крыльца.

– Винсент, как ты себя чувствуешь? Сможешь с нами позаниматься? – спросила Утренняя мама, и я ответил, что попробую, потому что был четверг, а это означало, что нам предстоял урок этики.

– Умница, – сказала она. – Тогда иди в библиотеку.

– Утренняя мама, – начал Лоуренс, доедая несколько изюминок, оставшихся с перерыва, пока мы рассаживались по местам, – кажется, у нас был мальчик, который умер, когда у него перехватило горло и начал чесаться язык? Пару лет назад?

– Вроде не было такого.

– Но я помню, как у него распухли губы и он почти не мог говорить, другие мальчики шутили, что он похож на золотую рыбку, а потом он умер. Джозеф, Джейсон, как там… Его имя точно начиналось на “Дж”.

– Я правда не помню, – сказала Утренняя мама.

И она написала на доске вопрос для урока этики:В здании пожар. Вы можете спасти оставшегося там ребенка или вынести ценную картину и продать ее, чтобы на вырученные деньги спасти от голодной смерти двадцать детей. Что вы должны сделать и почему?

Мы и раньше обсуждали подобные вопросы – например, бывают ли случаи, когда правильно убивать? Жертвовать одним ради многих? Мы так и не могли прийти к правильному ответу, что само по себе было правильным ответом.

* * *

Уснуть не получалось. Я скинул одеяло и взбил подушку, пытаясь прогнать из головы все мысли. Снова натянул на себя одеяло, лег на бок, перевернулся на спину. Ничего не помогало. Лоуренс и Уильям дышали ровно и спали, по обыкновению, как убитые, и я ненавидел их за это. Новое лекарство мы пили уже почти неделю, и хотя сердце у меня больше не трепыхалось, а слабость немного отступила, Зараза по-прежнему не давала мне спать.

Я вздохнул и вылез из постели. Ступни коснулись тряпичного коврика, который Дневная мама сплела из лоскутков – маленьких обрезков ткани, остававшихся от шитья штанов, рубашек и пижам. Узелок от голубой полосатой рубашки Филипа Коула впился в подошву, он немного выпирал, и обычно

– Не расстраивайся, скоро будет и твоя очередь! – крикнул мне Филип, забираясь в фургон.

Уильям что-то пробормотал во сне – разобрать было невозможно, – а Лоуренс рассмеялся, потом оба снова затихли. Я раздвинул шторы. Зеркальный шар в саду сиял, как упавшая луна, и вся зелень была черной – черные папоротники, черные цветы, черные ивы, вьющиеся, как черный шепот. Где-то там прятались и наши маленькие жертвоприношения садовым богам, и ямы, которые мы вырыли в поисках сокровищ. Не знаю почему, но в голове у меня возник визг Синтии, когда Уильям наступил ей на лапу – не случайно, я это знал. Я знал. Он делал то же самое и со мной, наступал ботинком на мою босую ногу, и я тоже вскрикивал от боли. Об этом я никому не рассказывал – почему-то я чувствовал, что жестокость Уильяма надо хранить в тайне.

– Я не понимаю, зачем ты его выгораживаешь, – сказал однажды Лоуренс. Он вытирал мне волосы полотенцем после того, как Уильям сунул меня головой под кран.

– Потому что он мой брат, – ответил я.

– Я тоже твой брат.

– Иногда он творит глупости. Сначала делает, потом думает. Вот и все.

Лоуренс не ответил. Он просто продолжал вытирать мои волосы, аккуратно, как и всегда, а потом повесил полотенце на место.

Лоуренс никогда не плевал в мои сэндвичи, как Уильям, никогда не подкладывал червей в мои тапочки, не выкручивал мне запястья до боли и не пинал меня под коленки так, что ноги подкашивались. Именно Уильям порвал парашют на пластиковом солдатике из моего единственного счастливого пакетика, и теперь солдатик камнем падал на землю. И все равно я любил Уильяма больше. Я до сих пор не могу этого объяснить, но, возможно, вы поймете – возможно, вы тоже кого-то так любили.

За каменной стеной, невидимые в темноте, по вересковой пустоши бродили пони. Иногда днем мы наблюдали из окна спальни, как они обнюхивают своих жеребят и пасутся среди папоротника и утесника. Мы видели их и в деревне: они шли по главной улице, бодая подвесные кашпо с петуниями и настурциями, перекрывали каменный мост. Деревенские просто не обращали на них внимания, как и на нас, но по ночам мы знали, что пони где-то рядом, мы слышали их ржание, ощущали их мускулистую мощь. Во время природоведческих прогулок Дневная мама рассказала, что они не дикие в полном смысле этого слова, а принадлежат местным жителям, которые позволяют им бродить где вздумается, – однако нам они казались дикими, и именно так мы о них и думали. Однажды, когда мы лежали в кроватях и ждали, пока нас сморит сон, Уильям спросил: “Как думаете, можно их поймать? Запрыгнуть на них и ускакать?” Но трогать пони было нельзя: они могли укусить нас, лягнуть, затоптать.

Лоуренс и Уильям дышали ровно, их веки подрагивали. Я задернул шторы и прокрался в коридор.

Через две комнаты от нас, в верхней гостиной, которой мы теперь редко пользовались, сидела и вязала Ночная мама. Ее спицы постукивали в четком ритме, а радио у самого локтя тихо играло что-то классическое – сплошь расплывчатые звуки скрипок. Чучело щуки свирепо смотрело из своих камышей.

– Я опять не могу заснуть, – сказал я, и она подняла глаза и кивком указала на кресло напротив.

– Тебе не холодно? Может, прибавить газу?

– Нет, – сказал я.

– Нет, не холодно, или нет, не прибавлять?

– Не холодно.

– И?..

– И спасибо.

– Так-то лучше.

Маленькими детьми мы толком не знали Ночную маму. Ее смена начиналась в девять вечера и заканчивалась в пять утра, а все остальное время она проводила в своей комнате или в деревне, поэтому долгие годы оставалась для нас призрачной фигурой – кем-то, кто появлялся проверить температуру, если у нас был жар, или сменить белье, если мы намочили кровать. Однако, став старше, мы привыкли звать ее, когда просыпались ночью от страшного сна, – звать не вслух, чтобы не будить остальных, а нажимая на кнопку рядом с кроватью. У каждого из нас был свой маленький черный диск с надписью “Нажать”, похожий на дверной звонок, который отзывался трелью в верхней гостиной, на пульте управления загоралось имя нужного мальчика, и Ночная мама приходила. Она садилась на край кровати, открывала “Книгу снов”, и ее фонарик освещал страницу крошечным солнцем, пока она записывала наши рассказы: как мы плывем по “Речным пещерам” в “Стране Грез” и превращаемся в лед в Ледяной пещере, как при каждом шаге фигурка из ракушек в натуральную величину скребет землю подолом острой юбки, как над девочкой без лица кружат птицы, пытаясь приземлиться ей на голову.

– Что ты вяжешь? – спросил я.

– Аранский свитер.

Она показала несколько рядов красных петель – пока только самое начало косичек внизу, из которых будет состоять основная часть.

– Для Уильяма?

– Он уже вырос из своего старого.

– Мы с Лоуренсом тоже.

– Вы будете следующие.

Ей не нужно было даже смотреть на спицы, ее руки сами знали узор. Какая же она была красивая: светло-карие глаза цвета желудей, длинные изящные руки и ноги, волнистые черные волосы, заколотые черепаховыми гребнями. Я так и видел, как она держит в тонких пальцах мундштук и смеется, сидя на яхте в каком-нибудь блистательном обществе. Утренняя мама надевала халаты в качестве защиты от меловой пыли, а Дневная мама – фартуки, на которых оставались брызги супа и рагу и пятна полироля для мебели, но Ночная мама была другой. Она носила юбки в гусиную лапку, шелковые блузки и лакированные туфли на каблуках, делавшие ее выше, чем она была на самом деле. На ее запястье поблескивали крошечные золотые часики.

– Почему ты не в ночной рубашке? – спросил я, поджимая под себя ноги. Газ обдавал нас своим теплым дыханием, и в тусклом свете поддельный каминный портал мог бы сойти за настоящий мрамор.

– Потому что ваша ночь – это мой день, – ответила она. – Мне нужно убедить свое тело, что ему нельзя спать. Нужно его обмануть.

Я смотрел, как она наматывает шерсть на пальцы, водит спицами туда-обратно.Щелк-щелк-щелк, щелк-щелк-щелк.

– Тебе никогда не хочется спать?

– Нет, если выспаться днем. А для этого надо, чтобы никакие мальчишки не бегали по дому, вопя как сумасшедшие.

Нам полагалось вести себя тихо с пяти утра до часу дня, чтобы не будить Ночную

Ночная мама закончила новый ряд петель и поменяла спицы местами.

– Есть одна история о происхождении этих свитеров, – сказала она, понизив голос. – Ты не слышал?

– Вроде нет.

– Изначально это рыбацкая одежда. Эти свитеры вязали им жены, возлюбленные, матери. В каждой семье был свой узор, чтобы если человек пропал в море, а потом его выбросило на берег некоторое время спустя, можно было опознать тело.

– А разве нельзя просто посмотреть на лицо?

Она покачала головой:

– Нет, если тело пробыло в море несколько недель. Его било о камни. Оно вздулось от соленой воды. Его объели.

–Объели?– переспросил я.

– Рыбы, – пояснила она, покосившись на острозубую щуку. – Ракообразные.

Я поежился.

– Наверное, это просто легенда, – сказала она.

– То, что тела объедают?

– Нет, это как раз правда. Объедают. Иногда обгладывают до костей. Нет, я про то, что разные узоры позволяли опознавать близких.

Ночная мама была просто кладезем информации, и я часто гадал, не читает ли она “Книгу знаний”, пока мы спим. Я начал даже ждать бессонницы, чтобы иметь возможность сидеть так допоздна, когда остальные уже спали, хотя и знал, что нельзя упоминать о наших разговорах, Ночная мама была очень категорична на этот счет.

Я теребил выбившуюся нитку на пижаме и представлял себе разбухшее от воды тело. Во рту песок, горло забили водоросли. Под одеждой прячутся крошечные существа, одни клешни и зубы.

– Ты сейчас дырку проделаешь, – сказала Ночная мама.

Радиоприемник у ее локтя тихо бормотал что-то о Шуберте, не закончившем свою восьмую симфонию, а потом из динамика полилась музыка – мрачные, низкие ноты.

Я наблюдал, как ее руки перебирают шерсть и спицы,щелк-щелк-щелк,размеренно, как машина.

– Ты похожа на маленького булочника в витрине мистера Уэбба. На человечка в белом колпаке, который постукивает ложкой.

– Это меня успокаивает, – сказала она.

– Утренняя мама назвала мистера Уэбба чудаком и немного тронутым.

– Прямо в лицо?

– Нет, это она нам сказала.

– Он добрый.

– Да, – согласился я. – Добрый.

К беспокойным струнным Шуберта присоединилась печальная и приятная мелодия – гобой, как мне показалось, или кларнет. Я кое-что читал об инструментах в “Книге знаний”.

– Почему деревенские нас не любят? – спросил я. – Кроме мистера Уэбба?

Ночная мама перестала вязать.

– Они просто другие, – сказала она.

– То есть?

– Они считают, что вы не заслуживаете основных человеческих прав.

– Но что мы такого сделали?

– Ничего не сделали. Ничего.

– Я надеялся, что мы с кем-нибудь подружимся. С мальчиками нашего возраста.

– Ты же знаешь, что вам нельзя общаться с посторонними.

– Нопочему?

– Это опасно. Сам знаешь.

– Зараза, – сказал я, и она кивнула. – Я просто думал… – Я вздохнул. – Тогда расскажи мне о своем детстве.

– У меня было самое обычное детство. Ничего запоминающегося.

– Все равно расскажи.

Нам было очень интересно узнать побольше об обычных людях – детях с обычными родителями, которые не умерли молодыми от сердечного приступа. Это ведь понятное желание, да? Хотя нам и не разрешалось с ними разговаривать.

Ночная мама посмотрела на меня и улыбнулась тонкой, грустной улыбкой.

– Что ж, – сказала она, снова возвращаясь к вязанию,щелк-щелк-щелк, – может быть, если ты задашь мне конкретный вопрос, я что-нибудь припомню.

Она потянула за шерстяную нить, и клубок завертелся и покатился по паркету.

– Ладно… В какие игры ты играла?

– Ах, игры, – сказала она, удобнее устраиваясь в кресле. – Я любила крокет. Я была чемпионкой по крокету. У нас за домом была огромная лужайка, и мы с сестрой втыкали в землю проволочные воротца и убирали из травы все, что могло помешать мячу. Мы очень тщательно готовились, чтобы потом не ругаться из-за веток или камней. В основном я выигрывала, но время от времени поддавалась, потому что Эмма очень расстраивалась. Я посылала мяч совсем не в ту сторону, и Эмма восклицала:Фрэнсис, дурочка, вот же воротца!Я отвечала, что их толком не разглядишь. Она ведь помнит мистера Хилла? И мы вспоминали тот жуткий день, когда мистер Хилл пришел к нам в гости, зацепился ногой за воротца и плашмя грохнулся на землю.Кровищи было! Очки вдребезги!Поэтому вполне вероятно, что и я разок-другой могу промахнуться. А, еще кегли – в кегли мы тоже играли. Отец раскрасил их, чтобы они были похожи на нашу семью, и у нас были кегли-бабушки и кегли-дедушки, кегли-родители, а потом Фрэнсис, Эмма и наш младший братишка Реджи. Мы терпеть не могли его сбивать, зато друг друга вышибали не стесняясь. Ты же знаешь, какие они – братья и сестры. Иногда поддаются, а иногда и с ног сбивают.

Она продолжала рассказывать – о перчатках, которые они с Эммой вязали куклам зубочистками, и о коте Медовике, который ловил золотых рыбок в пруду, – да, ужасно, но такова природа вещей, – а потом незаконченная симфония закончилась и глаза у меня уже слипались.

– Пойдем, – сказала Ночная мама, отводя меня обратно в спальню. – И наши ночные разговоры останутся между нами, – напомнила она шепотом.

Хорошо, кивнул я. Голова была тяжелая, как камень. Она уложила меня в постель и поцеловала в лоб, и я почувствовал аромат ее крема для лица – свежий и прохладный, немного восковой. А потом я крепко заснул.

Министр по вопросам одиночества

Министр пристально изучала собственное отражение.

– Не могли бы вы сделать так, чтобы я выглядела немного… – Она обвела жестом свое лицо. – Ну, знаете, немного…

– Моложе? – спросила девушка-гример.

– Добрее, – одновременно с ней закончила министр.

Салфетка, заправленная под воротник, выбилась, и министр заправила ее обратно, чтобы не пачкалась одежда, откинулась на спинку кресла и попыталась не хмуриться при виде темных кругов под глазами и запавших щек. Морщины только усугубят ситуацию.

Пальцы гримера запорхали над палетками с тональной основой, румянами, тенями с блеском и без. Маленькие кругляши, которыми она пользовалась чаще всего, были вытерты в центре, как рассыпчатые цветные пластинки в коробке с красками. Министр вспомнила, что у нее в детстве была такая коробка: продолговатая плоская жестянка с изображением цирковых зверей на крышке и с округлой кисточкой внутри, слишком жесткой, чтобы можно было нарисовать что-то толковое. Что-то реалистичное.

– Мы вас сейчас оживим, – говорила гример. – Скулы подкрасим персиковым, губы сделаем нежно-розовыми. Ничего кричащего. Ничего вызывающего.

– У вас есть семья? – спросила министр, пока девушка наносила и растушевывала косметику. – Я имею в виду детей.

– Нет, но у меня есть жених, – ответила девушка. На ее безымянном пальце сверкал крошечный бриллиант, который с определенных ракурсов было почти не видно. – Закройте глаза, пожалуйста.

Пока девушка колдовала над ее лицом, министр мысленно репетировала интервью. Да, им пришлось принять трудное решение. Приюты исчерпали свое предназначение – отслужили свой срок, если угодно. Это пережиток прежней эпохи, наследие прежнего кабинета министров, а нынешнее правительство больше не может оправдывать необходимость таких расходов для налогоплательщиков… и так далее и тому подобное. Тут она улыбнется и скажет, что в закрытии Проекта есть и свои плюсы, и здесь ей как министру предстоит сыграть важную роль. Воспитанники приютов – дети, совсем ещедети– будут переданы проверенным семьям или отдельным лицам и обеспечат своим опекунам столь важное для человеческого благополучия общение. Претенденты смогут выбрать ребенка любого цвета кожи, характера и возраста, от восьми до тринадцати лет, скажет она. И в этом нет абсолютно никакой опасности для общества. Беспроигрышный вариант.

Пока интервьюер просматривал свои записи, министр села на отведенное ей место в студии. Интервьюер тоже был загримирован, вблизи он казался едва ли не терракотовым, но на экране телевизора это не будет заметно. Софиты светили прямо в лицо министру, а где-то за ними, как огромные черные насекомые, сновали операторы. Сейчас только предварительная запись, сказала себе министр, а не прямой эфир. Она втянула живот и слегка развернула корпус. После ее первого появления на телевидении ей позвонила мать и спросила, не набрала ли она пару десятков лишних килограммов.

– Нет, – ответила она.

– Правда? – воскликнула мать. – Серьезно? Господи, ты выглядела необъятной. Я даже сказала твоему отцу: вылитая тетя Одри. Она умерла в сорок три года от ожирения.

– И снова здравствуйте, – произнес интервьюер. – Этим вечером, со специального разрешения Даунинг-стрит, мы освещаем тему, обычно не попадающую в заголовки: “Проект Сикомор”. Со мной Сильвия Далтон, министр по вопросам одиночества, которая сегодня подтвердила слухи о намерении закрыть британские приюты “Сикомор”. Министр, на протяжении многих лет внутри приютов происходили инциденты, но с тех пор, как в прошлом году правила были смягчены и воспитанникам разрешили выходить за пределы учреждений, в деревнях по всей стране растет беспокойство. Теперь вы собираетесь выпустить их в общество на постоянной основе. Что вы скажете тем зрителям, тем обычным людям, которые в ужасе от последствий этого шага?

– Добрый вечер, Брайан, – откликнулась министр. – Позвольте мне внести ясность: сворачивание Проекта – это инициатива премьер-министра, но, конечно, я буду рада воплотить ее в жизнь.

– То есть вы хотите сказать, что всего лишь выполняете приказы?

Министр заставила себя улыбнуться.

– Дело в том, что приюты – пережиток прежней эпохи, и они исчерпали свое предназначение – отслужили свой срок, если угодно. Это была инициатива коалиции, осуществленная в послевоенные годы, а мы их просто унаследовали. И какое-то время они работали – давайте не будем забывать о пользе, которую они принесли в периоды нашего правления. Но предыдущий кабинет министров начал сворачивать Проект еще восемь лет назад – сейчас в каждом приюте осталось всего по несколько воспитанников, – и, анализируя эффективность затрат, мы пришли к выводу, что больше не можем оправдывать необходимость таких расходов для налогоплательщиков.

– Значит, решение продиктовано чисто финансовыми соображениями.

– Отнюдь, но когда приходится делать трудный выбор в отношении программ, которые ложатся бременем на плечи налогоплательщиков, приюты “Сикомор” привлекают к себе внимание в первую очередь. И факт остается фактом: зданиям – во многих случаях историческим – и прилегающим к ним обширным территориям можно найти лучшее применение.

Интервьюер смерил ее своим фирменным взглядом.

– Во Фламборо погибли три человека, – сказал он. – Три семьи раздавлены горем.

– Фламборо – это трагическое исключение, и, конечно, мы выражаем свои искренние…

–Исключение?А Лавенхэм? А Эмблсайд и другие инциденты, произошедшие после изменения правил? Возможно, не такие катастрофические, но все же тревожные.

– Правила изменило предыдущее правительство – непоследовательное правительство меньшинства, – парировала министр. – А мы должны навести порядок. Инциденты, упомянутые вами, Брайан, возникли из-за того, что люди, возомнившие себя борцами за правду, сказали то, чего не должны были говорить. Всем известно, что общение с воспитанниками “Сикомор”, выходящее за рамки кратких деловых взаимодействий, запрещено. И всем известно, что разглашать им конфиденциальную информацию тоже запрещено, а нарушение этого закона грозит суровым наказанием.

– Но о том и речь, госпожа министр. За прошедший год мы воочию увидели, к чему приводят контакты воспитанников с обычными людьми, и теперь вы просите нас пустить их в наши дома?

– Да, некоторые воспитанники реагировали неадекватно, когда их провоцировали эти обычные люди – люди, решившие сделать сенсацию из определенных деталей Проекта или действовавшие из чувства неуместного сострадания. Мы сожалеем об этом – конечно, сожалеем. Любой, у кого есть сердце, не может не переживать из-за подобных инцидентов. Но этоединичныеслучаи, и с замешанными в них воспитанниками разобрались, а все остальные пройдут тщательную проверку, перед тем как мы выпустим их из приютов.

– Так вы признаёте, что они потенциально опасны. Не рискуем ли мы даже сейчас, просто освещая эту тему?

– Вовсе нет. Воспитанники – дети – не имеют доступа к телевидению. В особых случаях…

– Дети? – переспросил интервьюер. – Бросьте, госпожа министр, вы же не можете всерьез предлагать нам относиться к ним как к нашим сыновьям и дочерям.

И тут министр удивила сама себя:

– Возможно, именно такой сдвиг в восприятии нам и нужен.

Интервьюер рассмеялся.

– И чем это кончится? Дадим им гражданство? Разрешим вступать в брак? – Он покачал головой.

– Что касается телевидения, – сказала министр, – в особых случаях детям разрешается смотреть некоторые передачи – например, рождественское обращение королевы, – но не более того. То же самое относится к радио и газетам. И, как вы сами сказали, в заголовки эта тема обычно не попадает.

– Но что произойдет, когда они будут жить в обществе и узнают правду?

– Почти наверняка они ее не узнают. Будут действовать те же законы о неразглашении информации. Те же сдерживающие факторы. Вплоть до прошлого года обычные люди знали правила и жили своей жизнью, даже не задумываясь о Проекте.

– Пока обычные люди не столкнулись с воспитанниками лицом к лицу и им не пришлось крепко задуматься, – возразил интервьюер. – Пока не случился

– Как я уже сказала, инцидент во Фламборо был единичным, и с замешанным в нем воспитанником разобрались. Кроме того, воспитанники – дети – будут жить в любящих семьях, что, как показывают наши исследования, имеет решающее значение. И если они что-то да узнают, семьи преподнесут им всю историю в героическом ключе, сделают упор на том, что каждый ребенок внес свою лепту.

– Как носители генетических заболеваний, которые после Гетеборга выбрали добровольную стерилизацию?

– Что-то в этом роде, да.

– Но этиединичные инцидентыдемонстрируют, госпожа министр, что воспитанники “Сикомор” непредсказуемы. Возникает вопрос, понимал ли Аластер Роуч, что делает, когда выпускал джинна из бутылки.

Под светом софитов было нестерпимо жарко. Пальцы сделались липкими, лицо плавилось, как воск.

– Как вы знаете, Брайан, до сих пор приюты не входили в круг моих задач, так что об исторической стороне вопроса вам лучше спросить премьер-министра или самого доктора Роуча, но я могу заверить вас и всех зрителей, что воспитанники не представляют абсолютно никакой угрозы. В конце концов, некоторыеужеживут в обществе. Убирают улицы. Чистят туалеты. Работают нянями и даже присматривают за чужими детьми.

– Другими словами, отнимают рабочие места у британских граждан.

– Ну, я бы не стала…

– Кроме того, это представители старшего поколения. Те, кого вы собираетесь выпустить сейчас, совсем другие. Их невозможно сравнивать.

– Как я уже сказала, они пройдут тщательный отбор, и мы планируем провести дни социализации между разными приютами, чтобы дети вместе отработали сценарии из реальной жизни. И это будет возможность…

– Правда ли больницы продолжат то, на чем остановились приюты?

– Я так понимаю, что клиническая модель разрабатывается уже давно, да, но, опять же, это вопрос к премьер-министру и доктору Роучу – я не могу говорить за них. Нам следует сосредоточиться на другом, мы должны приветствовать возможность, которую это решение дает людям с потребностью в общении. Бездетным парам или тем, у кого только один ребенок, мечтающий о брате или сестре. Пожилым и потерявшим близких. Это выгодный для обеих сторон вариант.

– Вы хотите сказать, что эти… эти индивиды внезапно научатся доброте?

Именно так это и прозвучало.

– Да, – сказала министр, понимая, что обещает то, чего почти наверняка не сможет обеспечить. – Именно это я и хочу сказать.

* * *

Дома ее муж смотрел по телевизору дартс с выключенным звуком. Игрок в золотой рубашке прицелился, изящно взмахнув рукой, напоминающей белую птицу. Он попал в утроение сектора 20 раз, другой, третий, и дротики воткнулись так близко друг к другу, что наверняка угодили в одну и ту же дыру.

– Слава богу, все наконец-то позади, – сказала она.

– Что позади?

– Мое интервью.

– Оно было сегодня?

Она не могла его винить – сама ведь делала вид, что это не такое уж и важное событие.

– Как прошло?

– Так себе. Меня пару раз пытались подловить.

– Но ты всегда знаешь, что сказать. Умеешь выкрутиться.

– Думаешь?

– Да. Ты изворотливая. Когда эфир?

– Завтра вечером, я как раз успею вернуться из “Капитана Скотта”. А почему ты смотришь дартс?

– Это напоминает мне об отце.

На экране мужчина с пышными бакенбардами делал короткие тренировочные замахи, потом запускал дротики. Снова утроение сектора 20 – раз, два, три.

– Почему они не целятся в яблочко?

Он пожал плечами:

– Это как-то связано с подсчетом очков – им нужно выйти в ноль.

– Какая же это победа – ноль очков?

– Не знаю. Мама никогда не разрешала мне играть. Пойдешь учиться играть на фаготе, сказала она, хоть чего-то добьешься в жизни.

Сильвия поднялась наверх, в ванную в нежно-голубых тонах, пустила горячую воду, подождала, пока та не стала обжигающей, и принялась снимать макияж. Он размазывался по полотенцу, как грязь. Когда муж лег в кровать, она уже крепко спала.

На следующий день она надела темно-синий костюм и кремовые туфли на каблуках. Возможно, это было не самое разумное решение – замшевые туфли легко пачкались, – но она ведь собирается всего лишь в Хэмпшир. Не в джунгли, не в угольную шахту. Это не Фламборо, если уж на то пошло. Никакой опасности нет, напомнила она себе. Совершенно никакой. Тем не менее в то утро она сказала мужу, что любит его, и положила в сумочку кухонный нож.

– Эванс, не могли бы вы приоткрыть окно? – попросила она своего водителя, когда они добрались до окраин Лондона. День был жаркий, а костюм на ней слишком плотный.

– Конечно, мадам. Все что угодно, только скажите.

“Отвезите меня куда-нибудь в другое место, – хотела попросить она. – Не оставляйте меня там”.

Но вскоре они уже подъезжали к высокой каменной стене, и привлекательная молодая женщина с рыжеватыми волосами, в простом сером платье, распахивала ворота.

Винсент

Мы поняли, что что-то не так, когда увидели в столовой всех трех наших матерей. Мы почти никогда не видели их вместе.

– Что случилось? Что-то с доктором Роучем? – спросил я.

Он был уже немолод и дальше не молодел – он говорил нам об этом почти при каждом визите. Он больше не мог гонять с нами мяч по саду, не мог демонстрировать свои коронные крученые подачи, пока мы ждали в конце нашего импровизированного крикетного поля с битой наготове, пытаясь предугадать его стратегию. Когда мы тянули его за рукав на улицу, он отнекивался, уверяя, что у него отказывают суставы и болит спина. Мало-помалу он покидал нас. Мы боялись того дня, когда потеряем его совсем.

– С доктором Роучем все в порядке, – сказала Утренняя мама, которая, видимо, припудрила лицо: ее веснушки стали бледнее. – Более того, он приедет в самое ближайшее время.

У доктора не было причин навещать нас снова так скоро. Наши симптомы ведь прошли. Легкая бессонница, остаточные синяки и слабость. Изредка тошнота. Ничего тревожного.

– У нас потрясающие новости, мальчики, – объявила Дневная мама. – После обеда мы ждем очень важного гостя. Член кабинета министров, представьте себе.

Правда, восторга ее лицо не выражало. Как и лицо Ночной мамы, которая смотрела на остывающие на решетке тосты.

– Новое правительство хочет внести изменения в жизнь приютов “Сикомор”, – сказала Утренняя мама. – Для нас большая честь, что министр решила посетить именно наш приют и посмотреть, как он устроен.

– Какие изменения? – спросил я.

– Да всякие. – Утренняя мама наклонилась, чтобы стереть полоску на зеленом линолеуме. – Думаю, она расскажет нам все в подробностях, когда будет здесь.

– То есть министр – женщина? – спросил Уильям.

– А почему бы министру не быть женщиной? – отозвалась Утренняя мама. – Вспомни Жанну д’Арк.

Она читала нам статьи из “Книги знаний”,

– И наш новый премьер-министр тоже женщина, – продолжала она. – И к тому же дочь простого учителя. Великолепный пример для подражания.

– Возможно, и ее сожгут на костре, – пробормотала Ночная мама.

Утренняя мама бросила на нее свирепый взгляд.

– Она собирается провести масштабные реформы. Лично я настроена очень оптимистично. Очень.

– Я не думаю, что таким, как мы… – начала Дневная мама и замолчала.

Ночная мама поправила кусочек тоста, который криво лежал на решетке.

– Нам надо кланяться? – спросил Лоуренс.

– Что? – переспросила Утренняя мама.

– Мы должны кланяться министру?

– Боже упаси, она же не королева! – воскликнула Дневная мама; она обожала королевскую семью и вырезала их фотографии из “Женского мира”.

Ее взгляд мечтательно затуманился, и я подумал, что она, наверное, представляет, как к нам с визитом приезжает королева или бедная тоскующая принцесса Маргарет – ее любимица, которая очень старалась скрыть свою тоску, но все равно можно было догадаться.

Дневная мама вздохнула.

– Мне нужно закончить икебану, – сказала она и пошла в сад, чтобы срезать несколько веток ивы для композиции, которая выразила бы противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства.

– Ну а теперь ешьте, – велела Утренняя мама.

Тосты совсем остыли, как и яичница, но нам нельзя было оставлять на тарелках ни кусочка и нельзя было жаловаться. Некоторым детям вообще нечего есть. Некоторые дети никогда в жизни не видели яичницы. Мы должны понимать, как нам повезло.

– Если им вообще нечего есть, – спросил Уильям, – как они еще живы?

– Они и не живы, – ответила Утренняя мама. – Они умерли от голода.

– Меня тошнит, – пожаловался Лоуренс.

– Нет уж, – заявила она.

Время от времени Лоуренса рвало из-за Заразы, но по ее тону мы поняли, что сегодня тошнота запрещается.

В два часа нас отправили наверх переодеться в наши лучшие рубашки, и Лоуренс надел зеленую, Уильям – красную, а я – желтую. Мы смочили водой непослушные вихры и подстригли ногти маникюрными ножницами, которые детям не игрушка. Потом спустились вниз, потрогали крылья грифона на удачу и отправились ждать в оружейную. Дневная мама поправляла кисточки на подушках и заново протирала от пыли фарфоровых лошадок, хотя они в этом и не нуждались. Одна сторона филодендрона была пышнее, чем другая – просто на нее попадало больше света, так работает фотосинтез, – поэтому, протерев каждый лист, Дневная мама развернула филодендрон лучшей стороной к ситцевому дивану, где должна была сидеть министр. В ее волосах сверкала заколка со стразами.

Мы вздрогнули, услышав, как по недавно разровненному гравию подъездной дорожки заскрипели колеса, но, конечно, это была не министр – как бы она проехала в закрытые ворота?

Дневная мама подбежала к окну.

– Ложная тревога, это доктор Роуч. (Что имело смысл, потому что у него был свой ключ.) Успокойтесь, – обратилась она к нам. Ее большое круглое лицо раскраснелось, а взгляд то и дело устремлялся к окну.

– Добрый день, – сказал доктор Роуч, сверкнув золотыми запонками, когда прикрывал рукой рот, и подавил зевок. Он только что вернулся со встречи со своими коллегами-врачами в Потсдаме, пояснил он, летел ночным рейсом, поэтому надеется, что мы его извиним. Он явно казался более подавленным, чем обычно.

– Вы нашли лекарство? – спросил Лоуренс. – В Потсдаме?

– Мы работаем над этим, – ответил доктор Роуч.

Он сел в обитое дамасской тканью кресло, Синтия устроилась у его ног. Обычно он сидел на ситцевом диване, но кто-то, видимо, сказал ему, что это место нужно оставить для министра, или он сам догадался. Он достал из кармана пакетик с мармеладками – молочными зубами, нашими любимыми, потому что они выглядели совсем как настоящие челюсти, – и положил их на каминную полку рядом с фарфоровой кобылой.

– На потом, – сказал он. – Если вы будете хорошими крольчатами.

Мы запротестовали, когда Дневная мама забрала их, но она возразила, что министр не обрадуется пакетику с зубами, и мы согласились, что, пожалуй, и правда.

Без десяти три Утренняя мама направилась к воротам. Нам было видно ее издалека: она приглаживала волосы, поправляла свое лучшее платье, поглядывала на часы. Без пяти три она прижалась лицом к кованой решетке и выглянула на дорогу. Наступило три часа, потом десять минут четвертого, потом четверть, и, наверное, министр решила не приезжать, наверное, она в итоге выбрала другой приют с детьми получше. Наконец в половине четвертого появилась черная машина, и Утренняя мама распахнула ворота и жестом указала дорогу к дому, хотя это и не требовалось. Потом она снова заперла ворота и поспешила за машиной, скользя по гравию в туфлях на каблуках, которых мы раньше не видели.

Министр оказалась меньше ростом, чем мы ожидали, мы возвышались над ней, и мне показалось, что она вздрогнула, пожимая нам с братьями руки. У нее были всевидящие голубые глаза и коротко, без затей подстриженные темно-русые волосы, а к лацкану ее пиджака была приколота брошь: парящий в воздухе ангел в струящихся одеждах с двумя спящими младенцами на руках.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Утренняя мама не совсем своим голосом.

Она указала на ситцевый диван, где сидели мы, но министр, должно быть, не поняла, чего от нее хотят, потому что устроилась в другом дамасском кресле, откуда не было даже видно филодендрона.

Утренняя мама поколебалась, будто хотела все-таки предложить министру пересесть на диван. Потом взяла себя в руки и спросила:

– Не хотите ли что-нибудь выпить?

Она налила министру чашку чая, добавив молоко в последнюю очередь.

– Некоторые люди считают правильным начинать с молока, – сказала она. – Но это заблуждение. Еще в восемнадцатом веке гончар Джозайя Спод, родившийся в нищете, начал изготавливать тонкий костяной фарфор. Кстати, этот фарфор на самом деле делается из костей коров и другого травоядного скота, которых растят на убой. Мясо срезают и продают на корм, а кости тщательно очищают и нагревают до тысячи с лишним градусов для стерилизации, чтобы все остатки мяса сгорели. После этого кости измельчаются в золу. В общем, фарфор Спода оказался таким прочным, что выдерживал температуру кипятка, поэтому богачи, те, кто мог себе его позволить, сначала наливали чай, а менее состоятельным людям с дешевыми глиняными чашками, трескавшимися от жара, приходилось сначала наливать молоко.

Последовало недолгое молчание.

– Как интересно, – сказала министр.

– И между прочим, – продолжала Утренняя мама, переворачивая блюдце, чтобы показать клеймо производителя, – у меня в руках как раз сподовский костяной фарфор.

– Ну надо же, – сказала министр.

– Сахару?

– Если можно.

Утренняя

– О боже. – Она покраснела до корней волос, что было видно даже сквозь пудру.

– Ничего, ничего, – отозвалась министр.

– Как прошла ваша поездка? – спросила Дневная мама.

– Вполне неплохо, как только мы съехали с трассы.

– Ах, эта трасса, – сказала Дневная мама, как будто ездила по ней регулярно и знала все ее недостатки.

– Ужасные заторы в окрестностях Чизика, – вмешался доктор Роуч. – Вам надо попросить премьер-министра что-нибудь с этим сделать.

Я думал, он шутит, но его лицо было каменным.

– Она, безусловно, не оставит дорожный вопрос без внимания, – сказала министр. – Прошу прощения, что я так опоздала.

– Пустяки, – отмахнулась Утренняя мама.

– Вы могли бы поехать вместе, – вставил Уильям. – Это сэкономило бы время.

– М-м, – только и ответила министр.

Дневная мама кивнула в сторону аккуратных сэндвичей на многоярусной подставке для торта:

– Наши мальчики сами собирали кресс-салат.

– Они нам очень помогают, – добавила Утренняя мама, протягивая министру тарелку. – Попробуете пирожное с помадкой?

Только Ночная мама молчала. Я то и дело поглядывал на нее и не мог отделаться от мысли, что она вот-вот расплачется, но, возможно, так казалось просто потому, что я не привык видеть ее днем и не знал, как меняется ее лицо при естественном освещении.

Министр съела одно пирожное и половину сэндвича. Дневная мама пыталась уговорить ее попробовать кекс “данди” – она специально украсила его узорами из миндаля, и я знал, как ей обидно видеть, что к нему даже не притронулись, – но министр уверяла, что не может больше съесть ни кусочка, каким бы вкусным он ни выглядел. Поскольку она все время на виду у публики, сказала она, надо следить за фигурой. Она даже прикрыла тарелку рукой, словно защищаясь от попытки подсунуть ей кекс.

– О ней пишут вгазетах, – сказала Утренняя мама Дневной. – Ее показывают потелевизору. Но вы, безусловно, прекрасно выглядите, госпожа министр, – добавила она. – Очень элегантно.

– А вы когда-нибудь встречались с принцессой Маргарет? – спросила Дневная мама и пощупала заколку со стразами, проверяя, на месте ли она.

Утренняя мама свирепо покосилась на нее.

– Только один раз, на приеме в саду, – ответила министр.

– И что она сказала?

– Она сказала, что, кажется, сейчас пойдет дождь и это досадно.

– Конечно, – согласилась Дневная мама, – она же привыкла к прекрасной погоде на тропическом острове Мюстик, где она укрывается от своей тоски.

Утренняя мама раздраженно прикрыла глаза.

Доктор Роуч съел три куска кекса, что было очень любезно с его стороны, хотя он по-прежнему был не в духе.

– Итак, – начала наконец министр, – думаю, вам всем интересна цель моего визита. – Она повернулась ко мне и моим братьям и натянуто улыбнулась. – Мальчики, вы, наверное, слышали от своих… своих матерей, что премьер-министр хочет внести некоторые изменения в работу приютов, да?

Да, кивнули мы, потому что наши рты все еще были набиты едой. Пальцы были липкими, но мы знали, что облизывать их нельзя.

– Вот и началось, – проворчал доктор Роуч.

Рука министра потянулась к броши на лацкане пиджака и принялась теребить свисавшую с нее тонкую цепочку.

– С момента своего вступления в должность в мае премьер-министр стремится улучшить положение наших граждан. Она знает, что многие британцы ощущают бессилие – они считают, что некогда великая нация сдает позиции и уже поздно что-то менять. Но это не так. Мы богаты природными ресурсами – углем, нефтью, сельскохозяйственными угодьями, газом. А еще мы богаты человеческими ресурсами. – Она сделала паузу. Видимо, заметила, что мы потеряли нить беседы. – Наша партия выступает в поддержку семьи, и мы знаем, что многим трудно накопить на первоначальный взнос по ипотеке. Налоговые послабления помогут тысячам семей приобрести жилье, а еще – поскольку субсидирование строительства нового муниципального дома обходится гораздо дороже, чем предоставление льгот покупателям, – мы ожидаем существенной экономии для британского налогоплательщика.

Она замолчала, снова потеребила брошь.

– Однако такие учреждения, как приюты “Сикомор”, обходятся британскому налогоплательщику в круглую сумму. Содержать их затратно, а территория и здания, которые они занимают, имеют большую ценность, и когда в каждом живет всего лишь горстка воспитанников… Ну, вы понимаете, к чему я.

– Да, – пробормотали мы, хотя понятия не имели, к чему она.

– Ясно как белый день, – сказал доктор Роуч.

– А кто это? – спросил Лоуренс, которого пока еще не стошнило. – Британский налогоплательщик? Может, если премьер-министр поговорит с ним…

– Эм, нет, налогоплательщик – это не один человек.

– Мы изучали налогообложение, – вмешалась Утренняя мама. – Правда, Лоуренс? Пошлины на импорт, соляной налог, налог на окна, Хлебные законы, налог на наследство – все это у нас было. Я приношу свои извинения, госпожа министр. Пожалуйста, продолжайте.

– В общем, премьер-министр предлагает использовать приюты, то есть сами здания и территорию, более рационально, а воспитанников, – она улыбнулась нам троим, – интегрировать в общество и найти им новые дома.

Доктор Роуч поджал губы.

– Прошу прощения? – переспросила Утренняя мама.

– Новые дома? – повторил я.

– Совершенно верно. – Теперь министр радостно улыбалась. – Новые.

– Значит, мы больше не будем здесь жить?

– Мы устроим вас в хорошие дома, – сказала министр таким тоном, словно речь шла о раздаче щенят. – Разве вам не хотелось бы иметь настоящих родителей, настоящую семью? Разве вы не мечтали об этом?

– А как же Маргейт? – спросил Уильям.

– Они уже часть семьи, – возразил доктор Роуч. – У них уже есть дом.

– Тем не менее, – энергично продолжала министр, – таково предложение премьер-министра. И конечно, все случится не сразу, у вас есть несколько месяцев, чтобы осмыслить этот шаг. А мы в это время будем проводить Дни социализации с одним из приютов для девочек.

Доктор Роуч фыркнул.

– Что такое День социализации? – спросил Лоуренс.

– Это возможность для вас пообщаться с другими подростками – точнее, с юнымиледи. Вы сможете попрактиковаться в светском общении, хороших манерах и так далее. Теперь, – продолжала она, не дав никому и слова сказать, – нам нужно составить каталог доступных детей, чтобы потенциальные родители могли его изучить, а после этого, думаю, организуем визиты на дом и подберем подходящую семью.

– Но это дело всей моей жизни, – напомнил доктор. – На прошлой неделе я предельно ясно сообщил об этом премьер-министру. – Прядь серебристых волос упала ему на лоб, и он отбросил ее. – Я десятилетиями жертвовал вам миллионы, причем не только вашему кабинету, и вот чем вы мне отплатили. Сначала предыдущее правительство свернуло заселение новых детей в приюты. Теперь вы хотите полностью мой проект закрыть! И исключить из всех новых программ!

– Тем не менее, – повторила министр.

– Мы решим эту проблему.

– А если кто-то подхватит от нас Заразу? – спросил я. – Или мы от нее умрем?

Никто не ответил. Дневная мама прижимала руку к груди, а Утренняя явно была настроена уже не очень оптимистично.

– Вы хоть понимаете, насколько ценны эти мальчики? – воскликнул доктор. Потом взглянул на нас и оборвал себя. Он собирался прибавить что-то еще, но промолчал.

– Да, я понимаю, насколько они ценны.

Какое-то время все молчали. Синтия вздрагивала и ворчала во сне, за чем-то гоняясь, на что-то охотясь.

– А что будет с нами? – спросила Утренняя мама, не поднимая глаз.

– Мы постараемся найти подходящую работу для всех воспитателей.

– Для всехматерей.

– Да, матерей.

На пирожное с помадкой села муха. Никто ее не согнал.

– Но… они поедут с нами, – сказал я.

Министр покачала головой:

– Нет, в каждой одобренной семье уже будет мать, настоящая мать. Поверьте, так будет лучше для всех. Вы даже не вспомните свое прошлое здесь.

– А эти семьи, они живут в Маргейте? – спросил Уильям.

– О чем ты?

Тут заговорила Ночная мама:

– Я думаю, это хорошая идея. Для них это новое начало. Новый шанс.

– Вот-вот, видите? – подхватила министр.

– Не понимаю, – пробормотал доктор Роуч, и я был озадачен не меньше его. Она же любила нас. Она наслюбила.

Дневная мама в отчаянии сжала руки.

– Давайте мы с мальчиками покажем вам дом, и вы увидите, как вдумчиво и рачительно мы ведем хозяйство.

– Вы правда думаете, что грядки и пара поделок что-то изменят? – спросил доктор Роуч. – Они уже приняли решение. Вопрос закрыт.

– Все равно, – сказала Дневная мама.

* * *

На кухне мы показали министру ящик, где хранили разглаженную фольгу, вымытую и готовую к повторному употреблению, открыли морозилку и показали кубики лимонного сока от больного горла, а также обрезки моркови и сельдерея, которые мы отваривали вместе с костями для бульона. Дневная мама совсем забыла, что убрала в кладовку пакетик с мармеладными челюстями, и поспешила объяснить, что это редкое угощение от доктора Роуча, а каждому иногда нужно немного радости, чтобы почувствовать себя особенным, – но мы ни в коем случае не питаемся сладостями целыми днями. Наша жизнь не состоит из пирожных с помадкой и сподовского фарфора. Вот простое печенье. Вот щербатые, но вполне еще пригодные тарелки. Вот грибы, собранные в лесу. Вот кресс-салат, который вы уже пробовали в сэндвиче. А там, на плите, банка с говяжьим жиром, его можно намазывать на тосты, а если жарить на нем картошку, она будет более хрустящей. В игровой комнате есть пазл “Мона Лиза” и колючий конструктор – нам не нужно больше игрушек, этих вполне хватает, – а также кушетка на тот случай, когда мы плохо себя чувствуем, с вязаным одеялом от Ночной мамы и полосатой простыней, которую Дневная мама заштопала, потому что она еще может послужить, и радиола, чтобы слушать “Петю и волка”. В столовой – банки с вареньем, сваренным Дневной мамой из собственных слив и абрикосов, и подогреватели блюд, но мы ими больше не пользуемся, потому что нас осталось только трое и это было бы лишней тратой электричества. В главном холле – икебана, сделанная из того, что нашлось в саду.

– Как мило, – сказала министр, проводя пальцем по веточке ивы.

– Это икебана, – пояснил я. – Японское искусство.

– Да-да.

– Она выражает противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства, – сообщил Лоуренс.

– Правда?

– В “Женском мире” была статья об этом, – сказала Дневная мама. – Я не японка.

– Ну да.

– А там библиотека, где мальчики занимаются. – Дневная мама махнула рукой дальше по коридору.

– Любовь японцев к прекрасному в природе и искусстве, представляющаяся их врожденным свойством, разительно контрастирует с тем, как безжалостно они ведут войны и как хладнокровно совершают жестокости, – сказал я.

Я просто цитировал “Книгу знаний”, статью под названием “Художественный гений странного народа”, но Дневная мама бросила на меня сердитый взгляд, и я понял, что ляпнул что-то не то.

Не успели мы переступить порог библиотеки, как Лоуренса вырвало прямо в банку с цветными карандашами. Уильям рассмеялся. Министр побледнела.

– Боже мой. – Дневная мама схватила Лоуренса за локоть и вывела его прочь. – Уильям, – позвала она, – прибери, пожалуйста.

Уильям скорчил недовольную гримасу и пошел за тряпкой.

Мы с министром остались вдвоем.

– Библиотека, значит? – спросила министр, скользя по комнате своими всевидящими голубыми глазами. Она отошла к противоположной стене, делая вид, что ее интересует классная доска, но я почему-то чувствовал, что ей не по себе.

– Да, библиотека. – Я указал на декоративную козу на подоконнике: – Это мы сделали на День рукоделия. Декоративная коза.

– Но где же книги?

– Вот здесь, – сказал я, подходя к ней, чтобы показать “Книгу знаний”, стоящую на полке рядом. – У нас полный комплект томов. Тут описано все, что существует в мире. Видите, она начинается наАи заканчивается наЯщур. Все-все. А если чего-то здесь нет, значит, оно не важно.

– Понятно, – сказала она, наблюдая за мной. Придвинулась чуть ближе и положила ладонь на корешок “ФУС – Я”, словно успокаивая маленького зверька.

– Только вот в “ИНА – ЛОЖ” не хватает страницы 504, и это очень обидно, – сказал я.

– Очень обидно, – согласилась министр.

Я нашел то самое место. Видимо, кто-то вырвал страницу, объяснил я, какой-то непослушный мальчик, который плохо себя вел. Наши матери исправили положение как могли, закрасив соответствующую запись в “Предметном указателе”, чтобы не создавать путаницы.

– Понятно, – опять сказала она. – А это? – И указала на нижние полки.

– Это наши мечты, а вон то – наши преступления.

– Ах да, я слышала… Можно? – хотя уже открывала “Книгу вины”, чтобы прочитать, какие ужасные вещи мы совершили.

Лоуренс выплюнул пюре из пастернака, хотя Утренняя мама старалась и готовила для нас полезное блюдо. Я толкнул Уильяма на лестнице, когда он не хотел меня пропускать, и он мог упасть и сломать себе шею, пусть на этот раз и обошлось. Уильям ударил Лоуренса, когда мы играли в Карла I, и Уильям был Карлом I, а Лоуренс – палачом в маске. Уильям изуродовал портрет семьи, которая первой жила в этом доме, приклеив даме в розовато-лиловом шелковом платье усы из туалетной бумаги. И вот министр уже отлистывает страницы назад, во времена, когда здесь жили другие мальчики. Марк Браун выдернул коврик из-под Дэвида Коллинза, и тот разбил себе голову о кафельную плитку. Грэм Янг подложил сброшенную кожу гадюки в резиновый сапог брата. Майкл Льюис поймал лесного жаворонка и

– А это? – спросила министр и взяла в руки альбом с фотографиями, датированный 1972 годом, когда нам было по шесть лет. – Это ты?

– Нет, это Лоуренс. Он только что научился ездить на велосипеде.

Я наклонился к ней и услышал ее дыхание, частое и поверхностное.

– А это кто?

Я посмотрел на фотографию улыбающегося мальчика, который держал крикетную биту и указывал на большой круглый синяк у себя на колене.

– Я не помню его имя, – сказал я, – но, по-моему, доктор Роуч только что вывел его из игры по правилу НПК. Это означает “Нога перед калиткой”[5].

– Вот как, – сказала она.

Я стоял так близко, что мог разглядеть все детали ее броши – ангела в струящемся одеянии со спящими младенцами на руках. Я видел резной пояс на талии ангела, развевающиеся пряди волос за спиной, ногти на босых ногах, очертания тела под платьем.

– Очень красивая, правда? – тихо произнесла министр.

– Очень, – сказал я.

– И это сделано из раковины. Посмотри, мастер вырезал волосы в темном верхнем слое, а для всего остального тела ушел вглубь, до белого слоя.

– Да, – сказал я. Я никогда не видел такой броши. – Кто это?

– Нюкта, греческая богиня ночи.

Мы такого не проходили, и я ее не знал.

– А дети?

– Ее сыновья, Гипнос и Танатос.

Я вгляделся в крошечную цепочку, свисавшую с одного края, и булавку, прикреплявшую цепочку к лацкану.

– А это для чего?

– На случай, если основная булавка сломается, чтобы я не потеряла брошь.

– А она когда-нибудь ломалась?

– Вообще нет.

Я подошел еще ближе.

– Сделана из раковины?

– Из настоящей раковины. Такое украшение называется камея.

Я снял с полки восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), поискал нужное слово – “Камелия”, “Камелот”, “Камерун”, “Камея” – и обратился к статье в “ИНА – ЛОЖ”.

– Ювелирное украшение из полудрагоценного камня, кости или морской раковины с резным рельефным изображением, – прочитал я вслух. – Искусство изготовления камей достигло своего расцвета в I веке нашей эры… пришло в упадок с концом Римской империи и заново обрело популярность только в эпоху Возрождения… Но после конца XVIII века камеи почти не изготавливали, поскольку их легко подделать, и искусство приобрело дурную славу. Сегодня его практикуют очень мало.

– Не думаю, что моя поддельная.

– Я уверен, что нет, – сказал я. Но как это можно было определить? – Она из Маргейта?

– Из Маргейта?

– Мы туда уезжаем, когда выздоравливаем.

Министр смотрела непонимающе.

– Там находится Большой приют. С витражами из виноградных лоз. И рыбами с разинутыми ртами.

– С рыбами, – повторила она.

– У них там делают всякие вещи из раковин.

– А. Но я не знаю, – призналась она, недоуменно хмурясь. – Эта брошь принадлежала моей бабушке, матери она никогда не нравилась, поэтому и перешла ко мне. Моя мать не слишком-то добрая женщина. Не думаю, что она вообще хотела детей, – то есть знаю, что не хотела, она много раз об этом говорила. Да, она недобрая. Но иногда мы любим тех, кто к нам недобр.

Я коснулся пальцем прохладной, отполированной поверхности броши. Потрогал складки платья. Изгибы перьев. Еле-еле, почти неуловимо я чувствовал чужую дрожь.

Нэнси

Нэнси подняла руки.

– Снимаем шкурку с кролика, – сказала мать, одним движением стягивая с Нэнси ночную рубашку и засовывая ее под подушку.

Серебристо-зеленое платье висело на двери спальни в специальном чехле, который защищал его от моли, солнечного света, пыли и липких пальцев. Нэнси видела силуэт платья сквозь хлопковую ткань, видела жесткие юбки, распиравшие чехол изнутри. Платье хотело наружу. Платье хотело, чтобы его носили. Но она не примеряла его несколько месяцев, с тех пор как ей исполнилось тринадцать, и, наверное, уже из него выросла.

Мать вытащила платье и осмотрела его, расправляя шелковые цветы на лифе и разглаживая фатин в тех местах, где он замялся. Это было выходное платье, мечта, а не платье, с рукавами-буфами из органзы и серебряными вышитыми маргаритками, спускающимися от талии до фестончатого подола.

– А теперь еще раз руки вверх. – Мать натянула платье через голову Нэнси, и та почувствовала его затхлый запах, немного похожий на запах старых книг и прокисшего молока.

Нэнси перекинула волосы вперед, чтобы не зацепились за молнию. Лишь бы платье не оказалось мало.

– Вдохни поглубже, – сказала мать, – и задержи дыхание… Задержи…

Ее руки засуетились на спине Нэнси, застегивая молнию зубчик за зубчиком.

– Ну вот, пожалуйста, оно тебе еще впору. А я что говорила?

Она застегнула крошечный крючок в самом верху, одернула рукава, чтобы сели как надо. Расправила юбки.

– Правда, совсем впритык. Ну и ничего страшного.

– Я не могу пошевелиться.

– Ерунда.

Нэнси опустила глаза. При определенном освещении платье казалось белым, но если присмотреться, становилось видно, что оно серебристо-зеленое – оттенок морской пены, как говорила мать. Это что, пятнышко ржавчины вокруг маргаритки? Металлическая нить начинает разъедать фатин? Нэнси снова отвела взгляд. Лучше не упоминать об этом.

– Ну, – сказала мать, отступая на шаг и складывая руки. – Ну, дай-ка мне посмотреть на тебя.

Нэнси стояла совершенно неподвижно и старалась не прикасаться пальцами к ткани. Она знала, что ни в коем случае нельзя испачкать или испортить платье.

– Разве ты не чувствуешь себя особенной? – спросила мать.

– Очень даже чувствую.

– Кеннет! Можешь войти!

Отец, должно быть, ждал у двери, потому что она сразу же открылась.

– Какая красавица у нас выросла! – воскликнул он.

– Главное, что из платья еще не выросла, – отозвалась мать. – К счастью.

– Это да, – сказал отец. – Сидит идеально. Ты, наверное, собираешься на бал? На роскошный прием?

Конечно, он это не всерьез. За все свои тринадцать лет Нэнси ни разу не покидала дом на Белгрейв-клоуз. Она могла играть в саду, окруженном высокой живой изгородью, при условии, что будет вести себя хорошо и не шуметь, и могла сидеть в теплице со стеклянной крышей и стеклянными стенами, которые мать содержала в такой чистоте, что они были почти невидимы. Но она не могла выйти за ворота, в опасный мир.

– Да что там такого опасного? – время от времени спрашивала она у родителей. – Почему я не могу ходить в школу, как обычные люди? Почему у меня не может бытьдрузей?

Ее голос

– Вы ужасные! – выкрикнула она однажды. – Я вас ненавижу! – И швырнула стакан на кухонный пол, но стакан не разбился, только подпрыгнул, покатился по линолеуму и уткнулся в тапку матери.

– Ты нас не ненавидишь, – сказала мать. – Мы сделаем вид, что ничего этого не слышали.

– Что слышали? – Отец подмигнул Нэнси.

Нэнси не разговаривала с ними до конца дня. Вечером отец пришел в ее комнату и присел на край кровати.

– Мы делаем все, что в наших силах, солнышко, – сказал он. – Ты поймешь, когда вырастешь.

– А мне можно будет выходить на улицу, когда я вырасту?

– Просто наберись терпения. – Отец погладил ее по волосам. – Твоя мама очень расстроена, ты же знаешь.

Так было всегда – Нэнси злилась, что ей не разрешают выходить на улицу, говорила родителям гадости, мать плакала, Нэнси раскаивалась и некоторое время беспрекословно слушалась. Однажды, пообещала она себе, она увидит мир, но пока можно было только смотреть на него по телевизору.

Ее любимой передачей была “Джим поможет”, где обычные дети писали Джиму о своих самых несбыточных мечтах, а потом он выбирал лучшие и воплощал их в жизнь. Один мальчик опустился на глубину в подводной лодке Королевского военно-морского флота, еще двое покатались на королевских лошадях, которые возят барабаны, одна девочка увидела, как делают кукол, другая полетала по воздуху, третья полежала на гвоздях, четвертая спряталась в почтовом ящике и хватала людей, когда они опускали письма. Все эти дети получили большие серебряные значки с надписью “Джим мне помог”, чтобы носить их когда захочется и чтобы все знали, как им повезло. Второй любимой передачей Нэнси был сериал “Морк и Минди” про инопланетянина Морка, который прилетел на Землю в гигантском яйце и вместо ругательств повторял “шазбот”. Нэнси переняла от него это словечко, потому что в этом была дерзость, приятно щекотавшая нервы, но хотя “шазбот” ничего не значило, родители сказали, что они против: юной леди так выражаться не к лицу. Еще она смотрела “Радугу” с ведущим Джеффри (человеком), медведем Банглом и бегемотом Джорджем (животными) и Зиппи (ни тем ни другим). Рот у Зиппи был в виде молнии, и когда он слишком много болтал, кто-то из других ведущих ее застегивал, и Зиппи издавал отчаянные приглушенные звуки, так что ничего нельзя было разобрать, – вот это Нэнси уже не очень нравилось.

Кроме того, ей не очень нравилась игра “Дай подсказку”, где участники должны были без слов показывать названия книг и фильмов, и иногда другие члены команды догадывались сразу, а иногда заходили в тупик, несмотря на комичные жесты игрока, который не мог говорить. Зато она любила “Игру поколений”, где семьи получали всевозможные фантастические призы, выезжавшие к ним на конвейерной ленте, если могли запомнить их и перечислить. Она ни разу не пропустила “Антикварные гастроли”, куда участники привозили свои старинные, иногда загадочные вещи, а эксперты вертели их, открывали, рассматривали в крошечные лупы и говорили: “Вы хоть представляете, сколько это стоит? Сядьте!” Лучшими выпусками были те, в которых люди чуть не падали в обморок, узнав, что потускневшая старая картина с быком принесет им пять тысяч фунтов на аукционе, а после реставрации, возможно, и больше. Что гигантская уродливая ваза из коридора, куда они ставят мокрые зонтики, принадлежала китайскому императору. Что их блестящие серьги на самом деле бриллиантовые, а не стеклянные, а старые книги – это первые издания с бесценными заметками автора. Нэнси никогда бы в этом не призналась, но ей нравились и другие выпуски, когда эксперту приходилось говорить: вещь поддельная и не стоит даже десяти фунтов, хотя, возможно, имеет ценность как семейная реликвия. Обычно владельцы делали вид, что это неважно, и уверяли, будто эта вещь дорога им как память, но Нэнси видела, как разочарование давит им на плечи и гасит блеск в глазах. Какими же дураками они были. И теперь все об этом знают.

Ее родители каждый вечер смотрели новости, чтобы быть в курсе, как правительство разваливает страну. Они сидели на диване в полиэтиленовом чехле и дули на горячий чай, а поддельная лампа Тиффани отбрасывала мягкий свет на стоящий рядом журнальный стол, за которым Нэнси рисовала картинки с помощью спирографа, и сложные круговые узоры расползались по бумаге, как цветы, как фейерверки, как удивительные глубоководные существа, еще не имеющие названий. Она прижимала одно из прозрачных колец к странице, вкладывала внутрь колесико поменьше, соединяя зубцы, а потом, просунув цветную ручку в одну из крохотных дырочек, осторожно, чтобы не дернуть рукой и ничего не испортить, двигала колесико вдоль окружности и выводила петлю за петлей, пока не возвращалась к началу.

Если в новостях показывали определенные репортажи – определенные страшные репортажи, – мать вскакивала с дивана и бросалась к телевизору. Она убавляла громкость, вставала прямо перед Нэнси, загораживая экран, и они с отцом смотрели на беззвучные изображения, качали головой и твердили: “Зачем это показывать? И это тоже? Господи, ни стыда ни совести”. Нэнси понимала, что это страшные репортажи, но родители все равно их почему-то смотрели и ничего не могли с собой поделать. Иногда, выглядывая из-за спины матери, она успевала мельком увидеть то безлюдное место – вересковую пустошь или поляну в лесу, – то фотографию мальчика в школьной форме, то обгорелую машину с открытым багажником, похожим на черную пасть. От этого ей становилось нехорошо, будто не хватало воздуха. Тогда мать садилась рядом, обнимала ее за плечи и всхлипывала. “Ну-ну, хватит”, – говорил отец, открывал коробку шоколадных конфет и протягивал им, даже не взяв себе конфету с апельсиновым кремом.

Нэнси знала, что матери грустно не только из-за новостей и что в какой-то мере она сама тоже виновата.

– Чем я тебя расстраиваю? – спросила она однажды.

И мать, с блестящими от слез глазами, крепко обняла ее:

– Ты меня только радуешь, зайка.Радуешь.

Теперь она разглядывала Нэнси в платье цвета морской пены.

– Ты разобьешь сотни сердец. Что скажешь, Кеннет?

– Сотни, – подтвердил отец.

Винсент

За неделю до того, как должен был состояться наш первый День социализации, мы с братьями не спали и обсуждали, какими будут юные леди. Тоже тройняшки? Сможем ли мы отличить их друг от друга? Мы, конечно, надеялись, что они будут хорошенькие, с маленькими ушами и изящными шеями, с тонкими запястьями, которые можно обхватить большим и указательным пальцами. Мы предполагали, что у них будут какие-нибудь ленточки и легкие шарфики. Заколки в форме фруктов, как

Но как они будут смотреть на нас? Так, как смотрели девочки из Эшбриджа, которые всегда торопились пройти мимо? Искоса, издалека? Перешептываясь между собой? Нет, решили мы, они с радостью уделят нам внимание, потому что и мы, и они – воспитанники “Сикомор”. Они не попятятся, если мы осмелимся им улыбнуться. Они позволят нам взять их за руку и станцевать с ними в игровой комнате вальс или фокстрот, как это делают все обычные люди.

– Может быть, – сказал Лоуренс, – они сейчас лежат у себя в спальне и разговаривают о нас.

И у нас как будто засосало под ложечкой – что-то вроде голода.

Я закрыл глаза и почувствовал, как мои братья где-то рядом, почти в полной темноте, пытаются материализовать девочек из теней на синих бархатных шторах, из пятна воды на потолке.

– О чем мы будем с ними говорить? – спросил я чуть погодя.

Уильям не ответил, а Лоуренс произнес только “М-м”, прежде чем тоже провалиться в сон. Я еще немного полежал, стараясь не шевелиться и заставляя себя ни о чем не думать, но бессонница не отпускала.

Раздвинув шторы, чтобы хоть что-нибудь видеть, я полез под кровать за куском мыла и ножом, которые там спрятал. Пока что я был вполне доволен своей работой – из бледно-зеленого, пахнущего сосной бруска начала проявляться фигурка. Я положил мыло на подоконник, рядом с оленьими рогами, и принялся снимать стружку за стружкой. В лунном свете моя рука выглядела чужой, нечеловеческой, будто выросла из костяных ветвей рогов. Лезвие ножа, казалось, двигалось само по себе. Насколько мог, я вырезал тело и волосы. Браться за лицо сейчас было слишком рискованно, а спать по-прежнему не хотелось.

* * *

Когда я открыл дверь, из верхней гостиной донеслись сочные и яркие звуки трубы. Ночная мама, как обычно, сидела в своем кресле, притопывая ногой в такт тихо игравшему радио. Она вязала новое одеяло, хотя мы уже много лет в них не нуждались, в шкафах и комодах опустевших спален и так лежали десятки одеял вместе с мешочками лаванды, чтобы отпугивать моль и чешуйниц, которые на самом деле насекомые. Рядом с радиоприемником стоял старый пульт управления, он загорался, когда мы нажимали кнопки рядом с кроватями. Я провел пальцем по многочисленным рядам имен. Некоторые из них, принадлежавшие тем, кто уехал в Маргейт очень давно, были заклеены изолентой телесного цвета, чтобы сверху можно было написать новые имена. Я вспомнил, как однажды ночью мы с Уильямом проскользнули в комнату уехавшего мальчика, нажали на кнопку и выбежали оттуда, стараясь не шуметь. Лоуренс остался в постели – он сказал, что не собирается нарушать правила, поэтому мы обозвали его занудой и, прежде чем улизнуть, забросали подушками. Услышав, как Ночная мама идет по коридору и входит в пустую комнату, мы выглянули из двери, пихая друг друга локтем и хихикая до слез. Уильям поманил меня, прошептав, чтобы я подошел ближе, и я увидел Ночную маму – она стояла на коленях на полу и плакала, прижавшись щекой к подушке уехавшего мальчика, а черепаховые гребни почти выскользнули из ее распустившихся волос. У нее перехватило дыхание, когда она нас заметила, и некоторое время она молчала, а потом заговорила. Разве наши матери не делали все возможное, чтобы научить нас состраданию? Разве сострадательные люди поступают так, как мы? Нет, Ночная мама, сказал я и опустил голову, чтобы показать, как сожалею о содеянном. Но Уильям продолжал хихикать и не мог остановиться. Ведя нас обратно в постель, Ночная мама сказала, что боится за нас, и позже мы сошлись на том, что это прозвучало странно и не особенно сострадательно. Мы были уверены, что она запишет нас в “Книгу вины”, но там ничего не появилось, хотя мы проверяли каждый день в течение недели. Когда Уильям захотел снова провернуть этот трюк, я впервые в жизни сказал ему нет. Лоуренс тоже отказался. Уильям тогда очень долго дулся.

– А это одеяло для кого? – спросил я.

– Мне нужно чем-то занять руки, – ответила Ночная мама.

Одеяло было мягким и ажурным, нежно-лимонного оттенка – такое вяжут для ребенка еще до его рождения, когда не знают, мальчик будет или девочка.

Я потеребил оторвавшуюся нитку на пижаме, и Ночная мама заметила, что это очень плохая привычка и я так распущу весь шов, но я все равно продолжал ее теребить.

– Почему ты сказала министру, что найти нам новые дома – это хорошая идея? – спросил я.

– Потому что это хорошая идея. Вы будете жить в реальном мире.

– Но ты не сможешь поехать с нами.

– Нет, не смогу. – Ее лицо ничего не выражало, и она не отрывала глаз от вязания.

– И мы не попадем в Маргейт.

– Но семья намного лучше, чем Маргейт. Поверь мне.

Я насупился.

–Поверьмне.

– А эти семьи, какими они будут?

– Думаю, самые обычные люди. С добрым сердцем.

– Как на той картине над лестницей?

Мать позволяет маленькой девочке встать на стол, накрытый к чаю. Отец кладет руку на голову мальчика в платье.

– Наверное, не настолько богатые.

– А откуда мы узнаем, что им сказать?

– Для этого и существуют Дни социализации. Чтобы вы могли попрактиковаться.

– Но мы же будем практиковаться с другими детьми из “Сикомор”.

– М-м.

Радио вполголоса сообщило, что пришло время послушать Шопена, и заиграла фортепианная музыка.

– Когда придут юные леди, – спросил я, – надо будет пожать им руки?

– Пожалуй, это было бы вежливо, – сказала Ночная мама.

– И что потом?

– Ну, вы предложите им сесть. Возможно, поинтересуетесь, как они доехали. Представитесь.

– Но как же нам танцевать с ними, если мы будем сидеть?

– Вряд ли вы побежите танцевать сразу же, как только они переступят порог. Сначала вы немного пообщаетесь.

– Понятно, – сказал я. Мне показалось, что это стоит записать. – А надо говорить им, что они хорошо выглядят?

– Да.

– Даже если они не выглядят хорошо?

– Да.

– Но это же ложь.

– Иногда мы лжем из добрых побуждений.

Я кивнул

– И как я узнаю, какая из них моя?

– Боже мой, – сказала Ночная мама, нечаянно зацепляя спицей лимонную шерсть, – мы же нераспределяемих между вами, как… как порции в День курицы. Все должно получиться само собой. Вы немного пообщаетесь, потом Дневная мама включит музыку, и ты спросишь одну из них: “Не хочешь потанцевать?” – и она ответит: “С удовольствием”, и вы пойдете танцевать. А потом ты пригласишь другую девочку и так далее.

– Если они тройняшки, как мы их различим?

– По одежде, наверное. Но я не думаю, что они тройняшки.

– А если Уильям подцепит самую красивую?

– Никто никого не подцепит.

– Он именно так и сделает.

– Я уверена, что все они будут одинаково милые. Каждая по-своему.

Я подумал, что первым делом с утра пойду в библиотеку и поищу статью “Беседа”, чтобы понять, как разговаривать с юными леди, поскольку от Ночной мамы помощи ждать не приходилось.

Ночная мама переменила позу, и я заметил, что из-под ее бедра что-то выглядывает. Что-то спрятанное в спешке.

– Что это? – сказал я.

– Что?

– То, на чем ты сидишь.

– Просто книга. Ерунда. Ничего такого.

– Почему ты сидишь на книге?

Тихая фортепианная музыка лилась, как струи дождя. Ночная мама, хмуря брови, распустила последнюю петлю.

Я, конечно, видел книги и раньше, мистер Кендрик продавал их в своем магазинчике на углу, его безвкусные витрины пестрели книгами в мягких обложках – то врачи и медсестры, то мужчины в узких брюках в окружении громадных собак. “Что это такое?” – спросил я Утреннюю маму во время нашего первого визита в деревню, и она сказала, что это дребедень, не стоящая моего внимания.

А в другой раз, когда мы с ней и Лоуренсом переходили улицу, мимо нас прошел школьник, и из его расстегнутого портфеля выпала книга. Я машинально поднял ее. Она была маленькая, легкая и изрядно потрепанная – ее явно не берегли так, как мы берегли “Книгу знаний”, – а на обложке было написано: “Конь и его мальчик”.

– Эй! – закричал школьник. – Это мое!

– Я ее некрал, – начал я, но он выхватил книгу и пнул меня по ноге.

– Даже не больно, – сказал я, и тогда он ударил в живот.

Я стиснул зубы, не желая ничего ему показывать.

– Ты и правда не чувствуешь боли, – сказал он.

Я пожал плечами.

Тогда его лицо ожесточилось.

– Урод, – прошипел он и убежал.

– Я не крал эту книгу, – сказал я Утренней маме, и она сказала, что прекрасно понимает, но все-таки не надо было ее трогать, и в любом случае в ней – да и ни в одной из книг, которые могут нам попасться в деревне, – нет ничего такого, чего нельзя было бы найти в “Книге знаний”. Как же нам повезло, подумал я тогда, что в нашем распоряжении оказались эти восемь томов и нам не нужно обращаться ни к каким другим. В какой-то степени мне было жаль людей, которым приходится покупать книги по одной, собирая свое представление о мире по крупицам.

– Почему ты сидишь на книге? – снова спросил я Ночную маму.

Она вздохнула.

– Я ее читаю. По ночам, когда вы спите.

– А что ты хочешь узнать?

– Узнать?

– Ну да, зачем ты читаешь? Что ты пытаешься выяснить?

– Чем она закончится, конечно. Что произойдет.

– Там, наверное, будет что-нибудь на “Я”. Такие вещи всегда в конце.

Ночная мама отложила свою вязальную спицу и пристально посмотрела на меня.

– Не знаю даже, смеяться или плакать, – сказала она наконец, вытащила книгу из-под себя и положила ее на колени, поверх незаконченного детского одеяльца, которое было еще слишком маленьким для настоящего ребенка, но как раз подходило по размеру для книги. Она называлась “Улисс”.

– Только между нами, хорошо?

Я кивнул. И тогда, открыв первую страницу, Ночная мама начала читать вслух.

Я никогда не слышал ничего подобного. Слова были путаными и чуждыми, как во сне. Они вплетались в мягкий ритм фортепиано, то нарастая, то затихая, – странная ночная музыка. Иногда мне даже казалось, что Ночная мама поет. Там был человек с зеркальцем и бритвой, который благословлял горы, и человек, который, кажется, убил свою мать, потому что не помолился за нее на смертном одре. Вроде бы они жили в башне, а море было великой и нежной матерью, и с башни они наблюдали за белеющей грудью волны[6]. Я понятия не имел, что все это значит.

– Она продавалась со скидкой? – сказал я. – Или ее уценили? Прости, Ночная мама, но, по-моему, от нее никакого толку.

– Просто слушай, – сказала она. – Пусть она тебя захлестнет, как волна.

И пока она читала, внутри у меня что-то размягчалось, тревоги о юных леди улетучивались и хватка бессонницы мало-помалу слабела.

– Не нужно никому об этом рассказывать, – напомнила Ночная мама, провожая меня обратно по коридору.

Я ощупью добрался до кровати, чувствуя, как узелок Филипа Коула на лоскутном коврике впивается в подошву.

* * *

Может быть, вам время от времени снятся плохие сны, а может быть, они снятся вам почти каждую ночь. Может быть, вы предрасположены к ним по причинам, в которые не хочется вдаваться. Когда мы стали старше, такие сны начали мучить Уильяма, и я прекрасно помню, когда ему приснился первый настоящий кошмар – это было в ночь перед приездом юных леди. Под утро я проснулся от его криков во сне:Хватит! Хватит!Лоуренс тоже проснулся, буркнул: “Скажи ему, чтобы заткнулся”, потом, кряхтя, выбрался из постели и пошел в туалет, а я пошел к Уильяму. Мой брат размахивал кулаками в темноте, пытаясь ударить по чему-то несуществующему. Одеяло туго обмоталось вокруг него.

– Уильям, – прошептал я и потряс его за плечо. – Уильям, все хорошо. Проснись.

Это было грубым нарушением правил – будить мальчика, которому что-то снится.

Он вздрогнул и уставился на меня так, словно не узнавал.

– Тебе приснился кошмар, – сказал я. – Этого не было на самом деле.

Белки его глаз мерцали – бледные осколки луны, бледные паруса в черных морях.

– Я видел нож, – пробормотал он. – Кто-то бежал среди деревьев. Та самая худая девочка. Я поскользнулся в крови…

Он уставился на собственные руки, поворачивая их туда-сюда.

– Это был просто плохой сон, – сказал я, но Уильям говорил с таким ужасом, что я и сам не поверил своему подрагивающему голосу, который как раз ломался и иногда снова становился голосом ничего не понимающего маленького мальчика.

Откашлявшись, я расправил одеяло, забрался к нему в постель и обнял его.

– Этого не было. – Я

Дверь открылась, из коридора хлынул свет.

– Уильям? – позвала Ночная мама, и вот она уже стоит у кровати, кутаясь в свой кардиган с жемчужными пуговицами. – Лоуренс? – Она положила руку мне на плечо. – Где Винсент? И что ты здесь делаешь? Ты знаешь правила.

И я мог бы ее поправить – назвать свое имя, признаться, что разбудил Уильяма. Вместо этого, стараясь, чтобы голос меня не подвел, я сказал:

– Винсент пошел в туалет, а Уильяму приснился плохой сон, и он испугался.

– Что за плохой сон? – спросила Ночная мама. – Чего испугался?

– Там был нож, и кто-то бежал, и… и девочка, и он поскользнулся в крови.

Она замерла, потом наклонилась над кроватью, погладила Уильяма по волосам и поцеловала в лоб.

– Забудь об этом. Вы оба забудьте. Хорошо?

Она по-прежнему меня не узнавала, и я прижался к Уильяму и почувствовал, что мы дышим синхронно.

– Разве тебе не нужно записать мой сон? – пробормотал Уильям.

Доктор Роуч и его отдел особенно интересовались плохими снами – это мы знали точно.

– Нет. Нам нужно забыть его. Обещайте мне.

– Хорошо, – пробормотал Уильям, почти засыпая.

– Хорошо, – сказал я.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Лоуренс, – напомнила она мне. – Нельзя прерывать чужие сны. Мне придется тебя записать.

Поэтому я забрался в постель Лоуренса, пожелал ей спокойной ночи и позволил поцеловать себя в лоб. Когда она ушла, я вернулся в свою постель, которая за время моего отсутствия успела остыть.

* * *

Следующее, что я помню, – это как нас разбудила Утренняя мама. Я слышал, как она произнесла имя Лоуренса, спрашивая, что ему снилось, и он сказал, что почесывал собачий загривок и перебирал пальцами жесткую шерсть, а потом сам превратился в собаку, пожирающую целую кучу мяса и закапывающую кости.

– А тебе, Уильям? – спросила она, присаживаясь на его кровать.

Я приоткрыл глаза, хотя нам и не следовало этого делать: тогда сны улетучивались.

Уильям перевернулся на другой бок, потер глаза, и его лицо сморщилось, когда он вспомнил свой плохой сон. Он издал тихий, скулящий звук.

– Я вижу…

– По-моему, ему ничего не снилось, – вмешался я. – Правда же, Уильям?

– Тсс! – шикнула на меня Утренняя мама. – Что на тебя нашло? Я жду, Уильям.

Уильям снова заскулил.

– Ты тоже собака? – спросил Лоуренс.

– Тсс! – повторила Утренняя мама.

– Я забыл, – соврал Уильям.

Рука Утренней мамы упала на страницу.

– Забыл?

– М-м.

– Но ты собирался мне что-то сказать.

– Нет, – отозвался Уильям.

– А мне кажется, что да.

Он вздохнул.

– Просто глупый кошмар. Ночная мама сказала, что я должен его забыть.

– Так и сказала? – ровным тоном спросила Утренняя мама.

– Да.

– И ты забыл?

– Да.

Она посидела на кровати Уильяма еще немного, потом подошла ко мне:

– Ты помнишь кошмар Уильяма, Винсент?

Я натянул на плечо вязаное одеяло Ночной мамы.

– Как я могу помнить, что снилось кому-то другому?

– Если он тебе рассказал, конечно.

– Он мне не рассказывал.

– Лоуренс?

– Я был в туалете.

Под ее весом одеяло так натянулось у меня на груди, что я не мог пошевелиться.

– А как насчет твоих снов, Винсент?

– Улетучились. Прости.

Это была правда.

– Понимаю. Что ж, очень жаль. Скажите мне, если вспомните их в течение дня.

– Да, Утренняя мама.

Она дала нам лекарство – высыпала канареечно-желтые таблетки каждому на ладонь и вручила стаканы с водой. Посмотрела, как мы глотаем.

Спустившись в библиотеку, я так и не смог найти ничего о беседах. “Берцелиус”, “Бесконечность”, “Беспозвоночные”. Все без толку.

* * *

– Сюда, пожалуйста, – пригласила Дневная мама, улыбаясь своей широкой теплой улыбкой и провожая юных леди в игровую.

Мы задвинули кушетку в угол и убрали пазл “Мона Лиза” и колючий конструктор. На столе с закусками стоял запотевший графин с апельсиновым соком, тарелка с кексами-“бабочками” и еще одна – с сосисками в тесте. Для украшения каминной полки Дневная мама собрала особую икебану: торжественно устремленные вверх дельфиниумы чередовались с георгинами и полностью раскрывшимися розами, что символизировало преходящую природу бытия.

– Итак, – сказала она, – это Винсент, Лоуренс и Уильям. – Она указала на каждого из нас по очереди, мельком глядя на нашу одежду, чтобы ничего не перепутать. Лоуренс был в зеленой рубашке в клетку вроде ковбойской, Уильям – в красном жилете с поясом, я – в желтой водолазке, принадлежавшей Грэму Янгу, пока он не уехал в Маргейт. – А вы Диана, Джейн и Карен, да?

Юные леди, которые жили в приюте для девочек “Эдит Сондерс” и не были тройняшками, кивнули.

– Приятно познакомиться, – сказали они, и мы все пожали друг другу руки.

Какие же они были странные – совсем не похожие на розовощеких деревенских девочек с их пружинистыми локонами, беретами, кружевными белыми гольфами и блузами с завязками на шее. Диана носила очки, в которых ее глаза казались огромными, словно от их взгляда невозможно было спрятаться, и постоянно расчесывала сыпь на руках и лице. Пуговицы на ее кардигане были в форме медвежат. Сарафан Джейн приплюскивал ее грудь, а волосы были заплетены в длинную косу мышиного оттенка. Кожа у нее выглядела бледно-восковой, даже губы почти не имели цвета, и она то и дело прикусывала их мелкими острыми зубами. Карен оказалась толстой. К сожалению, на ней тоже была желтая водолазка.

– Вы все хорошо выглядите, – сказал я. – Присаживайтесь, пожалуйста. – Я указал им на стулья, которые мы принесли из столовой. – Как прошла дорога?

– У меня все хорошо, спасибо, – выпалила Диана.

– Мы приехали на автобусе, – сказала Джейн. – Вы когда-нибудь ездили на автобусе?

Нет, мы не ездили.

– Ты сидишь так высоко, что видно всю дорогу. Но там швыряет из стороны в сторону. На поворотах приходится держаться.

– А в крыше есть окна, – сказала Карен. – Их открывают, чтобы впустить свежий воздух. Окна рядом с сиденьями не открываются, а то высунешь голову и ее отрубит, поэтому сделали окна еще и в крыше.

– И белые эластичные чехлы на подголовниках, – добавила Джейн, – чтобы защитить сиденья от жира и грязи. Наверное, их снимают и стирают. Правда, я не знаю, насколько часто.

– Если кому отрубит голову, – подхватила Диана, – можно устроиться на работу в “Страну Грез”, как мадемуазель Иветта, живая женщина без головы.

Мы обсудили, куда пойдем в первую очередь в парке развлечений. Карен сказала, что в “Речные пещеры”, потому что их там три по цене одной: Ледяная, Венецианская и Пещера контрабандистов. Джейн возразила, что это глупый аргумент, потому что в “Стране Грез” все равно не нужно платить. Лично она бы

– У меня вопрос, – сказал Уильям. Он наклонился и дернул Карен за рукав желтой водолазки: – Это ты ходишь в одежде для мальчиков или Винсент ходит в одежде для девочек?

Диана хихикнула.

– Мне ее одолжила Утренняя мама, – ответила Карен.

– Что? – спросили одновременно Уильям и Лоуренс.

Я тоже растерялся. С чего бы Утренней маме одалживать свою одежду чужой девочке? К тому же она никогда не носила водолазки. Она носила простые хлопковые блузки, а поверх них – домашние халаты в цветочек.

– Утренняя мама, – повторила Карен, как будто разговаривала со слабоумными. – Нашамама.

– Но она наша мама, – возразил Лоуренс.

Юные леди обменялись взглядами.

– В каждом приюте есть Утренняя мама, дурачок, – сообщила Джейн.

– А, – сказали мы.

– И Дневная, и Ночная.

Мы, конечно, знали, что это правда, но почему-то было странно такое слышать.

– Они правы, в нас нет ничего уникального, – пробормотала Дневная мама, заправляя своими широкими ладонями выбившуюся волнистую прядь обратно в пучок.

– Утренняя мама сказала, что вам, возможно, будет интересно узнать происхождение названия нашего приюта, – сказала Карен. – В качестве темы для беседы.

Она подождала.

– Ну, теперь спросите, в честь кого он назван, – подсказала Диана.

– В честь кого он назван? – повторил Лоуренс.

– В честь британского генетика Эдит Ребекки Сондерс, которая в начале двадцатого века заново открыла принципы передачи наследственных признаков, а наш доктор Роуч использовал результаты ее трудов в своей новаторской работе 1920-х – 30-х годов, – объяснила Карен. После чего подтолкнула Диану локтем.

– А в честь кого назван ваш приют? – спросила Диана.

– Ну, капитан Скотт, – сказал я. – Бессмертная история? Знаете?

Юные леди не знали.

– Он пытался добраться до Южного полюса, – сказал Уильям. – Все погибли. Ездовые собаки съели пони.

– Так, – предостерегающе подала голос Дневная мама.

– Ни одна история за все годы освоения новых земель не трогала так сильно сердца всех, кто ее слышал, как история трагической экспедиции капитана Скотта к Южному полюсу, – сказал Лоуренс.

– Идиот, – буркнул Уильям.

– Вы наверняка проголодались после долгой поездки, – вмешалась Дневная мама. – Пожалуйста, угощайтесь.

– Утренняя мама сделала нам сэндвичи в дорогу, – сказала Карен. – Обычно мы едим сэндвичи с рыбным паштетом, но сегодня, по понятным причинам, она приготовила их с сыром и помидорами.

– Можно сосиску в тесте? – спросила Джейн.

– Конечно, дорогая, – сказала Дневная мама, снимая салфетку, чтобы мы могли взять себе еды.

– Что за очевидные причины? – поинтересовался Уильям, вытаскивая “бабочку” из гофрированной бумажной формы и откусывая оба крылышка сразу.

– Ну… – протянула Карен. – Она не сказала.

– А тебе, дорогая, чего хочется? – спросила Дневная мама. – Что на тебя смотрит?

– Я слежу за фигурой, – отозвалась Карен.

Уильям ухмыльнулся:

– Оно и видно. Ты явно уже довольно давно за ней не следишь.

Дневная мама торопливо подошла к нему и схватила за локоть.

– Что на тебя нашло? – прошептала она. – Извинись немедленно!

– Прости. – Он по-прежнему ухмылялся.

У Карен дрожал подбородок.

– По-моему, ты красивая, – сказал Лоуренс. – Вы все красивые.

Я уставился на ножку стула Карен, на хромированной поверхности белело засохшее пятно от яйца – остаток чьего-то давнего завтрака. Я чувствовал: что-то безнадежно испорчено.

– Кто такая Марта Эмили Филлипс? – спросила Джейн, разглядывая старинную вышивку, висевшую в углу. – “Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит”, – прочла она. – Жутко.

– Мы думаем, это та девочка, что изображена на картине в главном холле, – ответил Лоуренс.

– Но точно мы не знаем, – прибавила Дневная мама.

– Ну, это почти наверняка так.

– Возможно, она умерла в этой самой комнате, – вставил Уильям.

– Давайте-ка повеселимся, – предложила Дневная мама.

Она подошла к радиоле и поставила пластинку – не “Петю и волка”, это было бы неуместно, а одну из своих собственных пластинок, которые она хранила у себя в комнате в северном крыле и слушала с нами в День музыки. Нам не разрешалось их трогать, она сама вынимала их из специальных конвертов, придерживая за края, и очищала от пыли с помощью красной бархатной губки, в ручке которой была спрятана маленькая щеточка для иглы. Ее нам тоже не разрешалось трогать. Сегодня Дневная мама выбрала для наших танцев пластинку Ричарда Клайдермана – фортепианную музыку, не слишком быструю и не слишком медленную. Она называласьRêveries[7], по-французски, потому что Ричард Клайдерман был французом, хотя по его имени так и не скажешь. На самом деле его звали Филипп Пажес, как рассказала нам однажды в День музыки Дневная мама, но он взял псевдоним для иностранной аудитории, которая, несмотря на все успехи, достигнутые после подписания Гетеборгского договора, не могла выговорить его французское имя. Дневная мама знала о Ричарде Клайдермане все. Он смотрел с конверта для пластинки ярко-голубыми глазами, золотистая челка была зачесана набок, губы чувственно приоткрыты. Рядом с ним пылал свечами канделябр.

Заиграла музыка, Дневная мама поймала мой взгляд и кивнула. Я отложил свою сосиску в тесте, стряхнул крошки с водолазки, в панике посмотрел то на одну юную леди, то на другую, то на третью и наконец выбрал Джейн.

– Не хочешь потанцевать? – спросил я, и на последнем слове мой голос стал тоненьким, как у маленького мальчика.

– Что? – пробормотала она с набитым ртом: она жевала “бабочку”.

Я протянул ей руку, и она скривилась, как будто я предложил ей носовой платок, в который только что чихнул.

– Не хочешь потанцевать?

Она закатила глаза, указала на свой рот и продолжала жевать. Я уже подумал, не сесть ли мне на место. Но тут она пожала плечами и взяла меня за руку.

– Лоуренс, Уильям, – произнесла Дневная мама, кивая в сторону Дианы и Карен.

Мы вшестером начали описывать круги по игровой, более или менее в ритм музыки Ричарда Клайдермана. Я заметил, что в покрытые тонким пушком уши Джейн вставлены жемчужные сережки, а на шее мерцают бусы, белое на белом.

– Ты двигаешься получше своих братьев.

– Я делаю ошибки, – ответил я, ощущая тепло ее лопатки сквозь ткань сарафана.

– Кто научил тебя танцевать?

– Мама.

Мы оба посмотрели на Дневную маму, которая помахивала рукой в такт музыке.

– Натуральный жемчуг – большая редкость, – сказал я, кивая на бусы Джейн. – Жемчуг, образующийся без вмешательства человека. Тысячи устриц вскрывают и выбрасывают, не найдя жемчужин, вот

– Ясно. – Взгляд Джейн скользнул к столу с закусками.

– Монахи в Китае, – продолжал я, – вставляли в раковины устриц миниатюрные фигурки Будды. А когда на них нарастал жемчужный слой, их продавали как природные диковинки.

– Правда?

– Да. И они вовсе не были натуральными.

– Ну почему, были. В некотором смысле.

– У тебя, наверное, культивированный жемчуг, – упорствовал я. – Выращенный с помощью человека. Он гораздо более распространен, а значит, намного дешевле. Или намного дешевле, а значит, гораздо более распространен.

Джейн впервые рассмеялась, гортанно и лукаво, и тогда она понравилась мне больше.

– На самом деле, – сказала она, понизив голос, – все еще хуже. Это псевдожемчуг.

– Псевдо?..

– Вот ты дурак. Означает “фальшивый”. По-гречески.

– А-а.

Я вгляделся в жемчужины, когда они блеснули на свету.

– Я бы никогда не догадался. Люди такие изобретательные, да?

Мимо протанцевали Лоуренс и Карен. Она говорила что-то о прохладе вечеров, о том, что лето, кажется, уже на исходе, а он улыбался ей так, словно никогда не слышал ничего более интересного.

– Уильям, пожалуйста, повыше, – окликнула Дневная мама, и Уильям переместил руку с поясницы Дианы – фактически с ее попы – на талию.

– Ты любишь читать? – спросил я.

– Если там кто-нибудь умирает, то да, – ответила Джейн.

Я не был уверен, что юной леди следует в таком признаваться, но спросил:

– Какой том твой любимый?

– “ИНА – ЛОЖ”. Там есть статья “Инквизиция” – про то, как ведьм сжигали на кострах, есть “Клады” – про пиратские сокровища, которые, по легенде, охраняют мертвецы, а главное, там есть “Краткий обзор карьер”. Я хочу стать архивариусом, и для этого нужен талант воспринимать листы бумаги, пергамента или картона как ценные вещи, а Диана хочет стать манекенщицей, то есть демонстрировать изысканные наряды опытным и придирчивым мужчинам и женщинам. А ты составил свой “Портрет личности”, чтобы понять, кем будешь работать?

– Нет, – ответил я и соврал: я составлял его уже несколько раз.Чувство долга (ты очень добросовестный или равнодушен к обязательствам?). Память (легко выучиваешь новое или многое забываешь?). Незнакомые места (мечтаешь там побывать или боишься и избегаешь их?). Надежда (ты оптимист или пессимист?).Результат мне никогда не нравился.

– Ну, загляни тогда. “ИНА – ЛОЖ”.

Я уже собирался признаться, что не очень люблю “ИНА – ЛОЖ” из-за вырванной страницы, но сдержался: мне было неловко за наш испорченный том.

– “А – ВОЛ” тоже очень интересный, – сказал я. – Там есть беркуты, а они хищники и убивают добычу, есть мумифицированная голова Иеремии Бентама под стеклянным колпаком и даже гобелен из Байё с трупами.

– М-м. Но это же просто вышивка.

– Так битва-то была. Они действительно погибли.

На несколько минут мы замолчали, и я слушал мягкое шуршание наших шагов. Я размышлял, не упомянуть ли о странной книге, которую читала Ночная мама, – о мужчинах, живущих в башне, и о белеющей груди волны, потому что там есть смерть: мать одного из этих мужчин умерла, когда он не помолился за нее на ее смертном одре, и теперь ему снится ее дыхание, веющее сыростью могильного тлена. Но нет, это должно остаться между нами, сказала Ночная мама.

Джейн закрыла глаза.

– Крошечный жемчужный Будда, созданный устрицей, – вспомнила она мои слова. – Только представь. – И тут же, прежде чем я успел ответить, шепнула: – Иногда я мечтаю сбежать.

У меня похолодело в животе, и я чуть не споткнулся о край ковра. Я боялся, что неправильно расслышал. Когда мы отошли в противоположный от Дневной мамы угол комнаты, я спросил:

– Ты о чем?

Она придвинулась ближе, ее дыхание от “бабочки” было сладким и молочным.

– Когда стемнеет, я соберу свои вещи в наволочку и украду деньги на продукты, которые хранятся в жестянке из-под печенья. Потом вылезу из окна прачечной, переберусь через стену – и нет меня.

Я вспомнил, как Уильям спросил, сможем ли мы поймать диких пони. Запрыгнуть им на спины и умчаться прочь.

Джейн смотрела на меня, ожидая ответа.

Я представил, как скачу галопом по пустоши, позволяя пони увезти меня туда, где я никогда не был, где люди могли бы относиться ко мне как к обычному человеку – как к одному из них.

– Но тогда ты не сможешь поехать в Маргейт, – сказал я. – Или попасть в семью. Смотря что получится раньше.

– Я и сама нашла бы дорогу в Маргейт. Я бы срисовала карту Англии из “Книги знаний”.

– Воровать деньги неправильно. Разве вы не говорили об этом на уроке этики?

Утренняя мама писала на доске:Что надо делать, если вы нашли на улице кошелек? Как поступает большинство людей? Что бы сделали вы?

– Это не всегда неправильно, – возразила Джейн. – Например, если это нужно, чтобы спасти чью-то жизнь.

Уильям и Диана перестали танцевать. Диана расчесывала сыпь на запястье. На ее коже выступили крошечные кровавые точки.

– Однажды у меня тоже была такая сыпь, – сказал я Джейн. – По всей груди и спине. Доктор Роуч прописал мне какой-то крем, но это не помогло, поэтому Утренняя мама дала мне вилку из набора для салата, чтобы я мог чесать те места, до которых не получается дотянуться.

– А чем же вы салат накладывали? – спросила Джейн.

– Руками.

– Что?

– Щипцами.

– А.

– Мы же не животные.

– Ну да.

– Сыпь у меня была всего несколько месяцев, – сказал я. – А теперь бессонница и небольшая слабость. А у тебя?

– Сейчас кровь часто идет из носа.

– У нас такого не было.

– Может, еще будет.

– Да. Никогда не знаешь, как поведет себя Зараза.

Она искоса посмотрела на меня со странным выражением на лице, как будто я сказал что-то удивительное.

– Ты еще не понял? – прошептала она.

– Понял что?

Но тут музыка смолкла, и Дневная мама объявила, что мы должны поменяться партнерами. Джейн пошла к Уильяму, Диана – к Лоуренсу, а Карен – ко мне, вскоре Ричард Клайдерман снова заиграл, и Карен заговорила о прохладе вечеров и о том, что лето, кажется, уже на исходе. Я кивал, но на самом деле не слушал. На рукаве Уильяма осталась кровь с запястья Дианы. Раскрывшиеся розы на каминной полке показывали свои паутинные тычинки. Понялчто?

Когда музыка закончилась, Уильям спросил, можно ли выйти с юными леди в сад.

– Думаю, это было бы неплохо, – решила Дневная мама. – Сегодня прекрасная погода.

– Правда, по вечерам стало немного прохладнее, – сказала Карен.

– Верно, дорогая. Ну что ж, идите. И помните о хороших манерах, мальчики.

Она последовала за нами по коридору, но свернула в библиотеку, где взяла с полки “Книгу вины”, и я знал, что она запишет Уильяма за его слова о том, что Карен

Мы гуськом прошли через кухню, и Лоуренс придержал заднюю дверь для юных леди, наклоняя голову, когда они проходили мимо.

– Идиот, – сказал Уильям.

Мы повели их через фруктовые деревья к грядкам, накрытым сеткой для защиты от насекомых, а потом к лавандовым клумбам, которые уже начали отцветать, но все еще приятно пахли, если провести соцветия через сжатый кулак. Наши шарики с семенами на дубах и каштанах были почти склеваны, веревочки свисали с веток, напоминая нитки, которые обматывают вокруг пальца на память. Мы объяснили, что голые участки на лужайке размечают наше поле для крикета, хотя для полноценных команд у нас не хватает народу, а доктор Роуч твердит, что он уже слишком старый, чтобы играть с нами.

– Я думаю, он скоро умрет, – сказала Джейн. – Так всегда бывает со стариками.

Мы не хотели об этом думать, но теперь, после этих слов, не могли перестать. Кто же тогда найдет лекарство от Заразы? И кто присмотрит за Синтией? Она будет в отчаянии, ее маленькое сердечко разобьется от одиночества. Мы все согласились, что Синтия заслуживает хозяина, который не умрет, и, возможно, министр что-нибудь придумает, она же, в конце концов, министр по вопросам одиночества и должна знать, как происходит переселение в другой дом, потому что собирается переселять нас. Вообще-то, сказала Джейн, со стороны доктора Роуча было безответственно заводить новую Синтию, он думал не о ее потребностях, а только о своих, и это не любовь.

– Может, нам разрешат взять ее с собой, – сказал Лоуренс. – Когда мы поедем к нашей семье.

Он бы все отдал за собственного питомца.

– Они уже нашли вам семью? – спросила Карен.

– Семья возьмет вас всех вместе? – спросила Диана.

– Спокойно, спокойно, – прервал их Уильям. – Они еще даже каталог не составили.

– Я спросила, можно ли мне поехать с Дианой, потому что мы лучшие подруги, – сказала Джейн, – но Утренняя мама ответила, что это маловероятно, большинство семей хотят только одного ребенка.

– И потом, – прибавила Диана, – даже если они выбрали определенного мальчика или девочку из каталога, они все равно могут передумать во время визита на дом. Так что тут никогда не угадаешь.

– Никогда не угадаешь, – повторила Карен.

– Но ведь существуют семьи, у которых нет детей, – сказал я. – Они могут захотеть взять сразу троих.

– Тогда их нельзя назвать семьями, – возразила Джейн.

Мы задумались.

– А как насчет домика Дневной мамы? – спросил Лоуренс. – Может быть, мы поедем туда, станем ее рабами и будем колоть орехи для ее попугая ара. И чесать за ушами ее гремучую змею.

– Только если она выиграет в “Найди мяч”, – напомнил Уильям. – Это все просто шуточки.

– Я думаю, у моей семьи будет крытый бассейн, – заявила Диана. – И, наверное, дворецкий.

– Ты умеешь плавать? – спросил я.

– Нет, но дворецкий меня научит. И цветной телевизор! У них будет такой, а может, даже два.

– А у моей будет собака, – подхватила Карен. – Вероятно, сенбернар. Они очень преданные и могут спасти хозяина от снежной лавины.

Они с Дианой захлебывались от восторженного предвкушения.

– Подождите, выхотитеуехать? – спросил Лоуренс.

– А вы нет? – удивилась Карен.

– Почему мы должны хотеть жить с чужими людьми?

– Они не будут чужими, – сказала Диана. – Они будут вашей семьей.

– Нет. Наша семья мертва. Наша настоящая семья.

– Автокатастрофа? – спросила Джейн. – Кораблекрушение? Пожар? Крушение поезда?

– Сердечный приступ, – объяснил я. – Сначала мать, а неделей позже отец.

– Это очень печально, – сказала Джейн. – Мои поднимались в горы и упали в расщелину.

– Мои разбились в машине, – сказала Диана. – Мгновенная смерть.

– Мои погибли в пожаре, – сказала Карен. – Их окружило пламя, они оказались в ловушке и выбросили меня со второго этажа, а сосед поймал.

Когда мы добрались до папоротниковых зарослей, Лоуренс показал на зеркальный шар и на то, как земля в отражении, если приглядеться, словно вздымается по краям, – слава богу, что это просто иллюзия. Певчий дрозд уселся на шар и посмотрел на нас, склоняя голову то так, то эдак, словно пытаясь понять, что мы за существа, а потом вспорхнул на сливу, где когда-то висел один из шариков с семенами, и стал клевать голую веревочку.

– Нам нужно приготовить для них еще еды. – Мой голос снова стал тоненьким, как у ребенка. – Это же доброе дело, да?

Да, согласились юные леди, это будет доброе дело, особенно учитывая, что черные дрозды и малиновки все еще гнездятся.

Джейн подобрала упавший георгин и сунула его в карман своего сарафана, что было не лучшей идеей, потому что он там засохнет и почернеет, но говорить об этом было бы невежливо.

– Вот что, – сказал Уильям, – давайте поиграем в сардинки. Винсент, ты первая сардинка, потому что от тебя воняет.

– А ты всегда такой придурок? – сказала Джейн.

Карен и Диана охнули, но Уильям только рассмеялся. Ничто и никогда его не задевало. Наверное, я хотел тоже быть таким.

Я убежал искать место, где можно спрятаться, пока все остальные закрыли глаза и под страхом смерти обещали не подглядывать. Как только они начали считать, я помчался через фруктовый сад, мимо грядок и старой теплицы с замшелыми, потрескавшимися стеклами. Нас туда не пускали, потому что все это могло рухнуть нам на голову, и я побежал дальше. У каменной стены я втиснулся за куст фуксии и услышал, как остальные разбредаются в разные стороны, выкрикивая мое имя.

– Эй, рыбка-рыбка, – звал Уильям. – Где ты, маленькая рыбка? Я иду за тобой.

Но Джейн нашла меня первой. Она раздвинула ветки и потыкала меня носком ноги, как трупик животного. Потом присоединилась ко мне.

Каменная стена холодила нам спины, и мы зажали рот ладонями, сдерживая смех и стараясь не выдать себя. Впереди над садом возвышался дом, и мне показалось, что я заметил движение в окне комнаты, которая, как я знал, принадлежала Ночной маме. Джейн постукивала то по одному, то по другому цветку фуксии в пышных балетных пачках, заставляя их танцевать. Между нами, у основания куста, один из цветков был пришпилен к земле, острый конец палки вонзился прямо в его мясистое розовое тело.

– Что это? – прошептала она.

– Мы так играем иногда. Жертвоприношение богам сада.

– И что они дают взамен?

Я никогда об этом не задумывался.

– Много капусты?

– Как-то не очень справедливо.

– Ну, наверное.

Я вытащил палку из земли и отбросил ее.

– Мы уже выросли из этой игры.

– Рыбка, рыбка, рыбка, – звал Уильям уже где-то рядом.

– Как ты думаешь, почему остальные люди нас не любят? – прошептала Джейн.

Я и сам задавался этим вопросом. Правда ли дело только в Заразе?

– Не

Она провела пальцем по ягодам фуксии – крошечные черные шарики, которые появились на месте опавших цветков. Оторвала одну ягоду от стебелька и протянула мне на бледной ладони:

– Слабо съесть?

– Она ядовитая?

– Конечно, нет.

Я положил шарик в рот и прожевал. Что-то лимонное и островатое. Приятное на вкус.

– По крайней мере, мне так кажется.

На долю секунды у меня свело челюсть, потом я выплюнул ягоду и принялся соскребать ногтями остатки с языка, а Джейн раскачивалась взад-вперед и беззвучно хохотала.

– Дай отдышаться, – с трудом выговорила она, хотя я ей и не мешал. – Ну у тебя и лицо! Господи!

– Просто скажи, умру я или нет.

– Умрешь, – сказала она. – Когда-нибудь.

Я чуть ее не задушил.

Но тут вспомнил.

– Что ты имела в виду, когда мы танцевали? Что я так и не понял –что именно?

– Эй, рыбка-рыбка, – позвал Уильям, подходя еще ближе.

Джейн приложила палец к губам и вжалась в куст, притиснувшись ко мне вплотную и почти оказавшись у меня на коленях. Мне снова показалось, что я заметил движение в окне Ночной мамы, кто-то смотрел сверху вниз на наше укрытие. Но Уильям уже раздвинул ветки и пристроился рядом с нами.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал он, приобнимая Джейн за плечи.

Она прильнула губами к моему уху и прошептала так тихо, что только я мог расслышать:

– Лекарство, дурак. Оно не помогает. Мы от него и болеем.

Министр по вопросам одиночества

Она окинула взглядом дом – должно быть, когда-то красивый. Теперь на крыше не хватало черепицы, а с кирпичей хлопьями сходила белая краска.

– У мальчиков немного странные манеры, – сказала она фотографу, – но они не представляют угрозы. У нас нет опасений на их счет.

Он фыркнул.

– Готов поспорить, именно так и сказали тем беднягам из Фламборо.

– Фламборо был исключением.

– Ну раз вы так говорите…

Ей не нравился его тон, но других согласившихся на эту работу не нашлось.

– Самое главное, чтобы на снимках они выглядели дружелюбными, – сказала она. – Здоровыми и дружелюбными.

– А на самом деле они какие?

Она подумала об одинаковых тройняшках: светло-зеленые глаза, густые белокурые волосы, полные губы с приподнятыми уголками. Какие они высокие для своего возраста, как возвышаются над ней и над матерями – нет, надо перестать так называть этих женщин. Три работницы на полную ставку, получающие деньги от государства, присматривают за тремя мальчиками, которые явно способны сами вымыть унитаз. Преступная трата ресурсов.

– И на самом деле такие, – сказала она.

Унылая игровая комната, несколько засаленных, обшарпанных игрушек, какие не взяли бы даже в благотворительный магазин в неблагополучном квартале. Рвота в банке из-под цветных карандашей. Вместо книг в библиотеке только многотомник детской энциклопедии, устаревший на несколько десятилетий. И, боже милостивый, использованная фольга, вымытая, разглаженная и сложенная в ящик. Неудивительно, что тот мальчик в библиотеке мечтал о море. Она вспомнила, как он спросил о камее и дотронулся до нее, а она застыла, едва дыша, в ожидании чего-то ужасного, с кухонным ножом в сумочке. Но он был очень деликатен – и разве она сама не рассказала ему о своей матери? Она ведь редко разговаривала с людьми так откровенно, так прямо. Те странные минуты казались сном, и с тех пор она часто думала об этом мальчике, о Винсенте, – о его ласковых пальцах, скользящих по резной броши, и о его тихом голосе. Она попыталась обсудить свою поездку с мужем, но вышло что-то не то. В ее рассказе мальчик предстал чудаковатым, даже пугающим, а ведь ей хотелось остаться с ним и вместе листать альбомы, словно родственники, которые не виделись целую вечность.

– Господи, ты уже готова притащить домой одно из этих созданий, – сказал ее муж. – Купить ему паровозик и повести кататься на роликах. Не забывай, кто они такие, любимая.

Фотограф по очереди усаживал мальчиков на обитый ситцем диван – здесь очень удачный рассеянный свет, сказал он, видите, как смягчает лица? Они держались скованно, хотя он все время повторял: расслабьтесь, просто будьте собой. Дневная воспитательница суетилась вокруг, распушая листья растения в горшке рядом с диваном, одними губами приказывая им подтянуть носки, поправить галстуки. Сначала министр не могла понять, кто из троицы ее мальчик – то есть Винсент, тот самый, из библиотеки, – пока он сам не подошел к ней и не сказал:

– Сегодня на вас нет броши с камеей.

– А, ну да. Я не ношу ее постоянно.

– Как насчет широкой улыбки? – напомнил фотограф. – Не, такая не пойдет! Поверь мне, приятель, я профессионал.

– На выходных мы познакомились с юными леди, – сказал Винсент.

– Очень хорошо, – ответила министр. – Дни социализации облегчат вам переселение.

– Мы танцевали под Ричарда Клайдермана, а потом играли в сардинки.

– Это здорово. Звучит как отличная тренировка.

– А многие люди играют в сардинки?

– Думаю, да.

– А вы?

Она не смогла удержаться от смеха.

– Уже много лет не играю.

Внезапно ей вспомнилось, как однажды дождливым днем она пряталась в сарае своей подруги Беатрис вместе с шестью ее двоюродными братьями и сестрами. Запах грязи, мокрой шерсти, секаторов, натертых льняным маслом. Моток колючей джутовой бечевки. Отрава для слизней, которую ни при каких обстоятельствах нельзя было трогать. Допотопная ржавая коса.

Винсент скривил губы – казалось, он обдумывает свои следующие слова.

– Одна из юных леди кое-что сказала, – прошептал он. – Джейн. Она сказала, что лекарства нам не помогают, что от них мы и болеем.

Министр пристально посмотрела на фотографа, сохраняя нейтральное выражение лица.

– Какое странное предположение.

– Но что она имела в виду?

– Даже не представляю.

– Ну-ка, скорчи самую глупую рожу, – велел фотограф. – Такую, которая тебя бы рассмешила. Самую глупую. Вот, смотри, как я.

Он высунул язык и сморщил нос. Мальчик на диване непонимающе смотрел на него.

– Разве ты не хочешь выглядеть на все сто для каталога, Лоуренс? – спросила воспитательница.

– Я Уильям.

– Тогда почему на тебе рубашка Лоуренса?.. Как бы то ни было, наш гость совершенно прав – семьи хотят, чтобы у них были улыбчивые дети. Радостные дети.

Мальчик пожал плечами.

– Тогда пора пустить в ход тяжелую артиллерию, – сказал фотограф. – Знаете, что сказал слепой, войдя в бар?

Тишина.

– Знаете, что сказал слепой, войдя в бар?

Министр откашлялась.

– Что?

– “Всем привет, кого не видел!”

Никто не засмеялся.

– О чем это он? – спросил Лоуренс.

– Так, давайте сделаем групповой снимок на лестнице?

Они прошли по коридору с потертым паркетом, – кое-где не хватало

– Не могли бы вы встать на нижнюю ступеньку, прямо перед мальчиками? – обратился к ней фотограф. – Отлично. И все улыбаются… раз, два, три… Улыбаются, да? И выглядят естественно. Может, кто-нибудь из вас положит руку на плечо министра? Мы же не против, госпожа министр? Выглядим естественно, улыбаемся, улыбаемся… хм. Ладно, попробуем иначе. Все скажите “сыр” пять раз.

– Сыр, сыр, сыр, сыр, сыр, – повторяли мальчики, а министр стояла, жалея, что у нее нет никакого подходящего реквизита в руках – ни перчаток, ни зонтика.

Она видела свое отражение в одном из мутных зеркал: короткие темно-русые волосы облепили голову, сумочка некрасиво свисает с ремешка, бесформенная и бесполезная. Вот премьер-министр всегда выглядит роскошно, со своими безупречно белыми манжетами и скользящими шарфами, с гладкими каштановыми волосами, уложенными “в ракушку”. Возможно, стоит отпустить волосы.

– А теперь скажите-ка мне, что пьет корова? – спросил фотограф.

– Воду, – ответила министр.

Он свирепо посмотрел на нее.

– Верно, но это же вопрос с подвохом, понимаете? Большинство людей говорят “молоко”. А потом я рассказываю, что коровы пьют воду, все смеются, и я делаю несколько удачных снимков.

– Телята пьют молоко, – заметил Винсент. – Это маленькие коровы.

– Спасибо, приятель, – сказал фотограф. – Ладно, давайте выйдем в сад и сделаем еще несколько портретов. Подышим свежим воздухом, хорошо? Румяные щеки и все такое.

– Я хотела спросить, – встряла воспитательница. – Как думаете, можно мне сфотографироваться с мальчиками? Раз уж наши пути скоро разойдутся?

– Ну да, почему бы и нет. Если вы встанете…

Но она уже встала между Винсентом и Лоуренсом, приобняв их за талии, они положили руки ей на спину, и все четверо засияли улыбками.

* * *

Когда остальные направились к выходу, Винсент задержался у подножия лестницы.

– Я кое-что сделал для вас, – прошептал он, ловя министра за рукав.

– Да? – сказала она.

Он притворился, что завязывает шнурок, ожидая, пока все уйдут. Потом достал крошечный сверток из коричневой бумаги и вложил ей в руку.

– Мне посмотреть сейчас? – спросила она.

Он торопливо глянул в открытую дверь.

– Если хотите.

Она вытряхнула на ладонь маленький гладкий предмет – кусочек бледно-зеленого мыла длиной около двух дюймов. На нем была вырезана девочка, стоящая на цыпочках и дующая на пушистый одуванчик, ее длинное платье и длинные волосы развевались на ветру.

– Это ты сделал? – спросила министр.

– Да. Это камея.

– Я вижу. Ты большой молодец.

– Я никому не рассказывал, потому что это пустая трата мыла. Мне пришлось очень много срезать. А мы не должны ничего тратить зря.

– Это не пустая трата мыла. Это красиво.

Он покраснел и опустил голову.

– И я не смог сделать ее волосы темнее, потому что мыло везде одинаково зеленое, но я углубил надрезы между прядями, и из-за теней они кажутся более темными.

– И правда, отличная идея. А кто эта девочка?

– Не знаю. Никто.

– Это самый приятный подарок, который я получала за долгое время. Спасибо.

Он коротко улыбнулся.

– А что гласит девиз? – спросила она, разглядывая столб лестницы.

–Vérité Sans Peur.

–Vérité Sans Peur, – повторила она, следуя за словами на вырезанном свитке. – Истина без страха.

– О, – сказал Винсент. – Мы не знали, как это переводится.

– Это дракон?

– Грифон – мифическое существо, наполовину орел, наполовину лев, и считается, что он охраняет спрятанные сокровища. Мы прикасаемся к его крыльям на удачу.

– И помогает?

– Не знаю. Как это проверить?

Она уже собиралась направиться в сад, когда он снова схватил ее за рукав.

– Почему Джейн это сказала? Про лекарства, от которых мы болеем?

Убирая мыльную камею в свою бесформенную сумочку, она чувствовала на себе его взгляд.

– Люди всякое говорят, – произнесла она. – Я уверена, что беспокоиться не о чем. Похоже на неудачную шутку.

– Это было не очень смешно.

– С неудачными шутками всегда так. Моя мать часто говорит вещи, которые кажутся ей смешными, но никто не смеется.

Я так понимаю, Сильвия, ты уже забыла, как выглядит салат.

– Как шутки фотографа?

– Точно! Да, именно такие.

– Они тоже не были смешными.

– Вот видишь?

– Да, я понимаю.

* * *

На обратном пути в Лондон она размышляла, что могла бы сказать ему вместо этого, какой другой ответ могла бы дать, но ничего не приходило в голову. Она достала его подарок и стала рассматривать в серебристом свете, проникавшем сквозь окно машины. Как тонко он вырезал каждую деталь, вплоть до опущенных ресниц девочки, до подъема ее босых ступней. Она была похожа на лесную фею с растрепанными волосами и бледно-зеленой кожей, и одуванчик разлетался на части от ее дыхания. Министр заметила, что Эванс наблюдает за ней в зеркало заднего вида, и убрала мыло обратно в сумку. Однако она продолжала ощущать его сосновый аромат, и вокруг смыкались темные деревья с пушистыми ветвями, пропитанными смолой. Что-то шуршало в подлеске, невидимое, но не страшное, и она могла лечь на мягкие пахучие иголки и мечтать сколько угодно, и никто бы ее не нашел.

Винсент

Когда Уильям начал кричать, я зажег прикроватную лампу и откинул одеяло, чтобы подойти к нему, но Ночная мама уже вбежала в комнату.

– Тише, тише! – зашептала она, тормоша его, чтобы разбудить, и он открыл глаза и в ужасе уставился на нее, все еще не до конца вынырнув из своего кошмара.

Он дышал быстро и прерывисто. Ночная мама подняла с пола его подушку, и на какое-то невозможное мгновение мне показалось, что сейчас она его задушит этой подушкой. Потом она присела на край кровати. “Книги снов” при ней не было.

– Что тебе снилось? – спросила она и только мрачно кивнула, когда Уильям сказал, что это снова была девочка, нож и кровь.

Лоуренс уже сел на кровати.

– Худая девочка с длинными черными волосами? Которая бежит между деревьями?

– Да.

Уильям выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

– Когда она мне снится, нет ни крови, ни ножа, – сказал Лоуренс Ночной маме. – Она все время оборачивается через плечо и смеется, и я нарвал ей букетик колокольчиков.

– Заткнись, – не выдержал я, и лицо Лоуренса вытянулось. Я не хотел грубить, но я видел, в каком состоянии Уильям.

Ночная мама погладила его по волосам:

– Все в порядке. Это было не

Он кивнул, но по-прежнему был весь бледный.

– А Винсент ей кричит, чтобы она остановилась, но она не останавливается, – не унимался Лоуренс. – Это игра.

Уильям застонал.

– Спасибо, Лоуренс, но давай не будем больше говорить о ней, – сказала Ночная мама.

– Почему нам снится одна и та же девочка? – настаивал он.

– Давай просто ляжем, – ответила Ночная мама.

– Но почему она нам всем снится?

– Девочки есть девочки. Все они одинаковые. И иногда у идентичных близнецов могут быть похожие сны, вы это знаете.

Она подошла к окну и встала к нам спиной, ее плечи дрожали. Мы что-то сделали не так? Мы переглянулись. Мокрое пятно на потолке опять разрослось, и птица-тень накрыла нас своими влажными крыльями. Когда Ночная мама обернулась, мы увидели, что она плакала.

– Пообещайте мне, что никому не скажете. Конечно, это просто глупый сон, игра воображения, но вы должны пообещать.

Мы никогда не видели ее такой расстроенной.

И хотя мы знали, что доктору Роучу и его отделу специалистов по сновидениям нужны все записи, мы пообещали.

Она поцеловала каждого из нас в лоб и сказала, чтобы мы ложились спать. Тем не менее, когда она вышла из комнаты, Уильям попросил меня пока что не выключать лампу.

– Это просто глупый сон, – сказал я.

– Кошмар, – поправил Уильям.

– Ладно, просто глупый кошмар.

– Он казался таким настоящим.

– Но на самом деле ничего не было.

– Тогда почему мы не должны никому рассказывать? – спросил Лоуренс. – Если это просто глупый сон, или кошмар, или что угодно, и на самом деле ничего не было.

Никто из нас не знал.

– И почему они записывают сны каждый день, и почему доктор Роуч так интересуется ими, если это просто игра воображения?

Этого тоже никто не знал.

– Наверное, это потому, что мы особенные, – сказал Уильям.

– Нопочемумы особенные? – спросил Лоуренс.

– Потому что мы тройняшки?

– Таких много.

– Уже нет.

Закрывая глаза, я по-прежнему мог различить свет лампы, похожий на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь веки, когда дремлешь в саду. Тогда она пришла ко мне, эта девочка, но не как сон – как воспоминание. Я сам создал ее, это загадочное создание, вырезал из бледно-зеленого мыла. Босые ноги, худые руки. Платье, которое развевается вокруг нее, трепещет на ветру, очерчивая контуры тела. Глубокие бороздки, прорезанные в волосах, чтобы те казались темными.

Теперь я окончательно проснулся.

Я протянул руку и тихонько выключил лампу, но мои братья не пошевелились.

* * *

Ночная мама вязала что-то крошечное из шерсти цвета слоновой кости самыми тонкими спицами, какие мне доводилось видеть.

– Что это будет? – сказал я.

– Детский чепчик.

– У нас же нет таких маленьких детей.

– Лучше ко всему быть готовым.

Книга под названием “Улисс” лежала открытой у нее на коленях. На этот раз она не пыталась ее спрятать.

– Почему вы записываете все наши сны?

– Потому что вы особенные.

– Почему мы особенные?

– Ну слушай, вы же попадете в книгу! В цветной каталог!

– А до этого?

Она улыбнулась и какое-то время молчала. Потом сказала:

– Ты был совершенно очаровательным младенцем. Я была новенькой, когда вас сюда привезли, и ужасно нервничала – мне было всего шестнадцать. Я боялась тебя сломать. Но ты смотрел на меня своими большими-пребольшими глазами, и у тебя была привычка хвататься за мой палец… не столько держать его, сколько ощупывать, пытаясь понять, для чего он нужен. Пару раз ты даже его сосал. Забавно. “Зря стараешься, малыш, – сказала тебе я, – этим ты не наешься”.

– Откуда ты знаешь, что это был я? Может, ты вспоминаешь Лоуренса или Уильяма.

– Нет, мы были осторожны, с самого первого дня мы назначили каждому из вас свой цвет – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для тебя. А во время купания мы обвязывали ваши запястья цветными веревочками. Мы делали так до тех пор, пока вы не научились себя осознавать и произносить свои имена.

– Веревочками? – сказал я. – Как посылки?

– Вроде того. Сейчас это звучит странно, но тогда у нас не было другого способа вас различать. И кстати, Дневная мама считала, что один раз во время купания все-таки вас перепутала. Лоуренс уже сидел в ванне, и она только собиралась завязать веревочки на вас с Уильямом, как вдруг Лоуренс ударился головой. Он заплакал, и она на секунду отвлеклась от вас, а когда повернулась, вы уже ползали по комнате, как гусеницы.

– Значит, возможно, что я – это не я?

– Ну что ты! – воскликнула она, увидев мое лицо. – Конечно, ты – это ты. И лично я не думаю, что она вас перепутала. Мы с ней потом сверились, когда началась моя смена, и я не сомневаюсь, что мы все определили правильно.

Она закрывала петли и разглаживала готовый фрагмент чепчика, прижимая его к раскрытой книге, лежавшей у нее на коленях. Мне показалось, что чепчик не подходит для детской головки: длинный и прямой, с небольшой выпуклостью сбоку, напоминающей пятку носка. Однако я знал, что он будет выглядеть по-другому, когда она сошьет швы, чтобы получился мягкий купол, – а сейчас как расплющенный мир на плоской карте, где две Новые Зеландии и два российских полуострова показывают, где должны сходиться края.

По радио сообщили: “Принц, заказавший это произведение, позже заметил в письме: «Месса Бетховена чудовищно нелепа и отвратительна, и едва ли ее вообще можно исполнить должным образом. Я рассержен и чувствую себя оскорбленным». Несмотря на это, месса продолжает служить примером кардинального отхода Бетховена от традиций”. Низкий мужской голос пропел первые ноты, и комнату заполнили нежные звуки хора.

– Но откуда вы узнали, что я – это я, а Уильям – это Уильям? – спросил я.

Ночная мама склонила голову набок.

– Кажется, по синяку, – сказала она. – По крошечному следу укола. Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Хочешь, почитаю тебе еще?

– Хорошо.

– Сейчас посмотрю… Кое-что читать явно не стоит… Ну, вот.

И она снова начала читать мне эту похожую на сон историю, и хотя понятно было далеко не все, я просто качался на ее волнах, как Ночная мама советовала в первый раз.Зернистый песок исчез у него из-под ног. Ботинки снова ступали по склизким скрипучим стеблям, острым раковинам, визгливой гальке, что по несметной гальке шелестит, по дереву, источенному червями, обломкам Армады. Топкие окошки песка коварно подстерегали его подошвы, смердя сточными водами.

* * *

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как Утренняя мама садится на край кровати Уильяма и улыбается своей обаятельной грустной улыбкой.

– Мне кажется, кто-то

– Нет, – сказал Уильям, просовывая пальцы в дырочки своего вязаного одеяла.

– Значит, тебе больше не снились кошмары?

– Нет.

– А я могла бы поклясться, что ночью кто-то из вас кричал, слышно было даже в моей комнате.

Уильям покачал головой, продолжая вплетать пальцы в одеяло. Еще чуть-чуть – и он растянет петли слишком сильно и что-нибудь порвет.

Я лежал неподвижно, ожидая своей очереди и притворяясь спящим.

– Возможно, тогда это был ты, Лоуренс.

Теперь красивая грустная улыбка обращена к Лоуренсу. Бровь приподнята.

– Я уже рассказал тебе свой сон. Я строю замок из песка в Маргейте, и каждый раз, когда мне нужно сходить за водой, море подступает ближе. Очень удобно.

– И совсем не страшно, – согласилась она. – Но тот, чьи крики я слышала, был напуган, кем бы он ни был.

– Я ничего не слышал, – упорствовал Уильям.

– Ты, наверное, спал мертвым сном, – сказала Утренняя мама. – Уж я-то знаю, как кричат люди, которым снится кошмар. За эти годы я слышала их сотни раз. Самое удивительное, что никаких записей нет. – Она еще раз проверила последнюю страницу в “Книге снов”, будто могла что-то пропустить. – Ни слова. Ладно, я спрошу Ночную маму. Я надеюсь, она мне расскажет. Подозреваю, она просто забыла сделать запись в книге. Что думаете?

– Может быть, ты слышала пони, – предположил Лоуренс. – Иногда они ржут по ночам.

Утренняя мама не обратила на него внимания.

– Уильям, посмотри на меня. Перестань теребить одеяло ипосмотрина меня. – Она схватила его за запястье. – Моя задача – записывать все, что вам снится. А ваша задача – рассказывать мне.

– Не было никакого кошмара.

Утренняя мама вздохнула и подошла к моей кровати:

– А тебе что снилось, Винсент?

– Я в саду, – начал я, закрыв глаза. – Я ищу клад за теплицей и слышу шум океана, а может, это ветер шумит в деревьях. Кто-то ищет меня, какая-то юная леди. Я вижу ее в зеркальном шаре, огромном, как луна, вижу, как она идет на цыпочках по верху каменной стены, прямо по битому стеклу, и всякий раз, когда она делает шаг в мою сторону, я отступаю на шаг.

– Кто эта юная леди?

Я заколебался.

– Та, которая приезжала, – сказал я как можно тише. – Джейн.

Лоуренс и Уильям не могли удержаться от смеха. Они всю неделю дразнили меня, интересуясь, не снились ли мнеособенныесны с ее участием. Я пытался пересказать им то, что она говорила о лекарстве, но каждый раз, когда я упоминал ее имя, они начинали хихикать.

– Ты бы видел эту парочку за фуксией, – злорадно сообщил Уильям Лоуренсу однажды вечером, когда мы переодевались в пижамы. – Ее рука была у него в кармане, а его – у нее под платьем.

– Неправда!

– Я собственными глазами видел. Вы оба вовсю там шарились.

– О-о, Винсент, – паясничал Лоуренс, обхватывая себя руками и чмокая воздух, в восторге от того, что в кои-то веки они с Уильямом объединились против меня. – Я хочу за тебя замуж, Винсент.

– И ей это нравилось, маленькой развратнице, – продолжал Уильям. – Терлась об него как ни в чем не бывало.

– Врешь и не краснеешь, – сказал я.

Но чем больше я протестовал, тем больше они меня дразнили. В конце концов я сдался.

– А ну тихо, вы двое! – прикрикнула Утренняя мама. – Как она выглядит, Винсент?

– Длинная коса мышиного цвета. Бледная кожа, очень бледная, как зеркальный шар. На ней сарафан, который ей мал.

– А ты уверен, что это та юная леди? Это не может быть кто-то другой?

– Я уверен.

– Очень хорошо, – сказала Утренняя мама, пряча ручку в карман халата. И дала нам таблетки.

Всю свою жизнь я принимал лекарства. Я глотал таблетки и пил микстуры, иногда утром натощак, иногда позже, во время еды, иногда перед сном. Моя кожа пережила тысячи уколов, и я часами просиживал с иглой, прикрепленной пластырем к сгибу локтя или к тыльной стороне ладони и причинявшей боль при каждом движении, ожидая, пока целые пинты жидкости наконец вольются мне в вену. И да, я не умер – но и не победил Заразу. Так ли уж важно, если я пропущу один день? Не выпью всего одну крошечную таблетку? Я сунул ее за щеку, взял стакан воды из рук Утренней мамы. Посмотрел, как Лоуренс и Уильям глотают. Перекатил таблетку под язык, где она осталась лежать, как выпавший зуб, и выпил воду.

– А теперь подъем, – сказала Утренняя мама. – Сегодня мы должны закончить тему “Откуда берется каучук”.

Когда она и мои братья спустились вниз, я выплюнул таблетку на ладонь и проскользнул в соседнюю спальню, пустовавшую уже много месяцев. Открыл комод, сгреб в сторону чужие носки и майки и в самом дальнем углу обнаружил свои сокровища – рогатку из раздвоенной ветки орешника, остаток мотка резинки из швейных запасов Дневной мамы, фотографию женщины в нижнем белье, которую я вырезал из выпуска “Женского мира”, оставленного без присмотра, пустой мешочек-сюрприз, пластикового солдатика с рваным парашютом и рисунок дельфинария в Маргейте – его подарил мне Фрэнк Харрис, один из уехавших мальчиков, мой друг. Я достал жестянку из-под “Стрепсилс”, где хранил лучшие перья и камешки для жертвоприношений садовым богам, положил туда таблетку и снова спрятал жестянку в глубине ящика, где ее никто не найдет.

До самого вечера я прислушивался к себе, пытаясь обнаружить признаки того, что Зараза начала распространяться. Не чувствую ли я слабость? Не поднялась ли температура? Не появились ли синяки? А сыпь? Не болят ли суставы? Может, сердце колотится слишком быстро или в висках стучит? Может, я на грани обморока или меня тошнит? Нормально ли дышится? Зараза могла напасть на нас множеством способов – но я не чувствовал разницы. Никаких симптомов, но и никаких признаков улучшения. Видимо, министр была права, Джейн просто пошутила про лекарства. Министр понимает, как устроены люди и почему они говорят то, что говорят, – нельзя стать министром по вопросам одиночества, ответственным за благополучие страны, если не понимаешь людей. Тем не менее я не выпил таблетку и на второй день, и на третий, пряча улики в жестянку от “Стрепсилс”, и поскольку Зараза никак не проявлялась, я продолжал пропускать прием лекарств. Через неделю уже нельзя было отрицать: я почувствовал себя иначе. Мне не просто стало лучше, явыздоровел. Каждую ночь я засыпал без малейших усилий, даже не думая об этом, и просыпался, только когда Утренняя мама трогала меня за плечо и говорила: “Винсент. Винсент. Расскажи мне, что тебе снилось”. Больше никакой бессонницы. Больше никакой слабости. Я

Я все чаще и чаще думал о книге Ночной мамы и о том, насколько она отличается от “Книги знаний”. Мне бы очень хотелось почитать что-нибудь новое.

Однажды, в свободное от занятий время, я прокрался в верхнюю гостиную, закрыл дверь и стал искать “Улисса”. Его не было ни за подушкой в кресле Ночной мамы, ни под диваном, ни под ковром, ни между радиоприемником и стеной. Чучело щуки смотрело на меня из своей витрины, а вокруг него крошились в труху засушенные камыши. Мой взгляд упал на пульт управления рядом с радио. Как будто стеклянная панель со старыми именами лежит криво… или мне кажется? Я ухватился за нее с обеих сторон, и вся конструкция приподнялась, открыв кровеносную систему проводов и крошечных перегоревших лампочек – и книгу Ночной мамы. Я открыл ее, начал читать, и странные, туманные строки оплели меня.А думает он когда-нибудь про яму ждущую его самого? Говорят про это думаешь если внезапно дрожь проберет в жаркий день. Кто-то прошел по твоей могиле. Предупреждение: скоро на выход. За другими. Моя в том конце к Фингласу, участок что я купил. Мама бедная мамочка и малютка Руди.Я понимал, что эта книга рассказывает мне историю так, как никогда не смогла бы “Книга знаний”; насколько я мог понять, здесь происходили какие-то события, но между ними – как пушок чертополоха, легкий и почти прозрачный, как пылинки в луче света – вклинивались все тайные мысли. Все секреты, которые существуют только у человека в голове. Строчка за строчкой они выносились вовне и становились истиной.Я был тогда счастливей. Хотя был ли это я? И сейчас я это я ли? Двадцать восемь мне было. Ей двадцать три. Когда переехали с Западной Ломбард-стрит что-то сломалось. После Руди никогда уже не получала от этого удовольствия. Времени не вернешь назад. Воду не удержишь в ладонях.Я читал, пока Дневная мама не позвала нас ужинать. Был День солонины, и я страшно хотел есть.

* * *

Братья мне не поверили, когда я признался им про таблетки – когда я пересказал им все, что Джейн прошептала мне на ухо.

– Он с ума сошел, – заявил Уильям. – У него вся кровь отхлынула от головы в причинное место и мозги усохли.

Лоуренс опять завел своеО-о, Винсентс чмоканьем и объятиями, но я прервал его.

– Подождите здесь, – сказал я, принес из соседней пустой комнаты коробочку от “Стрепсилс” и показал непроглоченные канареечно-желтые таблетки. – И я чувствую себя отлично. Объясните, почему так.

– Совпадение, – отмахнулся Уильям.

– Ты не можешь просто бросить пить лекарства! – сказал Лоуренс.

– Померяемся силой? Двое против одного.

Они переглянулись и устремились ко мне. Обычно Уильяму удавалось одолеть меня в два счета: он хватал мою голову и начинал ее крутить, как тугую крышку на банке, или без предупреждения сбивал меня с ног. Лоуренс тоже мог стиснуть меня медвежьей хваткой и придавить к земле, а потом усесться верхом, крича, что он объявляет остров Винсент королевским владением. Однако сегодня они даже вдвоем не могли со мной справиться. Когда Уильям навалился сзади, а Лоуренс схватил меня за запястья, я в считаные секунды сбросил обоих. Когда они повторили атаку плечо к плечу, рассчитывая прижать меня к стене, я раздвинул их в разные стороны так же легко, как вешалки с одеждой в шкафу. Они опустились на кровать Лоуренса, тяжело дыша, не сводя с меня глаз.

– Все еще думаете, что это совпадение?

– С чего бы им хотеть, чтобы мы болели? – спросил Уильям. И тихим голосом добавил: – Они нас любят.

– Ты порвал мою пижаму, – пробормотал Лоуренс, теребя оторванную пуговицу.

– Просто попробуйте не пить лекарства несколько дней. Посмотрим, что будет.

– Но это против правил, – сказал Лоуренс. – И очень опасно – ты же лишаешь себя защиты. Тебе разве не страшно?

Его голос задрожал, а на глазах выступили слезы.

– Уже нет. Ты не представляешь, каково это – чувствовать себя… обычным.

– Ну, может, сейчас тебе и хорошо, но я готов поспорить, что Зараза выжидает своего часа и потом вернется с новыми силами.

– Возможно, – согласился я, – но сейчас я могу с ней бороться.

– Ты поедешь в Маргейт без нас, – сказал Уильям. – Никакие семьи не нужны. Тебя сразу отправят туда.

Я не осмеливался думать об этом, но подозревал, что он прав. Скоро наши матери заметят, что я поправился, доктор Роуч кивнет по-особенному, когда придет осмотреть нас и взять у нас кровь, и однажды ночью, а то и на следующую ночь я найду у себя на кровати брошюру Маргейта. Когда я доберусь до побережья, когда выйду из фургона только с самыми нужными вещами в рюкзаке, что я сделаю в первую очередь? Отправлюсь в “Страну Грез” и покатаюсь на “Небесных колесах” и на “Автодроме”? Или буду объедаться сахарной ватой – может, предложу ее тираннозавру, а может, и нет, – наблюдая, как мотоциклисты без рук несутся по Стене смерти? Или пойду в дельфинарий посмотреть, как Бритт, Турок и Резвач показывают свои трюки? А может, сначала спущусь под землю, изучая загадочные коридоры Ракушечного грота, и дойду до центральной залы с куполом и отверстием в самом верху, напоминающим о небе? Мне не нужно даже быть в каталоге, который министр составляет для семей, я сразу перееду в Большой приют в Маргейте, где, скорее всего, есть множество книг. И меня поселят так высоко, что я буду видеть океан из каждого окна и засыпать под его шум вместе с остальными мальчиками и девочками, попавшими туда до меня.

– А вдруг Утренняя мама найдет твою жестянку? – спросил Лоуренс. – Или Дневная, раз уж на то пошло.

– Да, тебе надо избавиться от улик, – подхватил Уильям.

– Они никогда не заходят в эти комнаты, – сказал я.

– Просто он, наверное, знает, что таблетки ему еще понадобятся, если Зараза вернется, – сказал Лоуренс, жалобно морща лоб. – Мы не можем потерять тебя,не можем.

– Мне они не понадобятся. – Я сел рядом и обнял его за дрожащие плечи. – Поверь мне. И если вы оба тоже перестанете их принимать, мы все сможем отправиться в Маргейт.

На следующий день, когда Утренняя мама раздала нам лекарство и воду, Лоуренс пристально посмотрел на меня и коротко, но решительно кивнул: глотай. Я снова спрятал таблетку под язык, подождал, пока Утренняя мама выйдет, и выплюнул ее себе в руку.

И Уильям сделал то же самое.

Нэнси

На

– Что ты делаешь? – спросила мать.

Нэнси думала, что мать ее не видит. Она снова положила руки на колени.

– Ничего.

– Ну ты и непоседа. В любом случае, – и мать в последний раз щелкнула ножницами, – я уже закончила. Умница моя.

Она налила Нэнси сока и провела рукой по своим коротким седым волосам.

– Ты не поверишь, но когда-то мои волосы были такими же длинными и темными, как у тебя.

– А у меня вообще были волосы, – заметил отец, подметая обрезки.

Нэнси знала, что ее родители намного старше большинства – намного старше других родителей из телевизора.

– Мне нравятся твои волосы, мам, – сказала она.

Мать поцеловала ее в щеку.

– Иди помоги отцу. Мне нужно заняться каталогом.

Дом Флетчеров был полон вещей, которые мать Нэнси заказывала по почте: копия лампы Тиффани на журнальном столике, подставки под стаканы и чашки с “Лебединым озером”, часы с кукушкой из Шварцвальда (сертификат подлинности приложен) на стене в гостиной, валик под дверь от сквозняков в форме гигантской гусеницы. На протяжении многих лет она покупала хрустальные графины для хереса, декоративные клетки для птиц, широкоугольные бинокли и бинокли с изменяемым фокусом, наборы для туалетного столика в подарочных коробках, водонепроницаемые цифровые часы, шкатулки для украшений из искусственной кожи с автоматическими выдвижными полочками, наборы для пунша из двадцати шести предметов, банки для спагетти. В каталогах она обводила кружком нужные ей вещи, заполняла и отсылала бланки, а когда покупки доставляли, разворачивала их, изучала и определяла им место. Некоторые покупки она выставила на низком шкафчике в гостиной – фарфоровые статуэтки сапожника, кузнеца и сидящего на скамейке бродяги (эксклюзив, лимитированная коллекция), пару оловянных кружек ручной работы из Шеффилда, посеребренную миниатюрную пушку с лафетом, чтобы класть на нее шоколадки с мятной начинкой, – но зачастую, когда заказ приходил, она решала, что он выглядит не так красиво, как на картинке, что это дешевка и безвкусица и самое место ей в дальнем углу ящика с остальными разочарованиями.

В гостиной Нэнси поставила стакан на подставку с “Лебединым озером” и вместе с отцом принялась осматривать железнодорожную станцию. Это была часть большого макета деревни, который он сделал своими руками, нуждавшаяся в небольшом ремонте: крыша выцвела, и шесть пластинок с нее отошли. Отец снял их пинцетом, смазал клеем и заново закрепил, пока Нэнси смешивала серую краску. Они опробовали цвет на листе бумаги, и отец долго добавлял по капле то черного, то белого, пока не решил, что получилось идеально. Когда клей подсох, он позволил Нэнси нанести краску, а после второго слоя сказал, что ни одна живая душа не сможет отличить пластинки на крыше от настоящего сланца.

Он просунул руку между шторками, закрывавшими пространство между ножками-козлами, щелкнул потайным выключателем, и в деревне зажегся свет. Потом он запустил пассажирский поезд, и они с Нэнси смотрели, как тот едет между нарядными фахверковыми домиками, мимо школы, церкви и густого леса, где стволы и ветви деревьев были изготовлены на проволочном каркасе. Больше всего отец гордился ручьем, который состоял из слоев прозрачного клея, струящаяся вода выглядела настолько реалистичной, что казалось, будто время остановилось. Он смастерил и товары, выставленные в витринах: обувь, книги и сладости, даже отдельные яблоки, бананы и груши. Мать Нэнси сшила платья для витрины магазина одежды, белье, чтобы развесить его на веревках, и почтовые мешки для товарного поезда. В мешках были настоящие письма, которые Нэнси с отцом написали на крошечных кусочках бумаги, вооружившись лупой, чтобы разглядеть слова.Скорее бы уже в отпуск за границу. Рекс такой непослушный пес – на прошлой неделе украл связку сосисок! Вы скоро приедете в гости? Я тебя люблю. Скучаю.С помощью лупы отец Нэнси нарисовал одежду и прически пластиковым человечкам – кто-то из них сидел, кто-то стоял, кто-то ехал на велосипеде. У него была твердая рука – он работал гравером, вырезая имена и даты на трофеях, мемориальных досках и обручальных кольцах. Каждое утро перед уходом на работу он передвигал пластиковых человечков по деревне, чтобы каждый день выглядел по-разному. Одна из девочек напоминала Нэнси участницу ее любимого выпуска “Джим поможет” – ту, что летала по воздуху. Иногда Нэнси представляла, как эта девочка забирается к ней на плечо и начинает что-то говорить, нашептывая на ухо секреты, которыми делятся только с друзьями.

В этот момент в гостиную вошла мать Нэнси и достала несколько конвертов из нижнего ящика шкафчика. Видимо, она изучила последние каталоги и сделала выбор.

– Что у нас на ужин? – спросила Нэнси.

– Тосты с фасолью.

– Шазбот.

– Прошу прощения?

– Ничего.

– Ты любишь тосты с фасолью.

– Вообще-то нет.

– Ерунда. Ты никогда раньше этого не говорила. Покрути сережки, зайка.

– Говорю сейчас, я не люблю тосты с фасолью.

– Ну, если ты проголодалась и не можешь дотерпеть до ужина… – сказал отец, протягивая Нэнси вазу с фруктами, стоявшую на шкафчике.

Это была семейная шутка, фрукты были восковыми, хотя на груше действительно остался след от укуса. Отпечаток крошечных зубов, впившихся в искусственную мякоть. Родители Нэнси говорили, что это она укусила грушу, когда была маленькой, – забралась на стул и схватила ее, – но сама Нэнси этого не помнила. Ой, да ты была совсем крошкой, сказали они. Мы вошли в комнату и застали тебя на месте преступления, но как можно было на тебя сердиться? Протирая фрукты от пыли, мать всегда поворачивала грушу следом от укуса внутрь, чтобы гости его не увидели, – впрочем, у них никогда и не бывало настоящих гостей, только мастера, которые приходили чинить то, что не мог починить отец. Он выползал из-под раковины в ванной или закрывал щиток и бормотал: “В этом я ничего не понимаю” – таким безнадежным тоном, будто у него из рук ускользнуло что-то важное. Тогда приходилось вызывать сантехника или электрика, а Нэнси на всякий случай должна была спрятаться в своем шкафу. Обычно это длилось недолго, и мать давала ей сэндвич с джемом, если она пообещает не испачкать вещи – клетчатые бриджи, юбку в горошек, платье с пышными рукавами, кардиган из ангоры со стеклянными пуговицами, а главное – хлопковый чехол на серебристо-зеленом платье. Длинная стена шкафа примыкала к стене гостиной, а короткая – к коридорной, так что, в зависимости от того, где была проблема,

Ей хотелось побольше узнать об этих мужчинах. Как они выглядят, где живут, есть ли у них семьи. Однажды, когда на кухне засорилась раковина и отец, хоть убей, не смог с ней справиться, Нэнси решила не прятаться в шкафу. Приникнув к двери своей спальни, она услышала, как открылась входная дверь, сантехник представился Барри Седжвиком, и мать сказала:Слава богу, вы пришли, мистер Седжвик, а он ответил:Я смотрю, у вас тут неприятности, дорогуша?

Нэнси прокралась по коридору в сторону кухни и вскоре увидела спину сантехника – широкоплечего мужчины в темно-синем комбинезоне, – но саму Нэнси ни он, ни ее мать не замечали.

– Вы только покажите мне, что не так, – говорил он, – я мигом все исправлю.

Какой добрый голос. Он наклонился, чтобы поставить коробку с инструментами, и Нэнси смогла разглядеть его лицо. У него были темно-русые бакенбарды до середины щек, пухлые уши, гораздо больше и розовее, чем у отца, а на лбу такие же глубокие морщины. Он не видел ее и, наверное, так и не увидит, и она сможет стоять и смотреть на него сколько заблагорассудится, застыв во времени, как ручей из высохшего клея в макете деревни, а когда он уйдет, уйти вместе с ним. Пройтись по магазинам. Сходить в кино или даже в школу. И тут он поднял глаза.

– Привет, дорогуша.

– Здравствуйте, – сказала Нэнси.

– Что ты делаешь? – воскликнула мать, врываясь в коридор.

– Пить хочу, – сказала Нэнси. – Я за соком.

– Ты же видишь, что пришел мистер Седжвик. Это неудобно.

Но сантехник улыбнулся и жестом пригласил Нэнси на кухню.

– Ты мне не помешаешь. Бери свой сок, дорогуша.

– Спасибо. – Нэнси протиснулась мимо матери, переступила через ящик с инструментами Барри Седжвика и открыла холодильник.

– Прогуливаем школу?

– Горло побаливает, – пояснила Нэнси. – Ничего серьезного.

– Мы просто перестраховываемся, – вставила мать. – Иди приляг, зайка.

– У вас есть дети, мистер Седжвик? – спросила Нэнси.

– Четыре девочки, – сказал он. – Ох, грехи мои тяжкие.

– И они учатся в школе?

– Все, кроме младшей.

– И ходят туда каждый день? Но не по выходным?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Да.

– Повезло им.

– А теперь беги, – велела мать. – Мы не можем больше беспокоить мистера Седжвика.

– Она у вас такая умница, миссис Флетчер, – сказал он.

– Они когда-нибудь ходили в кино? – спросила Нэнси. – Ваши девочки?

Прежде чем он успел ответить, мать взяла ее за руку и вывела обратно в коридор:

– Пойдем. Тебе нужно отдохнуть.

– Выздоравливай скорее! – крикнул ей вслед Барри Седжвик.

Нэнси сидела в своей комнате, пока он не ушел.Позвоните, если я вам снова понадоблюсь, дорогуша,– слышала она его слова, –я приду и все улажу, но помните, этих проблем легко избежать, если с самого начала такого не допускать.Ее кровь бурлила. Мир наверняка полон таких людей, как Барри Седжвик, добрых людей, которые верят, что она им не помешает. Люди с дочерями, которые ходят в школу и в кино.

Нэнси ожидала, что мать рассердится, но та пришла к ней в комнату в слезах.

– Никогда больше так не делай, – сказала она, всхлипывая. – Ты даже не представляешь, как это опасно.

– Чем опасно? Он милый! И он подумал, что я должна быть в школе. Почему я не могу ходить в школу?

И снова мать повторила:

– Ты даже не представляешь.

А когда отец вернулся домой и узнал, что натворила Нэнси, он побледнел, покачал головой и сказал, что надо быть осторожными, очень осторожными, потому что часто люди оказываются не теми, за кого себя выдают. Не теми, кем кажутся.

И на этом все закончилось.

Винсент

Уильям был прав: не надо было хранить таблетки, но мне не хватило смелости от них избавиться. Что, если Зараза вернется? Что, если мне срочно понадобится лекарство? На самом деле я настолько хорошо себя чувствовал, настолько окреп, что в моменты неосторожности думал, будто мне вообще ничто не угрожает. Как можно чаще в свободное время я ускользал в верхнюю гостиную, чтобы почитать “Улисса”.Он просто мул, дохлый брюхоног без всякого запаса силенок, ломаный крейцер ему цена. От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу! Иродово избиение младенцев, вот как надо это назвать. Скажите пожалуйста, овощи и бездетное сожительство! Давай ей бифштексы, сырые, красные, с кровью!Я по-прежнему мало что понимал, но это только подогревало во мне желание читать дальше. Поглощать каждую страницу. В библиотеке я поискал в “Книге знаний” имя человека на обложке: Джеймс Джойс.Ирландский писатель, известный психологическим анализом характеров, реалистичным подходом к темам и стилем, иногда граничащим с невнятицей.

Уильям теперь тоже чувствовал себя лучше; он начал каждое утро смывать свои таблетки в унитаз и через несколько дней уже спускался к завтраку без малейших симптомов Заразы. Только Лоуренсу по-прежнему было плохо, постоянные головные боли отдавались где-то в глазницах, и из-за этого ему то и дело мерещились вспышки света и зигзагообразные линии. Он часами отдыхал в игровой, но даже пазл “Мона Лиза” был ему не по силам, и он просто возил по полу ободранные детали – кусочек лба, кусочек подбородка. Собрать картину у него не получалось.

Мы заканчивали мыть посуду после завтрака, когда услышали над головой грохот и пронзительный крик Утренней мамы. Обычно ее ничего не пугало, поэтому мы поняли, что случилось что-то плохое, – но когда мы подбежали к лестнице и прикоснулись на удачу к крыльям грифона, раздался еще один вскрик. Мы нашли Утреннюю маму в комнате по соседству с нашей, она сидела на незастеленном матрасе, держа в руках пустую жестянку из-под “Стрепсилс”. На полу лежал перевернутый ящик с носками и майками. Его содержимое было разбросано повсюду.

– Я решила прибраться, – сказала она. – Открыла верхний ящик и обнаружила множество засунутых в угол вещей. Спрятанных вещей. Я вытащила его, чтобы посмотреть, а он упал на пол. И жестянка открылась.

Теперь она смотрела на меня своими прекрасными печальными глазами и повторяла мое имя, Винсент, Винсент, а я стоял и смотрел на свои сокровища, выставленные на всеобщее обозрение: рогатка, самые красивые перья и камни, фотография женщины в нижнем белье, пластиковый солдатик с разорванным парашютом, рисунок дельфинария, сделанный моим уехавшим другом.Винсенту от Фрэнка. Я оставлю тебе немного рыбы.В том, что это мое, сомневаться не приходилось. Но хуже всего были канареечно-желтые таблетки,

– Это дело рук совершенно бессовестного мальчика, – сказала Утренняя мама, наклоняясь, чтобы поднять одну из них. – Ты ведь понимаешь это, да?

– Да, Утренняя мама, – ответил я и почувствовал, как при этих словах моя бессовестность затрепетала во мне, растекаясь где-то внизу живота.

Я сел на голую кровать напротив. У моих ног валялась картинка из “Женского мира”, вся потертая и в заломах. Женщина стояла, прикрыв глаза и потягиваясь, будто только что проснулась. Швы на облегающей ткани телесного цвета делили ее фигуру на части, как линии на мясных тушах в кулинарных книгах Дневной мамы.Революционная комбинация корсетного пояса и трусиков,– гласила надпись внизу. –Корректирующие вставки для проблемных зон. Эластичная нейлоновая ластовица. Незаметная удобная застежка.Я мог разглядеть ее, если прищуриться, – две кнопки между ног, которые легко расстегивались, когда возникала необходимость.

– Бессовестный поступок, – сказала Утренняя мама, перекатывая таблетку по ладони, – и к тому же опасный. Ты хоть понимаешь, насколько ты уязвим без лекарства? И в сочетании с твоим поведением… Зараза может убить тебя в мгновение ока.

– Я чувствую себя лучше, – тихо возразил я, не смея встретиться с ней взглядом.

– Прости, Винсент?

– Я чувствую себя лучше, – повторил я.

Мои братья стояли в дверях, не зная, заходить ли им в комнату. Уильям начал было отступать, но Утренняя мама поманила их своей веснушчатой рукой, и они тихонько вошли и сели рядом со мной. От матраса пахло затхлостью, залежалостью. На подоконнике лежали мертвые мотыльки.

– Ты ошибаешься, – сказала она.

– Нет. Я чувствую себя лучше. Мнеточнолучше.

– Это чистое совпадение.

– Мы так ему и сказали, – пробормотал Уильям.

– Ага, – она повернулась к ним и приподняла бровь, – так вы оба знали, что он творит?

Лоуренс выглядел так, будто вот-вот заплачет.

– Ты будешь дальше наводить порядок? – спросил он с отчаянием в голосе.

– Дело не в наведении порядка, Лоуренс.

– Да, – пробормотал он.

Утренняя мама вздохнула и уставилась в потолок.

– Думаю, больше всего меня ранит твое коварство. Ты ведь притворялся, что пьешь таблетки каждое утро. Прятал их в пустой комнате, куда, как ты думал, никто никогда не заглянет. Это было заранее продумано.

Краска у нее за спиной, чуть выше матраса, была местами ободрана. На стене остались небольшие вмятины. Наша комната находилась как раз по другую сторону стены, и тут я вспомнил спавшего в этой кровати мальчика, которому постоянно снились кошмары – страшные кошмары. Он метался и брыкался во сне, пока кто-то из его соседей не нажимал на кнопку, вызывая Ночную маму. Так продолжалось, кажется, неделю или две, а потом он уехал в Маргейт. Хотя мы с братьями и завидовали ему, было хорошо наконец с ним расстаться и начать нормально спать по ночам.

– Это та сумасшедшая девочка из “Эдит Сондерс”! – выпалил Уильям. – Она сказала ему, что от лекарства мы болеем.

– Неправда.

Он просто пытался защитить меня, но я не хотел, чтобы он втягивал в это Джейн, не хотел, чтобы у нее тоже были неприятности. Я все гадал, когда смогу увидеть ее снова, надеялся, что у нас будет еще возможность поговорить – только о лекарствах, говорил я себе. Ни о чем больше.

– Которая девочка? – спросила Утренняя мама.

– Бледная, с длинной косой мышиного цвета, – сказал Уильям. – Джейн.

– Джейн, – повторила она, – Джейн, – и мы поняли, что она припрятала это имя в надежном месте и уже не забудет его.

– Да, это все она виновата. Она его подстрекала.

Глядя на Уильяма, я начал подозревать, что он защищает не только меня, но и себя тоже.

– Понятно. И ты хотел доставить ей удовольствие, этой Джейн? Она тебе нравится, Винсент, правда?

Никаких насмешек со стороны братьев. НикакихО-о, Винсенти поцелуев в пустоту, в губы воображаемой девочки. Лоуренс прижал пальцы к вискам, пытаясь справиться с очередным приступом сильной головной боли.

– Она… она мне нравится, да, – сказал я.

Утренняя мама проследила за моим взглядом, устремленным на мятую журнальную страницу, – я раздумывал, не наступить ли на нее как бы невзначай, чтобы скрыть заспанную женщину и ее удобную застежку.

– Что ж. Такие чувства нормальны для твоего возраста, и, к сожалению, тут ничего не поделаешь. Но мы должны принять меры, чтобы не подвергать опасности наше здоровье, верно?

Да, кивнули все мы, да.

– Тогда решено, – сказала она, и мы сами не поняли, о чем договорились. – Собери их, Винсент. Все до единой.

Она протянула руку, и я стал складывать таблетки ей на ладонь, подбирая их с пола, заползая за укатившимися под кровати, обтирая с них пыль и паутину.

– Лоуренс, будь умницей и приведи Дневную и Ночную маму.

– Еще слишком рано, – встревоженно откликнулся он. – Нам нельзя беспокоить Ночную маму, это одно из правил.

– Я временно отменяю это правило, так что будь добр, приведи мне их обеих, хорошо? Встретимся в верхней гостиной.

И Лоуренс ушел.

Утренняя мама положила таблетки в карман халата и совершенно невозмутимо принялась ходить по комнате и убирать остальные вещи: носки и майки в ящик, а камни и перья – в жестянку из-под “Стрепсилс”.

– Они могли бы пригодиться тебе на День рукоделия, – проговорила она с ноткой печали в голосе, прихлопывая крышкой перо зимородка медно-рыжего цвета и ломая его тонкий стержень. На картинку из “Женского мира” она почти не взглянула, молча смяла ее в комок, а вот рогатку осмотрела внимательно, проверяя прочность ветки орешника и натяжение резинки. – Оружие, Винсент? – спросила она все тем же печальным тоном, пряча рогатку в другой карман и качая головой.

– Это же игрушка, – сказал Уильям. – Для птиц и всего такого.

Но Утренняя мама возразила:

– Такая штука может нанести серьезный ущерб, – и он понял, что лучше не спорить.

Утренняя мама вернула мне только рисунок с дельфинарием.

Ночная мама уже ждала нас в общей комнате наверху, и было странно видеть ее там днем, в атласном халате и розовых бархатных тапочках. Волосы у нее были распущены, никаких черепаховых гребней, никакой помады на губах, и она выглядела моложе. Она сидела в своем обычном кресле, и я уже подумал, не достанет ли она “Улисса” и не начнет ли читать вслух, но, конечно, она никогда бы этого не сделала у всех на виду.

Я сел на пол рядом с братьями, рядом с пультом управления. Я чувствовал тяжесть книги, спрятанной внутри, под старыми именами.От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу! Иродово избиение младенцев, вот как надо это назвать.

– Мы можем начать побыстрее? – спросила Дневная мама. – Мне нужно сбегать

Утренняя мама откашлялась и сообщила, что вскрылось кое-что возмутительное и даже оскорбительное.

– Оказывается, Винсент не пьет лекарство. День за днем он стоял с невозмутимым видом и только делал вид, что глотает таблетку. Я нашла их все в одной из пустых комнат, куда он их намеренно прятал.

Я думал, Дневная и Ночная мамы ахнут, скажут, что я подвергаю себя большой опасности, и как же я не понимаю, что могу умереть без лекарства? Неужели я не боюсь?

Но Ночная мама ничего не сказала, и мне показалось, что на ее ненакрашенных губах мелькнула тень улыбки – вроде той, которая появлялась на лице Моны Лизы, когда мы собирали пазл. А Дневная мама просто отмахнулась:

– Какая разница?

–Какая разница?– переспросила Утренняя мама. – Доктор Роуч выдал нам протокол, которому надо неукоснительно следовать. Эти таблетки спасают жизни!

Дневная мама снова махнула рукой.

– Они там будут выстраиваться в очередь. Семьи.

– Насколько я знаю, желающих пока нет, – возразила Утренняя мама. – Никто не клюнул.

– Нас, скорее всего, и не спросят. – Дневная мама не поднимала глаз. Она утратила свою обычную веселость с тех пор, как мы сфотографировались для каталога.

– Но у нас может быть еще несколько месяцев в запасе, – сказала Утренняя мама. – Или даже год. А может, желающих вообще не найдется.

Дневная мама всхлипнула, а Ночная заметила, что это бесполезно, что мы должны смириться с грядущими изменениями и принять их, даже если доктор Роуч хочет придерживаться протокола и корчить из себя Бога до последней минуты, а так-то, наверное, хорошо иметь высокопоставленных друзей – друзей, которые с радостью принимают огромные пожертвования. Очевидно же, парировала Утренняя мама, что высокопоставленных друзей у доктора Роуча больше нет, потому что они бросили его на произвол судьбы, а еще очевидно, что Ночная мама давно сбежала с этого тонущего корабля, – но неужели “Капитан Скотт” ничего для нее не значит? Все те годы, что они посвятили этому делу, не говоря уже о самих детях?

– Ты не имеешь права. – Она ткнула пальцем в Ночную маму. – Я прекрасно знаю, что происходит, не думай, что я не в курсе.

– Понятия не имею, о чем ты, – отрезала Ночная мама.

– Хватит, – начала Дневная мама, но Утренняя ее перебила:

– Ты не записываешь сны. Кошмары. Ты не можешь менять правила под себя. Это не тебе решать.

– У нас нет доказательств, что кошмары были, – сказала Дневная мама.

– Кошмары были, и не раз, – настаивала Утренняя мама. – Ужасные кошмары. Я уверена в этом.

Мы с братьями беспокойно заерзали, мы чувствовали, что нам не полагается быть здесь и слышать то, что мы слышали.

И наши матери, должно быть, тоже это поняли, потому что Дневная мама обронила: “Сейчас не время”, и все три посмотрели на нас и больше ничего не сказали.

* * *

В тот день я не мог сосредоточиться на уроках, хотя мы проходили “Как Рим завоевал мир и потерял его”. В перерыве я съел только дольку яблока и кусочек сыра, а маленькую голубую пиалу с изюмом пододвинул к братьям. В голове у меня крутились слова Дневной мамы:какая разница?И Ночной мамы, моей Ночной мамы, призывающей нас принять грядущие изменения, когда эти изменения разлучат нас. Мы должны приветствовать их, сказала она. Я бы никогда не признался в этом вслух, не желая никого обижать, но она была моей любимой матерью – а теперь она счастлива уйти из приюта и отправить нас к незнакомым людям? Значит, мы для нее действительно просто работа?

В тот вечер, после отбоя, Лоуренс спросил:

– Как вы думаете, сколько еще ждать?

Никто из нас не знал.

– А если мы никому не нужны? Утренняя мама сказала, никто не клюнул.

Я вспомнил свой разговор с Ночной мамой об утонувших рыбаках, объеденных рыбами. Они всплывали на поверхность, покачиваясь в темноте, и их свитеры домашней вязки стягивали обглоданные ребра и напоминали имена своих хозяев тем, кто остался на суше.

Не успел я опомниться, как Утренняя мама коснулась моего плеча и спросила, что мне снилось. В голове у меня было пусто.

– Значит, у Винсента сегодня ничего, – сказала она, ставя прочерк напротив моего имени в “Книге снов”.

Обычно она расспрашивала бы меня дольше, пытаясь добыть хоть что-нибудь, что не до конца выпало из памяти, но сегодня ей как будто не терпелось с этим покончить. Она осторожно раздвинула синие бархатные шторы – местами они уже истлели – и подала нам стаканы с водой и лекарства, сначала Лоуренсу, потом Уильяму, как всегда, а потом мне.

– Я хотела бы, чтобы все было иначе, правда хотела бы, мой дорогой, – проговорила она, вытряхивая таблетку из пузырька, – но нам нужно наверстать упущенное, правда же? – Она вложила таблетку в мои сонные губы. – Это за рогатку, – сказала она, подождала, пока я проглочу, и проверила у меня за щеками и под языком. – Это за твою замусоленную похабную картинку. – Вторая таблетка. – Это за то, что считаешь себя слишком умным. – Третья. – Это за большую ложь. – Четвертая. – А это… – она задумалась, держа пятую таблетку у меня перед носом, как лакомство для Синтии, – это на удачу.

К середине завтрака мне стало не по себе. Яичница как будто задрожала на тарелке, превращаясь в горстку канареечно-желтых таблеток, которые то и дело соскальзывали с вилки. Я пил воду стакан за стаканом, пока во мне не поднялась волна, доходящая до грудины, и длинный сосновый стол не превратился в опилки под моими цепляющимися за него руками.Думают, что им слышно море, –сказал я.– Его пение. Рев. А это кровь.А потом столовая начала изгибаться и искажаться, как отражения по краям зеркального шара, и я сполз со стула на холодный линолеум.

Я мало что запомнил из последующих нескольких дней – только бессмысленные обрывки. Однажды я пришел в себя в игровой, где стены, окна и даже кушетка были сделаны из колючих кубиков, – я чувствовал, как яркие пластиковые шипы впиваются мне в спину. Надо мной, проплывая по шипастому потолку, улыбалась своей сокровенной улыбкой Мона Лиза, и сквозь дыру на месте ее глаза сияло небо. Потом она превратилась в мокрое пятно на потолке нашей спальни. Потом – в ничто. Наверное, газ был включен на полную мощность, потому что я просто плавился от жары, но, заставив себя сосредоточить внимание на камине – который, как я знал, был не мраморным, а обманкой, выкрашенной под мрамор, – я увидел, что он не горит. Семья с портрета над лестницей появлялась

Иногда я приходил в сознание в спальне, в одной из заброшенных спален на первом этаже, где на плинтусе были нацарапаны старые инициалы братьев Картер или Коннор:ТК, ЛК, ПК17.05.75. Я пытался встать, но меня слишком крепко спеленали полосатым одеялом, я был слабее новорожденного, и голова была набита перьями и камнями. Я слышал, как доктор Роуч где-то поблизости разговаривает с Утренней мамой, говоря ей, что этовопреки всем правилам, не говоря уже о риске,и она отвечала:Эдит Сондерс рисковала. Все ваши ученые рисковали. Боже мой, даже Йозеф Менгеле рисковал! И посмотрите, каких чудес вы достигли.Маленькие лапки топочут по моей груди, маленький язычок лижет мочку моего уха.Не зазнавайся,– сказал доктор Роуч. –Помни, кто ты на самом деле.И я не знал наверняка, кого он имеет в виду – меня, или Утреннюю маму, или Синтию, или кого-то совсем другого, и я услышал, как его машина проползла мимо окна, и увидел, как серебристый ягуар на капоте вырастает в натуральную величину и поднимается на дыбы, готовый к прыжку. Мои братья приходили и уходили, рассказывая мне о периоде упадка Рима: как женщины носили китайские шелка и индийские бриллианты, жемчуга и рубины, как персики и абрикосы доставляли к ним на стол за огромные деньги, как национальный характер начал разлагаться, – и впервые в жизни я не мог отличить Уильяма от Лоуренса. Кто-то из них ткнул в меня рогом, который я нашел на прогулке.Ничего не чувствует, – сказал он. Пойду пройдусь, –сказал другой. –Может быть, вернусь не скоро.А потом его унесла метель.

* * *

Постепенно мир вернулся ко мне, а я к нему. Когда я окреп настолько, что мог стоять на ногах, Утренняя мама налила мне чудесную теплую ванну. Когда я в последний раз мылся, по-настоящему мылся? Я помнил, как матери откидывали одеяло, расстегивали мою пижаму, обтирали меня с головы до пят влажным полотенцем, но теперь мне не терпелось окунуться в воду, шелковистую и глубокую.

– Держись за меня, – сказала Утренняя мама, когда я опустил одну ногу в ванну. – Ты все еще очень слабый. Вот так. Теперь вторую. И садимся.

Мои ноги под водой казались такими бледными и тощими, ступни – костлявее обычного. Несколько секунд я сидел неподвижно, пока не убедился, что голова не кружится.

– Ночная мама говорила, что ты, возможно, однажды нас перепутала, – сказал я. – Когда мы были совсем маленькими, еще до того, как запомнили свои имена. Ты собиралась нас искупать в порядке очередности, но тут Лоуренс ударился головой, а мы с Уильямом так вертелись, что могли поменяться местами.

– В последнее время Ночная мама говорит очень странные вещи. – Она натерла мочалку бледно-зеленым мылом и стала мыть мне спину. – В любом случае, хорошо, что тебе стало лучше, потому что министр хочет в ближайшее время прислать съемочную группу, чтобы снять про вас фильм.

– Съемочную команду? Чтобы снять фильм?

– Да, и найти вам семьи. – Утренняя мама смыла пену с моей спины. – А ведь маленькими вы любили мыться. Вы смеялись и брызгались, я в итоге была вся насквозь мокрая, но я не возражала.

Она подняла мою руку, чтобы потереть ее, и рука ощущалась неповоротливой и тяжелой, не совсем моей.

– Буль-буль-буль, карасики. Как будто я снова купаю своего малыша.

– Я помню, – сказал я. – Ты напевала нам эту песенку.

– Правда? Какой ты умный мальчик – вы ведь тогда были совсем крошками. И что там дальше?

– Буль-буль-буль, карасики, моемся мы в тазике, рядом лягушата, рыбки и утята.

Она рассмеялась и сказала, что да, да, именно так.

Забавно, какие воспоминания иногда всплывают в голове.

* * *

Лоуренс сказал, что мне стало лучше, потому что лекарство подействовало на Заразу, а Уильям, который больше не мог спускать таблетки в унитаз, сказал, что мне стало лучше, потому что теперь мне опять дают по одной штуке в день. Я не знал, чему верить. Я хотел поговорить с Ночной мамой, спросить ее о таблетках, о бумажке, вложенной мне в руку, когда я болел, – я так и не смог ее потом найти – и о том, что она имела в виду подМаргейт – это не Маргейт. Но я не видел ее с тех пор, как выздоровел, ее смена начиналась в девять вечера, как только выключали свет, и, хотя бессонница вернулась, я не осмеливался прокрасться в верхнюю гостиную, чтобы посидеть с ней, пока она читает мне “Улисса”. Я даже не осмеливался ходить туда в свободное время, чтобы почитать книгу самому, как бы мне этого ни хотелось.Один неверный шаг – и все, – сказала она, и я слышал отчаяние в ее голосе.

Уильям и Лоуренс только посмеялись надо мной, когда я рассказал им о ее странном визите.

– Проделки мозга, вот и все, – сказал Лоуренс.

– Винсент рехнулся! – Уильям прыгал вокруг и кривлялся. – Он чокнутый! Он псих!

– Да нет же, – пытался возразить я, но он ухмыльнулся и придвинулся так близко, что его лицо перед моим носом расплылось.

– Чокнутый! Псих! – заорал он.

– Ты думал, что игровая сделана из колючих кубиков, – напомнил мне Лоуренс.

Тут мои братья

Однажды, собираясь бросить свою грязную одежду в бельевую трубу, я услышал голоса Утренней и Дневной мам, доносившиеся из узкой шахты.

– Ему очень повезло, – говорила Утренняя мама.

– Повезло? – спросила Дневная мама. – Серьезно?

– Конечно. Если представить альтернативный вариант.

На следующий день Утренняя мама сказала, что, по ее мнению, я достаточно окреп, чтобы пойти с ней в деревню.

– Мне нужно вернуться задолго до приезда доктора Роуча, и мне бы не помешала лишняя пара рук.

Мы шли по дороге вдоль живой изгороди, размахивая авоськами. Яблоня-дичок сияла бледно-желтыми плодами, словно пустота в сердцевине ствола никак ей не мешала, а перед нами паслись три гнедых пони, и кобыла кормила своего жеребенка. Я собирал спелые ягоды ежевики, а Утренняя мама не возражала и даже не советовала мне быть осторожным, чтобы не поцарапаться и не испачкать рубашку. Когда мы пересекали каменный мост, я увидел форель, которая сновала туда-сюда среди водорослей, колыхавшихся в реке, как зеленые волосы. Приятно было выйти на улицу в конце лета, и я почувствовал, как все, что мне мерещилось во время болезни, растворяется в свежем ярком воздухе.

– Я схожу за продуктами, а ты купи хлеб, – сказала Утренняя мама, протягивая мне горсть монет. – Этого должно хватить. Встретимся снаружи.

Я остановился у витрины, чтобы понаблюдать за маленьким булочником, который стоял среди пирогов. Он постучал ложечкой по стеклу и кивнул головой:да, да, заходи и покупай.Внутри меня окутал запах дрожжей и сахара, и рот наполнился слюной при виде фруктовых пирогов, корзиночек с джемом и крученых булочек “Челси”.

– Смотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул мистер Уэбб. – Я бы хотел пожать вам руку, молодой человек.

– Что я такого сделал? – спросил я.

– Он хочет знать, что он сделал! Ты всего лишь спас жизнь моему внуку.

Я совершенно ничего не понимал.

– Вы меня, наверное, с кем-то перепутали.

– Ничего я не перепутал. Ты герой, вот кто ты такой. Ты и твои братья.

Он вышел из-за прилавка и, схватив меня за руку, потряс ее так сильно, что все мое тело содрогнулось.

– Бедняжке напророчили в лучшем случае несколько месяцев. Опухоль размером с мячик для гольфа, не меньше, уже и в позвоночник пошла. Оперировать нельзя. Но потом в курс химиотерапии добавили новый препарат, и сработало. Ужасные побочные эффекты – тошнило его зверски, и несколько дней он даже встать не мог из-за головокружения, но сработало. И все благодаря тебе.

– Извините, но я правда не понимаю, о чем вы.

– Ну как же? – Он растерянно нахмурился. – Испытания лекарств. Тыдолжензнать. Ты и твои братья – и все такие, как ты. Да вы заслуживаете рыцарского звания, про Аластера Роуча уже молчу.

– Испытания лекарств?

Воздух в булочной давил на меня, как сырое тесто, липкое и густое.

– Ой, – сказал он. – Я увлекся. Ляпнул лишнего. Они думают, что вы взбеситесь и устроите резню, если узнаете, – ну разве не чушь? Но ты правда даже не подозревал?

И тут я понял: что-то не так, катастрофически не так.

Я заставил себя улыбнуться.

– Я рад, что вашему внуку лучше. Можно мне фермерский белый и круглый цельнозерновой?

– Все что угодно, за счет заведения! – Насвистывая, он открыл бумажный пакет. – А как насчет чего-нибудь в обратную дорогу? Эклсская слойка? Слойка с яблоками?

– Нет, спасибо, – сказал я.

– Да брось. Бери. Мне будет очень приятно.

Мне нужно было уйти оттуда. Я ткнул в слойки с яблоками:

– Тогда что-нибудь из этого, спасибо.

– Секундочку. Ужасно жаль, что вас закрывают. Преступление, вот что это такое.

Я видел, что Утренняя мама ждет меня за дверью. Я сунул деньги, которые она мне дала, обратно в карман и бросился к ней.

– Отлично, идем, – сказала она. – Нам нужно поторопиться. Ты как себя чувствуешь?

– Все в порядке, – ответил я.

– Ты какой-то бледный.

– Все в порядке.

– Что там? – спросила она, указывая на мой лишний пакет.

– Он угостил меня слойкой с яблоками.

– Добрый человек. Хотя и немного странноватый.

– Да, – сказал я. – Сегодня он был в хорошем настроении, потому что его маленький внук поправился.

– Вот как. – Утренняя мама отвернулась и заглянула в витрину магазина одежды.

– Он совсем выздоровел.

– Какие замечательные новости.

– Да.

Наши отражения скользили по манекенам, по бесстрастным женщинам с нарисованными волосами и негнущимися конечностями. Я достал из пакета слойку и откусил кусочек. Она была безвкусная и вставала комом в горле, но я продолжал жевать, пока не доел до конца.

* * *

Я механически ответил на стандартные вопросы доктора Роуча: да, я чувствую себя нормально, нет, у меня больше нет тревожных симптомов, да, я делаю утреннюю зарядку и сохраняю правильный настрой. Синтия вбежала в оружейную и прижалась к моей ноге, глядя на меня голодными глазами, а я как раз вертел в руках миндальное пирожное с кокосом, которое не хотел есть, поэтому скормил ей кусочек.

– Вот бесстыдница! Да-да, еще какая! – сказал доктор Роуч.

Выключили свет, в доме воцарилась тишина, и только после этого я решился рассказать братьям о мистере Уэббе. Его слова звучали странно, когда я повторял их в темноте, и я даже подумал, что Уильям и Лоуренс заснули, потому что ни один не проронил ни слова.

– И что это вообще значит? – наконец спросил Уильям.

– Я не вполне понимаю, – сказал я. – А вы что думаете?

Они не знали.

В течение следующих двух дней мы обсуждали это при любой возможности, вполголоса переговариваясь за утренней зарядкой, перешептываясь за едой.

– Что вы замышляете, а? – с улыбкой спросила Дневная мама. – Что вы там затеяли?

Мы улыбнулись в ответ, но не перестали пытаться понять, в чем дело. В “Книге знаний”, в разделе “Наука и искусство врачевания”, я нашел краткое упоминание об испытаниях лекарств:Работая вместе со своими партнерами по Гетеборгскому договору, британские ученые находятся на переднем крае современных

И тогда я наконец понял, что мы здоровы, что мы никогда и не были больны. Джейн была права: лекарство не помогает, от него становится плохо. Нет никакой Заразы. Мы – лабораторные крысы. Нас приносят в жертву.

– Они обманывали нас все эти годы? – спросил Уильям, когда мы лежали в своих кроватях. – Наши матери? Доктор Роуч?

– Все, – сказал я.

– Может быть, наши матери не знают, – возразил Лоуренс.

– Все знают, – ответил я.

– А как же Зараза?

– Нет никакой Заразы.

Они помолчали, осмысляя.

– Значит, те мальчики, которые умерли… – начал Уильям.

– Лекарство, – сказал я.

– Не Зараза?

– Заразы не существует.

– Значит… значит, мы герои?

– Так считает мистер Уэбб.

– Тогда почему все в деревне смотрят на нас как на уродов?

– Угрызения совести, – сказал Уильям.

Мы вздрогнули, когда дверь открылась. Это была Ночная мама.

– Пора успокоиться, мальчики. Хватит болтать.

Она подошла и поправила одеяло Лоуренса, провела рукой по щеке Уильяма. Мы видели, как блестят ее черепаховые гребни в свете, падающем из коридора, как сверкают мелкие белые зубы, когда она наклоняется к каждому из нас по очереди и напоминает, что сон необходим. Но что же нас смущало? Что было не так? Она выглядела как Ночная мама и говорила как Ночная мама. Та же улыбка в голосе, тот же тембр, темный и глубокий, как вода, шелестящий, как перья. На ней была одна из шелковых блузок Ночной мамы, и пахло от нее все тем же кремом для лица – свежим, прохладным, немного восковым.

Поцелуй.

Она выскользнула из комнаты в своих лакированных туфлях, и ее знакомый силуэт маячил в коридоре несколько мгновений, прежде чем она закрыла дверь.

Я не помню, кто заговорил первым. Возможно, Уильям, а возможно, и я.

– Это не Ночная мама.

Невнятный, как сон, шепот в тишине. Мы все об этом подумали. Мы моргали в темноте, такой густой, что хоть открывай глаза, хоть закрывай – ничего не менялось.

– И кто же это тогда?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю.

– Это не она.

– Не она.

Когда Утренняя мама разбудила нас, мы почти забыли об этой ночной ошибке, о странной подмене. Но, протирая глаза и потягиваясь под одеялами, мы начали вспоминать и поняли, что нам снились тревожные сны: матери в масках, поцелуи в лоб, окутывающие нас мраком, голос, повторяющийхватит болтать, хватит болтать, пока чья-то рука зажимала нам рты, лакированные туфли, которые ходили сами по себе и оставляли за собой следы из пепла. Но вместо этих снов мои братья пересказали самые обычные – те, что уже снились им раньше.

– Ну, Винсент, – сказала Утренняя мама, присаживаясь на край моей кровати и открывая Книгу, – что насчет тебя?

Она смотрела на меня сверху вниз, занеся ручку над страницей. Я покосился на Уильяма, и тот почти незаметно покачал головой.

– Как только будешь готов, – улыбнулась она.

Сон о туфлях вертелся у меня на языке, но почему-то я знал, что не должен этого говорить. Я сглотнул.

– Я прохожу под арками здания “Куин Мэри” в “Стране Грез”, – сказал я, – и оно превращается в настоящий корабль и уплывает. Я машу всем, кто наблюдает за мной с берега, пока их не скроет дым из труб.

И Утренняя мама написала:Я прохожу под арками здания “Куин Мэри” в “Стране Грез”…

Потом мы приняли таблетки, нисколько не чувствуя себя героями, а когда выбрались из постелей, прохладный воздух проник под наши пижамы, Утренняя мама раздвинула шторы, и в ее рыжеватых волосах заиграл свет. Мы увидели бледное небо, затянутый дымкой сад, зеркальный шар, мерцающий в папоротниках, как огромный глаз, – все было как всегда. Но мы знали, что все изменилось.

Одеваясь, мы разговаривали шепотом, хотя Утренняя мама уже спустилась вниз и не могла нас подслушать. Что вообще происходит? Сначала оплошность мистера Уэбба, а теперь история с Ночной мамой. Действительно ли ее подменили или она нам просто приснилась – эта новая мама, которая выглядела почти так же, как прежняя? А если она настоящая, то откуда она взялась? Мы попытались определить, что именно в ней показалось неправильным. Манера говорить? Одежда? Может, она была выше, чем обычно? Под босой ногой я почувствовал узел из полосатых лоскутков Филипа Коула.

– Я понял, когда она наклонилась надо мной, – сказал Лоуренс. – Ее лицо. Она выглядела старше.

Да, согласились мы, так и есть. Возможно, всего на пару лет, но она выглядела старше. Она ибыластарше.

– Другая мама, – сказал я.

– Другая мама, – повторили мои братья.

Наверное, решили мы, надо рискнуть и спросить обо всем у других мам, Утренней и Дневной, – про мистера Уэбба, про Ночную маму.

Но именно наши матери давали нам лекарства.

И обманывали нас все это время.

Так что, наверное, будет лучше, если министр найдет нам новые дома. Наверное, не стоит ни о чем спрашивать у матерей. Наверное, не стоит говорить им ни слова.

Часть вторая. Книга знаний

Министр по вопросам одиночества

– Как думаешь, какими были бы наши дети? – спросила она у мужа. На ужин они ели очень вкусный рыбный пирог, который он приготовил в начале месяца, поделил на порции и заморозил.

– Нашидети? – переспросил муж так, будто никогда об этом не задумывался, будто дети, их дети, – это абсолютно нелепая идея. После свадьбы они решили, что лучше ей сосредоточиться на карьере, и это явно принесло свои плоды.

– Да, наши дети, – повторила она, накалывая на вилку анчоус – секретный ингредиент, придающий блюду пикантности.

Конечно, сейчас этот этап позади, заводить детей уже поздно, но она никогда и не горевала об упущенной возможности. Она вспомнила ужас, который охватил ее год назад, когда вдруг появились определенные симптомы: задержка цикла, болезненность в груди, тошнота, набор веса. Тем утром она неподвижно сидела за своим столом, телефон трезвонил и трезвонил, а секретарша приносила бумаги на подпись, если, конечно, она сможет уделить минутку, если ее не затруднит. Министр – тогда она еще не была министром, только членом Теневого кабинета – сказала себе, что просто не может быть матерью. Как она может быть матерью? Это же кошмар. Ребенок почувствует, что его не ждали, и пойдет по наклонной: будет мучить соседских питомцев, воровать в магазинах зажигалки и денатурат и носить при себе складной нож, а дальше один шаг до

Когда она наконец записалась к врачу, тот ее успокоил – сказал, что это начало нового этапа в ее жизни. Как ни странно, симптомы было легко принять за беременность, и ее организм просто подшучивал над самим собой.

– Теневая беременность, если угодно, – сказал врач.

Она рассмеялась, потому что он хотел, чтобы она рассмеялась, но в течение нескольких месяцев после этого, при каждом обострении симптомов, она представляла внутри себя теневого ребенка: его ручки и ножки цвета чернил обретали форму, крошечные пальчики разжимались.

– Слава богу! – сказал муж, когда она объявила, что они все-таки не станут родителями в сорок с лишним лет.

– Да, – согласилась она. – Слава богу.

Теперь муж подцепил вилкой еще кусочек рыбного пирога, склонил голову набок и принялся жевать, обдумывая ее вопрос.

– Ну, думаю, что благодаря тебе они были бы маленького роста, а благодаря мне – рыжие. Бедолаги.

– Без музыкального слуха благодаря тебе и полуночники благодаря мне, – добавила она.

– Мелочные благодаря твоей матери, но хорошие стрелки благодаря моему отцу.

– У них были бы такие же забавные большие пальцы, как у тебя.

– И твое плохое зрение.

– И твое неумение свистеть.

– И твоя боязнь мышей.

– Омерзительные когти, – сказала она.

– У детей?

– У мышей. И длинные хвосты, похожие на червей.

– Я думал, нам нельзя говорить о мышах.

– Нам и нельзя.

– Ты именно этим сейчас и занимаешься.

– Ты сам о них заговорил.

Муж засмеялся.

– Они бы хотели, чтобы последнее слово всегда оставалось за ними. – Он наматывал на вилку нитку расплавленного сыра. – Дети. Не мыши.

– Смотри у меня.

Они все подробнее описывали воображаемых детей, пока эти призраки не заполнили всю столовую, толкаясь и пытаясь занять место за столом. Она отдала мужу последний кусочек своего пирога – в нее уже больше не лезло, – но, как только он поднес пирог ко рту, схватила его за запястье.

– Ты уж определись, – сказал он.

– Я увидела кость.

Вот она, острая белая игла, торчащая из лосося. Министр вытащила и показала ему то, чем он мог подавиться. Почувствовала, как сжалось ее собственное горло.

– Знаешь, они никому не нужны. Мальчики и девочки из “Сикомор”. У нас скопились сотни каталогов, готовых к отправке заинтересованным лицам, но они просто лежат и пылятся.

– И ты винишь людей за это? – спросил он. – После того, что произошло…

– Пожалуйста, не говори “во Фламборо”.

– …во Фламборо.

Она вздохнула.

– Тем больше оснований для перевода старших детей в нормальные дома, в семьи, а с самыми младшими можно возобновить испытания с нуля, уже в клинических условиях. Этот мальчик никогда бы так не отреагировал, если бы с самого начала знал, кто он такой.

– То есть причина их склонности к насилию – недостаток знаний? – спросил он. – Не генетическая наследственность?

– Во многих случаях – да. А также бесчеловечное обращение с ними.

– М-м, допустим. Но что это означает? Клинические условия?

– Ну, клиника, – сказала она. – Новая медицинская команда с новыми идеями, свежая кровь.

– Роучу это не понравится.

– Я думаю, в свете последних событий премьер-министр намерена кардинально изменить подход. Скрыть все происходящее от посторонних глаз. Участников разместят в оснащенных по последнему слову техники учреждениях, где они будут изолированы от общества. С надлежащей охраной.

– То есть это будет тюрьма.

– Клиника с охраной. И они с самого начала будут в полной мере осознавать свою роль. Безо всяких попыток замазать правду.

– И это, по-твоему, лучшее решение, чем приюты?

– Премьер-министр уверена, что да.

– А ты что думаешь?

– Это не в моей компетенции.

На самом деле она видела чертежи новых клиник: высокие окна, армированные стекла. Душные спальни с идеально заправленными кроватями.

– А оставшимся рассказали, кто они такие?

– На данном этапе – нет. Общественность, по большому счету, очень даже неплохо хранит тайну. Пресса тоже.

– Ну, все же знают о наказаниях. Боятся.

– Отчасти да, однако до прошлого года большинство даже не задумывалось о Проекте. Мы в целом представляли, что к чему, но вытеснили это из головы точно так же, как стараемся не погружаться в тонкости изготовления сосисок. В конце концов, Проект понемногу сворачивают уже десять лет, и только после того, как детей стали выпускать за территорию по разным поручениям, несколько человек прониклись неуместным чувством сострадания, захотели справедливости или бог знает чего еще.

– Так что, когда дети узнают, – сказал муж, – с большой долей вероятности вы получите еще один Фламборо.

– Сомневаюсь.Еслиони узнают – а многие, скорее всего, так и не узнают, – на тот момент они окажутся в любящей семье и больше не будут участвовать в испытаниях. Наша цель – ассимиляция. Возможно, они будут вспоминать о своем пребывании в приютах как о героических временах. Они внесли вклад в общее дело. Именно так мы посоветуем семьям преподносить правду, если она все-таки всплывет.

– И тем не менее они не обычные дети.

– Те, кто остался, совершенно нормальные. Послушные. Мы проявим сострадание, и это прибавит нам очков.

Муж коснулся тыльной стороны ее ладони.

– Меня беспокоит, что ты ездишь во все эти места. В приюты. В тюрьмы. Почему она не могла дать тебе какое-нибудь безопасное место – энергетика, транспорт или хотя бы Гетеборг? Это было бы неплохо. Мы могли бы летать в Берлин или Рим раз в две недели.

– Она хотела, чтобы вопросами одиночества занималась женщина. Она четко дала это понять.

– А всем остальным – мужчины, – пробормотал он.

– Это честь. Большая честь. (Юбка давила в талии.) Я думаю, – продолжала министр, разглаживая скатерть, – что у кого-то из детей возникли подозрения.

– В смысле?

– Винсент. Мальчик, который спрашивал о моей броши с камеей. – Министр не сказала:мальчик, который вырезал для меня камею из мыла.Она не показывала ее мужу, камея так и лежала в ее сумочке, источая сосновый аромат, когда она доставала помаду или кошелек. – Он слышал, будто от лекарств становится только хуже, а не лучше.

– От кого он это слышал?

– От одной из девочек из “Сикомор”, на Дне социализации.

– И ты только сейчас об этом говоришь? Тебе повезло, что он не оторвал брошь и не воткнул в тебя булавку!

– Он добрая душа.

– Душа? Душа?

– Я сказала ему, что девочка, скорее всего, просто пошутила, и он вроде бы согласился.

– Мне это не нравится. – Муж покачал головой. – Они непредсказуемые создания. Мне это совсем не нравится.

– Скоро все кончится. Как только им найдут новые дома, я больше не буду в этом участвовать.

– Вот только они никому не нужны.

– Мы расширяем кампанию. Пробуем телевидение.

– И как это поможет? Сильвия, они склонны

– О самых трудных детях уже позаботились, – возразила она. – А приюты – это пережиток ушедшей эпохи. Менее гуманной, менее просвещенной. Пришло время отправить их на свалку истории.

– Знаешь, ты говоришь в точности как она.

Министр покраснела.

– А воспитанники… не окажут сопротивления?

–Дети, – поправила она.

– Раньше ты говорила совсем иначе.

– Если бы ты познакомился с ними…

– Еще чего.

– Честно говоря, не думаю, что они хотят уезжать. Как и воспитатели.

– А кто бы хотел? Шикарная работа в загородном поместье, питание за казенный счет, пособие на одежду и развлечения…

– Пособия были отменены много лет назад.

– Но тем не менее жили они вполне неплохо.

– Возможно. В любом случае взрослыми я не занимаюсь – кампания по переселению на них не распространяется. Только на детей.

Министр расстегнула пуговицу на юбке. Так стало легче.

Винсент

На наш следующий День социализации Дневная мама задумала устроить пикник. Многие любят пикники в небольших компаниях, где есть и мужчины, и женщины, сказала она, и это даст нам возможность снова попрактиковаться в общении с юными леди, только на этот раз вне дома. По такому случаю она приготовит яйца по-шотландски. Разве не здорово? Она суетилась, доставая из пыльного шкафа корзинку для пикника, счищая с нее паутину и проветривая клетчатые дорожные пледы, на которых мы должны были сидеть. Как будто все было совершенно нормально. Как будто она не обманывала нас всю жизнь.

– Надо рассказать юным леди о мистере Уэббе, если представится возможность, – шепнул я братьям за завтраком. – Посмотрим, знают ли они что-нибудь об испытаниях лекарств.

День пикника выдался ясным, но не по сезону холодным, и мы порадовались, что у нас есть новые аранские свитеры. Мы расстелили клетчатые пледы у ручья, недалеко от дороги, ведущей в деревню. На юных леди были дутые куртки, которые, по нашему общему мнению, им совершенно не шли, куртки были похожи на стеганые одеяла с рукавами, и от их шуршания сводило зубы. Мы пытались не замечать его и вслушиваться в тихий шелест ольховых деревьев, напоминавший шум прибоя.

Я спросил, как прошло путешествие на автобусе, потому что с прошлого раза помнил, что юным леди оно понравилось, а спрашивать людей об их интересах вежливо и культурно.

– Одного мужчину вырвало в портфель, – сказала Джейн.

– Ого, – отозвался я.

– В его собственный портфель или в чужой? – спросил Уильям.

– В собственный, – ответила Диана. – И почистить было невозможно, поэтому он просто захлопнул портфель и держал его на коленях, пока мы не добрались до Эшбриджа.

Дневная мама, улыбаясь, разложила на пледе еду и расставила пластиковые тарелки. Она даже взяла солонки и перечницы, дырочки в крышках которых образовывали буквы “С” и “П”, чтобы не перепутать, и сложила бумажные салфетки в форме кувшинок, чтобы они выглядели элегантно. Она налила нам какао из красного термоса, но у наших чашек не было ручек и нам жгло пальцы – всем, кроме Уильяма, ему досталась крышка от термоса, что было нечестно. Мы с братьями сидели по-турецки, а юные леди, казалось, не знали, куда себя девать. Они ерзали и не находили себе места, и их дутые куртки шуршали.

– Вы можете сесть боком, – подсказала Дневная мама, перенесла вес на левое бедро, сжала свои крепкие ноги и отвела их вправо. – Я думаю, именно так принцесса Маргарет уселась бы на пикнике на тропическом острове Мюстик.

Мы наполнили тарелки и принялись за еду – мы проголодались, потому что пропустили обед, чтобы оставить в желудке место для пикника, а было уже почти два часа. Дневная мама взяла с собой слишком много еды, как будто другие дети, забытые дети, могли материализоваться прямо из леса.

Карен осмотрела свою тарелку и робко попробовала капустный салат:

– Я не уверена, что это гигиенично.

– Как хорошо, – сказала Дневная мама. – Мы чудесно проводим время, правда?

То ли из-за того, что мы были далеко от “Капитана Скотта” и других наших матерей, то ли просто подходившее к концу лето напомнило о том, что все меняется и стареет, но мы решились заговорить о Ночной маме.

Уильям начал первым:

– Мы, кажется, заметили кое-что странное.

– Да? – отозвалась Дневная мама и огляделась, будто могла увидеть это кое-что странное.

– Два дня назад, – сказал он. – Когда к нам пришла Ночная мама.

Мы с Лоуренсом кивнули, потому что Дневная мама не выглядела обеспокоенной или рассерженной. Почему мы не затронули эту тему раньше? Если уж на то пошло, почему мы не спросили о мистере Уэббе и испытаниях лекарств? Может, наши матери все-таки ни о чем не подозревают, может, они нас не обманывали? Нам хотелось в это верить. Наверняка у вас тоже есть вещи, в которые очень хочется верить.

– И что было странного в том, что к вам пришла Ночная мама? – невозмутимо спросила она.

– Она выглядела по-другому, – сказал Уильям.

– По-другому?

Теперь тон голоса Дневной мамы слегка изменился, но почти незаметно – посторонний человек не обратил бы внимания. Мне стало страшно, и Лоуренсу тоже. Мы попытались сменить тему – заговорили о прохладе, о том, насколько теплее в доме принцессы Маргарет на тропическом острове Мюстик, – но Дневная мама пристально смотрела на Уильяма, и мы знали, что она этого так не оставит.

– Что значит по-другому? – В ее голосе звучала настороженность. Угроза.

И Уильям, посмотрев ей прямо в глаза, ответил:

– Она старше.

Дневная мама замерла на долю секунды, потом рассмеялась и махнула рукой:

– Боже мой. За вами присматривать – та еще задача, тут у кого угодно появятся седые пряди. Я и сама чувствую себя лет на девяносто. – Она снова рассмеялась. – Но вы не должны заострять на этом внимание. Говорить о возрасте женщины – признак чего?

– Плохого воспитания, – сказали мы.

–Оченьплохого, – подтвердила она.

Вопрос был исчерпан: Ночная мама была все той же Ночной мамой, и мы просто ошиблись. Правда же?

Я подумал, не стоит ли нам, раз уж приехали юные леди, воспользоваться возможностью и расспросить их об испытаниях лекарств, но, несмотря на непринужденный тон Дневной мамы, настороженность и угроза все равно витали в воздухе. Мы с Лоуренсом обменялись взглядами и вернулись к еде. Мы подождем, пока останемся с юными леди наедине, и только тогда перескажем им слова мистера Уэбба.

Диана приберегала свое яйцо по-шотландски напоследок, но когда она его наконец откусила, яйца внутри не оказалось – сплошное мясо.

– Ах да, – сказала Дневная мама, – у меня осталось немного фарша, и я не хотела его выбрасывать.

Диана сказала, что

Карен первой заметила пони, которые осторожно ступали по опавшей листве, подбираясь к нам сзади. Она слабо вскрикнула – пони подкрались очень тихо.

– Ш-ш. – Дневная мама успокаивающе дотронулась до ее руки. – Ты их напугаешь.

–Яих напугаю?

– Чего они хотят? – прошептала Диана, отодвигаясь от края пледа.

– Просто здороваются, – сказала Дневная мама. – Проверяют, как наши дела.

– Они опасные? – пробормотала Карен, когда один из пони понюхал контейнер с капустным салатом и его бархатистая морда оказалась в нескольких дюймах от ее ноги.

– Это дикие животные, – сообщил Уильям.

– Они не дикие, – сказала Дневная мама. – Не в полном смысле этого слова. Но не надо трогать их, кормить или вставать между кобылой и жеребенком.

– Значит, они все-таки опасные, – подытожила Карен.

– Они кусаются, – заявил Уильям. – Вон тот может оторвать тебе руку. Затоптать до смерти.

Он указал на пони с белой звездочкой на лбу и с запутавшимся в гриве папоротником, пони щипал сочную зелень. Пони уставился на нас своими карамельными глазами.

– Он говорит глупости, – сказала Дневная мама. – Но все равно трогать их не надо.

Пони ходили вокруг нас, их было девять или десять, и свет играл на гнедых и рыжих шкурах. Мы чувствовали их тяжелую поступь, ее глухой стук, отдающийся в земле. Их мощное дыхание, дикую кровь. Минеральный запах вспаханной земли. Опавшие листья вспархивали из-под копыт, как мотыльки, а мы сидели очень тихо, чтобы не потревожить их. Через некоторое время пони подошли к берегу ручья попить. Казалось, они едва касаются воды, просто скользят губами по поверхности. Потом они перешли ручей и исчезли в лесу.

– Жеребят скоро заберут у матерей, – заметил Лоуренс.

Никто не ответил.

Джейн повертела в пальцах ольховый лист.

– Он в форме сердца, только перевернутого, – сказал я. – Острием к черенку.

– Я тоже читала “ЛОЗ – ОРЛ”, – ответила она. – Древесина ольхи не гниет, поэтому ее используют для фундаментов причалов и мостов.

– И для подошв деревянных башмаков, – прибавил я.

– Естественно.

– Давайте сходим на природоведческую прогулку? – предложил Уильям, и Дневная мама сказала, что, пожалуй, можно, но мы не должны уходить далеко. Она останется присмотреть за вещами, потому что здесь полно мошенников и не надо их лишний раз провоцировать.

– Вроде разбойников? – спросила Диана. – Или цыган?

– Или пиратов! – подхватила Карен.

Джейн усмехнулась:

– Мы что, в море? Мы только что отдраили палубу и убрали паруса?

Мы перебрались через ручей, балансируя на прогнившем бревне с растопыренными, словно оленьи рога, корнями, которое проминалось под ногами.

Карен схватила Уильяма за запястье и указала на покрытый мхом пограничный камень:

– Это надгробие?

– Это пограничный камень, – сказал он.

– Что такое пограничный камень?

– Он обозначает границу.

– Ты такой умный. Ты все знаешь.

Он пожал плечами.

Перед нами вырос черно-зеленый лес, и, оказавшись в тени деревьев, мы почувствовали, как резко похолодало. Юные леди застегнули свои дутые куртки до шеи. У корней буков и дубов мерцали крошечные грибные шляпки цвета слоновой кости, и это могли быть бледные поганки, а могли быть и лимонные мухоморы, но в любом случае нам запрещалось их трогать.

– Осторожнее, вдруг попадутся гадюки, – предупредил Лоуренс, и Карен взвизгнула.

– Он просто посоветовал быть осторожнее, – сказал Уильям. – Он не говорил, что здесьестьгадюки.

– Но они же могут здесь быть? – спросила Джейн.

– Кто его знает.

– Извините, – сказал Лоуренс. – Я не хотел никого напугать. Извините.

– Гадюки – самые опасные из всех ядовитых змей, – вставил я. – Большинство из них живородящие, и так появилась легенда, будто они проглатывают своих детенышей, когда им угрожает опасность.

– Идиот, – фыркнул Уильям.

Мы шли по холодному лесу, огибая заросли остролиста и ежевики. Мы знали, что нужно рассказать юным леди о мистере Уэббе и спросить, слышали ли они что-нибудь подобное, но никто из нас не хотел об этом говорить. Не хотел сообщать им, кто они на самом деле.

Карен не отходила от Уильяма ни на шаг и постоянно задавала ему вопросы.

– Тебе нравится солонина с горчицей?

– Ничего так.

– Мне очень нравится. Я бы ее каждый день ела, но у нас День солонины только раз в месяц. А у вас?

– Раз в месяц.

– Ты когда-нибудь видел ежонка?

– Нет.

– В будущем я заведу собаку. Я хочу сенбернара, потому что это самая преданная порода в мире. А ты хочешь сенбернара?

– Не знаю. Нет.

Карен подняла с земли веточку с несколькими листьями.

– Определи, что это такое, – сказала она, помахав веточкой перед его лицом и пощекотав его подбородок.

– Ветка.

Она рассмеялась – слишком громко.

– Это природоведческая прогулка, дурак! Мы должны определять флору и фауну. Стой, слышишь?

Мы прислушались – в кронах деревьев над нами щебетала птица.Ки-ки-ки-ки-ки!

Мы с Джейн уставились на ветки, но ничего не увидели.

Ки-ки-ки!– снова донеслось до нас.

Мы кружились на месте, вглядываясь в одно дерево за другим. Это было все равно что пытаться ткнуть в правильное место на купоне “Найди мяч”. Ставишь крестик здесь, крестик там, надеясь, что повезет.

Ки-ки-ки-ки-ки! Ки-ки-ки-ки-ки!

Теперь громче. Требовательнее.

– Что это? – спросила Карен Уильяма.

– Птица.

Карен снова рассмеялась. Встав на цыпочки, она хлопнула Уильяма по плечу и с криком “Осалила!” бросилась прочь.

Он смотрел ей вслед, о чем-то размышляя. Потом побежал за ней.

– Слава богу, – сказала Джейн. – Она сегодня просто невыносима.

– И я почти уверена, что это она съела последнее яйцо по-шотландски, – подхватила Диана.

Мы бродили по опавшей листве, и никто не мог придумать, о чем бы поговорить.Ки-ки-ки!– пронзительно и отчаянно звала птица.Ки-ки-ки-ки-ки!

– Кажется, это малый пестрый дятел, – сказал Лоуренс. – Довольно редкий вид. Они не поют, но издают характерные, иногда даже музыкальные крики.

– Настоящие птицы никогда не поют так, как в “Пете и волке”, – заметил я.

– Там же флейта. Вообще не птица.

– М-м.

– Что Уильям имел в виду насчет Ночной мамы? – спросила Диана.

– Нам показалось, что она другая, – попытался объяснить я, и мой голос опять зазвучал по-детски. – Что это не она.

– Как такое вообще возможно?

– Вы привыкли видеть ее в темноте, – сказала Джейн. – В зависимости от освещения люди могут выглядеть по-разному.

И это была правда.

Она сунула руку в карман своих коричневых вельветовых брюк и достала маленькую оранжевую упаковку – жевательную резинку. Мы и раньше видели такие в магазине мистера Кендрика на углу и во рту у деревенских девочек, но никогда не пробовали – наши матери говорили, что это вульгарно.

– Хочешь? – спросила Джейн, я протянул руку, и она выдавила мне на ладонь глянцевую белую подушечку, похожую на большую таблетку.

Лоуренс тоже взял.

– А что теперь? – спросил он.

– А теперь жуй, дурачок.

Твердая сахарная глазурь захрустела у меня на зубах, как стекло.

– Где ты это взяла?

– В магазине в нашей деревне.

– А вам такое можно?

– Нет.

– Как-то не очень сытно, – сказал Лоуренс.

Джейн закатила глаза:

– Ты ее проглотил, что ли?

– А что, не надо было?

– Этожевательнаярезинка, болван. Ты вообще выживешь, когда нас выпустят?

– Может, мы останемся в приютах навсегда, – пробормотал я. – На нас никто даже не клюнул.

– А как же семьи? – спросила Диана, и казалось, что она вот-вот расплачется. – Каталоги?

– Ой, вот только не напоминай ей, а то начнется, – сказала Джейн. – И кстати, я думала, вы хотите остаться.

– Мы передумали в свете открывшихся обстоятельств.

– Нас ведь все равно закроют, – вздохнул Лоуренс. – Этого требует британский налогоплательщик. Поэтому они приедут снимать кино про нас.

–Кино?– переспросила Джейн.

– Для телевидения, – пояснил я. – Чтобы привлечь семьи.

– А нас не снимают, – сказала Диана. – У вас, значит, будут семьи, а у нас никого не будет. Это нечестно.

Джейн сунула жвачку обратно в карман и сделала стойку на руках, прислонившись к дереву. Диана, шмыгая носом, ушла вперед, а Лоуренс поспешил за ней, уверяя, что многие семьи наверняка видели ее в каталоге, очень скоро они дадут о себе знать и, возможно, у нее даже будет выбор.

Вдалеке раздался пронзительный смех Карен.

Я сел рядом с Джейн, которая все еще стояла вниз головой, и кончик ее косы касался опавших листьев.

– Я пытался перестать пить лекарства, – сказал я. – После того, что ты говорила мне в прошлый раз. И Уильям тоже.

– Как это – перестать? Это невозможно.

– Я притворялся, что глотаю таблетки, а на самом деле держал их под языком.

– А, таблетки. Ну да, с таблетками должно сработать.

Ее лицо становилось все краснее: кровь устремилась к голове. Она выглядела как-то иначе, непохожей на себя.

– Я чувствовал себя… потрясающе.

– Я же говорила. – Она слегка переступила руками. Ногти впивались в землю.

– Ты сильная.

– Иногда, – сказала она. – Зависит от лекарства.

– Я думал, они вот-вот заметят, что мне стало лучше, и отправят меня в Маргейт.

Мне снова вспомнились неясные слова Ночной мамы:Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт, но потом вспомнились и слова Уильяма:Винсент рехнулся! Он чокнутый! Он псих!Я потряс головой, отгоняя эти мысли.

– Просто невероятно, насколько сильным я себя чувствовал, – продолжал я. – Неужели все так и живут? Я имею в виду, обычные люди?

– Может быть.

– Тебе, наверное, пора уже перестать. У тебя становится очень странное лицо.

– Я не даю крови вытекать. Из-за лекарств у меня часто кровотечения из носа.

– Но ты же не можешь все время ходить вверх ногами.

По-моему, она закатила глаза – это было сложно определить.

– Само собой. Но если часто тренироваться, я смогу приучить кровь оставаться во мне.

– А. Ладно.

Это звучало логично – тогда это прозвучало для меня логично. Видите, как мало мы понимали?

– Если ты такой сильный, подними. – Она указала подбородком на гигантскую упавшую ветку.

– Это длилось недолго, – сказал я. – Утренняя мама нашла мои таблетки.

– Ну, это было глупо с твоей стороны.

– Да уж.

– Никакого Маргейта.

– Угу.

Маргейт – это не Маргейт.

– И жирная черная метка в “Книге вины”.

– Да.

Я поежился, представив свое самое страшное преступление в жизни, описанное аккуратным почерком Утренней мамы.

– Теперь она заставляет каждый раз показывать, что у нас во рту.

– Вот и все, – сказала Джейн. – Ты все испортил.

– Похоже, что да.

– Почему ты больше не хочешь оставаться в приюте?

Я придвинулся поближе.

– Именно это я и хотел тебе рассказать. Внук мистера Уэбба выздоровел.

– Что? – спросила она. – Кто?

– Внук мистера Уэбба, булочника.

– А он тут при чем?

Я знал, что мои слова звучат абсурдно, но мне казалось, что выздоровление мальчика должно смягчить удар.

– На днях я был в булочной в деревне, и мистер Уэбб сказал, что его внуку стало лучше, хотя рак уже распространился очень далеко и они не могли оперировать, а я спас ему жизнь.

– Он двинутый, что ли?

– Нет-нет, ты слушай. Он сказал, что мы, дети из “Сикомор”, герои – из-за испытаний лекарств. На его внуке опробовали новый препарат, побочные эффекты были ужасные, и его зверски тошнило, но препарат помог. Мистер Уэбб сказал, мы заслуживаем посвящения в рыцари. И, наверное, увидел мое лицо, потому что тут же испугался – мол, не надо было ничего такого говорить. А потом дал мне слойку с яблоками за счет заведения.

Джейн молча опустила на землю одну ногу, потом другую. Стряхнула с ладоней грязь. Села рядом со мной. Я слышал ее дыхание, прерывистое и слишком частое, как будто она бежала.

– Испытания лекарств, – сказала она.

– Да.

– Что это значит?

Но я знал: она все поняла так же, как и я. Она смотрела на меня, ожидая, что я сейчас признаюсь, что все выдумал и просто дразню ее.

– Прости, – сказал я.

Она выковыривала грязь из-под ногтей.

– Эти люди… почему они так ужасно поступают с нами?

– Ради своих детей.

– Значит, наши матери все это время нас обманывали. И доктор Роуч обманывал.

– Видимо, да.

– А вдруг они не знают об испытаниях? Это же возможно?

– Сомневаюсь.

– А министр?

– Когда я передал ей твои слова, что от лекарства мы болеем, а не выздоравливаем, она ответила, что ты неудачно пошутила.

– Так, может быть, она не знает.

– Или знает.

– Надо просто у них спросить, – предложила Джейн. – Объяснить все как есть.

– Нет. – Я вспомнил, как изменилась в лице Дневная мама, когда Уильям спросил о Ночной маме. Вспомнил страх, подкативший к горлу. – Нет, так нельзя.

Джейн смотрела на меня несколько секунд, потом кивнула. Ее лицо медленно обрело свой обычный цвет. Мы сидели, слушая звуки леса – шелест птичьих крыльев, журчание воды, – и она протянула руку и вложила ее в мою, и я поцеловал ее в губы так

И вдруг мы услышали вдалеке другой звук – девчачий крик: “Нет! Прекрати!” Вопль, визг.

– Это Карен, – сказала Джейн, и мы вскочили на ноги.

Мы мчались по лесу, звали ее, искали ее следы, но она умолкла, и мы не понимали, где она. На небольшой поляне мы встретились с Лоуренсом и Дианой, которые тоже услышали крик, и все вчетвером мы стали метаться по кругу, вглядываясь в пустые промежутки между стволами и задирая голову к кронам, как будто Карен могла вскарабкаться на дерево, чтобы спастись.

– Может, на нее напала лошадь, – пробормотала Диана. – Мне не понравилось, как они нас обнюхивали.

– Или она просто споткнулась о корень и подвернула ногу, – предположил Лоуренс, но его голос звучал неуверенно, и никто из нас не воспринял его всерьез.

– А как же разбойники и цыгане? – спросила Диана.

Вполне вероятно, согласились мы, Дневная мама ведь предупреждала, что здесь слоняются мошенники. Хотя мы не видели, чтобы кто-нибудь прятался в лесу. Так что, возможно, она опять нас обманула.

– И она с Уильямом, – сказала Джейн. – Он за ней присмотрит.

– Да, – кивнул я, покосившись на Лоуренса. – Она с Уильямом.

– Ну вот, очень вовремя. – Джейн прижала ладони к лицу: у нее пошла кровь из носа. – Можешь достать мой платок? В переднем кармане.

Я сунул руку в карман ее мягких вельветовых брюк и нашарил платок под упаковкой жвачки. Он был сложен в аккуратный прямоугольник, поэтому я встряхнул его, прежде чем подать Джейн, и она села на землю, зажав нос, чтобы остановить кровотечение. А потом я направился в гущу леса один.

Лес теперь казался темнее и тише, и с каждым шагом я уходил от дома все дальше. Вдалеке всхлипывала птица.

Нет, не птица.

Я нашел ее распластанной у подножия огромного бука, на его замшелых корнях. Она закрыла глаза и слабо хныкала, тихо и монотонно, как младенец, который уже изнемогает от плача, но не может остановиться. Ее куртка валялась рядом, вывернутая наизнанку, с грязью на светлой подкладке. На щеке у нее тоже была грязь, а в том месте, где она прижималась лицом к земле, отпечатался узор. Пола ее блузки была разорвана, джемпер задран, а брюки спущены на бедра, в полумраке казавшиеся белыми, как шляпки бледных поганок.

– Карен? – позвал я, и она вздрогнула, увидев меня, и попыталась отползти.

– Нет, – пролепетала она, и сначала я подумал, будто она хочет убедить меня, что она не Карен, и это какая-то ерунда. – Нет, нет, нет! – повторила она, когда я приблизился, и я понял, что она боится меня. Боится кого-то, кто выглядит как я. Она судорожно вцепилась в брюки, пытаясь натянуть их трясущимися руками.

– Это Винсент, – сказал я. – Винсент.

Я протянул ей куртку, она выхватила ее и прикрылась, пока приводила одежду в порядок. Я отвернулся.

– Где он? – спросила она.

– Я не знаю.

Она осторожно поднялась на ноги.

– Тебе больно?

– Не прикасайся ко мне.

– Это были грабители? Цыгане?

– Что?

– Значит, пони?

Она издала звук, который не был похож ни на смех, ни на рыдание – скорее на нечто среднее.

– Ты знаешь, кто это был. – Ее руки так сильно дрожали, что она с трудом могла заправить разорванную блузку. – Тызнаешь.

Я знал.

И я вспомнил, что сказала мне Ночная мама, когда я был в бреду.Вы должны вести себя безупречно, один неверный шаг – и все. В ее голосе звучало отчаяние.

Деревья смыкались вокруг, я несся по подземной реке в “Стране Грез”, и течение увлекало меня в Пещеру контрабандистов, в Венецианскую пещеру, в Ледяную – а потом к морю.

– Пожалуйста, не говори никому. Я уверен, он не хотел сделать тебе больно. Иногда его заносит. Это была просто ошибка.

– Не похоже на ошибку.

Один неверный шаг – и все.

– Пожалуйста, Карен, – сказал я. – Я… я боюсь, если об этом узнают, случится что-то плохое.

– Как это – “что-то плохое”?

– Я точно не знаю. Но Уильяму не поздоровится. – Я облизнул губы и прибавил: – И тебе тоже.

– Мне?

– Конечно. Ты же пошла с ним одна. Ты его дразнила. Выводила из себя. Мы все это видели.

Она покраснела до корней волос.

– Я думала, что нравлюсь ему, – пробормотала она.

– Конечно, нравишься.

Ложь.

– Он много говорил о тебе после первого Дня социализации.

Еще одна ложь.

– Как я уже сказал, его просто иногда заносит.

Она нахмурилась. Застегнула куртку. Пошла за мной обратно на поляну.

Уильям ждал нас, прислонившись к дереву и засунув руки в карманы.

– С тобой все в порядке? – Джейн и Диана подбежали к Карен, трогали ее за руку, гладили по волосам.

– Все хорошо, – отозвалась та.

– Она просто немного заблудилась, – сказал я, и Карен кивнула:

– Да.

Под носом у Джейн засохла кровь.

– Лучше расскажите ей о мистере Уэббе, – посоветовал Уильям. – Чтобы все знали.

– Диане я уже рассказала, – сообщила мне Джейн.

– Но я не верю, – заявила Диана.

– Кто такой мистер Уэбб? – спросила Карен.

И я повторил свою историю – о визите в булочную, о выздоровлении его внука. О том, как он проговорился насчет испытаний лекарств. О слойке с яблоками в подарок.

Карен тоже не поверила.

– Мы спрашивали у матерей, почему из-за лекарств нам иногда становится хуже. Они объяснили, что Зараза сопротивляется лекарствам, а организм в ответ борется с ней.

– И ты думаешь, это правда? – сказал Уильям.

Карен пожала плечами. Она не смотрела на него.

– Я думаю, нет, – ответила Джейн. – Но обычно нам дают микстуры, делают уколы или ставят капельницы. Их не спрячешь под язык, так что проверить не получится.

– Давайте сходим и спросим мистера Уэбба, – предложил Уильям. – Деревня недалеко. Он нас всех угостит слойками с яблоками.

– Это разве природоведческая прогулка? – возразил Лоуренс. – Предполагалось, что мы будем на природе.

– Яблоки – это фрукты, – парировал Уильям.

– Дневная мама будет беспокоиться, если нас не будет слишком долго, – сказал я.

– Это недалеко, – настаивал Уильям.

И мы отправились в путь, остановившись по дороге, чтобы подобрать черный желудь и интересный желто-зеленый лист, наполовину живой и наполовину мертвый, потому что нам нужно было что-то показать в качестве природоведческих находок.

– Может, нам попадется росянка, – сказал Уильям.

– Что попадется? – переспросила Диана.

– Росянка. Плотоядное растение. Смотри, чтобы пальцы не откусила.

– Врешь ты все.

– Хрум-хрум.

– У нас действительно растут росянки, – заметил Лоуренс, – но только не в лесу. Нужно поискать на пустошах, там болотистая местность.

– Нет уж, спасибо, – сказала Диана.

– Ты насекомое? – спросил Уильям.

– Что? Конечно, нет.

– Ты уверена?

– Я человеческая девочка.

– Тогда ты в безопасности. Такое они не едят.

Уильям был прав – вскоре мы вышли из леса и увидели каменный мост через реку, церковь со шпилем, возвышавшуюся над красными крышами, и часы с синими циферблатами, которые показывали четыре разных времени. Вот и главная улица: закусочная, откуда восхитительно пахнет жареным, и магазин на углу, где счастливчиков ждут зарытые в солому счастливые пакетики. Вот и телефонная будка ярко-красного цвета, а внутри – листок с номерами, по которым надо звонить в экстренных случаях, и телефон, пропахший потом и сигаретным дымом. Однажды я поднял трубку и поднес к уху. Притворился, что разговариваю с кем-то.

Из закусочной вышли две девочки, прижимая к груди газетные свертки, и чуть не врезались в нас. Мы знали этих девочек – в смысле, знали в лицо, хотя никогда не оказывались к ним так близко. Они взвизгнули и стали толкать друг друга локтем, пытаясь обойти нас, и одна из них что-то прошептала другой на ухо.

– Давай! – сказала первая, но ее подружка покачала головой:

– Нет, ты!

– А тебе слабо?

Вторая оглянулась посмотреть, не наблюдает ли кто за ней, потом схватила меня за запястье и сильно ущипнула. Я так растерялся, что даже не отреагировал, не сказал ни слова, а первая девочка посмотрела на вторую:

– Видишь? Я же говорила.

Они захихикали и бросились прочь: кружевные белые гольфы до колен, блестящие волосы развеваются на бегу.

Я вспомнил мальчика, который уронил книгу, – мальчика, который пнул меня в ногу, потом ударил в живот и поразился, что я не чувствую боли. В глубине души я мечтал понять, что же видели в нас деревенские дети, чтобы так с нами обращаться, – да, мне искренне хотелось знать, кто мы такие. Но в тот день я чувствовал нечто иное, ведь с нами были юные леди. Разве мы не просто компания мальчиков и девочек? Разве мы не такие же, как обычные люди?

Женщина, гулявшая с рыжим сеттером, отошла в сторону, чтобы пропустить нас, и пригляделась к юным леди, словно пытаясь их припомнить, – но они, конечно, никогда раньше не бывали в Эшбридже. Диана потянулась погладить собаку, и как только Лоуренс начал объяснять ей, что не стоит этого делать, женщина дернула за поводок:

– Она не любит чужих.

Мы пошли дальше, и я сказал:

– Иногда сюда забредают пони. Я видел, как они прогуливаются по улице, как будто за покупками вышли.

Диана заявила, что это маловероятно и я все выдумал, как выдумал историю о мистере Уэббе, но Лоуренс и Уильям подтвердили: это правда, пони часто приходят в деревню, и все знают, что с ними нужно быть осторожными.

И вот в конце улицы показалась булочная, в витрине которой были выставлены кексы с лимонной глазурью и рулеты, бисквитные торты и дрожжевые полоски, а среди лотков с выпечкой стоял механический человечек в белом колпаке и фартуке, постукивая ложкой по стеклу.

За прилавком оказался незнакомый мне краснощекий мужчина. Он перевел взгляд с Уильяма на Лоуренса, потом на меня и снова на Уильяма с тем растерянным и смущенным выражением, какое мы часто наблюдали у деревенских.

– Что вам?

– Мы хотели бы увидеть мистера Уэбба, если можно, – сказал я, стараясь не забывать о хороших манерах.

– Здесь такого нет.

– Но он же хозяин. Это его булочная.

Мужчина покачал головой.

– Я же говорила, что он все выдумал, – пробормотала Диана.

Я слышал, как маленький булочник в витрине постукивает ложкой по стеклу.

– Вы, наверное, здесь недавно, – отважился я попробовать еще раз. – Возможно, вы с ним не знакомы. Он высокий и плечистый, у него волнистые седые волосы и огромные ладони, чтобы замешивать тесто.

– У нас для замешивания аппарат.

– Он сказал, что мы герои, – продолжал я, осознавая, что тараторю слишком громко и слишком быстро. – Он хотел пожать мне руку. Из-за испытаний лекарств… из-за его маленького внука.

– Кажется, у твоего брата не все в порядке с головой, – обратился краснощекий мужчина к Уильяму. – Отведи-ка его домой, будь другом. Пока не случилось неприятностей.

Из кухни вышла молодая женщина – в халате, волосы спрятаны под сеточкой – и открыла шкафчик под стойкой. Она начала убирать пустые подносы: булочная закрывалась.

– Мисс? – позвал я. – Простите, мисс? Вы обслуживали меня раньше. Вы меня знаете. Мне нужно увидеть мистера Уэбба.

Она покосилась на меня и продолжала свою работу.

– Извините. Мистера Уэбба здесь больше нет. Он ушел на пенсию.

– Но буквально на днях он рассказал Винсенту об испытаниях лекарств, – сказал Лоуренс. – Видите ли, мы из “Капитана Скотта”. Мы… участники.

– Он угостил меня слойкой с яблоками за счет заведения, – добавил я с отчаянием. – В знак благодарности.

В открытую дверь я видел на кухне огромную стальную чашу с механическим манипулятором внутри.

– Мы ничего не раздаем бесплатно, – сказал мужчина.

Все это время маленький булочник постукивал по стеклу – ритмично, как будто сердце бьется.

* * *

– Я уже начала беспокоиться, куда вы запропастились. – Дневная мама улыбалась своей широкой теплой улыбкой, как человек, которому можно доверять. – Надеюсь, вы замечательно провели время? Что вы узнали о природе?

Мы показали ей черный желудь и вспомнили то, чему она нас учила, – что с точки зрения ботаники это орех, заключенный в чашечку из сросшихся прицветников. Мы рассказали о птице в лесу, и Диана изобразила ее крик:ки-ки-ки!Мы объяснили, что долго искали ее, потому что она явно была очень близко, но так и не смогли увидеть, и тем не менее Лоуренс определил, что это малый пестрый дятел – просто по звуку. А вот и интересный желто-зеленый лист – не совсем мертвый и не совсем живой. Мы сказали, что у корней буков и дубов видели маленькие белые грибы, и это могли быть бледные поганки, а могли быть и лимонные мухоморы, мы не знаем точно, но и те и другие ядовитые, так что мы их не трогали и близко к ним не подходили.

Карен молчала.

* * *

Утром, открыв дверцу бельевой трубы, я опять услышал Дневную маму, потом Утреннюю. Я подался вперед, погружаясь всем телом в темный узкий желоб, где пахло штукатуркой, влажными носками и отбеливателем.

– Что за жалоба? – спросила Дневная мама.

– Из “Эдит Сондерс”, – ответила Утренняя мама. – Они убеждены, что с одной из девочек что-то случилось.

– Чушь. Я все время была с ними.

– Они сказали, что ты отпустила их одних на природоведческую прогулку.

Пауза.

– Ну да, познавательная прогулка по лесу. В этом нет ничего

– Познавательнее некуда. Уильям напал на одну из них.

– Напал?

– Так утверждают в “Эдит Сондерс”.

– Не верю, что он мог так поступить.

– Серьезно? Не веришь?

Еще одна пауза.

– Но что они имеют в виду под словом “напал”?

– Они говорят… – Утренняя мама понизила голос, и я почти забрался в желоб, рискуя упасть. – Они говорят о соитии.

Я слышал это слово раньше – ячиталего раньше, в книге под названием “Улисс”, которую больше не мог найти, как ни искал.От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу!Тогда я ничего не понял, но в этой истории было много непонятных слов, и я просто купался в них, словно в волнах, как советовала Ночная мама.

–Соитие?– переспросила Дневная мама.

– Соитие. Копуляция, если угодно.

Чем больше они произносили это слово, тем меньше в нем было смысла, и в то же время я понимал, что оно должно быть очень важным.

– Бред какой-то. Откуда он вообще мог знать, что делать?

– Тело знает.

– Где доказательства?

– Порванная одежда. Грязь на ее куртке и на лице. Страх. И…

Дневная мама раздраженно фыркнула:

– Этому может быть любое объяснение.

– И доктор Роуч ее осмотрел.

Звук льющейся воды. Шуршание щетки, которой оттирают пятно.

– Она сказала, что Винсент знал обо всем и посоветовал ей молчать, – продолжала Утренняя мама, и я замер, дыша неестественно громко; сейчас я потеряю равновесие, упаду в желоб, как стопка грязных простыней, и выдам себя.

Я почувствовал, как наш мир закручивается по краям, словно отражение в зеркальном шаре: тот же самый, но уже не тот. Искаженный.

– Вообще, я хотела бы поговорить с доктором Роучем о девочках. Особенно об этой, с волосами мышиного цвета. Все неприятности начались с нее.

Я вспомнил тот день, когда Утренняя мама нашла мои спрятанные таблетки, – день, когда Уильям проговорился о Джейн.Она сказала ему, что от лекарства мы болеем.Утренняя мама повторила ее имя,Джейн, Джейн,словно припрятывая на будущее.

– А министерство настаивает на проведении еще одного Дня социализации. Понятия не имею, почему они думают, что общение с другими детьми из “Сикомор” подготовит их к жизни во внешнем мире.

Вода текла, а щетка все скребла и скребла.

– Если он действительно на нее напал, – сказала Дневная мама, – что он сделает – что сделаетлюбойиз них, – когда их выпустят?

– Вот именно, – отозвалась Утренняя мама. – Нам светит еще один Фламборо. Ты хоть представляешь, как это отразится на Проекте? На нас?

– Представляю.

– Доктор Роуч говорит, что мы должны продолжать как обычно – провести следующий День социализации, организовать съемки для телевидения, – но потом он обо всем позаботится.

– Позаботится?

– Да, позаботится. Министерству необязательно знать о нападении.

– А как же мы?

– О нас он тоже позаботится.

Они замолчали, и я осторожно выбрался из желоба. Тихо-тихо закрыл дверцу. Отнес грязную одежду обратно в спальню.

Позже в тот же день, когда Дневная мама снова ушла в деревню, а мы с братьями должны были перебрать содержимое холодильника и выбросить испорченные продукты, я прокрался в библиотеку и снял с полки шестой том “Книги знаний” (“СЕШ – ФУР”), но статьи о соитии в нем не нашлось. Тогда я решил попробовать иначе и взялся за четвертый том – “ИНА – ЛОЖ”. Я пролистал “Камуфляж” и “Клавикорды”, “Коал” и “Кооперативы”, пока не добрался до того места, где должна была быть страница 504. После “Координат” шел “Коран”, и я тихо произнес по буквам “К-О-П-У…”. Да, эта страница отсутствовала – из книги вырвали именно “Копуляцию”. То, что Уильям сделал с Карен.

* * *

На следующий день Утренняя мама организовала День садоводства, потому что в выходные приезжала съемочная группа, а сад пришел в такое запустение, что это было даже не смешно, все лето он рос как хотел, распускал свои буйные побеги и переливался через края грядок, а зеленые стекла в теплице треснули под напором растительности. Когда-то, много лет назад, у нас был садовник, который подстригал и формировал растения, следил за тем, чтобы трава была короткой и бархатистой, а розы обрезаны до почек, но нам пришлось расстаться с ним из соображений экономии. “Что еще они у нас отберут?” – воскликнула Утренняя мама с нехарактерной для нее эмоциональностью. Мы не ответили – мы не знали, что сказать. Мы решили, что она любила садовника, потому что однажды из окон верхнего этажа видели, как он подарил ей цветок камелии, и она, войдя в дом, закрыла глаза и с мечтательным видом вдохнула аромат, хотя камелия ничем не пахла. “Ты выйдешь замуж? – спросили мы. – И уйдешь от нас? Сколько у вас будет детей?” Она бросила камелию на кухонный стол, как будто та не имела никакого значения, и сказала: “Я не могу иметь детей. Вы – мои дети”. Но это было очень давно.

Вы можете подумать, что День садоводства – это что-то масштабное и сложное, но на самом деле нам с братьями просто выделили по собственному участку сада, где мы и работали. Лоуренсу надо было вскопать землю вокруг фруктовых деревьев и рассыпать сверху мульчу, но так, чтобы она не касалась стволов, иначе они будут гнить. Уильяму поручили очистить грядки с овощами: помидоры почернели от фитофторы, кабачки присыпало мучнистой росой. Мне достались папоротники: я рыхлил землю маленькими вилами и выдергивал сорняки, складывая их в неаккуратную кучу. Про себя я думал: кому это вообще надо? В любом случае приют вот-вот закроют, и телевизионщики могли бы просто не показывать неухоженные участки сада. Но когда Утренняя мама подошла проверить, как идут мои дела, она будто прочитала мои мысли, потому что сказала, что рада видеть наши старания, и мы ведь не хотим, чтобы нас сочли лентяями, правда же? Потому что это очень плохо отразится на репутации приютов и наших матерей. Нет, согласился я, мы этого не хотим.

– Умница, – сказала она и взъерошила мне волосы.

Я постарался, чтобы мое лицо ничего не выражало, но почувствовал, как страх снова подкатывает к горлу. Все два дня, прошедшие с тех пор, как Уильям спросил о Ночной маме, наши матери были с нами добры как никогда: разрешили нам съесть по две мармеладные челюсти от доктора Роуча и дали кубики замороженного лимонного сока в качестве леденцов. Я не знал, как к этому относиться – как относиться ко всем странностям, творившимся вокруг, – но задавать вопросы больше не осмеливался. Я был слишком напуган. Вы ведь понимаете.

После того как Утренняя мама ушла, я понял, что нечаянно отрубил

Газетный клочок пропитался маслом и местами стал прозрачным. Я поднял его за рваный край и разгладил на ладони. На нем было написано: “Кредит в размере £2000 всего за £10,37 в неделю”. БЕСПЛАТНОЕ СТРАХОВАНИЕ ЖИЗНИ. 10 ЛЕТ НА ВЫПЛАТУ. ПРОГРАММА ЗАЩИТЫ СЕМЬИ. Внизу пунктирной линией обозначалось место, где можно было написать свое имя и адрес.Да, я хочу узнать больше об обеспеченных кредитах от “Кредит План”.Маленькие ножницы резали купон по пунктирной линии, но это был всего лишь рисунок.

Потом я перевернул клочок.

И увидел фотографию маленького мальчика.

И хотя фотография была вверх ногами, а нижняя половина вообще отсутствовала, мне показалось, что я его узнал.

Серьезное лицо, пухлые губы, вьющиеся белокурые волосы и светлые глаза.

Кончиком пальца я принялся крутить фотографию, пока не повернул ее как надо.

На меня с ладони смотрел ребенок лет четырех – я сам.

Нэнси

Мать пекла торт – сдобный, плотный торт, как на Рождество, хотя было только начало августа. В течение нескольких недель она замачивала сухофрукты и ягоды в бренди, каждое утро вынимала миску из темного и прохладного кухонного шкафчика и перемешивала два вида изюма, смородину, вишню и яркие цукаты.

– Почему в этом году мы начинаем так рано?

Нэнси не раз задавала этот вопрос, но мать только улыбалась, помешивала и ставила миску обратно в шкафчик. И вот наконец-то наступил день готовки.

– Ипочемумы начинаем так рано? – спросила Нэнси, обводя карандашом форму на листе бумаги для выпечки – точнее, обводя целые три формы, потому что торт должен был состоять из трех ярусов.

– Ну, это же не рождественский торт.

– Тогда для чего он? Кто-то женится?

– Например, кто?

– Не знаю. – Нэнси начала резать по контуру, ведя ножницы с внутренней стороны от него, чтобы кружок поместился на дно формы. Бортики, с которыми было куда больше возни, она уже сделала – ей нравилось начинать с трудных задач, чтобы побыстрее с ними расправиться.

– Никто не женится, – сказала мать, взвешивая на кухонных весах сливочное масло, нарезая его кубиками и оставляя размягчаться на залитом солнце подоконнике. – Нет, у нас вечеринка.

– Вечеринка! – воскликнула Нэнси. У них никогда раньше не было вечеринок, хотя она о них мечтала. – Можно мне надеть платье цвета морской пены?

– Конечно. Мы же знаем, что оно тебе еще впору.

– Оно было мне узко.

– Этот фасон и задуман облегающим.

– А когда это будет? Скоро?

– В конце августа.

– Еще так долго!

– Ожидание того стоит.

– К тому времени я уже не влезу в платье.

– За месяц ты так сильно не вырастешь. И, пожалуй, я смогу выпустить швы.

Она взвесила темно-коричневый сахар мусковадо, добавила еще чуть-чуть, убрала несколько щепоток, пока стрелка не показала нужную цифру.

– А как же торт? Он не испортится?

– Фруктовый торт хранится вечно. Помнишь “Антикварные гастроли”?

Нэнси помнила. Кто-то из участников принес кусочек свадебного торта королевы Виктории – крошечный кубик, не больше фаланги пальца, упакованный в серебряную коробку со стеклянной крышкой, вроде гроба Белоснежки. Эксперт сказал, что торт до сих пор съедобный, хотя, конечно, он слишком ценен, чтобы его есть. О, конечно,конечно, – ответил владелец, и зрители закивали в знак согласия, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, и мечтая тоже иметь кусочек вечного торта.

– И сколько он стоил? – спросила Нэнси.

– Сто фунтов на аукционе. А если просто продавать – еще дороже.

– И его ни в коем случае нельзя есть?

– Не-а.

– Даже если будешь умирать с голоду?

Мать склонила голову набок:

– Это интересный вопрос.

Нэнси опустила бумажный кружок в форму – лег идеально.

– Так по какому поводу вечеринка? И кто придет?

На каждой вечеринке должны быть гости, Нэнси знала это из телевизора. Наконец-то,наконец-тоона сможет познакомиться с другими людьми – может быть, даже завести друзей. И эти друзья будут приглашать ее к себе домой, а она будет говорить: спасибо, приду, я как раз свободна.

– Мы отмечаем особенный день, – сказала мать. – В восемь утра в этот день мы станем свободными.

– Свободными? – переспросила Нэнси. – Свободными?

Но мать как раз складывала пополам полоску плотной коричневой бумаги и оборачивала форму снаружи, чтобы тесто пропекалось равномерно.

– Дай-ка мне свой палец, – сказала она, и Нэнси придержала веревку, пока мать туго завязывала ее.

Потом надо было как следует смешать сливочное масло с сахаром, чтобы масса стала светлой и пышной, добавить туда яйца одно за другим и постараться не перевзбить, так что как бы Нэнси ни хотелось побольше узнать о вечеринке и гостях, матери нужно было сосредоточиться и говорить она не могла. Нэнси достала специи – корицу, гвоздику, имбирь, мускатный орех, мацис – и набор металлических мерных ложечек, которые висели на кольце, как ключи, самая маленькая была в восемь раз меньше чайной ложки. Даже если использовать только одну ложечку из связки, мыть все равно приходилось все. Нэнси вспомнила крошечную открытку, написанную от руки и вложенную в коробочку с тортом королевы Виктории, там в уголках были нарисованы сердечки, а посередине выведено:

– Как думаешь, что произойдет, если я положу кусочек нашего торта под подушку?

– Зайка, не забывай, это не свадебный торт, – сказала мать, просеивая муку через сито. Она делала это уже дважды, и теперь мука ссыпалась в фарфоровую миску тончайшей пылью. – И я думаю, что ты, скорее всего, просто испачкаешь белье.

– Наверное, – согласилась Нэнси. – Но по какому поводу вечеринка? И кто придет?

– Покрути сережки, зайка.

– Больно.

– Все равно.

Нэнси поняла, что так больше ничего и не узнает о вечеринке. Возможно, это должно стать сюрпризом, возможно, к ним придет полным-полно гостей – сантехник Барри Седжвик и множество других людей, кого Нэнси представляла очень смутно. Она повернула маленькие стеклянные гвоздики, чтобы дырочки не зарастали.

* * *

Ее отец тоже был занят подготовкой к вечеринке. Он мастерил крошечные украшения для макета деревни: китайские фонарики с кусочками оранжевого целлофана внутри, чтобы они будто бы светились; бумажные цепочки, звенья которых он склеивал пинцетом под лупой; серпантин из гофрированной бумаги; гирлянды из сетчатых цветов на поездах и британские флаги на магазинах и домах. За работой он напевал себе под нос. Нэнси никогда не видела его таким счастливым.

Иногда эта деревня ей снилась. Она могла ходить по ней, так что либо деревня вырастала до размеров настоящей, либо Нэнси уменьшалась до размеров куклы. В окнах домов были настоящие стекла, и, открывая двери, она видела внутри настоящих людей, которые ужинали, чистили зубы, смотрели телевизор и укачивали младенцев. “Привет, Нэнси, – говорили они ей, когда она проходила по комнатам. – Погостишь у нас?” Девочка, похожая на участницу шоу “Джим поможет”, летавшую по воздуху, тоже была там и шептала Нэнси на ухо: “Останься. Не уходи. Побудь со мной”. Нэнси не могла остаться: часы с кукушкой, точно такие же, как в ее доме, начинали бить, а это означало, что пора уходить, но когда она открывала рот, чтобы поблагодарить хозяев за гостеприимство, слова не шли с языка. Она шла и шла дальше, пока не доходила до магазинов, где продавались новенькие платья и красные кожаные туфли, баночки с конфетами и полосками лакрицы, книжки-раскраски с картинками мороженого, самолетов и морских коньков, всевозможные зубные пасты и шампуни. “Тебе что-нибудь подсказать, Нэнси? – спрашивали продавцы. – Чем мы можем помочь?” И опять Нэнси была не в силах произнести ни слова и только качала головой: нет, они ничем не могут ей помочь. Она шла вдоль железнодорожных путей, махала пассажирам проезжавших мимо поездов и смотрела, как клубы пара складываются в определенные формы, в слова, которые не получалось расшифровать. Потом добиралась до ручья, и тот блестел водой, а не высохшим клеем, и менялся каждую секунду, а если спуститься к нему по мшистому берегу, можно было черпать воду ладонями и пить, пить без конца. Но к лесу она никогда не подходила.

После таких снов Нэнси долго не покидало ощущение, что она действительно была в деревне, что она ее знала. Разве ее дом не находится прямо за углом? Если бы она ушла от ручья, если бы не пыталась выпить его досуха – всю эту прохладную, шелковистую воду, – разве она не увидела бы своих родителей?

– А деревня настоящая? – спросила однажды Нэнси, когда рисовала для вечеринки британский флаг.

– В смысле? – удивился отец. – Конечно, настоящая, солнышко. Вот же она, перед тобой.

– Но это настоящее место? Оно существует в натуральную величину? Где-то там? – Она указала на окно гостиной.

– Нам не нужно беспокоиться о том, что там, – сказал он. – У нас и здесь есть все, что нам нужно.

Министр по вопросам одиночества

– Всего после нескольких месяцев пребывания у власти, – сказала премьер-министр, – новое консервативное правительство уже проводит реформы, в которых наша страна отчаянно нуждается. Мы выявили области неэффективности и избыточных трат, приступили к продаже муниципального жилья и закрываем приюты “Сикомор”. Мы сокращаем расходы в сфере образования и науки, а также будем разумнее финансировать программы в области транспорта, торговли и искусства.

Министр по вопросам одиночества сидела в первых рядах вместе с остальными членами кабинета и аплодировала. Как великолепна была премьер-министр в своем блейзере с золотыми пуговицами и в жемчугах! Ее голос звучал весомо и размеренно. Волосы были уложены в гладкую “ракушку”, которую, казалось, не под силу было растрепать никакому ветру.

– Британский народ жаждет сильного руководства, – сказала она. – Он хочет видеть у руля того, кто готов и способен принимать трудные решения. Кто выведет страну из катастрофического упадка. Кто позволит людям работать продуктивнее и получать более высокие зарплаты. Кто обеспечит безопасность на улицах. Хватит пустых обещаний – теперь мы, консерваторы, должны восстановить моральный дух нации, подорванный годами социализма. Именно поэтому мы начали восстанавливать нашу Территориальную армию и другие резервные силы. Именно поэтому мы сотрудничаем с нашими партнерами по Гетеборгскому договору в целях содействия свободной торговле. Пусть в Мюнхене едят наш черный пудинг, а в Милане – наш голубой “Стилтон”!

Снова аплодисменты. Премьер-министр подождала, пока они утихнут.

– Наконец, именно поэтому, следуя велению совести, мы проголосовали за возвращение смертной казни, и теперь немногочисленные особо опасные преступники, которые были приговорены незадолго до ее отмены, сполна заплатят за свои действия.

Бурные аплодисменты. Крики:правильно, правильно!

– Мы хотим, чтобы все наши граждане, даже дети, понимали разницу между добром и злом. Чтобы признали, что некоторые злодеяния в приличном обществе должны быть объявлены вне закона. Лично я всегда выступала за самые суровые меры наказания. Когда человек совершает ужасный поступок, варварский поступок, он теряет право на жизнь. Несколько осужденных, уже приговоренных к смертной казни, годами сидят в наших и без того переполненных тюрьмах. Мы не допустим, чтобы это продолжалось.

Бурные аплодисменты. Одобрительные возгласы. Весь зал вскочил на ноги.

* * *

Забота о заключенных тоже входила в обязанности министра, и она гордилась тем, что посетила несколько исправительных учреждений – тюрем открытого типа, где осужденные не сидели по камерам и могли в течение дня заниматься оплачиваемой работой – например, изготавливать окна или упаковывать сантехнические детали.

– Значит, вы раскладываете по коробкам трубы и… фланцы и так далее, да? – спросила она одну из групп заключенных.

– Ну да, – сказали они.

Некоторые работали на фермах, и эти фермы министр тоже посетила, осмотрела скот и сельскохозяйственные культуры.

– Помидоры? – обратилась она к заключенному, когда обходила огромную теплицу с пышной ботвой.

– Ну да, – сказал он.

– А это

– Поросенок.

Тот лежал на руках у мужчины совершенно спокойно.

Но “Стрэнджуэйс”… “Стрэнджуэйс” был тюрьмой совсем иного плана. Заключенные целыми днями распутывали бесконечные мотки почтового шпагата, если им повезло, а если нет, то сидели в своих камерах круглые сутки, кроме часа, выделенного на прогулку. Да, “Стрэнджуэйс” был другим, и Артур Пауэлл тоже был другим. С конца сороковых годов он замучил и убил по меньшей мере одиннадцать девочек из Уэст-Мидлендса, причем некоторым из них было всего десять лет, но до шестьдесят четвертого ему удавалось избегать ареста. Ирония судьбы: его приговорили к смерти, но вскоре после этого смертная казнь была отменена, и с тех пор он томился в камере. До настоящего момента.

– Как будешь голосовать? – спросил муж, когда премьер-министр объявила о голосовании по вопросу возвращения смертной казни.

– Я, конечно, за, – сказала она.

– Ты готова отправить людей на виселицу.

– Не только я.

И конечно, учитывая рост преступности, приведение смертного приговора в исполнение через пятнадцать лет ознаменовало бы триумф нового правительства. Пауэлл стал бы первым человеком, повешенным после возвращения смертной казни. Премьер-министр объявила, что это будет победа правосудия, но, что еще важнее, это будет победа семей жертв.

После этого объявления министр видела в новостях его выцветшую фотографию: высокий, довольно привлекательный мужчина с густой бородой, пышными белокурыми волосами и большими светлыми глазами, смотревшими будто бы прямо в камеру. Что-то в нем заставило министра затаить дыхание. И вот теперь он попросил свидания с ней, намекнув, что раскроет местонахождение жертвы, которая так и не была найдена, но только в том случае, если министр согласится встретиться с ним и выслушать его просьбу.

– Нет, – сказал муж, откидывая покрывало и забираясь в постель. – Я категорически против.

– Премьер-министр согласна, – возразила министр. – Только представь, если бы мы могли вернуть семье эту несчастную пропавшую девочку!

– Ну разве только то, что от нее осталось.

– Перестань.

– Но это правда. И ты можешь так и не найти ее тело. Родители будут напрасно надеяться.

Министр открыла Джеффри Арчера и принялась читать, но она уже почти добралась до середины, а Каин до сих пор не познакомился с Авелем – честно говоря, она не понимала, почему вокруг этой книги такая шумиха.

– Он все время будет находиться за стеклом и под охраной, – сказала она. – Это безопасно.

– Но почему он потребовалтебя?

Этого она не знала.

* * *

Выйдя из машины, она сразу ощутила близость пивоварни: в воздухе горьковато пахло дрожжами. Ветер гнал по склону улицы мусор. Мимо прошел коренастый мужчина с коренастым питбулем. Прямо перед ней, на пустынном склоне холма, высился “Стрэнджуэйс” – замок, крепость из красного кирпича, потемневшего от мелкого дождя, с полосами грязи на белой декоративной штукатурке. В нише над гигантскими арочными воротами встали на дыбы символы короны – золотой лев и серебряный единорог с проступившими от натуги под шкурой ребрами. Министр пригладила волосы, глубоко вдохнула, прошла через башенку охранника и оказалась во внутреннем дворе в форме звезды, где зловещим дымоходом возвышалась вентиляционная башня.

На Артуре Пауэлле была обычная тюремная рубашка в синюю полоску, брюки и куртка из джинсовой ткани. Он сидел очень прямо, не шевелясь, и кивнул министру через стекло, когда она села напротив. В помещении пахло сырыми пальто, дешевым мылом и жирным мясом. Несмотря на перегородку, казалось, что Пауэлл совсем близко. Разве он не может расколотить стекло, прежде чем охранник успеет ему помешать? Разве не может схватить зазубренный осколок и перерезать ей горло?

Прекрати, сказала она себе и положила свою новую жесткую сумочку на колени.

– Доброе утро, мистер Пауэлл, – улыбнулась она. – Я так понимаю, вы хотели меня видеть.

Она расслаблена, спокойна, это, в конце концов, ее работа, – но тут Пауэлл посмотрел прямо на нее, и при виде его светло-зеленых глаз и полных губ она мгновенно поняла, кто он такой. У нее вырвался прерывистый вздох. Улыбайся. Улыбайся же.

– Я слышал, что у меня есть дети, – сказал он.

И, конечно, если представить его без бороды и седины в волосах, не возникло бы никаких сомнений.

– Да? – Она постаралась, чтобы голос звучал бесстрастно.

– В одном из приютов “Сикомор”. Три мальчика-близнеца. Ходят такие слухи.

– Слухи ходят всякие.

Держаться расслабленно. Спокойно. Это ее работа.

Он ухмыльнулся. Он смотрел на нее так, что было ясно: она выдала себя.

– Вы с меня глаз не сводите, – сказал он.

Она тут же перевела взгляд на охранника за его спиной, на часы на стене, отсчитывающие свои черные минуты.

– Вы видите их во мне, правда же?

– Я бы так не сказала…

Но да, да, они были в его лице, в длинных пальцах с широкими подушечками, в волосах, которые уже начали седеть, но все еще оставались густыми и пышными. Мальчики, тройняшки, и их будущее – это он.

– Что ж, мистер Пауэлл. – Рука сама собой потянулась к броши с камеей, нащупывая цепочку. – Я не уверена, что мы можем называть их вашими детьми…

– Значит, онисуществуют, – перебил он.

Она открыла сумочку и притворилась, что ищет в ней что-то – возможно, ответ, способ опровергнуть то, что он уже знает. Пальцы наткнулись на камею из мыла, гладкую и прохладную. Бледно-зеленая девочка, пахнущая лесом.

– Я хочу встретиться с ними.

– Мистер Пауэлл, – начала она своим самым рассудительным тоном, – когда вас приговорили, вы потеряли определенные права, и мы…

– Яхочу встретитьсяс ними, – повторил он. – Это справедливо, разве нет?

Министр вздохнула.

– Дело в том, что в настоящее время мы пытаемся устроить мальчиков в семьи, и любое вмешательство в этот процесс…

– Они – моя плоть и кровь. Продолжение моего рода.

Министру отчаянно не хотелось думать о Винсенте и его братьях в таком ключе. Да, все знали о малоприятном происхождении детей из “Сикомор”, но вслух никто о таком не говорил, это был один из тех неприглядных фактов, на которых лучше не зацикливаться, вроде бомбардировок Гамбурга или откармливания телят на убой. Она поерзала на стуле. Поудобнее положила сумочку на колени. Его плоть и кровь, подумала она. Его плоть и кровь. Помимо воли в памяти всплыли его преступления. Он похищал темноволосых девочек по дороге в школу, отвозил в уединенный лес и насиловал. Отрезал им части тела. Иногда пальцы на руках и ногах, иногда и что похуже. Всегда языки, чтобы они не могли говорить. В конце он перерезал им горло и наблюдал, как они захлебываются кровью. Потом закапывал трупы.

– И почему мы должны удовлетворить вашу просьбу? – спросила министр.

– Нэнси Лидделл, – сказал он, и сладострастное движение его губ, произносящих это имя, было невыносимо.

Он так и не признался в убийстве Нэнси и ничем не выдал свою связь с ней, но всем было очевидно, кто виновник. В 1951 году она пропала по дороге в школу, а ее порванную форму нашли в лесу, неподалеку от свежевырытой ямы. В кармане обнаружилось нечто чудовищное: отрезанный язык, палец и мочка уха, и генетическая экспертиза подтвердила их принадлежность Нэнси. Жадная до сплетен публика оживилась: представьте, мол, каково было родителям видеть эти фрагменты! В ухе могла остаться дешевая сережка, на пальце наверняка была какая-нибудь родинка или шрам, а может, перед этим ужасным событием девочка накрасила ногти тем или иным лаком, потому что она любила прихорашиваться, вот не надо делать вид, что не любила, и это, вероятно, сыграло свою роль. Невыразимая, страшная потеря, бедные родители, у которых нет других детей, а теперь даже тела нет, чтобы похоронить, только безымянные кусочки дочери, засунутые, как грязные носовые платки, в ее собственный карман, – как тут не тронуться умом? Как жить дальше после такой трагедии? Полиция решила, что преступник унес тело в машину, услышав чье-то приближение, а это значит, что оно могло находиться где угодно – вообще где угодно. Министр вспомнила, как девочки пропадали одна за другой, когда она сама была маленькой, и мать показывала ей их фотографии в качестве предостережения.

– Смотри, Сильвия, – сказала она, тыча пальцем в первую страницу газеты, вышедшей, когда исчезла Нэнси.

Сильвия внимательно рассматривала широкую улыбку Нэнси. Атласный бант в ее волосах. Бриджи в клеточку. Она задумчиво провела пальцем по снимку в газете, словно надеясь перенять частичку великолепия Нэнси, но мать усмехнулась:

– Видишь, до чего довели ее все эти наряды и кокетство?

Лучше быть невзрачной. Безопаснее быть скромной.

– Но красивые бриджи, правда же? – Сильвия мечтала, что ей подарят такие на шестнадцатилетие.

– На ней – пожалуй, – сказала мать. – Но запомни, Сильвия, полной девочке укороченные брюки не пойдут.

И министр запомнила.

– Что Нэнси Лидделл? – спросила она.

Охранник за спиной Пауэлла смотрел прямо перед собой, но министр была уверена, что он впитывает каждое слово. Воздух казался наэлектризованным, тугим, будто перед грозой. Она не осмеливалась шевелиться, боясь, как бы что-нибудь не взорвалось.

– Я знаю, где она, – сказал Пауэлл. – Могу объяснить вам, где искать.

– Позвольте уточнить. Вы предлагаете ее останки в качестве… чего? Взятки?

– Это честная сделка. Вы приводите мне мальчиков, а потом я говорю вам, где она. Вот мои условия.

Лидделлы умоляли сообщить им эту информацию в течение многих месяцев после исчезновения Нэнси. Они смирились с гибелью дочери, твердили они, но хотят иметь возможность похоронить ее, и если у убийцы осталась хоть капля порядочности… Каждые несколько лет газеты печатали одну и ту же фотографию Нэнси в белой блузке и клетчатых бриджах, сидящей на траве, скрестив ноги, хотя семья уже давно замолчала – переехала в другой город, как писали газеты, чтобы начать все сначала. Когда Пауэлла наконец поймали, их уже не могли найти – они тоже исчезли. А кто бы на их месте остался?

Министр откинулась на спинку стула, размышляя над предложением Пауэлла. Есть ли у нее вообще такие полномочия? И как мальчики отреагируют на эту новость? Не проявят ли они и сами склонность к насилию? Фламборо, в конце концов… С другой стороны, если все пройдет благополучно, эта сделка станет ее настоящим триумфом, возможностью заявить о себе. Это шанс сделать доброе дело, подумала она.

– Я приведу к вам мальчиков после того, как вы сообщите о местонахождении останков и они будут успешно найдены.

Сможет ли она сама заявить об этом? По идее, поисками займутся полицейские, но и она, безусловно, сыграет важную роль во всей этой истории.

Пауэлл покачал головой, не сводя с нее пристального взгляда.

– Так не пойдет. Я вам не доверяю.

– Мистер Пауэлл… – начала министр и остановилась. В конце месяца его казнят, и после этого Нэнси уже никогда не вернуть. – Хорошо, – неожиданно для себя произнесла она и, повернувшись, увидела в стекле свое отражение, наложившееся на фигуру Пауэлла. Нет, она не невзрачная, а властная. Не полная, а сильная.

– И еще кое-что, – сказал он, глядя теперь не на министра, а на поцарапанный деревянный столик, на котором лежали его руки. – Мальчики… вы нашли для них дома? Приличные дома?

– Прием заявок продолжается.

– Значит, вы просматриваете их и выбираете самые лучшие семьи?

– Как я уже сказала, прием продолжается. – Она сделала паузу. – Мы должны дать людям достаточно времени на раздумья, учитывая, кто такие эти дети.

– А если их никто не захочет взять?

Его голос был почти не слышен сквозь стекло.

– Мы держим ситуацию под контролем, – ответила министр.

Однако Пауэлл был прав: что, если дети из “Сикомор” так никому и не будут нужны? Каталоги сделаны качественно, но от них мало толку, когда они свалены в кучу в кабинете секретаря.

Ей оставалось надеяться, что телевизионный репортаж все изменит. На мгновение она задумалась, не узнает ли кто-нибудь Пауэлла в мальчиках… Но нечеткие фотографии в газетах и съемки для телевидения показывали его в куда более взрослом возрасте и везде с бородой. Если не видеть его воочию и не знать мальчиков, об их связи невозможно было догадаться.

* * *

Дневная воспитательница подошла к воротам в очень странном наряде – сиреневом комплекте с кардиганом и длинной черной атласной юбке вроде тех, какие министр надевала на официальные мероприятия, где предполагались танцы. В волосы она вставила нечто засушенное, то ли гвоздику, то ли папоротник, и накрасила губы ржаво-красной помадой, вышедшей за контур в уголке рта.

Пока они ехали из Лондона, похолодало, поэтому телевизионщиков, которые готовились в саду, министр с мальчиками ждали в библиотеке. Она поморгала, чтобы выбросить из головы образ Пауэлла – его руки, его глаза. Да, мальчики похожи на него, но это не означает, что они станут такими же, как он. Не означает же?

Сегодня все трое казались более тихими, даже встревоженными.

– Страшновато вам, наверное? – сказала она.

– Почему нам должно быть страшновато? – спросил Винсент, и его глаза округлились.

– Потому что вас покажут по телевидению. Но на самом деле бояться нечего. Я делала это сотни раз.

Он кивнул:

– Мы и не боимся.

Она спросила, что они сейчас проходят, и они показали ей свои плакаты на тему британской промышленности: нарисованные цветными карандашами алюминиевые заводы,

– Это мое, – пояснил Винсент, стоящий в своей желтой рубашке так близко, что министр чувствовала сухой древесный запах его волос. – Видите, дымоход всасывает кучевые облака, и они спускаются по этим трубам в чехлы для матрасов, которые вроде колбасных оболочек, только сделаны не из кишок. Когда чехлы набьются доверху, их зашивают и проверяют, достаточно ли они мягкие. – Он указал на стопку матрасов в конце конвейерной ленты, на них прыгал схематично накаляканный мальчик. В огромной соседней комнате на новых пухлых матрасах спали десятки таких мальчиков.

– Работа мечты, – пробормотала министр. – Думаю, мне бы понравилось.

– Он получил двойку, – усмехнулся мальчик в красной рубашке, Уильям. Красное носил Уильям.

– Матрасы делаются по-другому, – заметил мальчик в зеленой рубашке – судя по всему, Лоуренс.

– А ты когда-нибудь был на фабрике матрасов? – спросил Винсент.

– Нет, – ответил Лоуренс.

– Так откуда ты знаешь?

– Я получил четверку, – заявил Уильям, – а Лоуренс – пятерку с минусом, хотя неправильно написал слово “алюминий”.

В его голосе слышалась насмешка.

– Так я же исправил ошибку. Нарисовал поверх нее мертвого ковбоя.

– Хорошая мысль, – сказала министр.

Уильям фыркнул:

– Пятерка с минусом! Какое отношение ковбои имеют к алюминию?

– А пряжки для ремней? – сказал Лоуренс.

– Алюминий мягкий, идиот! Твои пряжки пополам сложатся, как крышки от молока! Ты что, вообще ничего не знаешь?

– Утренняя мама решила, что мой плакат лучший, вот и все.

Их беспокойство, которое она заметила вначале, исчезло, как только они начали препираться. Они и в самом деле вели себя как обычные братья – обычные мальчики-подростки. Она надеялась, что камеры это поймают.

К тому времени, когда телевизионщики были готовы, стало еще холоднее, и больше всего на свете министру хотелось набрать ванну в своей голубой ванной комнате. Хотелось погрузиться в воду по шею, вдыхая пар. Услышать, как муж поднимается по лестнице с чашкой чая с молоком и парой печений с кремом. Он поставит все это рядом с горячим краном, она скажет, что не заслуживает его, и он согласится.

Интервьюером была молодая женщина, министр ее раньше не видела, явно кто-то из новеньких и жадных до работы, поскольку вся старая гвардия отказалась. Встав у красивой полянки с папоротником, она то и дело заправляла свои длинные каштановые волосы за уши, а потом снова перебрасывала их вперед.

– Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, – проговорила она, разминая губы и язык. – От топота копыт пыль по полю летит. – Потом оскалилась на звукорежиссера и спросила: – Есть помада на зубах? А крошки?

Министр заподозрила, что они спят вместе.

На этот раз не приходилось ожидать никаких каверзных вопросов, никаких ловушек. Инструкции были спущены сверху. Министр поправила воротник своего темно-синего блейзера и приказала себе расслабиться и отвечать с улыбкой. Она делает благородное дело, которое принесет настоящие плоды, оставит после себя настоящеенаследие. Она великодушна и добра. Она умеет смотреть в будущее.

– И что же побудило вас помочь оставшимся воспитанникам “Сикомор”? – спросила интервьюер.

– Я считаю, что каждый британский ребенок заслуживает равных возможностей, – сказала министр. – Я мечтаю увидеть, как они ассимилируются в обществе и станут частью семей. Пусть они ведут полноценную, плодотворную жизнь. Они как никто другой этого достойны.

Она видела, как мальчики, завороженные, стоят вне поля зрения камеры, почти не замечая, как дневная воспитательница расправляет им воротнички и приглаживает волосы. Они были такие красивые: зеленоглазые, с золотистой кожей и тонкими чертами, хотя время от времени ей мерещились в них мужчины, которыми они потом станут, и их взрослые фигуры – фигуры Пауэлла – маячили за контурами подростковых тел. Было странно говорить о них в их присутствии, когда все предыдущие обсуждения происходили очень далеко: в залах заседаний, в телестудиях, в палате общин, где дети существовали только в теории.

– И какой совет вы могли бы дать тем, кто рассматривает возможность приютить одного из этих детей, оказавшихся в трудном положении?

Ветерок прошелся по папоротникам, перекосив шифоновый бант на вороте блузки министра.

– Я бы сказала, что вы никогда не пожалеете о добром поступке, – ответила она, незаметно выравнивая бант. – У вас есть шанс изменить как жизнь ребенка, так и свою собственную. А если у вас есть вопросы, пожалуйста, свяжитесь с министерством – мы готовы развеять все опасения, и, как я уже сказала, мы отправим вам каталог в тот же день.

– Давайте теперь пригласим наших особых гостей, – сказала интервьюер, и, как они и репетировали, мальчики подошли к министру.

Неожиданно для себя она обнаружила, что по-матерински раскрывает им объятия, – точно так же это делала перед камерами премьер-министр – и хотя на лицах Лоуренса (в зеленой рубашке) и Уильяма (в красной рубашке) промелькнуло замешательство, Винсент шагнул вперед, и его братья тоже. Она протянула руку и сжала ладонь Винсента, будто знала его всю жизнь, и все трое встали вокруг нее, а она улыбалась и улыбалась. До чего ей было спокойно с ними, до чего непринужденно она себя чувствовала. Она была в полной безопасности.

– Ребята, не хотите ли поприветствовать Британию? – спросила интервьюер.

– Она вон там, – произнесла министр театральным шепотом, указывая на объектив камеры.

– Здравствуй, Британия, – сказали мальчики.

– Минутку… Мне кажется, ты Лоуренс, ты Винсент, а ты, должно быть, Уильям, – начала интервьюер, и они отрицательно покачали головой, но не проронили ни слова.

Министр звонко рассмеялась.

– Винсент, Уильям, Лоуренс?

Снова лишь отрицательные жесты.

– Боже мой, вы все такие красивые, что ваши новые родители наверняка будут довольны, кто бы им ни достался!

Министр почувствовала презрительное фырканье Уильяма, струйку его резкого выдоха у себя на затылке.

– И, как я слышала, вы можете похвастаться энциклопедическими познаниями, – продолжала интервьюер.

– Сейчас мы изучаем эволюцию мебели, – отозвался Лоуренс. – К моменту проведения Всемирной выставки 1851 года сформировался новый класс богачей, которые любили всевозможные украшательства. Предметы мебели, созданные по их требованиям, считаются самыми вульгарными за всю историю мебельного производства.

– До чего умные мальчики, – сказала министр. – Очень одаренные.

– Безусловно, – подтвердила интервьюер. – И только представьте – возможно, ваши будущие семьи сегодня вечером смотрят телевизор и решают, что хотят приютить вас в своем доме. Могу я попросить вас рассказать мне – рассказатьим, – что для вас значит стать частью настоящей семьи?

– Это моя самая большая мечта, – сказал Винсент.

– Да, самая большая, – повторил Лоуренс.

Уильям скривил губы:

– Они просто говорят то, что им велели.

Интервьюер ахнула.

– Уильям! – одернула воспитательница.

– Мы можем вырезать этот фрагмент, – сказал оператор.

– Может, поснимать какие-нибудь занятия? – предложила министр. – Такие, где не требуется говорить.

И съемочная группа сняла несколько

– Не переутомляйтесь, мальчики! – крикнула им воспитательница.

Они стали рвать яблоки, и интервьюер предложила министру взять одно у Уильяма и надкусить перед камерой. Якобы это поможет ей выглядеть более человечной. Сначала Уильям пытался бросить ей яблоко, но министр никак не могла его поймать и неуклюже бросалась за ним, заплетаясь в собственных ногах.

– Пусть он просто передаст вам это яблоко, – посоветовал оператор.

Уильям поднес яблоко к ветке и сделал вид, что срывает его, а потом с театральным поклоном вручил министру. На экране это, наверное, выйдет неплохо – мило и забавно, – но министр чувствовала исходящую от Уильяма неприязнь, когда он с силой вжал яблоко в ее ладонь. Она откусила, мякоть оказалась кислой, однако ей пришлось заставить себя прожевать и проглотить.

В доме съемочная группа запечатлела, как мальчики застилают постели, моют посуду и вытирают пыль с резного грифона у подножия лестницы, вокруг диковинного тела которого вился девиз:Vérité Sans Peur. Когда они закончили, министр сказала воспитательнице, что хотела бы поговорить с ней и мальчиками, и та повела их в комнату с фарфоровыми лошадками. Ее длинная атласная юбка развевалась вокруг лодыжек.

– Я поставлю чайник, – сказала она.

– Не стоит, – попыталась возразить министр.

– Это не займет и минуты. Мальчики, ведите себя прилично.

Как только она ушла, Уильям принялся толкать одну фигурку, двигая ее к краю каминной полки. Лошадка стояла, опустив голову, как будто паслась, и он подталкивал все дальше и дальше, пока лошадиная морда не зависла в воздухе. Услышав шелест юбки воспитательницы, он мгновенно уселся на место.

– Итак, – начала министр, – у меня есть небольшая новость.

Воспитательница налила ей чая и предложила магазинное печенье, и министр отметила, что в этот раз ее принимают куда скромнее, чем во время первого визита. Никаких пирожных с помадкой.

– Это хорошая новость или плохая? – спросила воспитательница.

– Ну… – протянула министр, косясь на опасно зависшую на краю лошадку, – она интересная. Кое-кто хочет повидаться с мальчиками.

– Семья? – спросил Уильям.

– Нет-нет, простите, мне не следовало выражаться так невразумительно. Хотя это в некотором смысле член семьи. В том смысле, что вы родственники.

Они смотрели на нее озадаченно. Разговор катастрофически не складывался.

– Ваш отец, – попыталась министр еще раз. – Ваш родной отец, если угодно. Он попросил, чтобы вы его навестили.

– У нас есть отец? – растерялся Лоуренс.

– У всех есть отец, идиот, – сказал Уильям.

– Но он умер. У него был сердечный приступ.

– Да, сердечный приступ, – повторила воспитательница, с намеком кивая головой. – Через неделю после матери.

– Значит, приступ не был смертельным, – не сдавалась министр.

Мальчики уставились на нее.

– Пожалуй, нам стоит… – вмешалась было воспитательница, но министр прервала ее:

– Вас уже успели перевезти сюда и обустроить, а он так долго и тяжело выздоравливал, что власти решили – и он согласился, – что вам лучше остаться здесь. Документация того времени не дает четкой картины, но, кажется, все было примерно так.

Именно эту легенду ей посоветовали рассказать, и она показалась министру правдоподобной. Достаточно правдоподобной. Она ведьзащищаетмальчиков, защищает тех, кто их окружает. Однако сейчас слова рассыпались сухими листьями во рту.

– Где он? – спросил Винсент. – Мы переедем жить к нему?

– Боже, нет. Нет, для этого он недостаточно здоров. Он просто хочет встретиться с вами. Он в Манчестере.

– В Манчестере, – повторила воспитательница.

– Да, в Манчестере. Мальчики отправятся туда на автобусе в четверг. Все уже подготовлено. (Вход в тюрьму с черного хода. Охранник в обычной одежде.) У него по-прежнему очень слабое здоровье, поэтому вас будет разделять стеклянная перегородка. Мы же не хотим его заразить.

Поднявшись на ноги, чтобы уйти, министр сдвинула фарфоровую лошадку на место. Она все еще чувствовала во рту вкус яблока, которое комом лежало в желудке, твердое и кислое.

Винсент

Было совершенно ясно: мальчик, чью фотографию я нашел в саду, – это наш отец в детстве, а это означало, что он знаменит, поскольку в газетах публиковали фотографии только знаменитых людей. Наверное, он изобретатель, думали мы, или исследователь –пойду пройдусь, может быть, вернусь не скоро,– или он очень, очень богат, потому что деньги делают людей знаменитыми, даже если они сами по себе неинтересные. Или он член парламента и работает на благо страны, как министр по вопросам одиночества. Может, он спас жизнь ребенку – вытащил девочку из горящего дома, пришел на помощь тонущему мальчику, не думая о себе. Может, он художник и рисует горы, скот и домики с соломенными крышами, или же известный музыкант, как Ричард Клайдерман. Мы изучали мальчика на крошечном клочке бумаги с прозрачным масляным пятном на лбу, как будто могли заглянуть прямо ему в голову, в его тайные мысли.

В автобусе мы почувствовали зверский голод. В десять часов мы съели свои дольки яблок и кубики сыра, потом осторожно высыпали на ладони изюм – как странно, что он завернут в вощеную бумагу, а не лежит в привычной голубой пиале. Покончив с перекусом, мы чуть не набросились на сэндвичи, которые приготовила для нас Утренняя мама, но все-таки сдержались. Что-то в этой поездке пробуждало аппетит – ранний подъем и головокружительное ощущение, что мы едем одни, совсем одни, и не просто по делам в деревню, а в большой город за сотни миль от дома. Мы, конечно, нашли в “Книге знаний” статью о Манчестере. Этот город известен во всем мире благодаря своим тканям, а в Африке и Австралии люди называют постельное белье “манчестером”, что показалось нам очень странным: почему никто их не поправит? Мы узнали, что именно там впервые выпустили “роллс-ройс”, хотя теперь его производят в Кру. Это было обидно. А скамьи и алтарные преграды в манчестерском соборе были образцом средневековой резьбы по дереву и не имели аналогов нигде в Европе, но большая их часть погибла во время рождественского авианалета в 1940 году. Тоже обидно. Тем не менее, говорилось в “Книге знаний”, реставрацией занимались самые искусные мастера на севере Англии.

– Наверняка они понаделали копий, – сказал Уильям. – Вряд ли там осталось что-то настоящее.

– Зато копии такие точные, что и не отличишь, – сказал я.

– Возможно, наш отец – один из этих искусных мастеров, – предположил Лоуренс. – Может, именно он после войны помог все восстановить.

Мы представили эту картину: наш отец пробирается среди резных обломков в свете, льющемся сквозь дыры в крыше разбомбленного собора. Рассматривает фрагменты, чтобы определить, что это было. Начинает все заново с новым куском дерева, добывая из него ангелов, розы и странных полузверей-полуптиц. Проголодавшись, отправляется на Гарден-сквер в центре

Мы и сами проявляли способности к работе с деревом. Дневная мама хвалила наши поделки на День рукоделия. Подставку для поваренной книги, держатель для кружек, декоративную козу.

– А вдруг она это не всерьез? – пробормотал Лоуренс. – Просто врала нам, как врала об испытаниях лекарств.

– Готов поспорить, что врала, – сказал Уильям.

– Так что, может, у нас никаких способностей и нет.

Но я вспомнил камею, которую вырезал из мыла, – мой нож с легкостью воссоздал фигуру девочки. Вдруг я унаследовал это от отца? Все было возможно.

Мы мчались в двухэтажном автобусе на уровне верхушек деревьев, с каждой секундой все дальше уезжая от наших матерей, их сказок и их лжи. Мы смотрели вниз на машины и чувствовали себя великанами, а потом откидывались назад и смотрели на небо, проплывающее мимо голубой лентой, потому что в крыше и вправду были окна, как говорили юные леди. Да, все было возможно. Я мечтал, что скоро расскажу Джейн о нашей поездке – об автобусе и о нашем отце, который не только жив, но и знаменит. В тот день после завтрака Утренняя мама достала наши галстуки. Ничего, спрашивали мы друг друга, поправляя узлы на шее, если мы снимем их на время поездки? Никто же не узнает. Но снимать их мы все равно не стали. Старались не мять рубашки. Проверяли и перепроверяли чистоту ногтей, подстриженных маникюрными ножницами, которые детям не игрушка.

Министр и ее шофер встретили нас на автостанции.

– Поскорее, ребята, – сказала она. – Вы опаздываете, и у нас мало времени.

Мы и не заметили, что задержались в пути, и извинились, хотя в этом не было нашей вины, потому что так было вежливо и правильно. Устроившись на заднем сиденье машины, мы поправили друг другу галстуки, чтобы выглядеть прилично. Министр достала из сумочки зеркальце, посмотрелась в него и провела пальцами по своим тонким темно-русым волосам. Я вспомнил, что она ответила, когда я передал ей слова Джейн, что от лекарств мы болеем: это просто шутка, неудачная шутка.

Мы поднялись на холм, пересекли две реки – а может, дважды одну и ту же – и наконец подъехали к замку. Именно это слово вырвалось у нас троих одновременно: замок. Водитель фыркнул, и министр сказала:

– Хватит, Эванс.

Внутри нас встретил высокий широкоплечий мужчина с седыми волнистыми волосами и аккуратными седыми усами. На какой-то жутковатый миг я подумал, что это мистер Уэбб, потому что он мог бы сойти за его близнеца – у него даже руки были такие же огромные, – но когда пригляделся, то понял, что ошибся. Мы последовали за ним по коридору с закрытыми дверями, и он сказал, что у нас полчаса, не больше, и фотографировать нельзя.

– Знаменитостям это не нравится, – прошептал Лоуренс.

Хотя за стеклом в маленькой белой комнате стояли двое мужчин, мы сразу узнали отца. Как он был похож на нас и как мы были похожи на него! У него были наши светло-зеленые глаза, высокие скулы, тонкие ноздри, полные губы и длинные пальцы. Под его бородой угадывалась форма нашей челюсти, и волосы у него вились точно так же, как у нас, и так же ложились вихром, хотя почти полностью поседели. Нам казалось, что мы смотрим в странное зеркало, которое показывает будущее. Сначала он долго молчал и просто смотрел на нас, качая головой.

– Вот они, мистер Пауэлл, – сказала министр. – Как вы и просили.

Тогда он сел, и мы тоже сели, но мужчина позади него остался стоять. Видимо, это был дворецкий – во всяком случае, явно какой-то слуга.

– Полчаса, – сказал он.

Мы поздоровались с отцом, и тот кивнул.

– Как прошел твой день? – спросил я.

Он открыл рот, снова закрыл. Внимательно оглядел каждого из нас по очереди.

– Все это время, – сказал он наконец. – Все эти годы вы были где-то там.

Его голос, наш собственный голос, доносился до нас издалека, как сквозь толщу воды или из темной бельевой трубы.

– Вы хорошие ребята? – спросил он.

Да, ответили мы, наши матери научили нас манерам и объяснили, как важно быть добрыми. Мы рассказали о шариках с семенами для птиц, чтобы они не умерли от голода в снегу, и об уроках этики по четвергам, на которых мы обсуждаем сложные вопросы, чтобы выяснить, как поступать правильно, а как неправильно. Мы всегда моем посуду после еды, сказали мы, заправляем кровати туго, как в больнице, и хвалим икебаны Дневной мамы, намекающие на непостоянство всего сущего и на взаимосвязь между небом, человеком и землей, хотя мы этого до конца не понимаем.

– Ик… что? – спросил он.

– Икебана, – пояснил я. – Это японское искусство составлять букеты.

– Она япошка, что ли?

– Она прочитала об этом в “Женском мире”.

Мы умолчали о лекарствах, которыми матери пичкали нас всю жизнь, и обо всем, что они от нас скрывали. Мы не упомянули и о том, как страшно нам было лежать в своих кроватях в огромном темном доме.

– На Дне социализации мы познакомились с юными леди и расспросили об их увлечениях, – сказал Лоуренс. – Я предложил Диане свой сэндвич с сыром и луком, когда она обнаружила, что ее яйцо по-шотландски – это просто котлета.

– С юными леди надо всегда обращаться вежливо, – отозвался отец. – Обещайте мне это.

Мы кивнули: да, обещаем.

Юные леди – создания легкомысленные, продолжал он. Сами не знают, что у них на уме. Это может привести к опасным и непредвиденным ситуациям. Так что наш долг – оберегать их.

Сидевшая рядом с нами министр поджала губы.

– Я бы предложил Диане свое яйцо по-шотландски, – сказал Уильям, – только я его уже съел.

– Главное, что у тебя были благие намерения. Молодец.

Уильям радостно заулыбался.

Пока отец учил нас правильно обращаться с юными леди, я вспомнил тот день в лесу: Карен всхлипывала у подножия бука, его замшелые корни извивались, словно зеленые змеи, ее одежда была в беспорядке, а руки дрожали. Никаких следов Уильяма – но в то же время все следы его присутствия.Они говорят о соитии.

– Нам снится одна юная леди, – сказал Лоуренс. – Она худая и бледная, с длинными черными волосами, и она бежит среди деревьев.

Что-то промелькнуло

– Снится всем троим?

– Да! Одна и та же девочка, только в моем сне ясный весенний день, а во сне Винсента – ночь, и она спотыкается, а во сне Уильяма – нож и море крови.

Уильям бросил на него сердитый взгляд, и министр явно смутилась, но я понимал, что Лоуренс просто очень хочет понравиться отцу.

– Они изучают наши сны, – продолжал Лоуренс. – Доктор Роуч и его отдел. Особенно кошмары.

– Да? Ну и дела. И она снится вам всем.

– Двадцать минут, – произнес дворецкий, и отец вздрогнул и обернулся со словами: “Не могло пройти уже десять минут”, но дворецкий указал на часы. Когда отец снова повернулся к нам, его глаза потемнели, словно бы от гнева.

– Кто ты? – спросил я.

– В каком смысле?

– Кто ты? – повторил я. – Изобретатель? Музыкант? Искусный ремесленник? Исследователь?

– Никто.

– Но чем ты занимаешься?

– Да так. Очень долго я ничего не делал, но в последнее время распутываю шпагат.

Мы переглянулись. Что это за работа такая? Как его фотография могла попасть в газету? Или он настолько богат, что ему вообще не нужно работать?

– Дляпочты, – сказал он, как будто это все объясняло. Когда мы не ответили, он прибавил: – Я развязываю и распутываю узлы, пока шпагат не станет гладким, как волос. Тогда люди смогут обвязывать свои посылки. Заворачивать подарки, которые отправляют близким. Шоколад, книги, тальк и тому подобное.

Несколько секунд мы все молчали.

– Как твое сердце? – спросил Лоуренс.

На лице отца отразилось замешательство.

– Нормально. До завтрашнего утра, похоже.

– А что будет завтра утром? – спросил я.

Он издал короткий, вымученный смешок.

– Узел, который я не могу распутать.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – предложила министр, но, похоже, ей ничего не приходило в голову.

Мы сидели и слушали, как за перегородкой тикают часы, каждая секунда будто постукивала по стеклу.

– Десять минут, – произнес дворецкий.

– Это мухлеж! – возмутился отец. – Вы перевели стрелки! Ребята, вы видели, как он переводил стрелки?

Казалось, он хотел, чтобы мы сказали: да, мы видели, как дворецкий потянулся и сдвинул время на часах. Разве это возможно? Неужели мы просто не обратили внимания? Даже министр посмотрела на свои наручные часы – но нет. Нет.

Мы с братьями покачали головой.

Отец вздохнул и опустил глаза, разглядывая свои ногти. На правой руке они были длиннее – наверное, для того, чтобы ослаблять узлы. Я вспомнил потрескавшийся портрет над нашей лестницей, на котором отец положил руку на голову сына.

Он спросил, к чему у нас есть способности и кем мы хотим стать, когда вырастем. Уильям сказал, что хорошо играет в крикет, так что, может быть, однажды будет играть за сборную Англии. Кто знает, отозвался отец, он и сам когда-то неплохо играл в крикет, и, наверное, Уильям унаследовал его талант. На самом деле, продолжал он, было время, когда он подумывал о карьере в крикете, но жизнь, судьба или злой рок, как это ни назови, распорядились иначе. Они с Уильямом говорили о подачах и технике броска, а часы продолжали тикать.

– А что насчет вас? – спросил отец, переводя взгляд на нас с Лоуренсом.

– Я хочу стать ветеринаром, – признался Лоуренс. – Я люблю животных.

– Тебе придется убивать столько же, сколько спасать.

– Что? Зачем мне убивать?

– Чтобы избавить от страданий. Это милосердие.

– Не собираюсь я никого убивать, – сказал Лоуренс.

– Правда? Ну посмотрим.

– Пять минут, – произнес дворецкий.

На этот раз отец даже не повернулся к нему, просто щелкнул пальцами в его направлении, как будто отгонял муху.

– А ты? – спросил он меня.

– Я точно не знаю.

– Тебе уже тринадцать! Пора бы иметь представление о том, кем ты хочешь стать. Или ты думаешь, что у тебя впереди вечность?

Я покачал головой и снова вспомнил девочку, которую вырезал из мыла.

– Кажется, я умею делать разные вещи руками.

Мои братья согласились и сказали, что я могу строить замысловатые сооружения из колючего конструктора, и всякий раз, когда мы работаем с деревом на Дне рукоделия, я как будто инстинктивно знаю, как обращаться с инструментами, чтобы все получилось как надо, – подставка для поваренной книги и держалка для кружек тому доказательство, не говоря уже о декоративной козе. Они описали мою модель “ягуара” доктора Роуча из папье-маше и рогатку, которую я смастерил из ветки орешника, хотя это было запрещено. Отец одобрительно кивал, но мне почему-то стало стыдно. Если я не знаю, кем хочу быть, означает ли это, что я буду никем?

– Когда мне было девять, – сказал отец, – я сделал Тауэрский мост из спичек. Это была очень красивая штука. Достойная стоять в музее.

– В “Стране Грез” есть модель “Куин Мэри”, – сообщил Лоуренс. – Из труб идет дым и все такое. Она выглядит как настоящий корабль, только это здание.

Отец как будто вообще его не слышал.

– Учитель сказал моим родителям, что у них очень умный мальчик и они должны обеспечить мне самое лучшее образование, какое только возможно. Родители, конечно, кивали и улыбались: да, сэр, так точно, сэр, как вам угодно, сэр. – Еще один короткий смешок. – Но образование они мне дали. Ей-богу, дали.

– Одна минута, – напомнил дворецкий.

Отец наклонился поближе к перегородке, так что от его дыхания на стекле расплывались неровные пятна.

– Когда вы отправитесь к своим семьям, будьте настороже. Семьи не всегда добрые. Матери унижают и врут. Отцы бьют, и не только. Так устроен мир.

– Я не думаю, что… – начала министр, но отец прервал ее:

– Будьте настороже, еще раз повторяю.

– Матери правда врут, – выпалил Уильям.

– Безбожно, – согласился отец. – Врут и не краснеют.

– И у нас их три.

– Бедолаги вы. Не представляю, как вам удалось вырасти такими славными.

Уильям снова радостно заулыбался.

– Неужели мне правда придется убивать животных, если я стану ветеринаром? – спросил Лоуренс.

– Самых больных, – откликнулся отец. – Безнадежных. Ты же не позволишь им страдать?

– Нет. Конечно, нет.

– Может быть, есть какое-то лекарство, – сказал Уильям. – Что-нибудь для сердца, чтобы тебе стало лучше.

– Лекарство? Для сердца?

– Это не опасно. Его сначала испытывают.

Министр пристально смотрела на Уильяма, будто собираясь вмешаться, но, прежде чем она успела заговорить, дворецкий объявил, что время истекло. Он взял отца под руку и повел к двери под часами. Мы поняли, насколько он, должно быть, слаб. Он помахал на прощанье и исчез.

– Приятно было познакомиться! – крикнул он.

* * *

Мы едва успели сесть в машину, как министр поинтересовалась, что Уильям имел в виду под лекарством, которое сначала испытывают. Уильям подтолкнул локтем Лоуренса,

– Говори, – шепнул Лоуренс.

И я сказал ей, что мы знаем об испытаниях.

– И что вы об этом думаете? – Она повернулась к нам со своего переднего сиденья.

Все нам врали, ответили мы. Включая ее.

Она рада, что мы знаем, сказала она, – ее это тяготило. Именно поэтому она и добивается закрытия приютов и прекращения испытаний, хотя доктор Роуч сопротивляется до последнего. Когда нас отправят в семьи, мы больше не будем принимать лекарства. Она настояла на этом.

– Почему мы должны вам верить? – спросил Уильям. – Наши матери, наши собственные матери врали нам годами. Давали нам таблетки, инъекции и микстуры, чтобы вылечить нас, хотя мы и не болели.

– Я знаю. Все это ужасно.

Это не было ответом.

– Мальчики, которые умерли, – сказал Лоуренс, – их убили лекарства, да?

– Боюсь, я не знакома с документами конкретных участников… – начала она, но Уильям перебил ее.

– Прекратите! – закричал он, подаваясь вперед так, что оказался в дюйме от ее лица. – Перестаньте притворяться!

Его пальцы сжались в кулаки.

– Все в порядке, министр? – вмешался водитель.

– Да, спасибо.

Я оттащил Уильяма назад:

– Она пытается нам помочь.

– Эти мальчики… – произнес он тихо. – Это из-за лекарств?

Министр отвернулась к окну, пока мы пересекали реку.

– Я думаю, да. Они герои, все до единого. Но вы ничего об этом не знаете – я вам не говорила. Договорились?

Мы с Лоуренсом кивнули, не в силах вымолвить ни слова.

– Они не были героями, – буркнул Уильям, обмякая на сиденье. – Они были подопытными крысами.

Она вздохнула.

– Я понимаю, это трудно принять, но новое правительство намерено исправить ошибки прошлого. Вот почему мы должны найти для всех вас новые дома.

– И сколько времени это займет? – спросил я.

– Надеюсь, немного. Репортаж должен сработать.

– А мы… мы сможем остаться вместе?

– Весьма вероятно, – сказала она, скользя взглядом по пейзажу за окном. – Да, конечно.

Мы пересекли вторую реку, или ту же самую реку, и вскоре вернулись на автостанцию. В автобусе я заснул, и мне приснился отец в крохотной душной комнате – такой крохотной, что он даже не мог выпрямиться. Он пытался говорить со мной, но стеклянная перегородка заглушала все звуки, и чем больше он говорил, тем сильнее запотевало стекло, и скоро слова превратились в шум океана и я потерял его из виду. Потом я снова был в лесу, бежал за девочкой со спутанными черными волосами, в ушах звенели человеческие голоса птиц, а я кричал девочке:Подожди! Остановись! Ты упадешь!Когда автобус подскочил на ухабе, я резко проснулся и приготовился пересказывать свой сон – но, конечно, рядом не было никого, чтобы его записать. Все вокруг спали – мои братья, остальные пассажиры, – и мы продолжали путь в темноте, а мощный двигатель тихо урчал у нас под ногами.

Когда мы вернулись, Ночная мама уже ждала. Она разложила наши пижамы и выдавила на зубные щетки пасту, как будто мы были малышами. Мы сонно проверили кровати – нет ли брошюр из Маргейта, стянули через голову джемперы и сбросили рубашки. Я попытался сосредоточиться на лице Ночной мамы, когда она откидывала одеяла. Она и не она. Она, но старше. Но разве мы все не стали старше?

Когда она укрыла меня и поцеловала в лоб, я прошептал ей на ухо:

– Я хочу знать, что будет дальше в “Улиссе”.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Ну и ну, – сказала она, выключая лампу у моей кровати, – я смотрю, ты уже в стране грез.

Министр по вопросам одиночества

Без четверти восемь утра за ней приехал водитель, чтобы отвезти ее на встречу с избирателями. Обычно она не вступала в разговоры с Эвансом – старалась не тратить свободные часы впустую, используя время в пути с пользой. Однако в то утро спросила о самочувствии его жены – Шери, она была почти уверена, что ту зовут Шери, – беременной вторым ребенком. Ой, сказал Эванс, она размером с дирижабль и неделю как перехаживает. Ей очень тяжело, а я что ни сделаю, все не так. Бедняжка, посочувствовала министр, но ведь наверняка уже скоро? Еще неделя, и будут стимулировать роды, сказал Эванс, только Шэрон (вот как ее зовут) говорит, что для нее каждый день как месяц, и это невыносимо, она уже хочет, чтобы это из нее вытащили, и да, она понимает, как это звучит. Министр взглянула на часы и ответила, что Шэрон имеет полное право так думать. Они ждут девочку или мальчика? А имя выбрали? Но, конечно, это не так уж важно, главное – чтобы ребенок был здоров и все было так, как должно быть. Министр продолжала болтать, и к тому времени, когда стрелки показали восемь, разговор перешел на бедного лорда Маунтбеттена, погибшего от взрыва бомбы ИРА в Слайго. Какой позор, сказал Эванс, человек ведь уже на пенсии и просто тихо-мирно доставал ловушки с омарами. Министр согласилась, что это действительно позор и отбрасывает страну на много-много лет назад. Еще раз взглянула на часы – надо продолжать говорить. Надо говорить. Похороны будут великолепными. Лошади. Регалии. Возможность сделать серьезное заявление. Она не позволяла себе думать о палаче, который уже должен был прийти за Пауэллом. О том, как отпирают камеру смертника, как его ведут к месту казни. О том, как быстро палач закончит свою работу (самое быстрое повешение в истории “Стрэнджуэйс” заняло всего семь секунд с момента открытия камеры до затягивания петли). И еще она не позволяла себе думать о Нэнси Лидделл, теперь пропавшей навсегда, потому что Пауэлл, конечно, не сдержал слово после встречи с мальчиками, и, конечно, надо было настоять, чтобы он сначала сообщил о местонахождении тела, а уж потом везти детей к нему. Как она могла быть такой доверчивой? Доверчивой и к тому же трусливой. Даже сейчас она сочиняет сказки, вместо того чтобы рассказать мальчикам, кто они такие, вместо того чтобы предоставить им базовые права человека.Vérité Sans Peur, подумала она. В памяти всплыл рисунок Винсента, изображающий фабрику матрасов. Дети лежат рядами, закрыв глаза, и крепко спят. Вроде бы спят.

Один за другим избиратели обращались к ней с жалобами. На оживленной улице в пригороде нужен железнодорожный переезд, только за последние полгода там едва не погибли десятки людей, и министр должна осознавать, что под угрозой жизни детей – это лишь вопрос времени. Пора что-то делать с наплывом этнических меньшинств, они заняли все рабочие места, хотя даже язык не знают, не говоря уже о том, что готовят себе еду

Весь день она занимала себя разными делами, прерываясь разве только на то, чтобы выпить чаю или перекусить, но перед глазами все время вставали картины: дверь в камеру смертников открывается, Пауэлла со связанными руками ведут на казнь, палач накидывает на его шею петлю. Падение, щелчок.

И другая картина: Нэнси Лидделл, закопанная где-то в безвестности, постепенно погружается все глубже. Превращается в прах.

В новостях показывали, как с утра толпы людей собрались перед тюрьмой, вытягивая шеи, будто могли что-то увидеть сквозь стены толщиной в двенадцать футов. В восемь часов раздались радостные крики.

Нэнси

В день вечеринки они встали рано и оделись в свои лучшие наряды: отец Нэнси – в траурный костюм, мать – в чесучовое платье, а Нэнси – в платье цвета морской пены. Скоро, думала Нэнси, они будут свободны – что бы это ни значило. Она повернула сережки, чтобы дырочки не зарастали. Мать вытащила из седых волос колючие бигуди и побрызгала на себя из флакона, который стоял на туалетном столике, нажав на грушу с кисточкой, чтобы нанести аромат на запястья и на шею. Гостиная ждала их в том же виде, в каком они оставили ее накануне вечером. Макет деревни украшали миниатюрные ленты серпантина, бумажные цепочки, гирлянды и флажки, сделанные Нэнси и ее отцом. С проволочных деревьев свисали крошечные китайские фонарики, сверкая на солнце своими целлофановыми огоньками. Кроме того, Нэнси сделала и большие ленты серпантина, теперь они спиралями расходились от люстры к стенам, пролегая так близко друг к другу, что комната превратилась в большой цирковой шатер. Вот-вот появятся бесстрашные воздушные гимнасты, вот-вот выйдет канатоходка. Мать щелкнула рычажком на часах с кукушкой, чтобы включить звук, а отец начал надувать шарики, предварительно вручив один Нэнси, потому что она упрашивала, а он не мог ей отказать. Он продемонстрировал, как надо сначала растянуть шарик во всех направлениях, чтобы его было легче надуть, как плотно зажимать горловину между вдохами и как завязать узелок, когда закончишь. Нэнси осилила два с половиной воздушных шарика, а потом у нее кончился воздух, и отец сказал, что она может раскладывать сладости в открытые вагончики поезда. Мать пошла на кухню заниматься закусками. Фаршированные яйца, волованы, безе, хрустящие трубочки, слоеные десерты в стаканчиках и изысканные сэндвичи с помидорами она поместила на блюда, которые расставила на раскладном столике рядом с затянутым в пленку диваном, и это тоже выглядело очень празднично. Завтракать в этот день не имело смысла. Когда часы с кукушкой пробили половину восьмого, мать чуть не уронила шоколадные эклеры, но успела удержать тарелку и засмеялась:

– Еще чуть-чуть – и была бы катастрофа!

Ее голос звучал слишком пронзительно и напряженно.

– А гости скоро будут? – спросила Нэнси.

– Какие гости?

– Барри Седжвик. Другие люди.

–Сантехник?

– Будем только мы, солнышко, – сказал отец.

– Все как всегда! – Нэнси хлопнула ладонью по дивану. – И вот это значит стать свободными?

– Не накручивай себя так. Ты порвешь платье.

Нэнси сделала глубокий вдох. Потом еще один.

– Умничка, – сказал отец.

Неделю назад мать перешила платье цвета морской пены, распустив лиф и талию маленьким острым вспарывателем и выщипав все обрывки ниток. Добротная вещь, как видишь, сказала она Нэнси, показывая ей лишние полтора дюйма ткани, спрятанные в шве. Разобранное, разделенное на части платье перестало быть собой, лоскуты воздушного фатина и органзы, переброшенные через спинку стула, не имели ничего общего с девичьей фигурой. Но мать сбрызнула дырочки водой и водила по ним ногтем, счищая следы проколов, пока они почти не затянулись, а потом сшила платье-мечту заново, и еще год они из него точно выжмут. Тем не менее, готовясь к вечеринке, Нэнси чувствовала, что нитки трещат, если слишком сильно потянуться или сделать слишком глубокий вдох. Она была уверена, что в какой-то момент, когда она наклонилась над деревней, чтобы вернуть на место оторвавшиеся флажки, она почувствовала –услышала,– как стежки разошлись, но не решилась проверить, не заметил ли кто, – мать придет в отчаяние, упадет на диван и разрыдается, и опять Нэнси все испортит… Но, оглянувшись через плечо, Нэнси увидела, как мать, напевая что-то себе под нос, снимает копию лампы Тиффани с журнального столика, чтобы освободить место для торта.

Торт. Он был совершенно роскошным и возносился вверх на рифленых колоннах, которые казались слишком хрупкими, чтобы удержать такой вес. Когда все три коржа были готовы, мать Нэнси завернула их в полотенца и фольгу и каждую неделю пропитывала остатками бренди от сухофруктов, проделывая зубочисткой отверстия в корочке, чтобы жидкость впиталась. После этого она покрыла их слоем марципана и слоем помадки, гладкой, как мыло, а сверху украсила королевской глазурью в форме розочек, бусин, звездочек и геральдических лилий, которые при высыхании затвердевали, не забыв и про бока: тончайший узор вился немыслимыми кручеными гирляндами, точь-в-точь как те, что Нэнси рисовала с помощью спирографа. Цветы мать сделала сама – добавила в сахарную пасту две-три капли красителя, чтобы та приобрела светло-желтый и розовый оттенок, вырезала лепестки скальпелем и пальцами придала им форму. Когда она, осторожно ступая, внесла колоссальный торт в гостиную и поставила на журнальный столик, Нэнси с отцом хлопали до боли в ладонях. Это же настоящее произведение искусства, сказали они. Слишком красивое, чтобы его есть. Обидно же такое резать. Но мать приготовила нож, и они втроем сели на диван и стали смотреть на часы с кукушкой, чьи белые стрелки двигались так медленно, что это движение было не разглядеть… почти восемь, почти. Но вот маленькая дверца открылась, шишка-гиря упала, дровосек взмахнул топором, кукушка выпорхнула, чтобы пропеть свои восемь нот, и отец Нэнси закурил сигару, а мать взяла нож и вонзила его острием в густую белую глазурь. Нэнси вздрогнула, когда лезвие блеснуло на свету, и ее рука метнулась к шее, хотя она и не могла сказать почему.

Мать отрезала всем по кусочку, и внутри они оказались темными и влажными, как земля, и Нэнси не очень-то хотелось есть, но мать

Нэнси ждала у железнодорожных путей, хватала сладости, когда вагоны проезжали мимо, и запихивала их в рот – мармеладка, лакричное ассорти, красные шоколадные драже, опять мармеладка, – пока щеки у нее не раздулись так, что она с трудом могла жевать. Китайские фонарики дрожали на проволочных ветках. Никто больше не придет.

– Для тебя что-то изменилось? – услышала она тихий голос отца, и мать, помолчав, ответила:

– Кажется, нет.

– И для меня нет, – сказал он.

Нэнси достала из вагончика еще одно красное драже. Красные были ее любимыми, хотя на вкус они ничем не отличались от других. Когда вагончик с драже снова подъехал к ней, она взяла зеленое и желтое, закрыла глаза и съела их по очереди.

Одинаковые.

Но ей все равно больше нравились красные.

Через некоторое время она заметила, что родители замолчали, и обернулась, ожидая увидеть, что они тоже едят праздничные сладости. Но мать плакала, закрыв лицо руками, а отец сидел, сгорбившись, в углу дивана, и зажженная сигара почти касалась его траурных брюк, как будто он собирался поджечь сам себя.

– Что случилось? – спросила она. – Что должно было измениться?

Совсем ничего, сказали они.

* * *

Мать убрала еду, опрокидывая тарелку за тарелкой в большой мусорный контейнер на улице. Даже торт. Ярусы разломились на куски при падении, рифленые колонны отвалились. Отец убрал серпантин и снял украшения с макета деревни, и вскоре вечеринка – сама затея вечеринки – стала казаться сном. Родители больше не заговаривали ни о ней, ни о том, что они свободны, и только клочок красной гофрированной бумаги остался приклеенным к люстре, как доказательство чего-то, думала Нэнси, хотя чего – она не знала.

На третий вечер она сидела на ковре, зажатая между коленями матери, пока та расчесывала ей волосы перед сном. По телевизору диктор рассказывал о планах на похороны лорда Маунтбеттена, который погиб в результате взрыва в Ирландии.

– Маньяки и чудовища, – сказал отец. – Хладнокровные убийцы.

На коленях у него стоял поднос, и он скручивал кусочки тонкой проволоки для нового деревца.

Похороны станут днем национального траура, вещал диктор, какого не было со смерти премьер-министра Галифакса. Процессия пройдет до Вестминстерского аббатства, и на улицах Лондона ожидаются большие толпы – люди выйдут отдать дань памяти покойному.

– Национальныйтраур! – проворчала мать, отделяя прядь волос Нэнси. – Даньпамяти! Да все просто выйдут поглазеть на это зрелище.

“После церемонии, – продолжал диктор, – тело лорда Маунтбеттена будет доставлено специальным поездом в аббатство Ромси, где он часто молился вместе с местными жителями”.

– Ай! – вскрикнула Нэнси, вырываясь из-под расчески.

– Ну прости, но у тебя тут гнездо, – сказала мать, аккуратно распутывая колтун. – Пора бы подровнять кончики.

Нэнси рассматривала появившуюся на экране фотографию лорда Маунтбеттена, сплошь в медалях и в мундире с золотыми галунами.

– А его положат в чемодан?

– Что-что? – переспросил отец, скручивая проволочные ветки плоскогубцами.

– Чтобы погрузить в поезд. Я видела это по телевизору – если вы хотите взять в поезд что-то большое, нужен чемодан.

Конечно, его будет тяжело нести, подумала она, но, с другой стороны, наверное, после взрыва он весит меньше.

– Его не положат в чемодан, солнышко, – сказал отец.

Поднос у него на коленях усеивали обрезки проволоки, отец старался не ронять их на ковер, потому что они были очень острыми и их было очень трудно разглядеть.

Мать начинала с нижней части каждой пряди и продвигалась вверх, придерживая волосы над узелками, чтобы не сделать больно, но Нэнси все равно чувствовала, как натягивается кожа на голове.

– Можно просто подстричь их коротко, – предложила Нэнси, наполовину обернувшись, но мать мягко вернула ее в прежнюю позу.

– Ерунда. Это твое главное достоинство, – сказала она, как всегда.

Закончив, она расчесала волосы длинными, плавными движениями. Это Нэнси любила – легкое давление, скользящее по голове, плечам и спине. В определенные дни, в зависимости от погоды, тонкие волоски приподнимались и вились вокруг головы легким ореолом. Тогда Нэнси представляла себя феей или русалкой – волшебным существом, не вполне человеком, – и крутилась перед зеркалом в ванной, гадая, какими способностями могла бы обладать.

Тут диктор сказал:

“Полиция продолжает обращаться к публике за любой информацией о серии писем и об аудиокассете, присланных человеком, который называет себя Йоркширским…”[8]

Отец бросился к телевизору, выкрутил звук и заслонил экран, а мать торопливо попросила:

– Нэнси, ты не принесешь мне кардиган? Что-то прохладно стало.

– Да почему я не могу посмотреть? Что вы от меня прячете?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Вы все время что-то скрываете! – не выдержала Нэнси. – Не даете смотреть страшные репортажи. Никогда не выпускаете меня из дома и никогда никого не приглашаете. На вечеринке не было ни одного гостя. Почему?Да почему?

– Мир – опасное место, солнышко, – сказал отец. – Так лучше.

– Это не наша Нэнси, – подхватила мать. – Злится, упрекает. Это не наша дорогая девочка.

Тогда Нэнси стало стыдно – стыдно за то, что она причинила боль родителям. Это было видно по их лицам.

– Мне все еще холодно, – тихо сказала мать, и Нэнси пошла исполнять поручение.

Когда она вернулась в гостиную, мать поблагодарила ее и демонстративно завернулась в кардиган, ежась и застегиваясь на все пуговицы, хотя вечер начала сентября выдался теплым. Нэнси устроилась рядом на диване, положив голову матери на плечо, и поймала ритм ее дыхания. Тихо-тихо, так что Нэнси едва могла расслышать, мать стала напевать фрагменты песни, которую пела, когда маленькая Нэнси не хотела засыпать.Как-то рано утром, в час восхода солнца…

Отец, уже успевший снова включить звук и вернуться в свое кресло, только вздохнул:

– Какие же вы у меня! И чем я заслужил это счастье?

По телевизору женщина средних лет в шифоновой блузке с большим бантом говорила: “Я считаю, что каждый британский ребенок заслуживает равных возможностей”, и “вы никогда не пожалеете о добром поступке”, и “у вас есть шанс изменить жизнь ребенка”. Потом другая женщина, помоложе, с длинными и прямыми каштановыми волосами, сказала: “Давайте теперь пригласим наших особых гостей”, и трое мальчиков примерно возраста Нэнси встали рядом с первой женщиной перед зарослями папоротников. Тройняшки, поняла Нэнси, – одинаковые близнецы, которых невозможно отличить друг от друга. Женщина помоложе спросила, не хотят ли они поприветствовать Британию, и они посмотрели прямо сквозь экран, прямо в дом Нэнси, и сказали:

– Здравствуй, Британия.

Мать Нэнси перестала напевать старую колыбельную, и Нэнси почувствовала, как она напряглась и ахнула. Мать смотрела на трех мальчиков, а они смотрели на нее. Она поморгала, свела брови, обдумывая какой-то вопрос, вертевшийся в голове. Потом сказала: “Кеннет” – тихо, предостерегающим тоном, будто боялась разбудить дикого зверя, притаившегося в углу комнаты, и отец поднял взгляд от своего проволочного дерева.

– Ты тоже это видишь?

Отец перевел взгляд на мальчиков, и на его лице отразился ужас, глаза расширились, плоскогубцы с грохотом упали на поднос, обрезки проволоки подпрыгнули.

– Что такое? – спросила Нэнси.

Тройняшки один за другим покачали головой, потому что женщина помоложе перепутала их имена, а потом средний принялся рассуждать о вульгарной мебели.

– Боже, боже, боже… – шептала мать, прикрыв рот рукой, словно пытаясь преградить путь воздуху, выходившему из нее.

– Мама?

Отец привстал в своем кресле, явно не понимая, куда себя деть. Потом снова взял плоскогубцы и сжал их в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели, а вены набухли и потемнели. Но он не убавил звук и не загородил экран, потому что, как ни крути, страшным этот репортаж не был. Так почему же родители ведут себя странно, будто смотрят что-то ужасное?

– Этого не может быть, – пробормотал отец. – Как это может быть?

– Вот так.

– Целых трое? Поверить невозможно.

“И только представьте, – говорила мальчикам женщина помладше, – возможно, ваши будущие семьи сегодня вечером смотрят телевизор”.

– Какие ещебудущие семьи? – выдохнула мать.

– В этом и суть. Их хотят выпустить. Об этом говорили в новостях.

Мальчики играли в чехарду на лужайке у стен старинного белого особняка, а потом их показали внутри: они пылесосили коридор и мыли посуду.

– Они выглядят… – проговорила мать, когда мальчики убирали чистые тарелки и чашки. – Они выглядят…

– Обычными, – закончил отец.

Винсент

Мне не терпелось рассказать Джейн о нашем отце – нашем настоящем отце, живом и невредимом, который жил в замке и у которого был собственный дворецкий, помогавший ему следить за временем.

– А когда юные леди снова приедут в гости? – спросил я Дневную маму.

– Когда министерство распорядится.

Она вытащила из кармана фартука клочок бумаги и вгляделась в него: старый купон “Найди мяч”, она так его и не отправила, и ее крестики были разбросаны по бумажному небу, как мертвые птицы. Она должна была показать нам, как сделать полку для пряностей на День рукоделия, но видно было, что ей этого не хочется. Она просто указала на дощечки и отперла шкаф для инструментов, а когда мы спросили, какой величины должна быть полка, и сколько в ней должно быть ярусов, и сколько баночек должно помещаться на каждом, она сказала, что пора проявить инициативу, потому что вреальноммире, когда нас распределят посемьям, никто не будет шаг за шагом диктовать нам, что делать. Мы переглянулись. Подставка. Для пряностей. Разве наш отец не смастерил Тауэрский мост, когда ему было всего девять, причем настолько красивый, что его можно было бы выставить в музее? И разве мы сами не сделали несколько достойных вещиц из дерева? Декоративная коза наблюдала за нами с подоконника библиотеки, ее стеклянные глаза сверкали на солнце, а проволочки, которые удерживали их на месте, были глубоко загнаны в ее голову.

Мы пошли на кухню, чтобы пересчитать баночки с пряностями в кладовой и измерить их высоту и объем. Кардамон, паприка, имбирь, мускатный орех, горчица, корица, которой Утренняя мама иногда разрешала нам посыпать овсянку для вкуса… А соль? Это пряность? Мы поковыряли мелкие белые кристаллы в глиняной солонке. Она, конечно, не поместится на узкой полочке, да и вообще в соли нет ничего особенного, а пряности – мы вычитали это в “Книге знаний” – настолько важны, что из-за них начинались войны, зарождались и рушились государства. Мы решили, что соль не пряность, а специя и, следовательно, ей не место на полке для пряностей. А перец? А травы? Травы – это тоже пряности? Все оказалось гораздо запутаннее, чем мы думали.

Вы, наверное, удивляетесь, почему мы вообще устроили День рукоделия. Наверное, соблюдение традиций просто дарило нам чувство защищенности. Мы решили сделать полку для пряностей побольше, чтобы туда поместились дополнительные баночки, если матери захотят их добавить. Они повесят ее на кухне, возможно, на стене у плиты, где до нее легко будет дотянуться. Приятно было представлять, что матери останутся в “Капитане Скотте” даже после нашего отъезда, продолжая печь пирожные с помадкой и кекс Данди, собирать жир с жареного мяса, готовить курицу в День курицы и солонину в День солонины. Протирать листья филодендрона. Смахивать пыль с фарфоровых лошадок. Привычный, безопасный мир. Мы представляли себе именно это, потому что представлять что-то другое было слишком страшно.

Я вырезал несколько тонких плоских кусков дерева для ярусов и боковин, а Лоуренс тем временем отмерял шканты, которые не позволят баночкам упасть на пол и разбиться. Я тщательно наметил места для шурупов, но, несмотря на это, Уильям вкрутил первый из них криво и пробил полку насквозь.

– Ну и что ты наделал? – сказал Лоуренс. – Ты все испортил!

– Когда ты злишься, у тебя голосок становится совсем как у девчонки, – парировал Уильям, вертя отвертку в пальцах.

– А ты выглядишь как девчонка!

– Значит, и ты тоже, идиот.

Дневная мама посмотрела осуждающе, но не сделала им замечание. Она все больше замыкалась в себе, уже не пришивала нам пуговицы и не штопала простыни, не

Мы отступили, чтобы полюбоваться на свою полку. Она вышла симпатичной, с фестончатой отделкой, которую я нарисовал, а Лоуренс выпилил. Я перевернул испорченную доску, чтобы отколотый кусочек не был виден.

– Он там все равно есть, – сказал Лоуренс.

– Но невидимый, – возразил я.

– Видимый, если присесть.

– Зачем тебе приседать?

– Чтобы увидеть все ошибки. Все, что люди пытались скрыть.

– Надо ее покрасить, – сказал Уильям. – Тогда она будет выглядеть как покупная.

Он порылся в шкафу для инструментов, нашел несколько банок и расстелил старую простыню.

– Дневная мама? – позвал я. – Какой цвет тебе хочется?

– Без разницы, – отозвалась она.

Мы вскрыли банки и обнаружили на поверхности черные лужицы, похожие на маслянистую плесень.

– Краска испортилась, – сказал Лоуренс. – Ничего не выйдет.

Уильям засунул палец в красную банку и помешал.

– Она просто расслоилась, – заявил он и был прав: на наших глазах черный диск разделился на длинные крючья, похожие на лезвия кос, а потом исчез.

Каждый из нас хотел покрасить полку в свой цвет – Лоуренс в зеленый, Уильям в красный, а я в желтый. Мы бросились к шкафу, отталкивая друг друга, чтобы достать кисти, и принялись покрывать краской необработанное дерево, не обращая внимания на брызги и потеки. Смешавшись под нашими беспорядочными мазками, цвета превратились в грязно-коричневое нечто. В какой-то момент Уильям провел кистью по моей руке, и тогда я покрасил его руку в ответ. Он злобно покосился на желтое пятно у себя на костяшках, а потом ткнул влажной кистью мне в губы и прокрутил ее, надавливая так, что щетинки растопырились.

Лоуренс рассмеялся – в кои-то веки досталось не ему.

– Ты похож на вампира, – сказал он. – Или на оборотня.

Я побежал в ванную и, увидев жуткое существо в отражении, отшатнулся: красные пятна покрывали мои губы, подбородок и даже зубы, как будто я сделал что-то ужасное. Я тщательно вымыл лицо и прополоскал рот, но даже после этого чувствовал привкус краски – меловой, металлический – и послевкусие мокрой шерсти.

Когда я вернулся в библиотеку, братья уже бросили кисти, а полка для пряностей лежала на старой простыне, блестящая и грязно-коричневая, как будто ее выкопали из-под земли.

– Закончили? – спросила Дневная мама.

Да, сказали мы, закончили.

Никакой похвалы. Никаких восклицаний по поводу нашего внимания к деталям.

– Тогда до чая – свободное время.

Свет в саду стал золотистым, как виноградные лозы, обвивающие рыбу с разинутым ртом на двери Большого приюта.

Мы вспомнили о полке для пряностей только на следующий день, но к тому времени она прилипла к простыне, и нам пришлось отдирать ее от ткани. Как нелепо выглядело наше творение – краска вся в наплывах, тусклая, пушистая от ворса. Какой бессмысленной оказалась вся эта работа. Мы решили, что День рукоделия был нужен только для того, чтобы занять нас и не дать нам задавать вопросы. Я пнул полку носком ботинка, Уильям сделал то же самое, но чуть сильнее, и, кажется, именно это натолкнуло нас на мысль. Не успели мы опомниться, как уже набросились на нашу поделку, ломая крепления и тонкие ярусы, переворачивая ее и топча ногами, чтобы сломать спинку. На мгновение, когда я спрыгивал на полку со стула, мне показалось, что в дверях стоит и наблюдает побледневшая Дневная мама, но когда я посмотрел снова, ее уже не было.

* * *

Только Утренняя мама придерживалась прежнего распорядка, каждый день упорно записывая наши сны. Время от времени в них появлялась девочка, бегущая по лесу, но теперь забавы ради мы начали выдумывать ужасные истории о матерях, которые врут своим детям, подсыпают яд в рагу и битое стекло в кашу. Одна мать давала своим детям таблетки вместо еды – сэндвичи с таблетками, суп с таблетками. Другая наполнила ванну микстурой, окунула в нее детей и держала их под поверхностью, пока они не перестали брыкаться. Утренняя мама поджимала губы, и мы понимали, что она не верит в эти сны, но она прилежно все записывала и продолжала вести уроки по “Книге знаний”: “Удивительные кактусы и их прекрасные цветы”, “Огонь: друг и враг человека”, “Приключения куска сахара”. Изменилось только одно – лекарства: больше никаких канареечно-желтых таблеток, никаких проверок под языком и за щеками, чтобы убедиться, что мы ее не обманываем. Как-то, осмелев, мы спросили почему, и она пожала плечами и сказала, что это не ее решение.

– Но вы должны понимать, что теперь у вас нет защиты. Берегитесь. Зараза может одолеть вас в любую минуту.

– Заразы не существует, – возразили мы и почувствовали пустоту и легкость в голове: мы никогда не осмеливались так разговаривать с матерями.

– Вы ведете себя отвратительно, – сказала она, раздвигая шторы и уже не заботясь об истлевшей ткани, которая могла порваться.

– Отвратительно, – согласились мы.

– Знаете, – продолжала она, открывая окно и впуская в комнату холодный воздух, – однажды вы с тоской вспомните это время. Вы поймете, как вам повезло. Как вас любили.

Еще больше осмелев, мы рассмеялись и выбежали из комнаты, не застелив кровати и не почистив зубы, и съехали по перилам прямо в пижамах, визжа, как обезьяны, когда врезались в грифона внизу.

– Мальчики, мальчики! – Утренняя мама бросилась за нами. – Вам должно быть стыдно!

Но мы уже были на улице, уже неслись по мокрой траве, ухая и колотя себя в грудь. Уильям схватил лопату, брошенную во время работы в саду, а я сорвал с дерева несколько яблок и бросил ему, как мяч в

– И он его выбил! Выбил! – заорал Уильям.

– Это не по правилам! – крикнул Лоуренс.

Он швырнул яблоко обратно, и оно попало Уильяму по голове. Уильям поймал его и откусил большой кусок с целой стороны, заглотив по меньшей мере половину. Безо всякой причины я взревел и бросился на Лоуренса, сбил его с ног, а потом Уильям присоединился к нам, и мы покатились по земле – рычащий клубок из мальчиков.

– Вы правда думаете, что теперь можно забыть о хороших манерах, которым вас учили? – спросила Утренняя мама, встав над нами так, что заслонила солнце. – Хулиганите. Ломаете свою работу с Дня рукоделия – да-да, не беспокойтесь, я все знаю. Я все записала. Семьи сразу же вернут вас обратно, как только поймут, что к ним попали такие дикари.

Мы сидели тяжело дыша, в промокших от росы пижамах, все в грязи и траве. Внезапно нам стало холодно.

Наверное, она права. Нас опять отправят сюда.

– Прости, Утренняя мама, – сказали мы, выпуская друг друга.

Мы вошли в дом и оделись, а потом спустились в библиотеку, где стали изучать “Фантастический мир магии” – примитивные верования, все еще процветавшие среди некоторых отсталых народов. По очереди рассматривали изображение сердца теленка, утыканного булавками, шипами и веточками гамамелиса.

Вечером, после ужина, когда мы почистили зубы и надели халаты, Дневная мама отперла дверь, ведущую в северное крыло, и провела нас в их личные комнаты. Мы прошли мимо спален – в каждой стояла узкая кровать и простой комод. Я мельком увидел чулки, висящие на сушилке, как сброшенные шкурки. На прикроватной тумбочке – банку со сладостями, а рядом куклу со стеклянными глазами, в вязаном платьице, которая тянулась ко мне, словно хотела, чтобы я взял ее на руки. Плакат на стене с изображением балерины. Фотографии королевской семьи, вырезанные из “Женского мира”.

Утренняя и Ночная мамы ждали в своей гостиной. Утренняя мама уже была в домашнем халате и тапках, Ночная мама – в элегантной юбке в гусиную лапку и голубой шелковой блузке. Мне показалось, что она вздрогнула, когда Уильям сел рядом с ней. В углу стоял черный телефон со снятой с рычага трубкой.

Дневная мама убрала со стула свою корзинку для шитья, чтобы освободить место для меня. Потом принесла нам по стакану апельсинового сока и поставила на низкий стеклянный столик, стараясь устроить нам особенный вечер, но меня не отпускала тревога. Дневная мама то и дело поглядывала на часы, пока мы пили сок и показывали друг другу язык, проверяя, не стал ли он оранжевым, и вскоре пришло время включать телевизор. Мы увидели сплошные помехи, бело-серую рябь, и Дневная мама принялась возиться с антенной, крутя туда-сюда длинные, похожие на спицы усы, а мы вглядывались в экран, пытаясь рассмотреть себя.

– Ты только хуже делаешь! – не выдержала Утренняя мама. – Мы так все пропустим! – Она прогнала Дневную маму и принялась настраивать антенну сама. – Я же говорила, надо включать заранее.

– Уж извини, – сказала Дневная мама, – но лично я не хочу больше слышать о бедном лорде Маунтбеттене.

Утренняя мама скривилась, как будто это могло помочь, но тут наконец антенна поймала сигнал, и мы увидели верхнюю половину мужчины в костюме, а за ним – изображение приюта, нашего приюта.

– Нам ничего не слышно, – недовольно сказал Уильям.

Ночная мама взглянула на него – и поежилась. Или нет?

– Минутку, – сказала Утренняя мама.

Она подождала, пока мужчина закончит говорить и на экране появится министр по вопросам одиночества, а потом прибавила громкость.

Нам уже доводилось смотреть телевизор: каждое Рождество матери приводили нас в свою гостиную, чтобы вместе послушать обращение королевы, в котором она говорила о единстве, семье и надежде, и к плечу у нее была приколота большая брошь. Однако на этот раз все было по-другому. Министр была на экране, но одновременно она была и в нашем саду, и мы знали, что видим свое прошлое или сон о своем прошлом, и нас охватило странное чувство, будто если выглянуть на улицу, то мы увидим, как министр стоит перед папоротниками и как мы сами играем в крикет и в чехарду и собираем яблоки, а если открыть окно, то услышим, как мы сами говорим:Это моя самая большая мечта, да, самая большая, а мальчики в телевизоре своего рода призраки, которые в любую минуту могут раствориться в наших воспоминаниях.

– Они не показали, как мы застилаем постели, – вздохнул Лоуренс, когда репортаж закончился. – А я так старался. Идеально ровные уголки.

Да, это обидно, но, с другой стороны, они не показали, как Уильям хамит, и за это надо сказать спасибо. Правда?

– Они же говорили, что не будут использовать все материалы, – ответила Утренняя мама. – Вырежут кусок здесь, склеят с куском там. Помните?

Именно это они и сделали, а мы даже не заметили склейки. Мы опять принялись за апельсиновый сок, который оказался слишком кислым, и от него почти болезненно щипало язык, но мы все равно допили до конца. Потом взмолились, чтобы нам разрешили остаться и еще немного посмотреть телевизор – верхняя половина мужчины в костюме вернулась и сказала: “А сейчас футбол”, что звучало интересно, – но Дневная мама сказала, что оставаться нам нельзя, и две другие матери согласились: нельзя. Дневная мама выключила телевизор, и картинка сжалась в сияющую белую точку посреди черного экрана, как последняя звезда на небе, как след предмета, на который ты долго смотрел, а потом моргнул, – но затем исчезла и она.

* * *

Времени, чтобы подготовиться к следующему Дню социализации, у нас было мало. Когда Утренняя мама объявила, что юные леди будут у нас после обеда, мы прибрались как можно быстрее: распихали вещи по шкафам и затолкали под кровати, убеждая себя, что ничего не видно, если не приглядываться. Дневная мама не стала готовить еду, поэтому Лоуренс выложил на тарелку простое печенье и остатки мармеладных челюстей из пакетика в кладовой. И вот, не успели мы и глазом моргнуть, как Дневная мама уже проводила юных леди в игровую, где мы ждали их, более или менее отмыв руки и до блеска натерев ботинки о штанины. Первой появилась Диана, ее глаза за стеклами очков казались еще больше, а веки были накрашены серебристо-голубыми тенями, словно она наполовину русалка. Следом шла Карен, но за три недели, прошедшие с пикника, она так сильно похудела, что я не сразу

– Здравствуйте, – сказала она, глядя мимо нас куда-то в никуда – кажется, на полку, где мы хранили пазлы “Мона Лиза” и колючий конструктор. Мы не играли с ними целую вечность – мы уже не маленькие дети.

– Садитесь, – предложил я, и Лоуренс сдвинул подушку на кушетке, чтобы скрыть пятно – возможно, от недавнего апельсинового сока или от чего похуже, оставленное кем-то из нас во время болезни. Джейн, наверное, в коридоре, подумал я, – поправляет платье или расстегивает кардиган. Приглаживает волосы, потому что хочет быть для меня красивой. Как только появится возможность, нужно спросить ее об их томе “ИНА – ЛОЖ”. Не вырвана ли и оттуда страница 504?

Дневная мама открыла крышку радиолы и поставила пластинку “Айриш Роверс”, одну из моих любимых, хотя многие из песен, если вслушаться, оказывались грустными.

– Мы будем танцевать? – спросила Диана, чьи руки и лицо теперь были чистые, без следов сыпи, но Дневная мама ответила, что нет, не будем, просто послушаем, потому что многим нравится слушать музыку ради нее самой. – Мы так делаем в День музыки, – кивнула Диана. – Мне нравится Глен Кэмпбелл – он поет о мечтах простой домохозяйки. Но когда домохозяйка закрывает глаза, прикасается к своему халату и он вдруг исчезает, куда он девается? Она что, просто стоит голая?

Мы не знали Глена Кэмпбелла, поэтому не могли ничего сказать насчет исчезающего халата, но согласились, что это звучит непонятно. Я взглянул на дверь в коридор: Джейн не было. “Айриш Роверс”, группа из Канады, пели о вымирании единорогов. Диана притопывала ногой в такт.

– У моей семьи большая коллекция пластинок, – продолжала она. – Наверняка у них много Глена Кэмпбелла – я не успела проверить, – но если нет, думаю, они купят специально для меня, раз мне нравится.

– У твоейсемьи? – переспросил Уильям.

– Ага. На прошлой неделе я к ним ездила.

– А какой у них дворецкий? – спросил Лоуренс. – Он научит тебя плавать в бассейне?

– Они ее не возьмут, – вмешалась Карен. – После долгих размышлений они решили, что она им не подходит, но желают ей всего наилучшего в будущих начинаниях.

– А я считаю, они передумают, – возразила Диана. – Мы все носим очки, это у нас общее. И еще они сказали, что я очень опрятная и у меня отличное произношение.

Почему никто не упоминает Джейн? Где она? Я выглянул в коридор.

– Угощайтесь. – Уильям протянул юным леди тарелку.

Диана взяла печенье, а Карен – одну из челюстей. Как странно та выглядела в ее пальцах – очень натуралистичная, с бледно-розовыми деснами и идеальными резцами. Как будто Карен только что вытащила ее у кого-то изо рта.

“Айриш Роверс” дошли до того момента в песне, где единороги осознают, что ковчег уплыл без них и они совершили страшную ошибку, смотрят ему вслед со скал и плачут. Меня охватило плохое, очень плохое предчувствие.

Лоуренс тоже выглянул в коридор и спросил:

– А где Джейн?

–Джейн. – Диана закатила глаза, откусила кусочек печенья, долго жевала его и наконец проглотила. – Она уехала в Маргейт.

Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт.

И вода прибывала, и единороги отчаянно цеплялись за жизнь, но ковчег уже уплыл вместе со всеми остальными тварями, которые поступили благоразумно – не прятались и не играли в игры, когда начался дождь, – так что единорогам, этим беспечным созданиям, оставалось пенять на себя, и Ной не виноват, что оставил их умирать. Именно это всегда повторяла Дневная мама в День музыки.

– В Маргейт? – Мой голос прозвучал тоненько и слабо.

Карен мучилась со своей челюстью, пытаясь откусить от мармелада, но тот не поддавался, только растягивался, теряя форму.

– На прошлой неделе, – сказала Диана. – Везучая скотина.

– Прости, что? – вмешалась Дневная мама.

– Я говорю, что везучая, – поправилась Диана.

– Она вам не писала? – спросил я.

–Писала?Те, кто уезжает в Маргейт, ничего не пишут. Они слишком заняты – катаются на “Небесных колесах” в “Стране Грез”. Взлетают в воздух, выше Большого приюта. Или на скорости врезаются в других людей на “Автодроме”, только это не больно, потому что у машин резиновые бамперы и никакой опасности нет.

– Но вы же были лучшими подругами, – пробормотал я. Голову сдавило, в груди стало пусто.

– Я думаю, моя семья свозит меня туда навестить ее.

– Они тебяне возьмут,– повторила Карен. – Ты же знаешь.

– Итак, – сказала Дневная мама, – сегодня мы будем изображать добрых самарян. Кто первый?

– Кто такие самаряне? – спросил Лоуренс.

– Наверное, жители Самарии, – ответила Диана.

– Это где?

– В Израиле. Но сейчас ее уже нет.

– А что с ней случилось? Куда она делась?

– Давайте вернемся к нашему заданию, – прервала их Дневная мама. – Нам нужен добрый самарянин и пострадавший человек.

– Но у нас ведь никто не пострадал, – возразил Уильям.

– Мы притворяемся. Тренируемся.

– Зачем нам притворяться добрыми самарянами, если мы не из древнего Израильского царства?

– Господи, это просто выражение такое! Его истоки теряются в тумане времени, но оно просто означает человека, который помогает другим.

– А бывают злые самаряне? – спросила Диана.

Дневная мама ее как будто не слышала. Оглядев каждого из нас по очереди, она остановилась на Уильяме.

– Ты добрый самарянин. И тогда… Карен, ты пострадавшая.

– Я не хочу быть пострадавшей, – сказала Карен.

– Мы же притворяемся, помнишь?

– Я не хочу притворяться.

Дневная мама вздохнула.

– Тогда Диана. Неважно. Приляг на кушетку – ты растянула ногу. Уильям, ты проходишь мимо и замечаешь, что ей больно. Давайте.

Я снова выглянул в коридор, хотя и знал, что Джейн там нет. Возможно, ничего страшного не произошло. Дневная мама и бровью не повела, когда Диана упомянула Маргейт, а разве она не отреагировала бы на плохие новости?

И все же.

– Что-то случилось? – Уильям склонился над хнычущей Дианой. – Вам больно?

Он потрогал ее подмышки и шею, как это делал доктор Роуч, когда осматривал нас. Потом прощупал живот.

– Нога, – простонала Диана. – Правда, я еще и есть хочу.

– Печенье? Мармеладные челюсти? – спросил Лоуренс.

– Вообще-тоятут добрый самарянин, – сказал Уильям и протянул Диане тарелку: – Печенье? Мармеладные челюсти?

– Я бы предпочла яйцо по-шотландски, если у вас есть.

– Увы. Но давайте взглянем на вашу ногу.

Он дотронулся до нее кончиками пальцев, и Диана дернулась.

– А-а-а! – взвыла она, запихивая в рот последние два печенья.

– Боже, – сказал Уильям. – Кажется, все серьезно. Что вы делали?

– Каталась на роликах. Вообще-то я чемпионка Великобритании среди девушек до восемнадцати лет, но ревнивая соперница накидала мне под ноги камней, и я упала.

Она жевала печенье.

– Какой

– Конек, – поправила Диана. – Ай.

– Конек, – повторил Уильям. Он осторожно расстегнул ремешок и стащил туфлю. Положил руку ей на лодыжку, будто хотел согреть растянутую мышцу.

Диана медленно вздохнула и умолкла, и они оба замерли в этом положении. Потом Диана сказала что-то невнятное, и мы попросили ее повторить.

– У меня же будет другая семья? – пробормотала она, не сводя глаз с руки Уильяма, лежавшей на ее ноге. Ее веки отливали океанской синевой.

– Конечно, – утешил ее Лоуренс, но ни один из нас ему не поверил.

Дневная мама смотрела в окно на чахлые буддлеи и побуревшие гортензии, которые никто не обрезал, на проплешины на гравийной дорожке, которые никто не разровнял граблями. Разве это не должно было плохо отразиться на репутации приюта? Но наших матерей, кажется, все перестало заботить. “Айриш Роверс” пели, что дети и цветы – их сестры и братья.

– Я думаю, вам нужна квалифицированная помощь, – сказал Уильям. – Вы можете наступать на ногу?

– Не знаю. – Вид у Дианы был такой, будто ей на самом деле больно.

Уильям обнял ее за плечи, и она сдвинулась на край кушетки, а потом, опираясь на него, попыталась встать.

– Я отвезу вас в больницу, – сказал он. – Вероятно, это перелом.

Он сам однажды попал в больницу с переломом, так что знал, каково это, – когда нам было по девять лет, он спрыгнул с дерева, чтобы напугать Лоуренса, и сломал запястье. Всю ночь он хныкал, баюкая свою изувеченную руку, а к утру она посинела. Доктору Роучу хватило одного взгляда, чтобы усадить его в свой “ягуар”, а мы с Лоуренсом и еще парой мальчиков, которые еще жили в приюте, стояли и смотрели, как они исчезают за воротами. Счастливчик, сказали мы, и Утренняя мама, услышав нас, возразила, что Уильям вовсе не счастливчик, что он очень глупый и очень безответственный мальчик, и его поступок будет занесен в “Книгу вины”. Но, вернувшись, Уильям подтвердил, что ему действительно повезло: доктор Роуч купил ему корнуоллский пирожок и шоколадный батончик, не заставляя ни с кем делиться, а по дороге домой Синтия заснула у него на коленях и даже не проснулась, когда он вывернул ей ухо наизнанку. По его словам, в больнице было полно людей, которые себе что-то поранили или сломали, и никто их не ругал, а родные сидели рядом, держали их за руки и ласково с ними разговаривали, и все думали, что доктор Роуч – его дедушка, и доктор Роуч не стал их поправлять. Целых шесть недель нам с Лоуренсом приходилось помогать Уильяму застегивать пуговицы и резать еду, словно мы его рабы. Потом гипс начал вонять, а когда его сняли, рука Уильяма была совсем бледной, дряблой и тоньше, чем вторая. Рука маленького мальчика или девочки. Впервые мы выглядели по-разному. Но это продлилось недолго.

Уильям и Диана вместе ковыляли через игровую. Он провел ее подальше от острых углов радиолы и предостерег, что сейчас будет край коврика, чтобы она не споткнулась, а она жалась к нему, кривясь и стараясь не плакать, и наконец они исчезли в коридоре.

Мы с Лоуренсом захлопали в ладоши – разве Уильям не молодец? Разве он не проявил доброту? Карен не присоединилась к нам, но, с другой стороны, она держала в руках недоеденную мармеладную челюсть, потому что класть ее обратно на тарелку было бы некультурно.

– Да, очень хорошо, – сказала Дневная мама, по-прежнему глядя в окно. – Очень убедительно.

И тут музыка начала заедать.Что же с нами, что же с нами, что же с нами,– повторяли, заикаясь, “Айриш Роверс”.

Дневная мама бросилась к радиоле и подняла иглу. Держа пластинку двумя ладонями за тонкие ребра, она стала наклонять ее туда-сюда, и желобки заблестели, как лакричные улитки.

– Кто-то ее трогал, – сказала она. – Кто-то совал свои грязные пальцы куда не следует.

И заплакала.

Мы переглянулись. Никто не знал, что делать. Матери никогда не плакали и, более того, сами убеждали нас, что плакать бессмысленно. Уильям и Диана бочком вернулись в комнату и остановились у кушетки, не решаясь сесть. На какое-то абсурдное мгновение я подумал, что Дневная мама возьмет у нас отпечатки пальцев, чтобы сравнить их с отпечатками на пластинке. Отправит ее на экспертизу.

– Думаю, это просто пыль, – начал наконец Лоуренс. – Где твоя бархатная салфетка?

– Да ты посмотри, – сказала Дневная мама. – Онапоцарапана. Царапину не сотрешь.

Лоуренс склонился над пластинкой:

– Я правда не вижу…

– Она испорчена.

Дневная мама снова начала всхлипывать, и Лоуренс обнял ее.

– Мы поедем в магазин. В большой магазин в городе, где продаются пластинки. Мы купим тебе новую.

– Что? – Она шмыгнула носом.

– Мы найдем другую пластинку. Давай же поедем вместе. Может, мы даже увидим принцессу Маргарет – мне кажется, она любит ходить по магазинам.

– Что ты несешь?

– Ну, – пробормотал Лоуренс растерянно, – я изображаю доброго самарянина. Я решил, что теперь моя очередь притворяться.

– Притворяться? – переспросила Дневная мама. – Ты думаешь, я это сделала специально ради какой-то дурацкой игры, придуманной министром?

– Я… я не знаю.

– Ты думаешь, ясамаее поцарапала?

– Нет. – Лоуренс поник. Он просто хотел проявить доброту.

Она оглядела комнату и всех нас.

– Нет, – сказали мы.

Конечно, она ее не царапала. Мы знали, как она бережет свою коллекцию, как мечтает взять пластинки с собой в маленький домик, который купит, когда выиграет в “Найди мяч”. Но иногда что-то ломается, и это нельзя ни предотвратить, ни исправить. Нельзя.

Нэнси

Тем утром вместе с остальной почтой в щель двери сунули большой коричневый конверт. Подобрав его с коврика, мать Нэнси вскрикнула, будто поранилась, и положила его на кухонный стол. Расхаживая туда-сюда в своем стеганом халате и в колючих бигуди, она то и дело поглядывала на конверт. Нэнси смогла разобрать словаНа службе Ее Величествасверху иМинистерство по вопросам одиночества, Лондонболее мелкими буквами в левом нижнем углу. Когда мать ушла одеваться и укладывать волосы, Нэнси дотронулась до конверта кончиком пальца. Встряхнула, как встряхивала рождественские подарки. Понюхала тонкую бумагу, посмотрела на свет. Трудно было понять, что внутри, но на ощупь конверт был толще обычного письма. Весь день мать ходила вокруг конверта – косилась на него, когда сметала крошки после завтрака, и прогнала кота, растянувшегося на нем в лучах послеобеденного солнца. Наконец после ужина – тостов с фасолью, которые, по словам родителей, Нэнси полагалось любить, и мусса со вкусом сливочной ириски на десерт – они уселись по разные стороны стола, положив конверт перед собой.

– Мне открыть? –

– Кто-то из нас должен это сделать, – сказала мать.

Она нервно сжимала руки, все еще красные и распаренные после мытья посуды, а Нэнси вытирала столовые приборы промокшим кухонным полотенцем.

– Будь умницей, передай мне нож для масла, – попросил отец, но когда Нэнси протянула ему нож, внимательно осмотрел его тупой край и произнес: – Как думаешь, это подходящий инструмент? Марджори?

В памяти Нэнси всплыл фрагмент сегодняшнего сна: лезвие у нее во рту, тонкий стальной язык.

Мать, сидевшая напротив, тоже посмотрела на нож.

– Переусердствовать здесь не надо. Мы же не хотим повредить содержимое.

– И в самом деле, – сказал он.

– Кеннет.

– Ладно, ладно. Но все-таки нож должен быть поострее, чтобы легко разрезать бумагу. Чисто и аккуратно. Смотри, я даже не могу просунуть его под клапан.

Он ткнул в угол конверта закругленным краем ножа.

– А как насчет того, из сырного набора? – предложила мать.

Она принялась рыться в шкафчике, где они хранили все, чем никогда не пользовались: музыкальный шейкер для коктейлей, мельницу для мускатного ореха, электрический чайник, который должен был выключаться сам, но всегда забывал об этом. Из самого дальнего угла она достала доску с вклеенным в нее керамическим изразцом с подсолнухом – на него надо было класть сыр – и изящный нож с деревянной ручкой и изогнутым лезвием, раздвоенным на конце, как змеиный язык. И снова Нэнси дрожью прошили обрывки сна.

– Ой, – сказала мать, – я не уверена, что он влезет под клапан. Я-то думала, что у него один кончик.

Немудрено было ошибиться: сырная доска предназначалась для приема гостей, а гостей они никогда не звали.

– Зубчики – это стандарт для таких ножей, – заметил отец. – Они позволяют взять отрезанный кусочек сыра и положить на крекер.

– Да, теперь вижу.

– Но ты права. Для конверта он тоже не годится.

– Не годится.

– Увы.

– У нас же есть специальный нож для писем, – сказала Нэнси, и родители посмотрели на нее, как будто только сейчас заметили, что она здесь. – Вы его привезли из Люксембурга.

– Из Люксембурга? Что?

Они почти забыли ту поездку, в которую отправились, когда были еще молоды, – они путешествовали по миру после того, как Гетеборгский договор положил конец войне и оказался выгодным для всех. Но Нэнси видела фотографии, свидетельствующие о другой жизни: мать в солнцезащитных очках “кошачий глаз” едет на велосипеде вдоль канала, а отец улыбается уголком рта, держа перед лицом круассан – как усы. Мать на верблюде, отец на горнолыжном подъемнике, мать ест палочками, отец разбивает палатку. Руины замков и поля тюльпанов, полосатые зонтики от солнца на каменистых пляжах, медвежата, выпрашивающие еду под окном машины. Гребные лодки и водопады, церкви, высеченные в скале, города, белеющие на солнце и спускающиеся со скал к синему-синему морю. Ящерица на плече у отца. Их имена, написанные на песке. За много лет до того, как они задумались о ребенке.

Нэнси подошла к шкафчику в гостиной и выдвинула нижний ящик.

– Вот, – сказала она, протягивая отцу нож для писем, и он провел большим пальцем по медальону на ручке под бронзу: мост Адольфа с красивыми арками в Люксембурге, перекинутый через реку. Нэнси представила, как родители стоят, взявшись за руки, на этом мосту, любуются видом на город и, возможно, едят пирожное или какой-нибудь крендель – что там обычно едят люди в Люксембурге.

– То, что надо. – Отец просунул лезвие под клапан конверта и провел им точно по сгибу, чисто и аккуратно.

Каталог, казалось, выскользнул сам по себе и тихо шлепнулся на кухонный стол. На обложке была изображена маленькая девочка, которая сидела на траве с фокстерьером на коленях. Она радостно смотрела в камеру, и собака тоже. На голове у девочки и у собаки были венки из маргариток.

– Это даже мило, – сказала мать.

– Не будем отвлекаться, – сказал отец.

Нэнси заглянула им через плечо, когда они начали переворачивать плотные страницы. На каждой – цветные фотографии детей, как крупным планом, так и в полный рост. Некоторые дети были сняты по двое или по трое и выглядели одинаково, отличаясь только одеждой и именами.

– Денег не пожалели, – пробормотала мать.

– “Десятилетний Мэтью любит выращивать овощи и стричь газоны, – прочитал отец. – Умный мальчик с талантом к математике, он не пасует перед лицом трудностей”.

На другой странице были жизнерадостная восьмилетняя Элизабет, умеющая вести себя за столом, и ее сестра-близнец Клэр, обладательница ангельского голоса, всегда готовая вытереть посуду, даже если не ее очередь.

– Кто это? – спросила Нэнси.

– Никто, – ответила мать.

– Обуза для государства, – сказал отец.

Нэнси подумала о других каталогах, которые приходили по почте, о каталогах, полных красивых вещей. Мать отправляла заказ, прикидывала, где выставить новую покупку, а потом, развернув упаковку, заявляла, что вживую она не такая уж и красивая. И прятала ее в какой-нибудь темный угол.

Возможно, дети тоже не будут так красиво выглядеть вживую.

– Они… продаются? – спросила Нэнси.

– Нет, они бесплатные, – сказала мать.

– Бесплатные, – повторила Нэнси.

– Да, бесплатные.

Они уже просмотрели больше половины каталога.

– А Карен – крупная девочка, – заметил отец.

– Толстая, – припечатала мать. – Карен толстая. Хотя, думаю, она могла бы понравиться семье с лишним весом.

– Ее увлечение – пылесосить, мыть окна и развешивать белье. Для такого нужно быть в хорошей физической форме.

– Поэтому их и упомянули.

– М-м.

У девочки на следующей странице – Джейн, надежной и ответственной няни для младших детей, за чьей серьезностью скрывалась отзывчивая натура, – на лице большими красными буквами было написано: “НЕДОСТУПНА”.

– Она действительно какая-то очень замкнутая, не подступишься, – отметила Нэнси, и родители перестали листать страницы и покосились на нее.

Никто не проронил ни слова – казалось, они в замешательстве.

Потом мать сказала:

– Ты права, зайка, но в данном случае – хотя я, конечно, могу ошибаться, – в данном случае, я думаю, они имеют в виду, что ее нельзя выбрать.

– А-а.

– Ее уже забрала другая семья, – пояснил отец.

– А-а. – Нэнси помолчала. – Мы тоже так сделаем? Возьмем кого-нибудь из них?

Сестру. Брата. Друга.

Но родители склонились над страницей ближе к концу, подавшись друг к другу, словно собираясь поделиться секретами, и мать затаила дыхание, а отец постучал по странице указательным пальцем, как бы говоря:Вот оно. Вот то, что мы так долго искали.От этого стука нож для писем задрожал, и его лезвие повернулось, указывая на открытое окно. Нэнси снова вспомнился сон про нож во рту. Она подошла к столу со стороны матери, чтобы заглянуть в каталог, и увидела его. Одного из тех детей из телевизора.

– “Тринадцатилетний Лоуренс – кроткий мальчик,

Мать только фыркнула.

На следующей странице были двое других братьев: Винсент, который проявлял выдающиеся способности к столярному делу и которому можно было доверить самостоятельные поручения, в том числе поход за покупками, и Уильям, жизнерадостный, разносторонний мальчик, обладающий отличным чувством юмора.

– Чувство юмора, – сказал отец. – Жизнерадостный.

– Думаю, мы умеем читать между строк, – отозвалась мать.

– Мы возьмем кого-нибудь из них? – снова спросила Нэнси.

Никто из родителей не ответил.

Винсент

Однажды вечером, пока я чистил зубы, из спальни донесся крик Уильяма. Сначала я подумал, что с ним что-то случилось, и побежал по коридору с полным ртом пены, задев по дороге засохшую икебану Дневной мамы, которая рассыпалась на кусочки, но когда ворвался в комнату, то увидел, что Уильям прыгает на кровати и с ним все в порядке.

– Прекрати, – прошипел я. – Из-за тебя у нас будут неприятности.

Прыгать на кровати строго запрещалось: в прошлом, так давно, что мы этого даже не помнили, один мальчик пробил сетчатое основание, провалился вниз, и стальной осколок перерезал ему артерию в ноге. По крайней мере, так нам рассказывали – мы не смогли найти этот инцидент в “Книге вины”, хотя пролистали множество томов. Впрочем, рассуждали мы, если он умер, записывать его не имело смысла, правда же? Смерть сама по себе стала наказанием. Какое-то время мы тайком изучали половицы под каждой кроватью, тщательно проверяя доски и щели на наличие следов крови. Но все признаки несчастного случая – если он вообще произошел – были тщательно смыты.

– Смотри! – закричал Уильям, спрыгивая с кровати и размахивая у меня перед носом какой-то бумажкой.

Нет, не просто бумажкой.

Брошюрой.

Я подбежал к своей кровати – и да, она лежала на моей подушке.Добро пожаловать в Маргейт.Кричащие дети на деревянных горках. Мальчик по шею в песке. Карусель с гигантским лебедем, широко раскинувшим огромные белые крылья.

– Не верится, правда? – сказал Уильям.

Я кивнул и проглотил остатки зубной пасты, от которой горло обожгло и защипало.

В этот момент в дверях появился Лоуренс, мокрый после душа, с полотенцем вокруг бедер.

– Что случилось? В чем дело?

Уильям втащил его в комнату и, взяв за руки, закружил в безумном танце.

– Мы едем, мы едем, мы едем!

– Куда едем? – Лоуренс высвободил руку и схватился за сползающее полотенце.

Я указал на его подушку, и он замер, потом крадучись подошел к краю кровати и медленно, осторожно сел. После чего уставился на брошюру, не решаясь прикоснуться к ней, как будто она рассыплется.

– Это правда? – спросил он.

Слышно было, как вдалеке вода из ванны с шумом стекает в сливное отверстие.

Уильям уже выдвигал ящики комода, доставая одежду, которую собирался взять с собой.

– Майки нам явно не понадобятся. И джемперы. И, наверное, длинные брюки тоже. Думаю, когда мы приедем, нам выдадут плавки… И проведут уроки плавания.

– Да, – пробормотал Лоуренс. – Нам точно понадобятся уроки плавания. – Он наконец решился взять брошюру, и на его лице появилась улыбка. – Интересно, на каком этаже Большого приюта мы будем жить. Высоко, как думаете? Сейчас-то?

– Так высоко, что увидим, где кончается вода, – сказал Уильям.

– Мы будем как птицы! – Лоуренс взмахнул брошюрой, и страницы затрепетали.

– Не уверен, что нам стоит туда ехать, – произнес я.

Они оба посмотрели на меня.

– Что?

– Я все думаю о том, что сказала мне Ночная мама, когда я болел, – старая Ночная мама. То есть наоборот, молодая. Маргейт – это не Маргейт, сказала она. Мы ни в коем случае не должны ехать в Маргейт.

– Тебе все это приснилось, – возразил Лоуренс.

– Ты был не в своем уме, – поддержал его Уильям. – Чокнутый! Псих! Помнишь?

– А если нет? Почему мальчики, которые уехали, никогда нам не пишут? Даже открыток не шлют.

– Ну, как сказала Диана, они слишком заняты катанием на “Небесных колесах” и “Автодроме”. Слишком заняты развлечениями.

– Нам врали насчет лекарств. Откуда нам знать, что они не врут насчет Маргейта?

– Во-первых, есть брошюры. – Уильям показал на девочку, предлагающую тираннозавру сахарную вату, и на друзей, мечтающих увидеть мадемуазель Иветту, живую женщину без головы. – Это настоящие фотографии настоящих людей. И Маргейт существует. Про него даже написано в “Книге знаний”.

– И что?

– Они его не выдумали.

– Это не значит… – начал я, но Лоуренс прервал меня:

– Тебя-то кто назначил экспертом? Почему ты пытаешься все испортить?

Он бросил мокрое полотенце кучей на пол – чего никогда не делал – и натянул пижамные штаны.

На обороте моей брошюры мальчик стоял на краю берега и смотрел в стационарный бинокль, направив его за пределы пляжа, за оживленный пирс, на пустынный горизонт.Приезжайте в Маргейт, где дети могут наслаждаться жизнью, просто оставаясь детьми.

– И кстати, – Лоуренс тоже начал складывать одежду, – ты ничего не забыл?

– Что?

– Джейн. Джейн в Большом приюте. Наверняка мы будем жить в соседней комнате от нее, потому что она только что уехала.

– Спорим, ваши кровати будут через стену, – сказал Уильям. – Она будет в паре дюймов от тебя.

Мне хотелось верить, что скоро я ее увижу. Что мы вместе пойдем барахтаться на мелководье, а потом, когда научимся плавать, отважимся заплыть дальше, водя пальцами по лентам водорослей и чувствуя, как рыбы мягко касаются наших голых ног. Что мы сходим в дельфинарий посмотреть на Бритта, Турка и Резвача, которые выпрыгивают из воды и играют на клаксоне, ходят на хвостах и разговаривают, когда дрессировщики задают им вопросы, – по-настоящемуразговаривают. Так было написано в брошюре. В “Стране Грез” мы увидим, как озорные обезьяны снуют вокруг, а ярко-зеленые попугаи катаются на крошечных велосипедиках. Мы сходим в Ракушечный грот, полюбуемся замысловатыми мозаиками в удивительных подземных туннелях и выдвинем собственную теорию о том, кто мог их создать. Мы решим, что это были дети, что четыре с половиной миллиона ракушек к стенам туннеля прикрепило тайное общество детей, поскольку именно у них руки подходящего размера для такой тонкой работы.

Я всмотрелся в фотографию мальчика с биноклем. Волны набегали на золотистый песок, пирс устремлялся к горизонту. Я попытался понять, за чем наблюдает мальчик, но все, что я мог разглядеть, – это ровное синее море и пустое небо.

– Вы правда думаете, что она там? – спросил я, уже лежа в кровати.

Мокрое пятно на потолке теперь почти дотянулось до люстры, и его коричневые края были резными, как шляпка причудливого гриба, который успел вырасти, пока мы спали.

– А где еще ей быть? –

Я не знал.

* * *

Под утро, почти на рассвете, Уильяму приснился кошмар – снова худая девочка, лес и нож. Девочка бежала между деревьями, сказал он, и вдруг листья начали дрожать и опадать, пошел дождь из листьев, настоящий ливень из листьев, и воздух окрасился в красный цвет. За ней следовала птица, перелетая с ветки на ветку и издавая ужасный крик:режь-режь-режь. А потом кто-то копал яму, перепиливая ножом корни толщиной с руку и разрушая укрытия живущих там жуков и червей. Яма становилась все глубже и глубже, пока не начала наполняться водой, и ее уровень все поднимался и поднимался, как в ванне, где оставили включенный кран, – только эта ванна была сделана из земли. Уильям пытался отмыть в воде нож, но листья падали так густо и часто, что он не мог разглядеть даже собственную руку.

Он проснулся, дрожа и крича. Никто не пришел. Ни Ночная мама, ни Утренняя. Мы включили свет и напомнили ему, что никакой девочки нет, что он с нами, в нашей спальне. Потом снова улеглись, замерли под одеялами и стали ждать.

– Просто скажи, что не можешь вспомнить, что тебе снилось, – прошептал я.

– Скажи, что тебе снился Маргейт, – прошептал Лоуренс.

Маргейт! Конечно, сегодня мы едем в Маргейт, – как мы могли забыть? Это была наша последняя ночь в старой комнате. Теперь, осматриваясь, мы видели, какое здесь все ветхое: выцветшие коврики на потертом паркете, облупившаяся краска на кроватях, следы от старых рисунков и календарей на стенах. Снизу доносился звон посуды – Утренняя мама готовила завтрак. Неужели она забыла прийти к нам с “Книгой снов”? Но Лоуренс сказал:

– Помните того мальчика, который жил через четыре комнаты от нас и уехал в Маргейт, – Стивен вроде, да? Она не спросила его про последний сон. Он лежал и ждал до девяти, даже завтрак пропустил, но сказал, что это неважно, потому что скоро он сможет целыми днями есть яблоки в карамели.

Да, кажется, мы его помнили – то ли Стивена, то ли Саймона, – а потом вспомнили, как другие мальчики в день отъезда в Маргейт тоже хвастались, что не рассказывали свои последние сны.

Мы встали и оделись. Лоуренс снял со стены свои рисунки с Синтией и пони, роняя булавки прямо на кровать, но это уже не имело значения, потому что спать в ней он больше не будет. Но который час? Еще не слишком поздно? Мы так долго ждали Утреннюю маму, что уже пробило восемь, а фургон должен был забрать нас в половине одиннадцатого, потому что он всегда приезжал в это время. Мы поспешили вниз, не причесавшись, не почистив зубы и даже не прикоснувшись к крыльям грифона: некогда, некогда.

В столовой пахло яичницей с беконом, сосисками и грибами, и Утренняя мама ставила перед нами одно горячее блюдо за другим, разрешая брать сколько угодно. Болтунья, тосты и масло с джемом к ним, овсяная каша с коричневым сахаром и сливками. Кусочки черного пудинга, которые мы проглотили не жуя, хотя Уильям заявил, что он сделан из крови, – Лоуренс сказал, что не верит, а я сказал, что мне все равно.

Мы вытирали тарелки остатками тостов, когда Утренняя мама присоединилась к нам за столом; ее халат в цветочек был слегка помят, а рыжеватые кудри слегка засалились.

– Важный день, – заметила она.

Мы кивнули – рты были набиты.

Она стала вертеть в руках солонку и перечницу с буквами “С” и “П” на крышках.

– Знаете, – сказала она, не встречаясь с нами взглядом, – нужно всегда помнить о высшем благе, как бы трудно это ни было порой понять.

Мы снова кивнули, не понимая, и наблюдали, как она ставит “П” рядом с “С”. Эти две буквы в конце письма означают, что автор хочет добавить что-то еще.

– Мы по мере сил старались обеспечить вам лучшую жизнь в этих обстоятельствах. Вам, наверное, кажется, что за все отвечаем мы, но я хочу, чтобы вы знали: мы не имели права поступить так, как предпочли бы поступить, если бы все сложилось по-другому. Понимаете?

– Ты имеешь в виду испытания лекарств, – сказал Уильям, и она посмотрела на него так, словно он ее ущипнул, и нечаянно сбила солонку ребром ладони.

Я пнул его под столом. Сейчас было не время для провокаций.

– Знаете, в некотором смысле, – казалось, Утренняя мама тщательно обдумывает каждое слово, – мы так же мало на что могли повлиять, как и вы. – Она собрала рассыпавшуюся по клетчатой скатерти соль и бросила ее через плечо, чтобы предотвратить несчастье. – Но вы всегда чувствовали, что о вас заботятся. Что вас любят. Потому что мы сделали все, что могли, учитывая обстоятельства.

Тут она встала и начала убирать со стола, хотя у меня на тарелке оставались грибы, которые я хотел доесть.

– Идите наверх и собирайте вещи, – сказала она, по-прежнему не глядя на нас. – Фургон скоро будет.

Фургон. Мы видели, как он приезжал за другими мальчиками – серый тупоносый автомобиль с двойными дверями сзади и тонированными стеклами, так что, если попытаться заглянуть внутрь, увидишь только собственное темное отражение. Он был похож на фургон деревенского мясника, развозившего людям свиные сосиски и бараньи отбивные, филейную вырезку и окорока, а также сладкое мясо, которое на самом деле не сладкое. Правда, у фургона мясника не было тонированных стекол.

В спальне нас ждали три маленьких рюкзачка. В них много не поместится, но много нам и не понадобится. Нижнее белье, несколько рубашек, пара шорт. Расчески и зубные щетки. Я бы взял пластикового солдатика с порванным парашютом и жестянку от “Стрепсилс” с перьями и камнями, но Утренняя мама – для моего же блага – так и не вернула мне отобранные вещи. Уильям сказал, что это ничего, в Маргейте я соберу новую коллекцию – перья морских птиц и камешки с пляжа, намного красивее тех, что я нашел в нашем саду. А может, еще и водоросли, прибавил я, проводя пальцем по оленьим рогам, лежавшим на подоконнике. И ракушки, сказал Лоуренс, и еще много того, что море выбрасывает на берег, того, что мы даже вообразить не можем.

Тут мы краем глаза уловили какое-то движение – что-то снаружи, у ворот, – и подбежали к окну. Это фургон? Нам пора? Но нет, это был не фургон – пока нет. Это был пони, который тыкался носом в ворота, поворачивая голову, чтобы пропихнуть морду сквозь кованые прутья. Потом появились еще двое и стали делать то же самое, и мы подумали: как странно, что они

Мы просунули руки в лямки рюкзаков и направились вниз. Я уже начал жалеть, что так объелся, пока мы спускались, меня немного подташнивало, и с каждым шагом все, что я проглотил, тряслось в желудке. Мы прошли мимо портрета первых жителей этого дома: мать разрешает девочке встать на стол, накрытый к чаю, мальчик в платье удерживает охотничью собаку, отец положил руку на голову другого мальчика в платье. В камине под мрамор пляшет настоящее пламя. На этот раз мы потрогали крылья грифона, гладкие, как стекло.

– Может, возьмем колючий конструктор? – предложил Лоуренс. – И “Мону Лизу”?

Мы переглянулись. В Маргейте у нас будет столько дел, что нам не понадобятся старые игрушки, из которых мы давным-давно выросли. Мы будем купаться, играть на пляже. Бродить по Ракушечному гроту. Глядеть на призрачный дом-корабль “Куин Мэри” с наступлением темноты, гадая, не уплывет ли он в море. Наблюдать, как мотоциклисты едут по Стене смерти – задом наперед, боком, без рук, – и, возможно, даже тренироваться ездить по ней сами. Мы познакомимся с другими детьми в Большом приюте, встретимся с мальчиками из “Капитана Скотта” и вспомним все забытые имена. Будем закапывать друг друга в песок.

Но с другой стороны, хуже ведь не будет, если взять наши старые вещи? И место есть.

Лоуренс положил конструктор в свой рюкзак, а я “Мону Лизу” в свой.

И вот мы были готовы.

Мы ждали в главном холле, примостившись на нижней ступеньке лестницы. Мы видели себя в одном из старых темных зеркал, наши отражения были мутными и нечеткими, будто погруженными в грязную воду.

– Сколько времени нам ехать? – спросил Уильям.

– Думаю, несколько часов, – сказал Лоуренс.

– Может, и больше, если мы будем останавливаться, чтобы забрать других детей, – сказал я.

На столике прямо перед нами стояла одна из плоских ваз Дневной мамы. В ее основании находилась подставка для икебаны – диск с металлическими шипами, которые поддерживали стебли в вертикальном положении. Она напоминала деталь колючего конструктора, только гораздо прочнее и острее. Обычно ее не было заметно.

Мы молча сидели с рюкзаками за спиной и ждали. Воздух в доме, казалось, сгустился вокруг нас.

Утренняя мама наверняка готовит нам обед с собой, чтобы взять в фургон, решили мы. Должно быть, она на кухне.

В четверть одиннадцатого – хотя до начала ее смены было еще долго – Дневная мама спустилась вниз с нашими подушками.

– Возьмите их, – сказала она. – Так будет удобнее. Приятно иметь при себе что-то знакомое, правда же? Смотрите, я надела чистые наволочки.

Она держала подушки за серединки, прижимая к груди, и всхлипнула, когда протягивала их нам. Мы не знали, что сказать. Над нами, в северном крыле, зазвонил телефон. Подушки пахли свежим воздухом, и мы облокотились на них, пока ждали.

Потом наверху лестницы появилась Ночная мама, и мы забеспокоились, что разбудили ее, что она начнет ворчать и запишет нас в “Книгу вины”, – но мы же не бегали и не вопили как сумасшедшие. Она прошла между мной и Уильямом, задев полой атласного халата мою щеку, и прошептала что-то на ухо Дневной маме. Оглянувшись на нас, Дневная мама последовала за ней на кухню.

Вообще, сказал Лоуренс, логично, что Ночная мама пришла попрощаться, пусть и в такой неподходящий час, она же знала нас всю нашу жизнь.

Да, кивнули мы. Всю нашу жизнь.

И теперь, собираясь в Маргейт, мы чувствовали себя великодушными – даже благородными – и готовы были позволить матерям обнять нас, если они захотят, поцеловать в лоб и сказать, что они так бы нас и съели.

Но уже почти половина одиннадцатого, и где же они? Вдруг фургон уже подъехал к воротам, а там никого нет, чтобы его впустить? Я подошел к двери и выглянул наружу, чтобы убедиться, что мы его не прозеваем. Фургон всегда был очень пунктуальным.

В какой-то момент мы услышали громкие голоса, доносившиеся с кухни, – нам показалось, что Утренняя мама перекрикивает Дневную, хотя мы не были уверены. Потом все стихло.

– Может, нам взять что-нибудь почитать? – предложил Лоуренс. – “ЛОЗ – ОРЛ”, потому что там есть “Моллюски: водные и сухопутные виды”? Или “ОРН – СЕЧ”, потому что там “Птицы морского побережья”?

– Разве в Большом приюте не будет “Книги знаний”? – спросил Уильям.

– Обязательно будет, – сказал я. – Может, и другие книги тоже.

–Другиекниги? – переспросил Лоуренс.

– Какие еще книги? – подхватил Уильям.

– Не знаю. Что-нибудь из Шекспира, чьи произведения отличаются легкостью и небрежным изяществом, присущими всем шедеврам. Или… или Джеймса Джойса, который известен стилем, иногда граничащим с невнятицей. Мы ведь не знаем, как там все устроено, правда?

И мои братья согласились: мы действительно не знали.

Лоуренс снял рюкзак и еще раз проверил, не забыл ли он взять зубную щетку. Уильям встал и принялся трогать подставку на дне вазы для икебаны, надавливая на шипы и изучая следы, которые они оставляли на его пальцах.

– Осторожно, – сказал я. – Ты поранишься.

Наши матери вернулись в главный холл, и Утренняя мама откашлялась:

– Похоже, планы изменились. Похоже, одна семья в Эксетере – супружеская пара – заинтересована во встрече с вами.

– Но мы едем в Маргейт, – возразил Лоуренс. – Эксетер совсем в другой стороне.

– Да. Боюсь, Маргейт придется отменить.

– Вы не можете его отменить! – выкрикнул Уильям. – Сейчас наша очередь!

Теперь он держал подставку в кулаке, вдавливая шипастую сторону в ладонь.

– Я знаю, что это обидно, – сказала Утренняя мама.

Дневная и Ночная мамы стояли по бокам от нее, и у них у всех было одинаковое выражение лица: да, обидно, но ничего не поделаешь.

– Дело в том, что у нас есть брошюра. – Лоуренс достал ее из рюкзака и показал им. Мальчик, сжимающий горло лебедя, и другой мальчик, по шею зарытый в песок. – Видите? Тот, кто получает брошюру, отправляется в Маргейт. Вот как это работает.

– Я знаю, как это работает, но Маргейт отменяется. По крайней мере, на данный момент.

Мы не могли в это поверить. Уильям так крепко стиснул подставку для икебан, что на ладони у него выступила кровь, но он как будто не замечал. Он по очереди смотрел на каждую из матерей, ожидая объяснений.

– Твоя рука, – пробормотал я, и он взглянул на кровь.

Утренняя мама вздохнула:

– Это было обязательно, Уильям?

Она достала из кармана своего халата носовой платок и протянула ему.

– Видите ли, мы получили сообщение от министра, – сказала Дневная мама. – Она только что разговаривала с Ночной мамой.

Мы слышали звонок, так что, видимо,

Ночная мама кивнула:

– Флетчеры, мистер и миссис Флетчер из Эксетера, очень хотят организовать домашний визит с целью взять кого-нибудь из вас.

– Только одного из нас? – спросил я.

– Я уверена, что скоро появятся и другие семьи, – ответила Ночная мама. – Министр все устроит.

– И мы должны выполнять то, чего требует министр, – подхватила Утренняя мама. – Все до последней мелочи, даже если у нас были другие планы – планы получше.

– Эксетер был осажден Вильгельмом Завоевателем, но доблестно сопротивлялся и в конце концов сдался на почетных условиях, – сказал Лоуренс.

– Да, – кивнула Дневная мама. – Очень хорошо.

Тут у ворот остановился фургон и посигналил, ожидая, когда его впустят. Утренняя мама прошла по подъездной дорожке, но открыла только одну створку ворот, и мы видели, как она жестом велела водителю опустить стекло и несколько раз покачала головой, объясняя, что к чему. Прикрывая глаза от яркого света жемчужного неба, мы пытались заглянуть внутрь через лобовое стекло, за спину водителя в серой кепке. Правда же, там сидели человек шесть других детей? Правда же, они тоже вглядывались в стекло, пытаясь разглядеть нас? Но тут Утренняя мама закрыла ворота, и фургон исчез в белом утреннем мареве.

Министр по вопросам одиночества

И наконец, примерно через неделю после выхода телерепортажа в эфир, раздался звонок: бездетная пара из Эксетера заинтересовалась тройняшками из Нью-Фореста и хотела бы усыновить одного из них. Они понимают, что старше большинства родителей – обоим по пятьдесят восемь, – но надеются, что это не станет помехой, потому что искренне верят –абсолютно уверены,– что смогут обеспечить одному из этих несчастных созданий кров над головой и любящую семью.

Министр положила трубку и не удержалась от торжествующего возгласа. Конечно, их должен навестить социальный работник, надо проверить их биографии… Но на это могут уйти недели. Так почему бы не ускорить процесс? Например, нанести визит самой? (И – мимолетная мысль – присвоить себе все лавры.) Да, нужно действовать как можно быстрее. Если все сложится, у нее появится козырь – положительный пример даст толчок новым усыновлениям. Фотографии счастливого, благополучного, совершенно обычного мальчика с приемными родителями, который, скажем, запускает воздушного змея в парке, или бежит по кучам осенних листьев, или кормит уток. И тогда положение наверняка изменится. Все захотят себе ребенка из “Сикомор”. За ними выстроятся очереди.

* * *

Приземистый домик, отделанный штукатуркой с каменной крошкой, располагался на окраине Эксетера, в тихом тупике. Флетчеры, наверное, высматривали ее машину, потому что открыли дверь еще до того, как она успела подойти к дому:

– Добро пожаловать. Очень любезно с вашей стороны проделать такой долгий путь. Пожалуйста, заходите.

В саду перед домом стояла бетонная купальня для птиц с фигурками мальчика, девочки и причудливого бассет-хаунда, которые прятались под зонтиком. Внутри дом был безупречно чистым. На трехместном диване пленочный чехол для защиты коричневого велюра, на столах подставки для горячего, под всеми лампами и под вазой с идеальными фруктами в гостиной кружевные салфетки. На окнах тюль, под входной дверью валик для защиты от сквозняков в виде гусеницы. В доме слабо пахло полиролем для мебели, хлоркой и – чуть сильнее – жареной рыбой.

– Прошу прощения, – сказала миссис Флетчер, – вчера вечером мы ели треску, и запах еще не выветрился. Мы как-то не подумали.

– Ничего страшного, – отозвалась министр. – Я и сама люблю треску.

– Мы едим рыбу раз в неделю, – сказал мистер Флетчер. – Для здоровья. Мы не католики, ничего такого.

– Не то чтобы мы имели что-то против католиков, – прибавила миссис Флетчер.

– Вот это да! – Министр оглядела миниатюрную деревушку, занимавшую две трети гостиной. – Что это такое?

– Гордость и отрада Кеннета, – сказала миссис Флетчер.

– Есть чем руки занять, – подхватил мистер Флетчер.

Министр изучала крошечные домики и магазинчики. Все было продумано до мельчайших деталей – сланцевые крыши из тонких деревянных пластинок, уложенных внахлест и выкрашенных в темно-серый цвет, окна и двери, которые можно было открывать и закрывать, десятки крошечных деревьев, причем все разные, бурлящий ручей, казавшийся настолько натуралистичным, что она не могла не потрогать его пальцем.

– Высохший клей, – пояснил мистер Флетчер. – Профессиональный секрет.

– И все это вы сделали сами?

– Все до последней мелочи.

– Вы, должно быть, очень терпеливый человек.

– Наверное.

– Мы надеемся, что это заинтересует кого-нибудь из мальчиков, – сказала миссис Флетчер. – Станет хорошим увлечением – чем-то таким, чем они с Кеннетом смогут заниматься вместе.

Министр уловила нотку грусти в ее голосе.

– Да, – согласилась она. – Я думаю, это как раз то, что может их заинтересовать.

Пока ей готовили чай, министр ждала на диване, обтянутом пленкой. Она взглянула на журналы на плетеной этажерке – сплошь каталоги для почтовых заказов: “Эмпайр”, “Джи-Ю-Эс”, “Литтлвудс”, “Кейз”. На свадебной фотографии, стоявшей в рамке на каминной полке, были сняты стройная миссис Флетчер в белом атласном платье и шапочке Джульетты и мистер Флетчер в двубортном костюме, неловко сжавший руки на груди. На вид им было лет по шестнадцать. Не будет ли бесцеремонным – не будет линеправильным– заглянуть в шкафчик? Она выдвинула верхний ящик: бинокль, коробка с пестрыми подставками под тарелки, огромные песочные часы, еще один бинокль. В доме было очень тихо, будто Флетчеры ушли на улицу и оставили ее одну. Сквозь тюль она разглядела в купальне для птиц воробья, который встряхивал крошечным тельцем и хлопал крыльями, обдавая брызгами детей, сидевших под зонтиком, – но сейчас не время наблюдать за птицами.

Ящик слегка заело, когда она стала его задвигать, и ваза с идеальными фруктами покачнулась. Министр поймала грушу, прежде чем та упала, и поняла, что груша восковая. Яблоки и бананы тоже были восковыми, а восковой апельсин, усеянный сотнями микроскопических пор, выглядел совсем как настоящий. Когда она была маленькой, у ее родителей был похожий набор, отец купил его на день рождения матери, объяснив, когда она развернула подарок, что эти фрукты украсят интерьер, а кроме того, никогда не сгниют и не привлекут мух. Долгие годы они стояли на кухонном столе, и мать притворялась, что они ей нравятся, но сейчас такие элементы декора уже вышли из моды. Возвращая грушу на место, министр заметила вмятину на ее боку, и на одно ужасное мгновение ей показалось, что это сделала она сама – слишком сильно сжала, продавила большим пальцем воск. Но нет. Нет. Нельзя оставить такой след, просто взяв грушу в руки. Она всмотрелась в матово-белый воск там, где содралась кожура, – совсем не похоже на внутренности настоящей груши, – и

Ей показалось, что она слышит шаги Флетчеров, поэтому она положила грушу на место и уселась на диван. Когда они не появились, она затаила дыхание, прислушалась – и снова уловила звук, доносившийся прямо из-за стены за шкафчиком. Нет, не шаги, а постукивание, мелкая дробь, похожая на первые робкие капли дождя перед ливнем.

– А вот и мы, – сказала миссис Флетчер, внося поднос с чаем и печеньем. – Кеннет, достань, пожалуйста, ложечки с сафари.

Мистер Флетчер выдвинул верхний ящик, и министр почувствовала, что краснеет. Точно ли она все оставила так, как было? Вдруг он поймет, что несколько минут назад она рылась в их вещах?

– Лев, слон, зебра, жираф, гепард или газель? – Он протянул ей коробку с ложками.

– Ой. Мне надо подумать… Ну, пусть будет зебра.

– Совершенно верно.

Она не поняла, что он имеет в виду.

– Марджори?

– Я хочу гепарда, – сказала миссис Флетчер.

Себе он взял слона.

– Просто чтобы было веселее, – пояснил он. – Мы стараемся всегда находить в жизни удовольствия.

Сделав несколько глотков чая, министр достала из сумочки блокнот.

– Может быть, вы расскажете, что побудило вас задуматься об усыновлении? Вы не будете возражать, если я кое-что запишу?

О нет, конечно же, нет, сказали они. Они понимают, что существуют определенные правила, и будут только рады ответить на вопросы по любой теме. Они как открытая книга.

Министр спросила, где они росли и как познакомились, верующие ли они, как разрешают споры и какую роль в их жизни играют родственники, если таковые имеются. Считают ли они свое финансовое положение стабильным? Сколько часов в неделю в среднем мистер Флетчер проводит в гравировальной мастерской? Доволен ли он своей работой, счастлив ли? Как обстоят дела со здоровьем – есть ли у них проблемы? Есть ли мелкие недомогания, которые могут перерасти в серьезные? И какова их позиция в вопросах дисциплины? Если возникнет проблема с поведением – ну, допустим, физическая агрессия, – как они будут с этим справляться? Не могли бы они описать свои обычные выходные? Свои обычные завтрак, обед и ужин?

На улице, в купальне для птиц, у ног бетонных мальчика и девочки и грустного бассет-хаунда, чистили перья воробьи.

– Заранее прошу прощения, я понимаю, что это, возможно, деликатная тема…

– Спрашивайте спокойно, – сказал мистер Флетчер.

– Мы ничего не скрываем, – поддакнула миссис Флетчер.

– Тогда, может быть, вы расскажете, почему у вас нет родных детей?

– Мы хотели, – ответила миссис Флетчер. – И мне даже удавалось забеременеть. Но заканчивалось все очень печально. Мы не могли сохранить ни одного ребенка. Так ничего и не получилось.

– Мы обошли множество врачей, и никто не нашел причину, – сказал мистер Флетчер. – Но было ясно: что-то у нас не так.

– И вы тогда не думали об усыновлении?

Миссис Флетчер потерла большим пальцем гепарда на своей ложке.

– Долгое время я не могла вообще смотреть на детей. Даже по телевизору.

– Да, понимаю.

Министр снова услышала тихое постукивание с другой стороны стены. Могли ли это быть мыши? Крысы? Невидимые создания с острыми зубами? Это, кстати, объясняло бы след укуса на восковой груше.

– Простите, но я должна спросить: у вас проблемы с грызунами?

– С грызунами, госпожа министр?

– С какими-то вредителями… Я все время слышу звуки за стеной. Возможно, прямо в стене.

Все трое посмотрели на шкафчик и прислушались.

– Лично я ничего не слышу, – пробормотал мистер Флетчер, – но это, наверное, наша кошка Тучка. Она умудряется забираться в самые разные места.

– Да, – сказала миссис Флетчер, – она очень непослушная девочка, но мы ее обожаем.

Министр слушала так внимательно, что едва не прикусила язык от неожиданности, когда пробили часы с кукушкой. И в самом деле, надо взять себя в руки. Извинившись, она попросила показать ей остальную часть дома.

Она увидела две небольшие спальни, хозяйскую и гостевую, с нейлоновыми покрывалами на кроватях и мебелью в стиле королевы Анны. Ванную комнату, выстеленную ковролином, с ванной цвета хаки, раковиной и золотой мыльницей-ракушкой. Третья спальня была оборудована под швейную комнату, а машинка спрятана под лоскутным чехлом с петухами. Поперек кровати лежала бумажная выкройка, приколотая к синему вельвету, – и да, здесь действительно обнаружилась кошка, которая прошлась по горчичному ковру, потянулась и потерлась о колготки министра. В задней части дома, рядом со столовой, располагалась оранжерея. Мистер Флетчер сказал, что они сделали ее, чтобы увеличить стоимость жилья и чтобы можно было сидеть внутри и чувствовать себя как на улице. В горшках цвели бегонии, герань и узамбарские фиалки, а два плетеных кресла, выгоревшие на солнце, были обращены к небольшому саду.

Миссис Флетчер отщипнула от бегонии засохший лист и, глядя на него, спросила:

– Не могли бы вы, госпожа министр, хотя бы примерно оценить наши шансы?

– Мы очень хотим познакомиться с мальчиками, – сказал мистер Флетчер.

– Готовы ли вы принять их у себя на следующей неделе? Вам придется отпроситься с работы, мистер Флетчер.

Конечно, конечно, закивали они. И все же каковы шансы?..

– Не буду скрывать, что ваша заявка производит самое хорошее впечатление. Но я бы не хотела вас обнадеживать, пока мы не организуем визит на дом.

– Наверное, к ним много кто проявил интерес, – проговорил мистер Флетчер. – Их ведь показывали по телевизору.

– Да, – неожиданно для себя подтвердила министр, – мы получили несколько запросов по поводу тройняшек.

Что плохого в том, чтобы создать впечатление, что мальчики пользуются большим спросом? Если это побудит Флетчеров взять одного из них, в чем беда?

* * *

Когда министр позвонила, голос ночной воспитательницы звучал взволнованно.

– Мальчики плохо себя чувствуют, – сказала она. – Вряд ли они в состоянии куда-то ехать.

– До Эксетера недалеко, – возразила министр. – Я уверена, что к среде они поправятся.

– К среде? – переспросила воспитательница. – Вы имеете в виду послезавтра?

– Да, к среде.

– Дело в том, что мы очень беспокоимся об их здоровье. Беспокоимся настолько, что вызвали доктора Роуча.

– Что случилось?

– Трудно сказать. Какая-то острая реакция.

– Вы же отменили все лекарства?

– Конечно, согласно распоряжению. Но иногда, как вы знаете, побочные эффекты могут быть долговременными. Даже смертельными.

Нервничает, подумала министр, и очень напряжена. Чуть ли не на грани слез.

– Кажется, я понимаю, в чем дело, – сказала она.

– Да?

– За эти годы вы сблизились с мальчиками. Это вполне естественно. Обычное человеческое чувство. Но теперь надо их отпустить.

– Отпустить, – повторила воспитательница.

– Да.

Молчание на другом конце провода.

– Вы еще на линии?

– А если что-то пойдет не так? – спросила воспитательница. – Нежелательное поведение, которое может… плохо отразиться на нашей репутации?

– Ничего не

– А если бы что-то нежелательное произошло в День социализации?

– Мы бы этим занялись.

– А если бы никто не сообщил об этом в министерство?

– Это было бы серьезным упущением с серьезными последствиями.

Снова молчание.

– Что-то произошло?

– Нет, – ответила воспитательница. – Мне просто интересно.

– Если вы сможете устроить так, чтобы мальчики были готовы в среду в десять утра, мы успеем в Эксетер к обеду.

– За ними нужен тщательный присмотр. Не только в среду. Эти люди должны постоянно быть начеку.

– Я уверена, что они станут отличными родителями для любого мальчика, кого бы они ни выбрали, – сказала министр.

И тут ей в голову пришла очень странная мысль: надеюсь, они не выберут Винсента.

Нэнси

Однажды утром, через несколько дней после изучения каталога детей, родители сказали Нэнси, что к ним в гости придет одна дама. Женщины бывали у них гораздо реже, чем мужчины вроде Барри Седжвика. Нэнси не представляла, зачем она придет. Разве женщины умеют что-то чинить? Останавливать потопы, предотвращать пожары? “Что-то сломалось?” – спросила Нэнси, но родители сказали, что нет, все в порядке.

Перед приходом гостьи Нэнси залезла в шкаф со своим сэндвичем, и мать закрыла дверцу. Несколько секунд Нэнси ничего не могла разглядеть, даже собственную руку, даже белизну хлеба, но постепенно глаза привыкли, и она начала различать очертания юбок и платьев, которые висели у нее над головой, пустые и мягкие. У нее был с собой спирограф, и, прикрепив самое большое пластиковое кольцо к листу бумаги, она нащупала зубчатые диски и цветные ручки. Она рисовала вслепую, но в этом было свое удовольствие – только выбравшись из шкафа, она увидит, что получилось в темноте.

Вскоре раздался стук в парадную дверь, и родители пригласили женщину в дом и проводили ее в гостиную. Там их голоса были слышны отчетливее, и Нэнси прижалась ухом к стене.

– …хорошим увлечением, – говорила мать. – Чем-то таким, чем они с Кеннетом смогут заниматься вместе.

Может, эта гостья пришла поговорить с ними о Боге? Такие люди часто стучались в дверь. Но ведь родители не верили в него, жалели тех, кто верил, и обычно извиняющимся тоном объясняли, что Бога не существует.

Разговор прекратился, и Нэнси не слышала ничего, кроме собственного дыхания. Дюйм за дюймом она стала поворачиваться, стараясь не стучать колесиками спирографа и не позвякивать вешалками. Прижала руки к стене, подождала, пока воображаемое пианино с гладкими и прохладными клавишами не обретет форму под пальцами, и начала подбирать мелодию – песню из “Джим поможет” о том, что письмо – это только начало, и Джим сделает все, о чем ты попросишь. Она водила пальцами туда-сюда, вверх и вниз по нотам, напевая про себя. Иногда у нее сводило язык от желания громко запеть – закричать или даже завизжать, – но она знала, что нельзя. В такие моменты, чтобы отвлечься, она пересчитывала пуговицы на одежде – всегда получалось сто девять. Сегодня она начала с крайнего левого ряда, с длинных деревянных пуговиц на полупальто: одна, две, три, четыре… Тут она услышала, как кто-то за стеной открывает ящик и перекладывает вещи, и это могли быть мать или отец, но еще это могла быть та женщина, министр, как родители ее называли. Нэнси сидела не шелохнувшись, будто она не живая девочка, а пустое платье, как и все остальные платья в шкафу. Сэндвич с джемом, лежавший на голом колене, размок.

В конце концов человек закрыл ящик и затих, а Нэнси выдохнула и начала песню “Джим поможет” с того места, где остановилась. Если бы она могла написать ему, подумала она, то о чем бы попросила? Как тут выбрать? В последнем выпуске, который она смотрела, две девочки крутанулись на месте и во вспышке света превратились в Чудо-женщин. Все было возможно.

Когда голоса зазвучали снова, женщина стала расспрашивать о самых разных вещах – личных, насколько могла судить Нэнси, и отец ответил:Она сова, а я жаворонок, но мы научились подстраиваться,и:Живем в достатке, но бездумно деньги не тратим,и:Немного пошаливают суставы, когда холодно. Мать Нэнси сказала:Наверное, мы тогда уйдем в безопасное место,а после этого затараторила проовсянку, чай и тосты, сосиски, горох, картофельное пюре и, может быть, яблочный десерт, на ужин что-нибудь полегче – я экспериментирую с сырным суфле.

Нэнси не поняла, что спросила женщина дальше, и подумала, что ослышалась.Тогда, может быть, вы расскажете, почему у вас нет родных детей?Она прижалась ухом к стене, чтобы услышать ответ родителей, но они не поправили женщину.Мы хотели,– сказала мать. –Мне даже удавалось забеременеть. Но заканчивалось все печально. Мы не могли сохранить ни одного ребенка. Так ничего и не получилось.

Слова барабанили по стене. Что случилось с детьми, которых они не могли сохранить, с которыми все заканчивалось печально? И если ничего не получилось, как же Нэнси?

Часы с кукушкой пробили три, и женщина вскрикнула.

Простите ради бога,– сказала она. –Я не ожидала.

* * *

Позже, когда отец Нэнси пришел за ней, у нее затекла нога и она не могла нормально ходить.

– Ай-яй-яй. – Он подхватил ее за руку, чтобы она не упала.

Нэнси заморгала от яркого дневного света.

– Ты нарисовала что-нибудь красивое?

Она посмотрела на свои узоры, сделанные с помощью спирографа, – линии съехали и не сходились там, где им полагалось. Страницы были измяты и измазаны джемом. А ей казалось, что она была очень аккуратна.

– Сегодня вечером “Игра поколений”, – сказал отец. – Посмотрим вместе?

– Хорошо.

– Умничка.

Они прошли в гостиную, и она для равновесия оперлась о шкафчик. На восковой груше виднелся след от укуса, и почему-то она почувствовала ее вкус, внутренность плода была слишком белой, слишком твердой, как свечи, которые они держали на всякий случай.

– А, вот ты где, – сказала мать, как будто Нэнси на какое-то время потерялась.

– Я тут говорил, что сегодня “Игра поколений”, – пояснил отец. – Мы посмотрим ее вместе. Проверим, получится ли запомнить все призы на конвейере.

– Отличная мысль, – откликнулась мать. – Удивительно, как люди вообще там что-то выигрывают. Боже мой, вот если бы мне выпал шанс…

Нэнси подумала о вещах, спрятанных в шкафчик, спрятанных по всем комнатам. Может быть, в один прекрасный день мать так забьет дом покупками, что здесь негде будет жить.

Им придется переехать. Начать все заново в другом месте.

На свободе.

Она закрыла глаза, вдохнула как можно больше свежего воздуха и попыталась сделать шаг самостоятельно. Нога по-прежнему не

– Подожди минутку, солнышко, – сказал отец. – Скоро пройдет.

Винсент

– Просто будьте собой, – сказала министр в машине по дороге в Эксетер. – Они хотят узнать вас по-настоящему.

Мы с братьями сидели на заднем сиденье – Лоуренс посередине, а мы с Уильямом по бокам. Шел проливной дождь, и на лобовом стекле там, куда не доставали дворники, оставалась мокрая полоса. Капли собирались на стекле, то сливаясь шариками, как ртуть, то превращаясь в длинные струйки.

– И пусть это будет что-то стоящее, – проворчал Уильям. – Не хуже, чем Маргейт.

– Прости, что? – переспросила министр.

– Была наша очередь, – объяснил я. – Мы собрали вещи и приготовились к отъезду, фургон уже был в пути.

– Какой фургон?

– Который отвозит нас в Маргейт.

Лоуренс вытащил брошюру из заднего кармана своих парадных брюк – он все время носил ее с собой, даже спал с ней.

Не говоря ни слова, министр пролистала страницы, изучила фотографии дельфинария, Ракушечного грота, “Страны Грез”, Большого приюта, провела пальцем по мальчику, закопанному в песок.Кое-кому не поздоровится, когда начнется прилив!

– Понятно, – пробормотала она наконец.

– Вы когда-нибудь там были? – спросил я.

– Нет, – ответила она, глядя на меня своими всевидящими голубыми глазами. – Я совсем не знаю Маргейт.

На ее лице было странное выражение, когда она возвращала брошюру Лоуренсу, и тот сложил ее пополам и сунул обратно в карман.

– Мы все еще можем туда поехать, – сказал он. – Если семьи нас не захотят.

– Да, – согласилась министр. – Можете.

Она поколебалась, потом достала из сумочки маленькую карточку, что-то написала на ней и протянула мне.

– На случай, если понадобится со мной связаться, – тихо сказала она. – Звони в любое время. Внизу мой домашний номер.

Машина свернула на улицу Флетчеров, и мы принялись смотреть сквозь залитые дождем окна на маленькие аккуратные домики с низкими заборами и на семейные автомобили, припаркованные на подъездных дорожках, пытаясь представить, каково это – жить здесь. Ничего представить не получалось.

– Ну и денек – хуже не придумаешь! – воскликнула миссис Флетчер, распахивая входную дверь. – Мне очень жаль.

Это была стройная женщина, совершенно седая, с нарумяненными бледными щеками.

– Она думает, что управляет погодой, – улыбнулся мистер Флетчер. У него были морщинки от смеха вокруг глаз, очки в черной оправе и густые усы, но почти не было волос.

Они пожали нам руки, как важным персонам.

– Надеюсь, вы проголодались, – сказал мистер Флетчер. – Моя жена приготовила столько, что хватило бы человек на десять.

– Очень вкусно пахнет, правда же? – спросила министр.

Да, согласились мы, очень вкусно.

Мы сняли куртки в коридоре, и миссис Флетчер повесила их за капюшоны. Дом был намного меньше “Капитана Скотта”: ни обшитого панелями холла со старинными темными зеркалами, ни огромной лестницы, а потолок такой низкий, что нам захотелось пригнуться, – зато ковер простирался от стены до стены и ощущался под ногами как мох, как нежнейший пух, и воздух был теплый, словно в разгар лета. Мы услышали какой-то стук, жужжание и щелканье и, войдя в гостиную, увидели игрушечный поезд, проезжающий через деревню, которая занимала несколько столов, почти не оставляя места для дивана и кресел. Мы подбежали к нему, не веря своим глазам. Мы всегда интересовались такими игрушками – время от времени видели рекламу в “Женском мире” и слышали, как деревенские мальчики рассказывают о своих тормозных и угольных вагонах, – но о чем-то настолько масштабном нам даже мечтать не доводилось. Улицы с нарядными домиками, ряды магазинов, церковь и школа. Бурлящий ручей, чьи поросшие травой берега были усеяны первоцветами. Маленькие пластиковые человечки с нарисованной одеждой и нарисованными лицами – и лес, целый зеленый лес, с дубами, орешником и березами, причем за густой весенней листвой даже не было видно земли. То тут то там сидели птички размером с яблочные косточки. Высоко на ветвях примостились крошечные гнезда с голубыми яйцами. Все жило и дышало.

– Осторожнее, – предупредила министр, усаживаясь в обтянутое пленкой кресло, но мистер Флетчер улыбнулся доброй улыбкой:

– Все в порядке. Пусть порадуются.

Он показал нам, как управлять поездом – назад, вперед, полный ход, стоп – и как перенаправить его на запасной путь, чтобы другой поезд мог проехать без происшествий. Мы могли нагружать вагоны небольшими бревнами, мешками писем, сахаром и мукой и сигналить, подъезжая к переезду, чтобы никто случайно не вышел на пути. Мы ахнули, когда во всех магазинах и домах зажегся свет, и спросили мистера Флетчера, как он это сделал. Волшебство, сказал он, но мы знали, что где-то есть выключатель, просто он его прячет – и покажет только тому мальчику, которого они с женой выберут. Мы снова ахнули, услышав кукушку и бой часов, и сначала подумали, что это тоже часть деревни. Пригляделись к крошечным птичкам на деревьях, чтобы понять, не они ли поют, а потом уже увидели на стене часы в виде домика в горах и кукушку на его карнизе. Мы бросились к часам, но, когда подбежали, птица уже спряталась.

– А вы можете заставить ее выскочить еще раз? – спросил Уильям.

Миссис Флетчер посмотрела на мистера Флетчера и сказала, что вполне можно, почему бы нет. Он подтвердил, что да, можно, и тогда она перевела стрелки на пару минут назад.

– А теперь ждите. Ждите, – велела она.

Мы застыли, почти не дыша, чтобы нечаянно не спугнуть птицу, и стали ждать. В двенадцать часов кукушка снова вылетела, и всякий раз, как только раздавался звон, маленький человечек у двери домика ударял топором по бревну. Мы смеялись, хлопали в ладоши и были бы рады увидеть все это еще раз, но министр сказала, что мы не можем просить бедную миссис Флетчер опять отвести стрелки назад, иначе просидим в гостях весь день.

– У них еще и телевизор есть! – прошептал Уильям, указывая в дальний угол комнаты, где на квадратных ножках стоял телевизор.

– Вы когда-нибудь видели цветной телевизор? – спросил мистер Флетчер. – Какая ваша любимая передача?

Мы не знали, ничего не смогли придумать и почувствовали себя глупо – им ведь наверняка не захочется брать к себе глупое создание, неспособное ответить на обычный вопрос.

Но миссис Флетчер сказала:

– Передач великое множество. Нужно только найти то, что придется вам по вкусу.

И мы закивали: да-да, мы бы хотели узнать, что придется нам по вкусу.

Мы вернулись к деревне, мистер Флетчер начал двигать пластиковых человечков и предложил нам присоединиться – пусть вон тот джентльмен в клетчатой кепке направляется в церковь, а вот эта леди с сумкой для покупок идет за продуктами. Лоуренс посадил у

– Что они делают? – спросил мистер Флетчер.

– В больнице пожар.

– До чего оригинально! – пробормотала министр.

Уильям приоткрыл дверь больницы и сунул туда пластикового человечка, уложив его лицом вниз, так что тот оказался наполовину внутри, наполовину снаружи. Возможно, пытался сбежать. А возможно, уже нет.

Мистер Флетчер промолчал. Только указал на проходивший мимо поезд:

– Видите паровоз? В тендере настоящий уголь, я его измельчил до нужного размера молотком.

– Причем прямо на обеденном столе, – заметила миссис Флетчер с дивана, обтянутого пленкой.

– У меня муж как-то почистил ботинки моим полотенцем для лица, – сказала министр.

Они обе рассмеялись, покачав головой, – мол, мужья иногда просто безнадежны.

– Люди пластиковые, а уголь настоящий? – спросил Уильям.

– Проверь сам, – отозвался мистер Флетчер, и, когда поезд снова проехал мимо нас, Уильям схватил кусок угля, а я последовал его примеру. На первый взгляд уголь казался блестящим и гладким, но чем больше я всматривался, тем больше слоев различал: черные горизонты, громоздящиеся один на другой, пряди атласно-черных волос.

– Сжигая уголь, мы сжигаем солнечный свет далекого прошлого, – заявил Лоуренс.

– Да что ты, – сказала миссис Флетчер.

– Да. Тепло – это энергия, а энергия была взята у солнца деревьями и другими растениями задолго до появления человека.

На кончике пальца у меня осталось пятно черной пыли – след давно не существующего леса.

На самом деле, сказал мистер Флетчер, поезд, конечно, не стал бы петлять вокруг деревни – он поехал бы дальше, в другие места, – но, как мы видим, ему негде строить эти другие места.

– Я категорически против, – отрезала миссис Флетчер, но она явно просто притворялась раздраженной.

Мистер Флетчер подмигнул нам:

– Она любит мой макет так же сильно, как и я. Это она сшила почтовые мешки и белье для сушки на веревках.

В садах действительно была развешана крошечная одежда – майки, носки, брюки, юбки и белые простыни, которые развевались в создаваемых нами потоках воздуха, когда мы нависали над макетом, как боги, поднимая машины одной рукой, сгребая в ладонь целые семьи. Мне вдруг ужасно захотелось открыть почтовый мешок и проверить, нет ли внутри писем размером с марку, написанных таким мелким почерком, что его не разобрать невооруженным глазом. Поезд катился по кругу, так никуда и не отправляясь. Так никуда и не уезжая.

За обедом мы с братьями уселись по одну сторону стола, а Флетчеры – по другую, чтобы они могли наблюдать за нами и обдумывать, кого из нас выбрать. Министр сидела рядом с ними и восхищалась обилием еды, повторяя, что ей придется себя ограничить, чтобы избежать серьезных побочных эффектов в области пояса, – завуалированный способ сказать, что иначе она растолстеет. Стулья были не такие, как у нас в столовой, они были обиты мягким темно-золотистым штофом и наверняка стоили очень дорого. На шести сервировочных салфетках были изображены шесть знаменитых английских таверн. Мистер Флетчер заточил нож и нарезал жареную свинину блестящими ломтиками, а потом мы положили себе хрустящий картофель и пастернак, горох с мятой и морковку, нарезанную по диагонали, чтобы она выглядела красиво, хотя на вкус ничем не отличалась от обычной морковки. Мы не клали локти на стол, держали вилки правильно, а не как маленькие дикари, и старались не разговаривать с полным ртом. В какой-то момент я уронил горох на скатерть, украшенную коричневыми, будто увядшими цветами. Я уставился на горошины, братья уставились на то, как я уставился на горошины, и в итоге я подобрал их одну за другой и положил на край тарелки, чтобы нечаянно не съесть, потому что только невоспитанные люди едят то, что уронили.

– Оставьте место для рулета с джемом и заварного крема, – сказала миссис Флетчер.

– Рулет с джемом! – повторила министр. –И заварной крем!Совести у вас нет, миссис Флетчер!

Мы все рассмеялись.

И тут, поднеся ко рту кусок свинины, я увидел ряд белых волосков на шкурке. Возможно, я замешкался – возможно, на моем лице отразилось отвращение, – потому что я почувствовал, что мистер и миссис Флетчер наблюдают за мной, ожидая, что я буду делать. И конечно, вежливо было бы положить мясо в рот, прожевать его и проглотить, не подавая виду, что я чувствую, как щетинки колют мне язык и царапают горло. Это было бы вежливо. Но волоски были слишком настоящие, слишком похожие на светлые ресницы, на пушок на морде Синтии. Я вспомнил таракана, которого проглотил ради Уильяма, вспомнил все таблетки, которые глотал ради наших матерей. Я опустил вилку, аккуратно срезал шкурку и отодвинул ее на край тарелки, к рассыпанному гороху. Потом съел мясо. Но когда я украдкой взглянул на миссис Флетчер, нечто промелькнуло в ее лице так быстро, что я даже засомневался, не показалось ли мне. На долю секунды ее глаза сузились, губы скривились, и я увидел настоящее омерзение. А еще я увидел, как мистер Флетчер положил руку на плечо жены (чтобы успокоить ее? чтобы не дать ей что-то сказать?), прежде чем вернуться к своей тарелке. Кукушка из соседней комнаты прокуковала час дня.

После обеда мы с братьями сидели на обтянутом пленкой диване, и Флетчеры расспрашивали нас о наших увлечениях. Нам нравится делать утреннюю зарядку, сказали мы, потому что это помогает начать день со здорового настроя, и нравится делать разные вещи из папье-маше и из дерева. Недавно мы смастерили красивую полку для пряностей, а однажды сплели для Дневной мамы сову в технике макраме, которую, по ее словам, она повесила у себя в северном крыле.

– Сова! – поразилась министр. – Макраме!

Последовало короткое молчание, а потом Лоуренс похвастался, что мы знаем, как выращивать кресс-салат и как находить съедобные грибы и разные плоды, которые можно есть без опаски. Я прибавил, что мы умеем убирать за собой – застилать постели, складывать одежду и мыть посуду. А еще крикет! – вставил Уильям. Да, согласились мы, крикет, пожалуй, наше главное увлечение. Наш отец хорошо играл и даже одно время думал, что сможет заняться крикетом профессионально, так что это, наверное, у нас в крови. Футбол мы тоже любим – не так сильно, как крикет, но иногда я помогаю Дневной маме сыграть в “Найди мяч”.

– Ваш отец? – любезно переспросил мистер Флетчер, и я

Мы поерзали на диване, пытаясь придумать себе еще какое-нибудь увлечение, и пленка под нами заскрипела. Потом в комнату вошла белая кошка, по очереди оглядела нас и запрыгнула Лоуренсу на колени.

– Привет. – Он почесал ее за ушами и под подбородком, и она замурлыкала и зажмурилась. Помню, я тогда подумал, что Лоуренс прошел своего рода испытание – что его уже выбрали.

– Вы только посмотрите, – пробормотала миссис Флетчер. – Она же практически всех ненавидит.

– Я хочу стать ветеринаром, – сообщил Лоуренс.

– Но некоторых животных ему придется убивать, – сказал Уильям.

– Нет, не придется.

– Это милосердие.

– Яне будуих убивать.

– В любом случае, это все в далеком будущем, – сказала министр.

Кошка перевернулась на спину, вытянула лапы, и мы погладили ее живот. У нее была самая мягкая шерсть, к которой мне доводилось прикасаться, куда мягче, чем у Синтии. Я почесал ее под подбородком и почувствовал, как вибрирует ее крошечное тельце, когда она мурлычет, будто внутри работает мотор. Мне захотелось уткнуться в нее лицом.

– А она спит на кровати? – спросил Лоуренс. – Допустим, если вы не закроете дверь, она может прокрасться внутрь, запрыгнуть на кровать и остаться там на всю ночь?

– Может, – ответил мистер Флетчер. – Она так и делает.

Лоуренс просиял.

А потом я не знаю, что произошло – видимо, кто-то из нас нечаянно ткнул кошку в чувствительное место, потому что она вздрогнула, изогнулась и отскочила в угол, где и уселась, облизывая лапу.

– Эй. – Лоуренс приблизился к ней, протянул руку. – Прости, пожалуйста. Прости. Мы сделали тебе больно?

Она прижала уши и зашипела, глядя на него своими глазами гоблина. Мне показалось, что Лоуренс вот-вот заплачет.

Миссис Флетчер взяла ее на руки и вынесла на улицу через французское окно. Кошка устроилась по ту сторону стекла, по ту сторону тюля, и теперь это было просто белое пятно, словно нечто такое, что мы уже не могли вспомнить.

– Египтяне приручили дикую кошку,Felis ocreata, чтобы уберечь свои запасы зерна, – сказал я.

– Надо же, – откликнулся мистер Флетчер.

– Некоторые люди, – продолжал я, – особенно французы, верили, что ведьмы могут превращаться в кошек, поэтому зачастую жестоко убивали этих милых созданий.

– Хотел бы я превратиться в кошку, – вставил Уильям. – Я был бы оцелотом. Нет, сервалом.

– Создан для быстрого бега на короткие расстояния, – сказал я. – Охотится в джунглях на мелких четвероногих.

– Какие вы фантазеры! – пробормотала министр.

Лоуренс опять подошел к макету деревни, и мистер Флетчер воскликнул:

– Отличная идея! Давайте-ка, ребята, все по вагонам!

Он снова запустил поезд – на этот раз пассажирский, полный людей, которых он, наверное, рассаживал на сиденья пинцетом, – а потом спросил министра, не соблазнится ли она попробовать херес “Харвис Бристоль Крим”.

– Буквально чуть-чуть, спасибо, мистер Флетчер. Совсем каплю.

– Марджори?

– Ты меня в гроб вгонишь.

– А что произойдет, если на путях возникнет препятствие? – спросил Уильям. Он наклонился, пытаясь прочесть крошечные газетные заголовки у магазина на углу.

– Ну, – ответил мистер Флетчер через плечо, откупоривая хрустальный графин, – иногда поезд сбивает препятствие, а иногда препятствие сбивает поезд.

– Крушение? – уточнил Уильям.

– Возможно. Но это случается очень редко.

Лоуренс уже отпирал садовую калитку и вытаскивал на тротуар пластикового человечка на велосипеде. Он посадил маленькую коричневую собачку в корзину на руле и покатил велосипед, остановив его по дороге, чтобы дать человеку возможность поболтать с пластиковыми соседями – женщиной в полосатом фартуке, мальчиком и девочкой в школьной форме. Они не произносили ни слова, Лоуренс просто покачивал ими из стороны в сторону и что-то мычал себе под нос, низким голосом за велосипедиста, высоким – за женщину и детей. Человек отправился дальше. Его вязаный жилет был расписан серыми и зелеными ромбами, а на лодыжках даже были нарисованы зажимы для брюк. Он проехал мимо школы, где в дверях стояла учительница, наблюдая, как дети с ранцами за плечами входят в класс. Проехал мимо почтового отделения, где женщина держала в руках три посылки, завернутые в бумагу и перевязанные шпагатом. Приблизившись к железнодорожному переезду и красному знакуСТОП, велосипедист посмотрел налево, на приближающийся поезд, решил, что не успеет пересечь пути, остановился и, балансируя, стал ждать, пока вагоны пронесутся мимо. Лоуренс выпустил его, но Уильям быстро потянулся, легонько щелкнул по пластиковой спине, и велосипедист повалился на рельсы, а маленькая собачка выпала из корзины. Спасать их было поздно: поезд ударил человека по затылку, врезавшись в его щегольскую кепку, а собачка, отброшенная колесом, отлетела в сторону. Велосипед перевернулся, и поезд потащил его вперед, волоча человека по шпалам,тук-тук, тук-тук, пока тот не исчез под вагонами. Уильям рассмеялся, а Лоуренс стоял, зажав рот рукой, и смотрел, как паровоз свалился набок и замер, словно клоп-щитник, которого слишком долго продержали в банке.

Никто из взрослых не заметил катастрофы. Они сидели, потягивая из бокалов “Харвис Бристоль Крим”, и министр тихо говорила, что их, конечно, никто не торопит с решением, но ей бы не хотелось, чтобы они упустили свой шанс, поэтому не стоит слишком затягивать.

Лоуренс хотел подобрать собачку, но Уильям успел первым и стиснул ее в кулаке.

– Это ищешь? – спросил он, размахивая фигуркой перед носом Лоуренса. – Ну так забирай! Вот же она!

Он слегка разжал кулак, давая Лоуренсу увидеть собачку, и снова сжал. Лоуренс пытался выхватить ее, а Уильям уворачивался, как и всегда. Он был непробиваем. Наконец, устав от игры, он зашвырнул собачку в самую густую часть леса, она провалилась между кронами и исчезла.

– Зачем ты это сделал? – Лоуренс попытался раздвинуть деревья, но они стояли так близко, что сквозь них ничего не было видно. Крошечные голубые яйца задрожали в гнезде. Теперь он уже действительно расплакался, и я стал помогать ему искать собачку. Ей некуда деваться, сказал я, она должна быть где-то здесь. Пропасть насовсем она никак не могла. Просунув пальцы сквозь жесткие ветви, я что-то нащупал и вгляделся, но это была не собачка. У основания березы стоял маленький деревянный крест. Незаметный, если не знать, куда смотреть.

– Мы никогда ее не найдем! – Голос Лоуренса сорвался. – Она потерялась!

Только тогда взрослые заметили неладное. Мистер Флетчер вскочил на ноги и в

– В чем дело, ребята? – спросил он. И увидел поезд. Опрокинутый паровоз, вагоны, зигзагами сошедшие с рельсов, пассажиров, выпавших со своих мест. – Боже мой. Как это случилось?

– Лоуренс вел себя безответственно, – заявил Уильям.

– Неправда, – всхлипнул Лоуренс. – Он столкнул велосипедиста на рельсы.

– Заткнись. – Уильям пихнул его.

– Да, давайте не будем, – вмешался я, но не потому что хотел защитить Лоуренса, а потому что беспокоился за Уильяма. Как и всегда, за Уильяма.

– Так… – начал мистер Флетчер.

– И он бросил собачку в лес, – добавил Лоуренс.

– Я не бросал! – закричал Уильям, толкая Лоуренса сильнее.

– Он сделал это нарочно.

Еще один толчок, и Лоуренс упал на пол. Уильям тут же навалился на него, ударил, схватил за горло. Все было испорчено.

– Что происходит? – ахнула министр. – Уильям, отпусти его!

Лоуренс начал багроветь.

– Я сказала, отпусти!

Она попыталась остановить Уильяма, но он извивался и брыкался, борясь с отбивающимся Лоуренсом. От прикосновения министра Уильям низко зарычал, поэтому я сам схватил его за шиворот и оттащил от Лоуренса, который остался лежать на горчичном ковре и хватать воздух ртом. Некоторое время все молчали.

Потом мистер Флетчер произнес:

– Мы с братом тоже любили подурачиться.

Миссис Флетчер спросила:

– Кто-нибудь хочет газировки?

Колеса поезда у меня за спиной все еще жужжали, как мухи.

* * *

– Я подозреваю, что они раньше не видели игрушечную железную дорогу, – сказала министр. – Вы же не видели, ребята?

Нет, не видели, ответили мы. Мы пили вишневую газировку маленькими глотками, ее мы тоже никогда раньше не пробовали, и пузырьки взрывались у нас во рту и щекотали горло.

– Вы немного погорячились, – продолжала министр, – и слишком сильно разбушевались, правда?

Да, да, мы погорячились и слишком разбушевались.

– Так что, думаю, все согласны с тем, что нужно попросить прощения, – закончила она.

– Извините, – сказал Лоуренс.

– Извините, – сказал Уильям.

Я тоже извинился, хотя и не имел никакого отношения к драке, потому что видел, как министр смотрит на нас.

Миссис Флетчер махнула рукой:

– Бог с вами, ничего страшного.

– Ничего страшного, – повторил мистер Флетчер.

– Я уверена, что мальчики наведут порядок и найдут собачку, – сказала министр.

– Они наши гости, – возразил мистер Флетчер, улыбаясь своей доброй улыбкой, отчего морщинки вокруг его глаз разгладились. – Гости не обязаны убирать.

Я допил свою газировку и предложил показать место в лесу, куда упала собачка.

Но мистер Флетчер снова сказал: нет, он потом сам разберется.

Они подали нам куртки, когда мы уходили.

– Вот так, – приговаривала миссис Флетчер, помогая нам просунуть руки в рукава и расправляя мой капюшон, когда он застрял под воротником. – Для нас было огромным удовольствием с вами познакомиться.

– Было очень приятно, – согласился мистер Флетчер.

– Я буду на связи, хорошо? – сказала министр.

Пока машина отъезжала, Флетчеры стояли у ворот и махали нам, а когда они уже не могли нас видеть, министр откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

– Ну, прошло не лучшим образом.

Уильям уставился на свои колени.

– Я все испортил?

– Давай подождем и увидим.

– Вам придется рассказать нашим матерям?

– Это останется между нами.

– Дурак,дурак,– забормотал он, ударяя себя кулаком по голове.

– Не надо, – сказала министр, но он продолжал бить себя.

Водитель развернулся в тупике, и мы снова проехали мимо дома Флетчеров, они по-прежнему стояли у ворот и махали нам, окруженные густой живой изгородью. Водитель посигналил.

Мы проехали несколько домов, и вдруг Лоуренс вскрикнул:

– Моя брошюра! – Он ощупывал свои карманы. – Она пропала! Пропала!

– Не переживай, – сказала министр. – Я уверена…

Но Лоуренс ее перебил:

– Мы ждали много-много лет. Каждый вечер проверяли кровати, надеясь, что настанет наша очередь. Мненужна моя брошюра.

Так себя вести было на него не похоже.

– Хорошо. – Министр жестом приказала водителю остановиться на обочине. – Мы ее найдем.

Мы осмотрели пол и щель между сиденьем и спинкой, подняли коврики, Лоуренс снова обшарил карманы. Он даже попросил нас проверить в наших. Я обнаружил карточку министра в кармане у себя на груди, но брошюры нигде не было.

Потом я вспомнил, как Лоуренс упал, когда Уильям толкнул его, и как они боролись на ковре.

– Наверное, она выпала, когда вы дрались.

– Они же ее выбросят! – воскликнул Лоуренс. – Подумают, что это мусор!

– Нет-нет, – сказала министр, – Винсент за ней сбегает. Ладно, Винсент?

Я вошел через ворота в живой изгороди. Кошка, сидевшая у подножия купальни для птиц, уставилась на меня своими глазами гоблина и дернула хвостом. Я постучал в дверь и, когда никто не ответил, повернул ручку.

– Простите? – позвал я. – Это я.

Из комнаты, выходящей в коридор, появился мистер Флетчер. Он замер, и я заметил явственно мелькнувшее на его лице отвращение.

– Это я, – повторил я.

Он прикрыл за собой дверь.

– Кто – ты? – спросил он, и я растерялся – неужели он не видит? Потом я сообразил, что моя желтая рубашка скрыта под курткой. Он не понимал, кто из нас троих к нему пришел.

– Винсент.

– Чем могу помочь? – улыбнулся он.

– Лоуренс потерял кое-что – брошюру. Мы думаем, она выпала у него из кармана, когда Уильям… когда они лежали на полу.

– Брошюру? – переспросил мистер Флетчер.

– Да, особую брошюру.

Мне было немного неловко возвращаться за такой ерундой.

– Давай посмотрим.

В гостиной миссис Флетчер отмывала диван влажной тряпкой и была так поглощена уборкой, что не услышала, как мы вошли.

– Лоуренс кое-что забыл, – сказал мистер Флетчер, и она вздрогнула и попыталась спрятать тряпку за спину.

– Что ты забыл, Лоуренс?

– Это Винсент, – поправил мистер Флетчер.

– Ах, Винсент.

Я видел влажные полосы на диване, на спинке и сиденье, даже на подлокотнике, где лежала моя рука со стаканом газировки.

– Просто брошюру, – сказал я.

Мистер Флетчер опустился на колени и пошарил под столами, на которых стояла модель деревни, раздвинул шторки, скрывавшие инструменты и детали, – и вот она, между двумя обувными коробками с нераскрашенными человечками. На обороте мальчик с биноклем вглядывался в темноту.

– Маргейт. – Мистер Флетчер раскрыл ее. – Родители однажды возили меня туда. Мое мороженое съел осел, а они не стали покупать мне другое.

– Бедняжка, – сказала миссис Флетчер.

– Честно говоря, я сам виноват – дразнил осла.

Он все еще держал в руках брошюру. Я откашлялся.

– Ну вот. Теперь все?

– Да, спасибо.

Я сложил брошюру пополам – обложка стала мягкой и затертой, на ней появились крошечные трещинки – и сунул ее в задний карман, куда она влезла так же удобно, как и в карман Лоуренса.

* * *

Не знаю, что заставило меня оглянуться на дом. Подходя

Я с трудом справился с задвижкой и выскочил на улицу – живая изгородь как будто стала ниже и смыкалась вокруг меня. А вдруг машина исчезла и я не смогу уехать? Вдруг мне придется вернуться к Флетчерам, в дом с призрачной девочкой? Но вот она, машина, стоит в нескольких домах от Флетчеров, и мотор работает. Лоуренс, должно быть, увидел, как я мчусь к ним, потому что дверца открылась, и я забрался внутрь.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Конечно.

Я хотел обернуться, чтобы проверить, не гонится ли за нами девочка с развевающимися черными волосами, не вцепилась ли она в бампер машины, но заставил себя смотреть вперед.

– Ты достал?

– Что достал?

– Мою брошюру.

– Да.

– И где же она?

– У меня в кармане.

– Ну так дай?

Меня охватило тягостное предчувствие, как тогда с Джейн. Я отдал ему брошюру и нажал на кнопку, запирая пассажирскую дверцу.

Часть третья. Книга вины

Нэнси

После визита той женщины Нэнси не могла перестать думать о детях, которых ее родители не сумели сохранить. Когда отец был на работе в мастерской, а мать в магазине, Нэнси отправилась на поиски. Люди фотографируют своих детей, правильно же? И хранят всякую всячину на память? Шкаф в швейной комнате был забит ее фотографиями, прядями ее волос, похожими на засушенных мотыльков, и молочными зубами, которые стучали в контейнере из-под старой пленки. В картонной коробке, оклеенной обоями с тиснением, лежали ее детские шерстяные вещи: заношенный чепчик с бурыми пятнами на лентах, пинетки, мягкие, как уши Тучки. Уж наверное, если у них были другие дети, они бы оставили что-нибудь из их вещей?

Она начала с комнаты родителей и обыскала полки в верхней части шкафа, где они хранили летнюю одежду зимой и зимнюю летом. Заглянула под кровать и в ящики комода, отодвинув в сторону бежевое нижнее белье матери и свернутые в тугие комочки носки отца. В швейной комнате, кроме собственных вещей, Нэнси нашла только яркие, совсем как новые, обрезки тканей от сшитых для нее матерью юбок и блузок, жестянку с пуговицами, служившими ей деньгами, когда она играла с куклами в поход по магазинам, и стопки бумажных выкроек с фотографиями девочек, которые держали корзинки, пляжные мячи, теннисные ракетки и скакалки, заслоняли глаза от солнца, хохотали с другими девочками – с подругами. Ни в низком шкафчике в гостиной, ни в кухонных тумбах не нашлось ничего неожиданного, только сервировочные салфетки, будильники и причудливые песочные часы, заказанные матерью.

Потом Нэнси вспомнила о чердаке.

Она только однажды видела, как родители открывают люк. Они думали, что она спит, но она услышала странные звуки, встала и прокралась к двери своей комнаты, а там, в коридоре, отец спустил складную лестницу и поднимался к потолку. Тут мать заметила ее и отвела обратно в постель, а когда Нэнси спросила про лестницу, мать объяснила, что крыша протекает и отец ее чинит, но Нэнси ни в коем случае не должна лезть на чердак сама, потому что это опасное для детей место и с ней может случиться беда.

– А что там? – спросила Нэнси.

– Ничего, кроме пыли и пауков, – сказала мать.

Нэнси прислушалась, не едет ли машина матери, но все было тихо. Сунув в карман фонарик, она приволокла в коридор обеденный стул, тщательно стерла полосы от ножек на ковре, а потом поставила на мягкое сиденье табурет. Осторожно, очень осторожно она взобралась наверх, дотянулась до крюка и опустила лестницу.

Чердак оказался примитивным и неотделанным, совсем не как комната. Стропила, поддерживающие крышу, были в сучках и зазубринах, тут и там из них торчали гвозди, и казалось, что от дуновения ветра вся конструкция может рухнуть. Нэнси вдохнула сухой, неподвижный воздух – чердак пах как летняя лужайка, когда трава выжжена солнцем и под ней видна утоптанная земля. В свете фонарика она разглядела пауков с тонкими, как волосинки, лапками и пушистые завитки пыли, похожие на головки одуванчиков. Внутри было пусто, если не считать двух чемоданов, стоявших в нескольких футах от люка, с потертыми кожаными ремнями и ржавыми застежками.

Медленно, чтобы с ней не случилась беда, Нэнси поползла по шершавому полу. Большой чемодан оказался тяжелым, и когда она раскрыла его, крышка глухо стукнула, подняв облачко пыли. Внутри тремя аккуратными стопками лежали фотоальбомы с толстыми черными страницами, мягкими, как войлок. В первом были ее собственные фотографии, которые она видела в альбомах в швейной комнате; вот она черноволосый грудничок в люльке с оборками, вот малышка, ползающая по полу в подгузнике, вот уже подросшая девочка, давит в кулачке печеное яблоко. Однако, просматривая альбом, Нэнси заметила, что фотографии черно-белые, а не цветные, и, вглядевшись, поняла, что хотя позы, прически и одежда ей знакомы, но снимки не совсем совпадают с теми, что внизу.

Она взяла другой альбом и увидела себя постарше на качелях. В третьем альбоме она гладила белую кошку, в четвертом задувала свечи на торте в форме замка. Словно в лихорадке, она открывала альбом за альбомом, и везде были слегка отличающиеся версии знакомых ей фотографий. Комнаты такие же и не такие – другие узоры на ковре, полоски на обоях, диван без пленки, – и то же самое с фрагментами сада. Дерево там, где должен расти куст. Дорожка, выложенная гравием вместо плитки. Живая изгородь слишком чахлая, кошка слишком толстая, а бельевая веревка протянута немного иначе. И что не так с родителями? Нэнси посветила на них фонариком, вглядываясь в лица, которые прекрасно знала, и ее охватило странное чувство – чувство, будто время повернуло вспять. Волосы у матери были длинные и темные, а не короткие и седые, и отец не был лысым. Они выглядели на несколько десятков

Нэнси уронила фонарик, он отскочил от пола и погас, и в темноте она попыталась собрать разбегающиеся мысли. Июль 1950 года. Невозможно. Немыслимо. Что это там – шум мотора? Или просто ее дыхание? Мать, конечно, вот-вот должна вернуться. Как долго ее нет? Как долго Нэнси пробыла здесь, на этом душном чердаке? Десять минут? Двадцать девять лет? Надо спуститься вниз, закрыть люк и никогда больше не думать о странных фотографиях. Она нашарила на полу фонарик, направила луч света на альбом и попыталась вернуть фотографию с Корсики на место, но руки дрожали, и каждый раз, стоило ей закрепить один уголок, как выскальзывал другой. В конце концов она сдалась, поспешно сунула все альбомы обратно в чемодан, захлопнула крышку, щелкнула ржавыми застежками и туго затянула ремни. Уселась на пол, глядя на свою гигантскую тень на скате крыши. Покрутила сережки в ушах, которые все еще болели.

Потом открыла другой чемодан, ощутила запах старых газет – землистый, древесный – и достала стопку вырезок. Верхняя занимала целую страницу и была сделана всего два месяца назад. Она развернула ее, разгладила и провела лучом по заголовку:БИРМИНГЕМСКИЙ МЯСНИК НАКОНЕЦ-ТО ВЗОЙДЕТ НА ЭШАФОТ.Ниже – зернистая фотография светловолосого мужчины примерно возраста ее отца. У него была густая борода, и он смотрел в камеру с отсутствующим выражением, будто только что проснулся.Благодаря недавнему возвращению смертной казни, –говорилось в статье, –один из самых опасных людей Британии предстанет перед палачом через пятнадцать лет после вынесения приговора в1964году. Артур Пауэлл за шестнадцать лет жестоко убил одиннадцать школьниц в регионе Уэст-Мидлендс. Он останавливался якобы спросить дорогу, заманивал жертв в свою машину и отвозил в близлежащие лесные массивы. Там он нападал на них с охотничьим ножом, отрезал язык и другие части тела, а потом перерезал горло. Преступник избежал петли, потому что вскоре после его осуждения смертную казнь отменили, и с тех пор он томится в тюрьме “Стрэнджуэйс”. Однако теперь, в восемь часов утра тридцать первого августа, убийца наконец заплатит за свои преступления. Но кто же он, этот монстр, который бродил среди нас?

Нэнси снова вспомнила свой сон: лезвие ножа как холодный язык между зубами. Она опустила луч к фотографии белокурого малыша на коленях у неулыбчивой женщины с длинными темными волосами. На другой фотографии тот же мальчик, уже постарше, сидел в деревянной тележке, куда еле втиснулся, свесив босую ногу за борт, и дорога перед ним круто уходила вниз.Пауэлл родился в семье Генри и Агнес Пауэлл в1923году, – продолжал автор статьи, –и рос в атмосфере постоянных скандалов. Чаще всего они вспыхивали из-за пьянства отца, нехватки денег и интрижек матери с множеством других мужчин, включая собственного деверя. Пауэлл был трудным ребенком, склонным к вспышкам ярости, и с раннего возраста начал заниматься преступной деятельностью, вламываясь в соседние дома с целью кражи самых разных вещей – радиоприемников, ювелирных изделий, велосипедов. Однако вместо того, чтобы продавать свою добычу, он раздавал ее мелким уголовникам в попытке снискать расположение тех, кому стремился подражать.Следующая зернистая фотография Артура Пауэлла: уже взрослый, с более аккуратной бородой. Как будто что-то неуловимо знакомое. Светлые глаза, светлые волосы, убранные с высокого лба. И еще одна фотография, хотя на этой Нэнси мало что могла разобрать – он набросил на голову куртку, – двое полицейских вели его вверх по ступенькам.

Луч фонарика упал на несколько других фотографий – лица одиннадцати девочек, у всех длинные темные волосы. Этот человек, Артур Пауэлл,силой сажал их в свою машину, отвозил в лес и пытал ножом, потом перерезал им горло и наблюдал, как они умирают.Это было ужасно, Нэнси не хотела читать дальше… и все же читала. Тело четвертой жертвы, говорилось в газете, так и не удалось найти,от12-летней Нэнси Лидделл, которая пропала по дороге в школу недалеко от своего дома на Черч-лейн, Редхэмптон, остались только указательный палец, мочка уха и язык.Нэнси сглотнула – и увидела внизу страницы фотографию другой Нэнси, в клетчатых бриджах и белой блузке, с атласным бантом в волосах.

Нэнси узнала одежду, потому что это была ее собственная одежда, висевшая внизу в шкафу, и узнала позу – скрещенные ноги, левый кулак подпирает подбородок, – потому что именно так ее просила сесть мать, когда они делали фотографии в саду в июне.

А еще она узнала лицо Нэнси Лидделл, потому что это было ее собственное лицо.

Сердце отчаянно заколотилось, и она схватила статью 1964 года, изданную на пятнадцать лет раньше той, которую она только что читала.ПАУЭЛЛ ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ. На фотографии был изображен тот же светловолосый мужчина, но без бороды, и Нэнси снова показалось, что она его откуда-то знает.Человек, прозванный Бирмингемским мясником, будет наказан по высшей мере,– говорилось в вырезке. – 41-летний Артур Джордж Пауэлл признан виновным в совершении, как выразился судья Робин Кармайкл, “одиннадцати хладнокровных, спланированных, неописуемо жестоких убийств”.

Вердикт и приговор были вынесены после того, как присяжные совещались три часа шестнадцать минут и рассмотрели доказательства по двенадцати отдельным пунктам обвинения. Пауэлл не признал себя виновным в убийстве Лилиан Кларк (15лет), Дорис Тейлор (12лет), Нэнси Лидделл (12лет), Вероники Беннетт (13лет), Риты Дэвис (13лет), Кристин Ллойд (11лет), Джилл Брэдли (10лет), Эйлин Вествуд (14лет), Джойс Лоу (11лет), Дениз Купер (12лет) и Венди Моррис (10лет). Он также отверг обвинение в похищении Полин Морган (14лет).

Выслушав почти четырехчасовое выступление судьи, где тот резюмировал представленные доказательства, в13:40присяжные удалились, но вернулись чуть более чем через час с вопросом. Вопрос

Вскоре после17:00Пауэлл в последний раз поднялся по восемнадцати ступеням на скамью подсудимых.

На глазах у семей жертв, сидевших на местах для публики, секретарь суда зачитал старшине присяжных обвинения. Ответ последовал незамедлительно: Пауэлл виновен в убийстве Кларк, Тейлор, Беннетт, Дэвис, Ллойд, Брэдли, Вествуд, Лоу, Купер, Моррис и Лидделл, а также в похищении Морган.

Судья довел до сведения Пауэлла, что вынесет единственный приговор, соответствующий таким тяжким преступлениям. Из зала донеслись рыдания. Пауэлл, оставшийся невозмутимым, спустился по ступенькам в сопровождении двух тюремных надзирателей.

Затем судья обратился к полиции с благодарностью. По его словам, расследование убийств было проведено “с высочайшим профессионализмом”. Тщательный допрос Полин Морган, в результате которого полиция получила детальное описание внешности и автомобиля Пауэлла, стал примером скрупулезности, позволившей вынести обвинительное заключение.

За пределами зала суда мистер Кит Лидделл, отец Нэнси Лидделл, признался журналистам, что они с женой всего лишь хотят похоронить дочь. “Если кто-нибудь знает, где она может быть, пожалуйста, свяжитесь с полицией”, – сказал он, добавив, что она была их единственным ребенком и больше они не могут иметь детей.

Судебный процесс длился десять дней.

Нэнси разложила вырезки вокруг себя и осветила их фонариком. То тут то там мелькали ее родители: мать с густыми темными волосами, собранными в высокую прическу, отец без очков, еще не лысый. Да, это были ее родители, но с другими именами. Снова и снова она встречала собственную фотографию в клетчатых бриджах.

ЕЕ ПОХИТИЛИ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ. ВЫ НЕ ВИДЕЛИ НЭНСИ? САМЫЙ СТРАШНЫЙ КОШМАР РОДИТЕЛЕЙ. МЯСНИК СНОВА НАНОСИТ УДАР? НЭНСИ ЛИДДЕЛЛ ВСЕ ЕЩЕ ЧИСЛИТСЯ ПРОПАВШЕЙ БЕЗ ВЕСТИ. ЗАДЕРЖАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ ПО ДЕЛУ МЯСНИКА. ГДЕ НЭНСИ?

Я здесь, подумала она. Призрак на чердаке.

Тут она услышала шум мотора: к дому подъезжала машина матери. Она сунула в карман первую вырезку – ту, которой было всего два месяца, – и запихнула остальные обратно в чемодан, почти кубарем скатилась по лестнице и убрала ее. К тому времени, как мать вошла, Нэнси уже сидела за обеденным столом и рисовала новый узор с помощью спирографа. Она чувствовала, как щелкают крошечные пластмассовые зубчики, и наблюдала, как ручка петля за петлей создает черный цветок с множеством лепестков.

– Ты порезалась, зайка. – Мать наклонилась, чтобы протереть колено Нэнси носовым платком.

Только тогда Нэнси ощутила боль и увидела струйку крови, ползущую по ноге. Видимо, содрала кожу о лестницу.

– Я гналась за Тучкой и споткнулась на заднем крыльце, – сказала она. – Даже не заметила кровь.

– Будь осторожнее. Ты нам слишком дорога, и с тобой не должно ничего случаться.

Мать достала из пакета новую красивую блузку и показала ее Нэнси:

– Это для тебя. Раз уж ты так быстро растешь. Думаю, голубой цвет пойдет к твоим глазам.

Тем вечером, когда Нэнси должна была уже спать, она прокралась к платяному шкафу и достала из кармана юбки газетную вырезку. Откуда она знает Артура Пауэлла? Она была уверена, что знает его. Ее тело, ее мускулы его помнили. Она вгляделась в фотографии: маленький мальчик в деревянной тележке, которая вот-вот покатится под гору; молодой человек с бородой и светлыми глазами; прячущий лицо мужчина в окружении полицейских, с наброшенной на голову курткой. Вьющиеся волосы, длинные тонкие пальцы. Знакомая линия носа, форма губ.

Нэнси уже засыпала, и вдруг ее неожиданно осенило: трое одинаковых мальчиков, которых она видела по телевизору, – тройняшки из каталога. Мужчина на газетной вырезке выглядел как их повзрослевшая версия. Тогда же она сообразила кое-что еще, зажгла прикроватную лампу и проверила.Однако теперь, в восемь часов утра тридцать первого августа, он наконец заплатит за свои преступления. Восемь утра. Тридцать первое августа. Именно в это время ее родители устроили вечеринку с тортом и “Бэбичамом”.

* * *

– Правда же, Кеннет, голубой очень идет к ее глазам? – спросила мать.

– Да-да, очень, – ответил отец.

Они ужинали в гостиной: родители сидели со своими подносами на диване, а Нэнси на полу, по телевизору шли “Два Ронни”[9]. Нэнси наколола на вилку кусочек размякшего тоста с фасолью и поднесла ко рту. Помедлила и опустила вилку.

– Не хочешь есть, солнышко? – сказал отец. – Ты же любишь тосты с фасолью.

– Я уже сто раз говорила, что не очень их люблю.

Родители уставились на нее.

– Ты их с самого детства обожала, – сказала мать. – Так ведь, Кеннет?

– Если еще не с пеленок.

Нэнси отодвинула поднос: с нее довольно. Она сложила салфетку и продела ее сквозь серебряное кольцо с выгравированной буквой Н.Спроси их, подумала она.Спроси.

– Кто такая Нэнси Лидделл?

Мать ахнула.

– Откуда ты знаешь это имя? – пробормотал отец.

– Кто она? Я – это она? Я призрак?

–Призрак?– воскликнула мать. – Зайка, ты такая же настоящая, как и мы.

– Откуда ты знаешь это имя? – повторил отец.

Отступать было некуда.

– Чердак.

Его нож с грохотом упал на пол.

– Там опасно! Мы тебе столько раз говорили!

– Значит, ты там поранилась? – спросила мать. – И Тучка тут ни при чем?

Нэнси кивнула.

– Но это просто коленка. Никакой беды со мной не случилось.

– Мы не врем, зайка. Ты же знаешь.

– Мы ничего не скрываем друг от друга, – прибавил отец.

– Вот как, – сказала Нэнси, думая о фотографиях и вырезках, копившихся у них над головами многие годы. Два чемодана, доверху набитые вещами, которые от нее скрывали. Она представила, как чемоданы проламывают пол на чердаке, раскалывают потолок и падают на горчичный ковер.

Родители обменялись взглядами.

– Она была нашей первой дочерью, – сказал отец. – Она родилась, когда мы сами были еще детьми, в начале войны. Чудесная малышка, сроду никаких капризов… Было очень тяжело с ней расставаться, когда меня направили в Бирму. И вот я вернулся, она выросла и сильно изменилась, но характер остался тот же – она сразу поняла, кто я такой. Она знала, что я ее папа. Дочки моего приятеля его не узнали. А Нэнси – совсем другое дело. Подбежала ко мне, обняла за ноги и не хотела отпускать. Потом она подросла, и мы все вместе поехали в путешествие – по Испании, Франции, Корсике. В те годы Европа только начинала восстанавливаться. Нэнси была боевая девчонка. Ела улиток, каталась на горнолыжном подъемнике и училась спрашивать “Сколько стоит?” на четырех разных языках… Впитывала мир, как губка. А когда ей было двенадцать… – Голос

– Она шла по нашей улице в школу, – подхватила мать, – как и каждый день. Она должна была иметь возможность ходить в школу, а не… – Она осеклась.

– Артур Пауэлл, – проговорила Нэнси, и мать вскрикнула, словно обожглась.

– Мы не произносим его имени в этом доме, – сказал отец.

– Никогда, – подтвердила мать.

По телевизору Ронни поменьше взял в руку оливку и заявил: “Вот такого размера”, а Ронни повыше спросил: “Правда?” Нэнси посмотрела на недоеденную фасоль на своей тарелке, на лужицу яркого соуса.

– И мы устроили вечеринку в тот день, когда его повесили.

– Разве ты можешь нас за это винить? – сказал отец.

– Все эти бумажные цепочки и ленты серпантина. Сладости, эклеры. Настоящий “Бэбичам”. Ничего не помогло.

Он вздохнул:

– Нет, не помогло.

Трехъярусный торт, выброшенный в мусорный бак, сломанные изящные завитушки.

Квартет по телевизору пел о какой-то Джейн – шутнице и баловнице, чудачке и гордячке. Нэнси бессмысленно смотрела в экран.

– Кто я такая? – спросила она наконец.

Родители снова обменялись взглядами.

– Много лет, – осторожно начал отец, – мы не хотели другого ребенка. Мы не могли рисковать еще раз. Мы переехали и сменили имена – люди были слишком назойливы, подпитывались нашим горем, и мы решили покончить с прошлым. Но в то же время… мы очень любили ее и хотели, чтобы она вернулась. В доме было слишком тихо, слишком пусто, как бы мы ни заполняли его вещами. И вот появилась ты.

– И вы назвали меня ее именем и стали одевать в ее одежду. Сказали мне, что я люблю тосты с фасолью, хотя я не люблю. Фотографировали меня как ее.

– Вы так похожи, – сказала мать. – Ты наше чудо.

Нэнси подошла к деревне и присела на корточки, чтобы прочитать названия улиц.

– Черч-лейн. Вот где вы жили. Вот где он ее похитил.

Родители не отрицали этого.

Ронни повыше притворялся, что у него плохая память и он не может вспомнить собственное имя. Он доставал из карманов всевозможные предметы, которые должны были ему помочь, – завязанный узлом носовой платок, кирпич, молоток. Зрители хохотали без умолку.

– Какой дом? – спросила Нэнси.

– Номер тридцать три, – пробормотал отец.

Там стояла миниатюрная фигурка девочки с длинными черными волосами, в нарисованной школьной форме, она закрывала за собой калитку, возвращаясь домой.

С другого конца к деревне подступал густой лес. Нэнси провела рукой по верхушкам деревьев, и ветви задрожали.

– Разве мы неправильно поступили? – сказала мать. – Когда у нас появилась ты?

– Ты ведь не винишь нас? – поддержал ее отец.

В этот момент телезрители покатились со смеху: Ронни повыше начал заменять забытые слова словомбанан.

– Мальчики из каталога – его сыновья. И вы возьмете одного из них.

Родители, сидевшие бок о бок на диване в моющемся чехле, кивнули. Они просто хотят добиться справедливости. Отнять то, что отняли у них. Это честно, правда же?

* * *

Когда та женщина привезла мальчиков, Нэнси опять велели спрятаться в платяном шкафу. Она слышала, как гости восторгаются деревней, жужжащими поездами и часами с кукушкой. Если они говорили все сразу, она различала три голоса, но не могла определить, кому какой принадлежит – кто Лоуренс, питающий особую любовь к животным, кто Винсент, который проявляет выдающиеся способности к столярному делу, и кто Уильям, жизнерадостный и разносторонний мальчик. Один сказал:В больнице пожар, а другой – или, возможно, тот же самый – поделился интересными фактами об угле. Когда они перешли в столовую, Нэнси развернула свой сэндвич с сыром и маринованными овощами – он был слегка черствым, но мать обещала оставить ей кусочек рулета, – и единственным звуком в тишине стал звон часов с кукушкой, бьющих половину второго. Она играла на своем воображаемом пианино на задней стенке шкафа, пока не обратила внимание, что левый указательный палец двигается и выстукивает тихие ноты почти сам по себе. Она прижала его к щеке: теплый. Живой. Язык защипало – так хотелось закричать, но она встала на колени и принялась считать пуговицы на одежде. Сегодня их было сто восемь, на одну меньше, чем обычно. Возможно, одна оторвалась, закатилась в носок туфли или упала в карман. Нэнси попробовала считать с другого конца, и на этот раз получилось сто семь.

Когда мальчики вернулись в гостиную, разговор зашел об их увлечениях, о кошках, которые живут в дикой природе, и о том, что их отец хорошо играл в крикет, но они ни словом не обмолвились о том, что он умер. Поезда снова зажужжали, и один из мальчиков выкрикнул:Мы никогда ее не найдем! Она потерялась!– а потом – возможно, тот же самый мальчик, а возможно, и другой – пожаловался:Он бросил собачку в лес. Раздался глухой удар, кто-то вскрикнул, кто-то зарычал, и через несколько секунд отец сказал, что они с братом тоже любили подурачиться (Нэнси и не знала, что у него есть брат), а мать предложила всем газировку.

Наконец входная дверь со щелчком закрылась, и она снова услышала разговор родителей из гостиной.

– Меня сейчас вырвет, – сказала мать.

– И ведь сцепились прямо у нас на глазах, – отозвался отец. – Гниль-то быстро вылезла.

– Зато теперь мы знаем, кого выбрать.

– Ей-богу, я бы прямо сегодня это сделал. Я уже представлял, как прижимаю эту мразь к полу, коленом на горло, а потом ножом – раз, два, три…

– Знаю, знаю, но давай все сделаем как следует. Растянем процесс, как он растягивал. Фу, что они тут трогали? Принесу ведро и тряпку.

– Скорее уж, что онинетрогали.

На время воцарилась тишина, потом отец спросил:

– А может, всех троих? Окажем миру большую услугу.

Чуть погодя мать, уже вернувшаяся в гостиную, ответила вполголоса:

– Про одного мы можем объяснить. Взбесился, мы не могли его урезонить, он сбежал, и его больше никто не видел. Но про троих?

Отец тяжело вздохнул.

– Схожу выпущу ее.

Послышались его приближающиеся шаги.

– Все кончилось, солнышко, – сказал отец, но она осталась на месте. – Нэнси, все кончилось, – повторил он.

Она выползла и поднялась на ноги, и его лицо выглядело как обычно, и она не могла понять, что имели в виду родители, когда говорилиножом – раз, два, три,иокажем миру большую услугу, ирастянем процесс, как он растягивал, но знала, что ничего хорошего.

– Какая ты грязнуля. – Отец попытался счистить кусочек маринованного огурца с ее блузки, хотя отскрести его было невозможно, матери придется замачивать блузку. – Мы тебе

– Не знаю.

– Простите? – позвал один из мальчиков. – Это я.

Отец виновато улыбнулся и прошептал: “Я на секунду”, и ничего не кончилось, совсем не кончилось.Давай сделаем как следует.Она услышала, как мальчик назвал свое имя – Винсент, это был Винсент.

Впервые за все время Нэнси не заползла обратно в шкаф, чтобы дождаться ухода гостя. Она прокралась по коридору в комнату родителей, неслышно ступая по ковру ногами в одних чулках, утопавшими в мягком ворсе, и подошла к занавешенному тюлем окну. Через несколько минут Винсент вышел и зашагал по дорожке. Нэнси не могла разглядеть его лица, пока он не оказался у самых ворот и не обернулся на дом. Она знала, что не должна отодвигать тюль, но надо было как-то передать ему, что говорили ее родители, – предупредить его, вдруг поняла она.А может, всех троих?И вот она сжимает в кулаке прозрачную сетку и смотрит сквозь стекло прямо на него, а он в ужасе смотрит на нее, и он – мальчик из каталога и в то же время мужчина из газетных вырезок, и единственное слово, которое пришло ей на ум, – этобеги.Что он и сделал.

Министр по вопросам одиночества

– Я убеждена, что Флетчеры возьмут одного из них, а потом их примеру последуют и другие семьи. Это вопрос времени.

* * *

Премьер-министр сложила руки на зеленой кожаной столешнице и устремила на министра спокойные серые глаза.

– Конечно, мы надеялись, что к этому моменту интерес будет куда выше, – сказала она.

– Да, безусловно, – согласилась министр. – Но мы работаем не покладая рук, чтобы укрепить доверие общественности. Чтобы пресечь дезинформацию и слухи.

– Мне так и доложили.

Это шутка? Министр на всякий случай слегка улыбнулась. В этой роскошной комнате с золотыми портьерами и чернильницами с серебряными крышками она всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке.

– Как только первый мальчик будет пристроен, – сказала она, – а я ожидаю, что это произойдет со дня на день, мы воспользуемся случаем и сфотографируем его для рекламной кампании на прогулке с новыми родителями. С воздушным змеем. В осенних листьях. Во время кормления уток.

– Уток? – переспросила премьер-министр.

– Ну, что-то в этом роде.

– Значит, проявлений нежелательного поведения во время визита не было?

Министр вспомнила, как Уильям толкнул своего брата. Набросился на него и держал за горло, пока тот не начал багроветь. Неужели премьер-министр что-то знает? Вдруг Флетчеры связывались с ней?

– Никаких, – ответила она. – Образцовые юные джентльмены, делающие честь Проекту.

– Слава богу. Любойнамекна Фламборо – и мы тут же все сворачиваем.

– Ни единого намека, – заявила министр, пытаясь выбросить из головы рычание, которое издал Уильям, когда она попыталась его остановить. Почти звериное, это уж точно. С другой стороны, что она смыслит в тринадцатилетних мальчишках? Разве им не положено быть бесцеремонными, разве их иногда не заносит? Разве мистер Флетчер не говорил, что они с братом были такими же?

Но дело не только в драке.Кое-кому не поздоровится, когда начнется прилив!

– Что ж, спасибо за информацию. – Премьер-министр встала из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Меня интересует еще один вопрос, – сказала министр, тоже поднимаясь.

– Да?

– Мальчики несколько раз упоминали кое-что, но я понятия не имею, о чем они.

– И что же это такое?

– Маргейт.

На мгновение премьер-министр нахмурилась, но тут же улыбнулась.

– И что они говорили о Маргейте?

– Они почему-то уверяли меня, что переезжают туда в качестве своего рода вознаграждения. С чего они это взяли?

– Даже не представляю.

– Они сказали, что теперь их очередь. Якобы они будут жить в месте под названием Большой приют с другими детьми из “Сикомор” – их старыми друзьями, которые уехали туда раньше, – и ходить в парк развлечений когда заблагорассудится.

– Вы же понимаете, дети есть дети.

– Хотите сказать, они это выдумали?

– Вполне вероятно. Вспомните, в конце концов, с кем мы имеем дело.

– Но они показали мне одну из брошюр, найденных на кроватях. Фотографии счастливых мальчиков и девочек, которые плещутся в воде, играют в песке, катаются на аттракционах в “Стране Грез”. И целая страница о Большом приюте. Они сказали, что за ними уже ехал фургон, но тут позвонила я.

Премьер-министр пристально посмотрела на министра. Сделала глубокий вдох, помедлила, выдохнула. Жестом пригласила министра сесть обратно. Свет из окна за ее спиной очерчивал высокую “ракушку”, в которую ее волосы были уложены с помощью какой-то сложной невидимой конструкции.

– Как вы знаете, – начала она, – из-за непредсказуемого темперамента за детьми из “Сикомор” строго следили – записывали каждый случай агрессивного или асоциального поведения, а также каждый сон. На протяжении долгих лет исследования Аластера Роуча снова и снова доказывали пользу такого подхода. Мы не можем подсчитать, сколько инцидентов удалось избежать, – разумеется, нельзя количественно измерить события, которые не произошли, – однако нет сомнений, что его методы предотвратили множество Фламборо. Благодаря своим разработкам доктор Роуч с высокой точностью предсказывал, кто из воспитанников представляет угрозу, и рекомендовал соответствующие меры.

Министр кивнула:

– Провести беседу с квалифицированным социальным работником. Лишить такого воспитанника некоторых привилегий, чтобы искоренить нежелательное поведение.

– М-м… – замялась премьер-министр. – Вы правы, в первые годы это был предпочтительный метод. Но со временем воспитанников становилось все труднее держать в узде – что неудивительно, учитывая происхождение позднейших групп, – и потребовалось более надежное решение. Гарантированное.

Воздух в кабинете вдруг сдавил грудь министра, ударил в барабанные перепонки, перекрыл горло.

– Гарантированное?

Премьер-министр отодвинула хрустальный графин с водой от края стола.

– Доктор Роуч рекомендовал выводить нестабильные элементы из Проекта ради безопасности всех заинтересованных сторон.

– Как? – еле слышно выдавила министр.

– Ну, обычно воспитатели прекращали давать им лекарства – заменяли их на плацебо, и побочные эффекты исчезали. По сути, дети выздоравливали: недомогания, от которых страдает большинство воспитанников из “Сикомор”, проходили, и им обещали место в Маргейте. Когда приезжал фургон, они охотно садились в него сами. А дальше все происходило очень мягко. Очень гуманно.

Министр сглотнула.

– И ни у кого не было возражений?

– Все происходило очень мягко. Очень гуманно, – повторила премьер-министр.

– Но сейчас более просвещенные времена. Так больше не делают.

Где-то вдалеке все звонил и звонил телефон.

– Не делают, – сказала премьер-министр.

Что это значит?

– Так почему мальчикам из Нью-Фореста выдали эти брошюры?

Премьер-министр махнула рукой:

– Они, наверное, сами нашли старые. Порылись в какой-нибудь кладовке.

– Но они были совершенно уверены, что едут в Маргейт.

– Забудьте про Маргейт, – отрезала премьер-министр. – Не нужно об этом беспокоиться.

– Я хочу услышать от вас, что мои

–Вашидети?

– Просто дети. Воспитанники.

– Они будут расселены в семьи согласно вашему плану.

– И вы даете мне слово.

Пауза.

– Даю вам слово.

Телефон все еще звонил.

– Однако, – продолжала премьер-министр, – мы должны помнить, что они собой представляют. Должны иметь в виду, что они не такие, как вы и я. Да, они ценны, но они другие. Крайне важно сохранять хладнокровие в этом отношении. Надеюсь, я не ошиблась, назначив на должность женщину.

– Я знаю, что они собой представляют.

Премьер-министр взглянула на бледно-желтую розу в миниатюрной вазочке, стоявшей на столе. Каждый день розу заменяли свежей.

– Сорт “Осенний восторг”. Цветет почти весь сентябрь.

– Очень красиво, – сказала министр.

– Садоводство – отличное средство от переутомления. Сад, свежий воздух, короткий отдых за городом. Я вот люблю подняться повыше, чтобы взглянуть на вещи под другим углом. Недалеко от Чекерса есть холм, откуда открывается вид на много миль вокруг.

– Это чудесно, – сказала министр.

– Холм действительно может привести мысли в порядок.

– Да. Холм, именно. Благодарю вас, госпожа премьер-министр.

Винсент

Когда вечером машина высадила нас у “Капитана Скотта”, навстречу никто не вышел. Сначала мы думали, что придется позвать кого-то из матерей, чтобы они открыли ворота, но те распахнулись сами, когда мы их толкнули, и мы обнаружили ключ в замке изнутри. Мы помахали министру на прощанье и заперли за собой ворота.

– Есть кто? – позвал Лоуренс, озираясь в промозглом главном холле.

Старинные темные зеркала показывали нас со всех сторон. Одних.

Из кухни не доносилось ни звука. Не пахло жареной курицей, хотя был День курицы и на ужин мы всегда доедали остатки с обеда. В оружейной фарфоровые лошадки смотрели на обитый ситцем диван, а поникший филодендрон опустил свои пыльные листья. В библиотеке наши работы на тему Французской революции лежали там же, где мы их оставили, – сочинения о парижской толпе, рисунки штурма Бастилии. Лоуренс набросал портрет Марии-Антуанетты, и получилось очень неплохо – ее платье переливалось на свету, как у той дамы, которая первой жила в нашем доме.

– Есть кто? – крикнули мы. – Кто-нибудь дома?

Мы зашли в игровую, где на коврике стояла тарелка с недоеденными корками от сэндвичей, а на подоконнике – стакан скисшего молока. Уильям плюхнулся поперек кушетки и заявил:

– Мне вообще все равно, выберут они меня или нет.

Но мы с Лоуренсом знали, что это ложь. Мы видели, как он восхищался макетом деревни и цветным телевизором, как смеялся и хлопал в ладоши, глядя на часы с кукушкой.

– Возможно, у тебя еще есть шанс, – сказал Лоуренс.

Это тоже была очевидная ложь.

– Я не хочу, чтобы меня выбирали, – пробормотал я, и братья уставились на меня.

– Что? – переспросил Лоуренс.

Я посмотрел на него в замешательстве. Толкнул носком ноги тарелку с корками. Всю дорогу домой я собирался рассказать братьям о девочке в окне – правда собирался, – но что-то меня остановило. Страх сжал горло, пересиливая тягостное предчувствие. Я снова вспомнил, как они смеялись, когда я рассказывал, что Ночная мама навещала меня, пока я был в бреду. Как Уильям прыгал вокруг, корчил рожи, ухмылялся мне прямо в лицо.Он чокнутый! Он псих!

– Что ты имеешь в виду? – спросил Уильям.

Конечно, та девочка была просто игрой света. Призраком, которого я сам же и выдумал. Зачем упоминать о ней?

– Ничего, – сказал я.

– Но это странно звучит.

И, может, я бы объяснил – думаю, что объяснил бы, – но сверху раздался глухой удар, а за ним вскрик. Мы стремглав бросились наверх, обнаружили, что дверь в северное крыло распахнута настежь, переглянулись и вошли на территорию наших матерей.

Утренняя мама лежала на полу возле своей кровати, ее волосы были растрепаны, а халат сбился набок. В комнате стоял приторный запах чего-то перезрелого, как будто упавшие с дерева яблоки начали гнить, и мы увидели опрокинутую бутылку, из которой на паркет вытекали остатки липкой жидкости.

– Вот и вы, – сказала она и как-то развязно хихикнула. – У меня в глазах троится.

Я помог ей подняться – ее ладонь была мягкой и маленькой – и сесть на край кровати.

– Как думаете, мне разрешат мыть туалеты? Или до этого надо будет сначала дослужиться?

Еще один смешок.

– А где же Дневная мама? – спросил Лоуренс.

– Собрала вещи, – ответила Утренняя мама. – Уехала.

– Куда?

– В свой маленький домик? – спросил я.

– О да, наверняка, – сказала Утренняя мама, и мне не понравился ее тон. – Сидит себе перед пылающим камином с каким-нибудь питомцем на коленях и слушает Ричарда Клайдермана.

– Она же не могла просто уехать, – пробормотал Уильям.

Он побежал по коридору, чтобы проверить ее комнату, и мы вслед за ним: пусто. Засохшая икебана – папоротник и розы хрупкие, как бумага. На комоде ничего, кроме пыли. В гардеробе ничего, кроме старого дождевика.

В комнате Ночной мамы все было по-прежнему, только на полу валялись рваные чулки, а со стены пузырем свисал наполовину оторвавшийся плакат с балериной, которая неестественно изогнула ноги в нескольких местах. На подоконнике стояла мятая жестянка из-под конфет с осыпавшейся сахарной пудрой на дне.

Мы сами приготовили себе ужин – не курицу, а яичницу-болтунью, куда добавили слишком много молока и слишком мало масла. Мы все равно ее съели, соскребая пригоревшую водянистую массу со сковороды и надеясь, что с перцем будет получше. То и дело мы поглядывали на дверь столовой, ожидая увидеть матерей.

– Ты правда не хочешь к Флетчерам? – спросил Лоуренс.

Я пожал плечами:

– Они все равно меня не выберут.

Тягостное предчувствие не отпускало.

– Они выберутЛоуренса,– сказал Уильям, размазывая по тарелке остатки размякшей яичницы. – Лоуренс распустил нюни.

* * *

На следующий день, обнаружив в раковине пригоревшую сковороду, Утренняя мама позвала нас на кухню:

– Яйца надо постоянно помешивать. Вы что, вообще ничего не знаете?

Она вылила жирную воду, соскребла черную корку острым краем лопатки, яростно потерла дно металлической мочалкой, но пятна нагара остались. Поджав губы и раздувая ноздри, она швырнула сковороду обратно в раковину:

– На выброс. Как и все тут, собственно.

– Мы сегодня заканчиваем историю Французской революции? – спросил Лоуренс. – Я просто хочу знать, что случилось с Марией-Антуанеттой.

– Ей отрубили голову, – сказала Утренняя мама.

И ушла к себе, в северное крыло.

– И что нам теперь делать? – поинтересовался Уильям.

Лоуренс неподвижно застыл в дверях кухни, уставившись на пустое место, где стояла Утренняя мама.

– Учиться, наверное, – сказал я, и мы, как обычно, направились в библиотеку.

Было приятно снова взяться за работу, и я начал раскрашивать клуб дыма над своим рисунком

Лоуренс достал “Предметный указатель” и поискал там Марию-Антуанетту, потом открыл статью в “ЛОЗ – ОРЛ”.

– “Где-то около полудня, – прочел он, – 16 октября 1793 года по улицам Парижа под улюлюканье и насмешки толпы медленно проехала повозка. В ней сидела женщина в изодранном белом платье, со связанными за спиной руками, но в ее измученной позе сохранялось былое величие, а в изможденном лице – следы красоты. – Его голос дрогнул. – На Площади революции жертва сошла на землю, поднялась по ступеням эшафота и подставила свою рано поседевшую голову под нож гильотины. Таков был конец дочери императрицы, некогда самой блистательной и прекрасной принцессы в Европе”. – И захлопнул книгу, пряча эту жуткую историю. – Мне не нравится такой конец.

Он скомкал свой рисунок Марии-Антуанетты, но тут же пожалел об этом и попытался снова его разгладить.

– Вот, – сказал Уильям, протягивая ему свой рисунок: рукава с оборками, перья в волосах и лента, обвитая вокруг шеи. Пропорции нарушены, глаза на разной высоте. – Можешь оставить себе, я не против.

Он ведь умел быть добрым. Правда умел.

Я пролистал “ЛОЗ – ОРЛ” в поисках новой темы. “Они носят прожекторы с собой”, – сообщал заголовок над рисунком странных, жутковатых рыб, у которых светились жабры и шипастые тела.Человечество решит важнейшую проблему, если сумеет раскрыть секрет люминесценции рыб, обитающих в океанских глубинах.Уильям провел пальцами по моей шее, я отпихнул его, и он улыбнулся мне своей прекрасной улыбкой. Я взял “Предметный указатель” и стал искать там.

В самом конце тома я обнаружил список, которого раньше не видел, “Дополнения и исправления”.Редактор любого подобного справочника был бы очень самонадеянным человеком, если бы осмелился утверждать, что его книге удалось достичь стопроцентной точности. Несмотря на постоянную проверку и перепроверку миллионов фактов, мелкие погрешности почти неизбежны, и часть из них мы замечаем слишком поздно, когда страницы уже напечатаны. Тогда единственное, что мы можем сделать для читателей, – это с искренним сожалением признать ошибки и исправить их в конце книги.Я просмотрел список: “рок” следует читать как “рог”; король Шотландии Яков I должен быть королем Шотландии Яковом VI; 10 625 галлонов на самом деле 10 625 миллионов галлонов; июль – это июнь; радиус Луны 1080 миль, а не 108; “Остров полон звуков” говорит не Фердинанд, а злобное чудовище Калибан. Ошибки были серьезные, некоторые – и вовсе колоссальные. Что еще ускользнуло от внимания редактора?

О необходимости сделать перерыв нам напомнили желудки – часы никто не заводил, – и Уильям нарезал сыр и яблоки, а я насыпал изюма в маленькую голубую пиалу. Все как обычно. Все так, как и должно быть.

Тут появилась Утренняя мама и сообщила, что только что звонили от министра: Флетчеры выбрали Уильяма, и он должен приехать к ним в следующую пятницу.

–Я?– спросил он.

– Да, ты, – подтвердила Утренняя мама, и Уильям издал радостный вопль.

– Но он столкнул человечка на рельсы! – возмутился Лоуренс. – И бросил собачку в лес!

– О чем ты? – начала было Утренняя мама, но тут же вскинула руку: – А, неважно. У меня голова раскалывается.

– Он напал на меня! Прямо у них на глазах! Почему они выбрали его?

Утренняя мама была уже в дверях.

– Я буду запускать поезд когда захочу! – сказал Уильям. – И пить вишневую газировку! И смотреть телевизор!Цветной!

Лоуренс раздавил в пальцах кубик сыра. Я видел, что он старается не расплакаться.

– Это же нелогично, – пробормотал он наконец.

Он был прав, и мы это знали, но, возможно, Флетчеры увидели в Уильяме что-то хорошее, за что они смогут его полюбить. Или решили, что их долг – приютить самого трудного ребенка. В любом случае человек, который был мне дороже всех, уезжал. Я не мог с этим смириться. Я хотел, чтобы он навсегда остался в “Капитане Скотте”, хотел, чтобы ничего не менялось. И да, я продолжал думать о той девочке, или о призраке, или кто она там.Беги.

– Ты ведь можешь не ехать, – тонким голосом сказал я.

Уильям нахмурился, будто я сморозил полную ерунду.

– Почему это я не должен ехать?

– Потому что… потому что я буду скучать.

– Потому что ты не заслужил, – сказал Лоуренс.

Уильям только рассмеялся и отправил в рот горсть изюма.

Я взглянул на часы, которые все еще показывали неправильное время.

– Сегодня четверг, – сказал я. – Время для урока этики.

– Мы больше не обязаны этим заниматься, – отозвался Уильям.

– Ну пожалуйста?

Хоть ненадолго можно было притвориться, что все нормально.

Он вздохнул:

– У нас нет темы.

Лоуренс нашел огрызок мела и написал на доске:Стоило ли французам пощадить Марию-Антуанетту?

– У меня есть идея получше.

Я взял мел и написал:Стоит ли Уильяму ехать к Флетчерам?

– Это просто, – фыркнул Уильям.

– Да уж, – проворчал Лоуренс.

Они оба были не правы.

* * *

В следующую пятницу мы заканчивали обедать – сосисками, которые нам даже удалось не спалить, – когда в столовую вошла Утренняя мама, чтобы напомнить Уильяму сложить вещи, потому что машина подъедет за ним в три часа.

– А как мы узнаем, что уже три? – спросил я.

– Приедет машина.

Она взглянула на остановившиеся часы и сказала, что ее смена кончилась, потому что уже явно ближе к двум, но мы понимали, что она просто гадает и не может знать время наверняка.

Наши рюкзаки, собранные еще в Маргейт, так и стояли в изножье кроватей, у нас не хватило духу убрать их, а Утренняя мама на все махнула рукой. Я расстегнул свой и заглянул внутрь: с коробки “Моны Лизы” свалилась крышка, и детали высыпались. Я перевернул рюкзак и вытряхнул все на кровать – свою летнюю одежду, сандалии, щербатые и расслаивающиеся кусочки пазла, – и из коробки выпорхнула страница. По ее краю синими чернилами было торопливо написано:Думаю, вы должны знать. Ночная мама (Фрэнсис).

Я поднял ее за уголок и расправил на кровати.

Страница 504.

Та самая, которая пропала из “ИНА – ЛОЖ”.

И в заголовке, написанном жирными черными буквами, сразу после “Копенгагена” и перед “Кораллом”, была вовсе не “Копуляция”.

Пока Лоуренс и Уильям спорили, должны ли пазл и колючий конструктор остаться в “Капитане Скотте” или отправиться к Флетчерам, я начал читать.

Копия – это термин, используемый для обозначения точной реплики человека, во всех физических аспектах идентичной оригиналу. Чаще всего в результате процесса копирования у каждого донора появляются две, три или даже четыре копии – по сути, однояйцевые близнецы, двойня, тройня и четверня, – но в некоторых случаях выживает

После того как швейцарский химик Фридрих Мишер впервые идентифицировал ДНК в1869году, такие ученые как Уолтер Саттон, Теодор Бовери и Феб Левен постепенно приблизились к разгадке тайны нашего организма. Еще в1902году, используя петлю, свитую из пряди детских волос, Ханс Шпеман разделил клетки эмбриона саламандры, чтобы создать идентичных близнецов – первую удачную копию позвоночного животного. Однако только британцу Аластеру Роучу удалось создать копию млекопитающего – кролика, который прожил шесть месяцев.

Доктор Роуч сажает нас, совсем маленьких, к себе на колени.Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата.Прохладная рука на затылке.

Метод, усовершенствованный во время Второй мировой войны и переданный ученым антигитлеровской коалиции в соответствии с условием Гетеборгского мирного договора, позволил доктору Роучу в1946году создать в Британии первое поколение копий человека. Используя тот же исходный материал, в1950году он создал второе поколение и начал испытания новых препаратов для детей – препаратов, которые могли спасти жизни. В сотрудничестве с государством он основал приюты “Сикомор”, чтобы наиболее эффективно размещать выведенные им организмы. Несмотря на то что сейчас они все еще дети, к середине1960-х годов выжившие члены обеих групп достигнут возраста, позволяющего им заботиться о последующих поколениях или выполнять другую черную работу, обеспечивая тем самым экономическую эффективность Проекта.

Как и все великие ученые, доктор Роуч вносил коррективы в свой метод, чтобы устранить трудности роста. На момент публикации он работает над поиском материала для третьего поколения копий и надеется, что это и будущие поколения послужат улучшению жизни всех британцев.

Выращенные в лабораториях, эти существа не могут считаться полноценными людьми и, следовательно, не могут обладать теми же правами, что и мы, – целесообразно было бы рассматривать их скорее как “обладающую сознанием материю”. Однако, поскольку физически копии в точности соответствуют настоящим людям, британские врачи могут с уверенностью ожидать поистине выдающихся прорывов в области медицины.

Под текстом была фотография мальчиков, выстроившихся в ряд, похожая на те фотографии, которые висели на задней стене библиотеки.

Все мое тело начало трястись. Я чувствовал, как у меня дрожит каждый зуб, каждый ноготь на пальцах рук и ног. Даже костный мозг в каждой кости.

– Смотрите, – сказал я.

Это было все, что я смог выдавить, но что-то в моем тоне заставило братьев оставить препирательства и опуститься на колени рядом со мной, на тряпичный коврик у моей кровати. Пока они читали, я крепко вжимал колено в узловатые лоскутки Филипа Коула. Я буквально ощущал, как новое знание поселяется в телах моих братьев, оседает в груди, застревает в горле. Лоуренс тихонько всхлипнул, а Уильям охнул, как будто его ударили.

– То есть… – начал он, – то есть… вот кто мы такие?

– Думаю, да, – сказал я.

– И доктор Роуч создал нас?

Я кивнул:

– Создал, чтобы использовать.

Лоуренс перечитывал статью, держа страницу перед самым лицом, словно ища что-то, что мы упустили, и машинально вертел в пальцах деталь “Моны Лизы” – фрагмент далекого пейзажа за ее головой. В конце концов он тяжело осел на пол.

– Мы ненастоящие?

– Мы копии кого-то настоящего, – сказал Уильям.

– Нашего отца, – прибавил я.

– Он вообще наш отец?

На этот вопрос я ответить не мог. Я дотронулся до записки Ночной мамы:Думаю, вы должны знать.Написано в спешке.

– Я хочу спросить Утреннюю маму, – сказал Лоуренс.

– Ее смена кончилась, – возразил я, но, произнося эти слова, уже понимал, что старые порядки, старые правила больше не действуют.

* * *

Мы постучали в дверь северного крыла и подождали, а когда Утренняя мама не ответила, забарабанили кулаками. Наконец мы услышали шаги, и дверь открылась.

– Ну? – спросила она, держа в руке стакан с чем-то светло-коричневым. На ней не было халата, только юбка и блузка. – Кто-то сломал ногу? В доме пожар?

Я баюкал ноющую от ударов руку.

– Мы знаем, – сказал Уильям.

– Знаете? Что знаете?

Я протянул ей страницу 504. Наверное, я ждал, что она станет все отрицать или вырвет у меня улику, твердя, что нечего забивать голову ерундой. Но она поколебалась и взяла страницу так бережно, словно принимала подарок. Прочла записку Ночной мамы на полях, тихо вздохнула и жестом пригласила нас следовать за ней. Я заметил, что подол ее блузки сзади выбился из-под пояса и чулок на ней нет. Я никогда не видел ее без чулок, и вид ее бледных, как личинки, голых ног почему-то заставил меня напрячься.

Она выключила телевизор и расчистила на стеклянном столике место для стакана. На заляпанной следами пальцев столешнице мы увидели кучу вещей, совершенно нелепых в гостиной: щетка со спутанными прядями рыжеватых волос, резиновая перчатка с дырявым пальцем, скомканное полотенце, деревянная ложка, маленькая стопка одежды, требующей глажки, баночка талька “Английская лаванда” от “Ярдли” – мы покупали ей этот тальк каждое Рождество на деньги, которые она сама же нам и выдавала. Шторы задернуты, воздух в комнате был затхлый. Телефон с натянутым до предела шнуром стоял на полу.

– Это правда? – спросили мы. – Мы сделаны из кого-то другого?

– Все сделаны из кого-то другого.

– Но наш отец нам не отец? Мы – это он?

Она потерла потрескавшиеся губы и снова вздохнула.

– Сейчас уже неважно, но нет, вы –неваш отец. Мы предприняли для этого все возможное.

Ее взгляд метнулся к Уильяму, и она сделала большой глоток из своего стакана. Да, сказала она, доктор Роуч действительно создавал копии людей, но здесь нет ничего постыдного, совсем наоборот. Мы должны быть…

– Значит, он создал нас, чтобы использовать, – перебил Уильям.

Утренняя мама жестом остановила его: она не желает слышать ни единого упрека в адрес доктора Роуча, этот человек гений, почти бог, и он подарил нам жизнь, настоящуюжизнь. Разве мы бы предпочли не существовать?

Мы свыкались с этой мыслью, пока она доливала себе еще из бутылки с надписью “Бейлис”.

Первые два поколения были главной надеждой нации, продолжала она. Это был шанс испытать новые препараты для детей на живых людях. Двойни, тройни и четверни – все они выросли в приютах, где их научили самым важным вещам: бережливости, трудолюбию, хорошим манерам, нравственным идеалам. Пусть у них не было родителей в традиционном смысле слова, но были десятки братьев и сестер, и в то время, когда многие британские дети жили среди руин разбомбленных городов, мальчики и девочки из “Сикомор” ни в чем не нуждались. Ни в чем существенном.

– А более поздние копии? – сказал я. – Они – мы – тоже главная надежда нации?

Она растерянно посмотрела на меня.

– Ну конечно. Вы можете избавить детей

– А мы их сотворили?

– Ну, внук мистера Уэбба. Хотя он… – Она покрутила пальцем у виска, что означало “сумасшедший”.

– И все?

– Насколько я знаю, в нескольких областях достигнут значительный прогресс.

– Тогда о других чудесах говорить не приходится, – констатировал Уильям.

–Выи есть чудеса. Разве вы не видите?

Нет, ответили мы. Не видим.

– Если в этом нет ничего постыдного, – сказал Лоуренс, – то почему от нас скрывали, кто мы такие?

Утренняя мама взяла со столика щетку и начала выбирать из нее волосы. Первые два поколения знали правду, произнесла она, но после этого возникли сложности.

– Трудности роста? – спросил я. – В метод пришлось внести коррективы?

Она катала волосы между ладонями, пока они не спутались в один длинный грязный жгут – не то кусок грубой бечевки, не то крысиный хвост.

– Никто не знал, что первые копии были созданы из донорского материала мертвых, – сказала Утренняя мама наконец. – Детей, умерших сразу после рождения и вообще не рожденных. Маленькие жизни, которые так и не начались. И если подумать, разве это не прекрасно? Второй шанс. Воскрешение.

Ничего прекрасного в этом не было, но мы промолчали.

Она залпом допила “Бейлис”. Посмотрела в другой конец комнаты, на выключенный телевизор. Я видел, как мы четверо отражаемся в матовом экране – тени семьи, разыгрывающей очень странную пьесу.

– Девочку из первого поколения опознали. Она была создана из мертворожденного плода, но в больнице не упомянули, что у оригинала выжила сестра-близнец. Несколько лет спустя кто-то из родственников увидел копию в магазине и начал задавать неудобные вопросы… Так все просочилось в газеты. В результате доктор Роуч был вынужден искать других доноров.

– Значит, мы сделаны не из мертвых детей? – спросил Лоуренс.

– Наш отец не мертвый ребенок, идиот, – огрызнулся Уильям.

– Обитатели тюрем – это богатейший донорский материал в свободном доступе. И, в отличие от обычных людей, заключенные не задавали неудобных вопросов, они охотно меняли немного крови или прядь волос на пару пачек сигарет. Все было совершенно законно, хотя деталей они не знали – только то, что вносят значимый вклад в развитие общества. – Слова Утренней мамы теперь звучали невнятно, наталкиваясь друг на друга. – Думаю, это было очень привлекательно для тех, кто хотел загладить свою вину. И привлекательно для доктора Роуча, который давно интересовался истоками зла.

Я вспомнил здание, где жил наш отец, – замок, куда мы ездили. Он сильно напоминал изображение Бастилии в “Книге знаний”.

А Бастилия – это тюрьма.

– Он преступник? – спросил я.

– Он свернул не туда, – сказала Утренняя мама.

– Что он сделал? – спросил Уильям.

Она махнула рукой и попыталась отпить из пустого стакана. Налила еще, плеснув через край на резиновую перчатку с дыркой в пальце.

– Доктор Роуч все больше увлекался дилеммой врожденного и приобретенного. – Она уставилась в телевизор, как будто забыла о нашем присутствии. – Если скрывать от детей их происхождение, сможет ли правильное воспитание свести на нет преступные наклонности? Так появились матери и уроки. Но зачастую, – и тут она снова покосилась на Уильяма, – кровь все равно берет свое.

– Как это? – спросил Лоуренс, хотя по его голосу было заметно, что он не хочет знать ответ.

Она все равно нам все рассказала, потому что “Бейлис” пробудил в ней что-то новое и безрассудное, и нам от этого было не по себе. Правда, спотыкаясь, вышла наружу: дети из “Сикомор” на протяжении многих лет нападали на матерей и друг на друга. Убивали. Да, убивали. Мы в “Капитане Скотте” еще легко отделались. Именно поэтому доктор Роуч придумал “Книгу снов” и “Книгу вины” – чтобы лучше понять, как зарождается зло. Он верил, что тщательное наблюдение и отчеты матерей помогут предсказать нежелательное поведение и принять соответствующие меры. Матери должны были любой ценой пресечь распространение слухов и сохранить репутацию Проекта. Любой ценой. И она, Утренняя мама, выполняла эту обязанность столько лет… А потом во Фламборо погибли три человека, и пресса раздула скандал – но она-то тут при чем?

Я смотрел на жгут из волос на стеклянном столике. Он что, пошевелился сам по себе? Слегка задрожал? Я не сводил с него глаз.

– А Маргейт? – спросил я так тихо, что сам себя почти не расслышал.

Неожиданно Утренняя мама расплакалась, ее веснушчатое лицо пошло красными пятнами, и мы были так потрясены, что больше не задавали вопросов, только переглядывались, делая едва заметные движения головой, бровями, подбородком: каждый подавал знак другим, что кто-то должен ее утешить. Это был бы хороший поступок, так ведь? Но ни один из нас не двинулся с места. В этой темной комнате, в этом доме с остановившимися часами ничто больше не казалось настоящим.

Уже позже мы узнали, что подсоответствующими мерамиподразумевался Маргейт. Стоило матери сообщить об угрожающих тенденциях в поведении копии – вроде нападения Уильяма на Карен, – эта копия подлежала немедленной утилизации. Всех братьев и сестер тоже необходимо было уничтожить, потому что если один оказался с изъяном, рано или поздно тот же изъян проявится и у других – это было у них в крови. В течение пары недель вместо лекарства копиям давали плацебо, они якобы выздоравливали от Заразы, потом на подушки клали брошюры, и приезжал фургон. Двери и окна запирались, чтобы газ не вышел наружу. Пепел сбрасывали в водоемы, а оттуда его уносило в море.

Кроме того, позже мы узнали, что некоторые люди, дав взятку, заказывали себе неофициальные копии умерших близких. Это могли быть и люди, и животные, как Синтия.

И наконец, позже мы узнали, что сон о худой девочке был генетической памятью, даром от нашего отца. Доктор Роуч пришел к выводу, что копии из последних поколений могут наследовать воспоминания доноров – зачастую воспоминания о насильственных событиях, проявлявшиеся в форме снов. Это напугало людей – если мы можем воссоздавать преступления во сне, не начнем ли мы совершать их наяву? – но в то же время проложило дорогу к важным исследованиям человеческой памяти. Так, по крайней мере, утверждали доктор Роуч и его команда.

Но все это мы узнали позже, а сейчас сидели неподвижно, мысленно умоляя, чтобы Утренняя мама перестала плакать. Наконец она немного успокоилась, но продолжала судорожно всхлипывать и содрогаться, как в предсмертной агонии.

– Я всегда думала, что нас вознаградят. Если мы будем усердно работать, если будем верны Проекту. Я думала, что однажды нам предоставят гражданство. Право голоса. Доктор Роуч намекал на это. – Она издала короткий, жесткий смешок. – Мы были очень молоды, когда стали матерями, – мне вот было всего шестнадцать. И

Думаю, мы все трое поняли это одновременно.

– Ты тоже копия, – сказал я. – Такая же, как мы.

Она покачала головой:

– Матери – это первое и второе поколение. Совсем другой донорский материал.

– Ночную маму подменили, да? – догадался Лоуренс. – Потому что она хотела, чтобы мы узнали правду.

– Ее не раз предупреждали. Мы пытались ее вразумить, но она не слушала.

Я вспомнил, как сидел с ней в верхней гостиной и расспрашивал о ее детстве, как газовый камин обдавал нас теплым дыханием, а каминная решетка действительно напоминала мраморную. Она говорила мне о своей сестре Эмме и коте Медовике, который ловил золотых рыбок в пруду, – да, ужасно, но такова природа вещей. Они играли в крокет и кегли, говорила она, и вязали куклам перчатки зубочистками.

– Что с ней случилось? – спросил Лоуренс.

Утренняя мама пожала плечами:

– Ее не раз предупреждали.

Несколько мгновений все молчали. Утренняя мама провела пальцем по внутренней стороне стакана, собирая последние капли “Бейлиса”.

Потом за Уильямом приехала машина.

Нэнси

Вечером, когда отец был в ванной, а мать заперлась в швейной комнате, Нэнси достала из шкафчика лист писчей бумаги и конверт.

Дорогой Джим,– написала она.

Пожалуйста, сделайте так, чтобы мои родители не навредили мальчику, которого они заказали. Его доставят на следующей неделе. Я всегда хотела сестру или брата, потому что никогда не выходила за ворота, но мне кажется, что они хотят порезать его на куски.

Искренне ваша,

Нэнси Флетчер.

Ночью она тайком подложила конверт в стопку, ожидавшую у входной двери, – это были заполненные матерью бланки заказов на электрическую щетку для одежды, инженерный калькулятор, тарелки для дыни в форме дынных долек и декоративные пивные кружки с надписьюEin Schatzerl und ein Edelweiss sind des Jägers Ehrenpreis[10]. Каждый день она прислушивалась, не опускают ли письмо в щель, и стремглав бросалась к двери, но ответа не было.

Мальчик приехал ранним вечером, и голоса ее родителей, когда они впускали его в дом, звучали неестественно оживленно:Добро пожаловать, Уильям! Мы так рады, что ты теперь с нами! Ты хочешь есть? Можно взять твой рюкзак?

Мать принесла ужин Нэнси в комнату и сказала, что в честь такого события Нэнси может есть за туалетным столиком, а не в шкафу.

– Что вы хотите с ним сделать? – спросила Нэнси.

– Тебе не надо ни о чем беспокоиться, – ответила мать. – Завтра мы обо всем позаботимся.

Она была взбудоражена и вся раскраснелась, словно ей не терпелось вручить Нэнси особенный подарок. Совсем как в то утро, когда состоялась вечеринка.

– А нельзя просто его отпустить?

– Отпустить? Он чудовище.Убийца.

– Да нет же! О чем ты говоришь?

Мать поджала губы:

– Есть вещи, которые тебе не понять. Поверь, мы не можем позволить этому существу разрушить еще одну семью.

– Вас посадят в тюрьму, – сказала Нэнси. Она много раз видела такое по телевизору.

– Ерунда. Он взбесился и сбежал неизвестно куда. А мы просто защищались.

Когда мать вышла, Нэнси села перед зеркалом и стала наблюдать, как пар от грибного супа-пюре заволакивает стекло туманом. Она покрутила маленькие стеклянные “гвоздики”. Уши все еще болели.

В ту ночь она не могла уснуть. В суматохе мать, видимо, забыла выключить бой часов, и Нэнси слышала, что кукушка прокуковала десять раз, одиннадцать, двенадцать, и с каждым разом ее голос звучал все отчаяннее, пока в час не раздался один-единственный жалобный стон. Нэнси встала и прокралась по коридору в швейную комнату. Родители заперли дверь, оставив ключ в замке. Она бесшумно вошла.

На столике у окна она увидела горбатый силуэт швейной машинки под лоскутным чехлом с петухами. Обычно рядом лежали портновские ножницы, книжка-игольница с красными фланелевыми страницами и жестянка для булавок со стеклянными головками, но мать забрала все острые предметы и куда-то спрятала.

Дыхание мальчика было медленным и глубоким. Он выглядел очень красивым в мягком оранжевом свете уличных фонарей, сочившемся сквозь занавески, как пламя огромной свечи, и Нэнси страшно захотелось погладить его светлые кудри – прикоснуться хоть к кому-нибудь, помимо матери или отца. Опустившись на колени рядом с кроватью, она прошептала:

– Уильям… Уильям… тебе грозит опасность.

Тут она услышала, как открылась дверь родительской спальни и в коридоре раздались тяжелые шаги отца. Она затаила дыхание, когда он проходил мимо швейной: закрыла ли она дверь к себе в комнату? Она не помнила, и если отец заметил, что дверь приоткрыта…

Что-то мягкое дрогнуло под пальцами. Ее рука лежала на волосах мальчика, который пошевелился и посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц.

– Ты же сон, да? – пробормотал он.

– Я Нэнси, – сказала она, но мальчик, и комната, и свечение, и даже ее собственное тело казались невероятными. Невероятно было разговаривать с кем-то другим, чувствовать его тепло так близко. Не просто картинка на экране, один из участников программы “Джим поможет”, сотканный из светящихся точек, а настоящий живой человек под ее ладонью.

В туалете спустили воду. Если раньше отец и не заметил приоткрытую дверь, сейчас он явно проснулся окончательно. Нэнси услышала, как он открывает кран, и поняла: у нее всего несколько секунд, чтобы успеть вернуться к себе.

– Ты в опасности, – прошептала она мальчику, но его глаза уже закрылись. И Нэнси выскользнула из комнаты.

Утром ее разбудила мать – видимо, Нэнси заспалась, потому что долго пролежала без сна. Сначала она не могла понять, откуда взялся страх, комом засевший в груди, а потом вспомнила о мальчике.

Отец, как обычно, сидел за кухонным столом и читал газету.

– Доброе утро, соня! – сказал он, допивая чай.

Нэнси поежилась в своей ночной рубашке – она не догадалась накинуть халат, и воздух холодил ноги. Она откашлялась.

– Можно я… можно я на него посмотрю?

Отец взглянул на мать:

– Что ж. Всего на минутку – это не страшно, как думаешь, Марджори?

– Да, пожалуй, – сказала она.

Нэнси прошла за ними в швейную, где мальчик обмяк на кровати в странной позе. Он спит? Конечно, да, просто спит.

– Хочешь ему что-нибудь сказать? – спросил отец. – Артур. Эй, Артур.

– Это Уильям, – заметила Нэнси.

Отец потряс мальчика за плечо, и тот открыл глаза, но вид у него был еще более сонный, чем ночью.

– Привет, – сказала Нэнси.

Он посмотрел на нее:

– Ты? – И его голова опять откинулась на стену.

– Что с ним?

– Ничего, – ответила мать. – Мы просто подсыпали ему кое-что в завтрак, чтобы он расслабился. Он придет в себя.

– Можешь дать ему пинка, если хочешь, – сказал

– Нет, спасибо.

– Смотри. – Отец с силой щелкнул мальчика по лбу. Ущипнул за руку. – А мне нравится.

– Прекрати!

– Он не человек, солнышко. Ты видишь перед собой чистое зло.

Нэнси шагнула назад и наступила на что-то холодное и гладкое. Она взвизгнула.

– Это просто грелка, – сказала мать, поднимая ее. – Видишь?

Грелка тяжело лежала в ее руках, как дохлая ящерица. Внутри что-то булькало.

– Каша в кастрюле. Ты же позавтракаешь сама? Нам тут нужно многое приготовить.

Мать уже просматривала составленный ею список.

– Что вы хотите с ним сделать?

– Тебе необязательно смотреть, – сказал отец. – Может, глянешь, что сегодня по телевизору?

– Но что вы хотите с ним сделать?

Мать поколебалась.

– Только то, что он сделал с тобой.

– Он ничего со мной не сделал! Он не Артур Пауэлл, а я не Нэнси Лидделл! Вас посадят в тюрьму!

– Ну-ну, тише, – проговорил отец. – Давай не будем так нервничать.

Он обнял ее, и она вдохнула его запах – одеколона “Брут 33”, древесной стружки, чая с молоком, – и ей захотелось стоять так вечно, прижавшись щекой к его груди. На нем была одна из самых старых рубашек, на застиранной ткани остались пятна краски от работы над деревней.

– Доверься нам, зайка, – сказала мать, тоже одетая в старое – в штаны для работы в саду и потрепанный джемпер. Вещи, которые не жалко. Вещи, которые потом можно выбросить.

– Когда вы это сделаете? – спросила Нэнси, и рубашка отца приглушила ее голос.

– Он все прекрасно поймет, не волнуйся, – усмехнулась мать. – Мы подождем до обеда, пусть проснется окончательно.

– А ты пока займись чем-нибудь, – сказал отец. – Мы тут надолго. Не пугайся, если что услышишь, просто сделай телевизор погромче, чтобы не мешало, хорошо?

Они оба улыбались и кивали.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

На кухне она положила себе овсянки, украсив ее сливками и тающим коричневым сахаром, и стала машинально есть. В голове крутились три слова:Кто может помочь? Кто может помочь? Кто может помочь?

Она крадучись двинулась обратно по коридору, к телефонному столику возле гостиной. Дверь в швейную была закрыта, но она слышала шуршание полиэтилена и треск скотча. Вытащив телефонную книгу из узкой ниши, заглянула в раздел П, “Полиция”, – и вот он, номер для вызова экстренных служб, прямо над ее дрожащим пальцем. Нэнси умела обращаться с телефоном, она видела, как им пользовались родители, и однажды, когда отец был на работе, а мать возилась в саду, сама ответила на звонок. Она тогда не сказала ни слова мужчине на другом конце провода, а он все повторял:Алло? Алло? Вы меня слышите? Вы здесь?– и в конце концов отключился. Если сейчас она снимет трубку, наберет 999 и объяснит, что вот-вот произойдет что-то ужасное, полицейские приедут, вышибут дверь, вскинут пистолеты и закричат:Ни с места! Вы арестованы!

И что потом?

Потом они заберут ее родителей и посадят их в тюрьму.

Из страниц телефонной книги выпала карточка:Барри Седжвик, сантехник. Круглосуточная помощь.Нэнси вспомнила, как он пришел к ним прочистить засор в кухонной раковине.Слава богу, вы пришли, мистер Седжвик,– сказала мать, а он сказал:Я смотрю, у вас тут неприятности, дорогуша?Он говорил так по-доброму, а потом, когда он уходил, Нэнси услышала, как он обещает:Позвоните, если я вам снова понадоблюсь, дорогуша, я приду и все улажу, но помните, этих проблем легко избежать, если с самого начала такого не допускать.

Вдруг Барри Седжвик поможет? Вдруг он приедет и все уладит?

Не сводя глаз с двери швейной, Нэнси сняла трубку и набрала номер.

– Барри Седжвик, – сказал Барри Седжвик.

– Вы меня не знаете, – прошептала Нэнси, – но однажды вы прочищали нам раковину.

– Что? Я вас почти не слышу.

Нэнси прижалась губами к черной трубке.

– Дом Флетчеров. Вы просили звонить, если вы нам снова понадобитесь.

– Говорите громче, дорогуша, – сказал Барри Седжвик.

– Мои родители собираются навредить одному мальчику, – прошептала она. – Мистер и миссис Флетчер, Белгрейв-клоуз, восемналцать. Мне нужно, чтобы вы приехали.

Тут она увидела, как поворачивается ручка на двери швейной, повесила трубку и, вскочив на ноги, успела сделать два шага, когда в коридоре появился отец.

– Ты что-то хотела? – спросил он, улыбаясь.

– Я шла одеваться.

– Просто мне показалось, что я слышал твой голос.

– Тучка точила когти о ковер. Я сказала ей, чтобы она не хулиганила.

Будто услышав свое имя, кошка появилась в коридоре. Потерлась о ноги Нэнси.

– Нам бы поторопиться – нужно многое подготовить до обеда, – сказал отец. – А ты посмотри, что там по телевизору, ладно?

Прежде чем он успел закрыть за собой дверь швейной, Нэнси увидела куски полиэтиленовой пленки, застилавшие ковер, укрывавшие стол и машинку, тянувшиеся по стене до самого подоконника, как будто комната обледенела. Рядом с кроватью она заметила свернутую кольцами веревку. А на покрытом пленкой столе, выстроившись в ряд, лежали все ножи, какие только нашлись в доме: маленький заостренный нож для овощей, нож с зубчиками для хлеба, нож для мяса, кухонный тесак, разделочный нож, нож для сыра с раздвоенным, как змеиный язык, кончиком. Складной ножик, который мать заказала по каталогу и которым никогда не пользовалась, с потайными инструментами, спрятанными в рукоятке, – штопором, открывалкой для бутылок, зубочисткой и крошечными ножницами.

Нэнси достала из гардероба самую теплую одежду, натянула ее, наскоро расчесала волосы и собрала их в конский хвост. Сунула газетную вырезку об Артуре Пауэлле и Нэнси Лидделл в задний карман брюк. Включила телевизор в гостиной и принялась изучать журналы на полке. Где же он? Где? Она перебирала каталог за каталогом, пока не нашла нужный: каталог детей. Там, в конце, на странице, где родители загнули уголок, были фотографии тройняшек. Приют для мальчиков “Капитан Скотт”, Эшбридж, Хэмпшир.

Она тихо открыла входную дверь и так же тихо закрыла ее за собой. Спеша к воротам в изгороди, она почему-то вспомнила комок грязи, который увидела в мусорном ведре на кухне после того, как Барри Седжвик прочистил раковину, – жир, волосы и объедки, смытые матерью в трубу и гниющие в темноте.

Линии электропередач разрезали воздух на ленты, а небо простиралось в бесконечность. Оно было слишком огромным, слишком высоким, и Нэнси не могла сообразить, в какую сторону идти. В конце концов она побежала вниз по склону, подальше от тупика, потому что там только дома других людей, а другие люди могут оказаться не такими добрыми, как Барри Седжвик. Другие люди могут позвонить в полицию. Она набирала скорость, бетонный тротуар бил в пятки, сотрясая все тело, и она

У подножия холма дорога стала шире, и время от времени мимо проезжали машины, обдавая Нэнси волной холодного воздуха. Водители явно знали, куда ехать, поэтому Нэнси побежала в том же направлении, и следующая дорога, на которую она выбралась, оказалась еще шире и оживленнее. По телевизору иногда показывали, как люди стоят на обочинах таких дорог и голосуют, чтобы их кто-нибудь подвез, вытягивая руку с поднятым большим пальцем. Она повернулась лицом к потоку машин.

Первые несколько водителей даже не взглянули на нее, но потом пожилая женщина в помятой желтой машине притормозила, остановилась чуть впереди и распахнула пассажирскую дверь.

– Куда тебе, детка? – спросила она.

На женщине была темно-зеленая куртка и резиновые сапоги, а в машине пахло землей и влажной шерстью.

– В Эшбридж, – сказала Нэнси. – В Хэмпшир.

Женщина пристально посмотрела на нее:

– А лет тебе сколько?

– Шестнадцать.

– Уверена?

– Конечно. Я же знаю, когда родилась.

Женщина сдвинула с пассажирского сиденья старую газету.

– Могу довезти тебя до Дорчестера, если хочешь.

– А Дорчестер далеко от Эшбриджа?

– Примерно на полпути.

Нэнси забралась внутрь.

– Я Рут, – представилась женщина.

– Нэнси.

– Приятно познакомиться.

Вырулив с обочины на проезжую часть, Рут велела:

– Пристегнись, будь умницей.

– Что? – не поняла Нэнси, вздрагивая от пролетающих мимо машин – они были слишком близко. Вот-вот врежутся в них.

– Ремень безопасности, – сказала Рут. – У тебя за плечом, – прибавила она, с недоумением глядя, как Нэнси шарит вокруг пояса.

И тут Нэнси вспомнила: люди в телевизоре пристегивались. Она потянула ремень через грудь и долго возилась с застежкой, пока та не щелкнула.

– Все в порядке? – спросила Рут. Ее редкие седые волосы были заплетены в косу, а на щеках проступали крошечные сосуды.

– Да, спасибо, – отозвалась Нэнси, косясь на машины, которые по-прежнему проносились мимо.

Когда Рут набрала скорость, Нэнси вцепилась в края сиденья. У нее перехватило дыхание. Она пыталась сосредоточиться на пейзаже, но он все менялся и менялся: то ряд деревьев, то заросли кустарника, то поросшие травой холмы, то пропавшая из виду так быстро, словно ее и вовсе не было, заправочная станция с гигантской желтой ракушкой, словно зависшей в воздухе.

Какое-то время они ехали молча, потом Рут спросила:

– А что тебе нужно в Эшбридже?

– Я еду в гости к другу.

Так ведь обычно делают люди? Так они говорят?

– Если хочешь, в бардачке есть пакетик с червячками.

Нэнси не знала, зачем ей червяки и что такое бардачок.

– Большое спасибо, – сказала она.

– Ну же, детка, не стесняйся.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

Рут снова недоуменно свела брови, потянулась и открыла отделение прямо над коленями Нэнси. Вытащила раскрытый бумажный пакет. Внутри виднелись маленькие извилистые шнурки, и Нэнси вскрикнула.

– Что такое?

– Они настоящие?

– То есть?

– Это настоящие червяки?

Женщина рассмеялась.

– Ну что ты, детка. С чего бы мне возить с собой живых червяков? Они мармеладные.

Нэнси уже и сама это поняла. Покраснев, она взяла из пакета одного червячка. Надо быть осторожнее. Не задавать глупых вопросов, притворяться, что она знает, как устроен мир. Она держалась за ремень безопасности, но не чувствовала себя в безопасности.

– Мы с дочерью часто играли. – Рут отправила конфету в рот. – Состязались, у кого червячок продержится дольше. Она всегда выигрывала, а я сдавалась и съедала своего слишком быстро. Никакой силы воли.

Нэнси видела, как Рут проглатывает мармелад, почти не жуя, но своего червячка аккуратно раскусила и подержала на языке, пытаясь распробовать мятный вкус.

– Я смотрю, ты крепкий орешек, – сказала Рут.

– Правда?

– Ага. Я же вижу.

Они ехали дальше, и Нэнси старалась не думать о том, что ее родители планируют сделать с мальчиком и сколько у нее осталось времени, чтобы помочь ему.Мы подождем до обеда, –сказала мать, –пусть проснется окончательно.Она разжевала и проглотила мармеладного червячка.

– Родина Томаса Харди, – сказала Рут, когда они проехали указатель на Дорчестер и свернули на дорогу поуже.

Нэнси кивнула, хотя понятия не имела, кто такой Томас Харди.

– Ты знаешь “Тэсс из рода д’Эрбервиллей”?

– Кажется, я видела ее один раз, – сказала Нэнси.

Рут снова рассмеялась.

– И какая она была?

– Если честно, не помню.

– Я терпеть ее не могла, – призналась Рут. – Ужасно нудная и слишком толстая. Ха!

Машина съехала на обочину и остановилась у низкой каменной стены – казалось, та вот-вот развалится на куски.

– Подойдет, милая?

– Да, спасибо, – отозвалась Нэнси. – Скажите, пожалуйста, который час?

– Чуть больше половины одиннадцатого. Будь осторожна, ладно?

Нэнси хотела рассказать ей все – упросить ее развернуться и поехать обратно, чтобы спасти Уильяма, но Рут уже захлопывала пассажирскую дверцу и уезжала.

Нэнси снова подняла большой палец, но все проносились мимо. Если Дорчестер на полпути, подумала Нэнси, ей понадобится еще как минимум час с четвертью, чтобы добраться до Эшбриджа, а потом еще немного времени, чтобы найти приют, а потом… Она не знала, что потом, но с каждым мгновением чувствовала, как в груди сгущается страх. Она заставила себя улыбаться стремительному потоку машин. Просто обычная девочка, которая едет навестить друга.

Наконец одна из машин остановилась, и водитель открыл дверцу:

– Запрыгивай. Куда едешь?

– В Эшбридж, – ответила Нэнси. – Это в Хэмпшире.

– Легко, – сказал водитель и сообщил, что он Энтони, но она может называть его просто Энт. Он был намного моложе ее отца, со светлыми волосами ниже воротника, в заношенном сером джемпере и джинсах. Нэнси впервые видела джинсы в реальности.

В машине пахло теплым пластиком, а с зеркала свисала кроличья лапка.

– Талисман на счастье, – пояснил он, увидев, что Нэнси разглядывает лапку.

– Она настоящая?

– А то. Потрогай, если хочешь.

Нэнси пощупала мягкую прохладную шерстку и гладкие коготки.

– Она работает? Я имею в виду, приносит удачу?

– Еще как приносит. – Он подмигнул.

Машина невыносимо содрогалась и ревела, словно пожирая Нэнси заживо. Энт то и дело поглядывал на нее.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Семнадцать.

– Ага, конечно.

– Я знаю, когда я родилась.

Он рассмеялся.

– За словом в карман не лезешь! Мне нравится. Но семнадцати тебе нет.

Нэнси охватило такое чувство, будто он смотрит сквозь ее одежду и кожу, видит ее насквозь. Она поерзала на сиденье, и газетная вырезка зашуршала у нее в заднем кармане.

– Мне тринадцать, – пробормотала она, уставившись на свои колени.

– Хотя ты могла бы сойти за девочку постарше. Если подкрасишь

Она не знала, что на это ответить.

– Ты очень симпатичная.

– Спасибо.

– Твои родители в курсе, что ты шатаешься одна?

– Им все равно, – сказала Нэнси. – Они разрешают мне делать все, что я захочу.

– Повезло.

Он включил радио, встроенное прямо в машину, и какая-то женщина запела о ком-то со стеклянным сердцем, о потере себя в дивной иллюзии. Ее голос звучал так, словно на самом деле ее ничего не волновало и вообще она только что проснулась. Энт постукивал пальцами по рулю в такт текучей музыке. На тыльной стороне его ладоней росли волосы, мягкие и пушистые, как кроличья шерсть. Странно, что они рыжие, подумала Нэнси, когда на голове светлые. Она не могла оторвать взгляда от его рук – до сих пор она видела воочию только руки родителей. Может, он составлен из кусочков разных людей? Ладони от одного, голова от другого.

Он продолжал поглядывать на нее.

– Мы случайно не знакомы? – спросил он наконец.

– Нет.

– Но я точно видел тебя раньше. Ты знаменитость, что ли?

– Я никто. Который час?

Он взглянул на свои часы – те же странные рыжие волосы вились вдоль краев ремешка, – и сказал:

– Почти полдвенадцатого.

– Мы уже скоро приедем, да? – спросила Нэнси.

– Смотрю, тебе не терпится от меня отделаться.

– Я… я просто тороплюсь.

– Ага. А похоже, что мечтаешь сбежать.

Он выключил радио.

– Мне нужно в Эшбридж, – сказала она. – Это важно.

– К мальчику?

– Да! – Она обрадовалась, что он наконец понял. – Это вопрос жизни и смерти.

Он издал короткий смешок:

– Кое у кого прямо свербит.

– Что?

– Знаешь, Нэнси, – сказал он, набирая скорость, чтобы обогнать машину впереди, – мальчики не такие, какими кажутся. Я думаю, тебя ждет большое разочарование.

Он обогнал вторую машину, потом еще одну. Нэнси чувствовала, как ее тело вжимает в спинку сиденья, словно на нее давят невидимые руки.

– Не могли бы вы ехать помедленнее? Мне страшно.

– Ты разве не торопишься?

– Я не хочу попасть в аварию.

– Все путем, все путем, – заявил он.

Нэнси чуть не расплакалась от облегчения, когда увидела указатель на Эшбридж, но Энт только увеличил скорость, вместо того чтобы ее сбросить.

– Мы приехали.

– Я умею читать, – отозвался он тихим голосом, который ей не понравился.

Она думала, что Энт проскочит поворот, но в последнюю минуту он резко свернул. Кроличья лапка дернулась на шнурке.

– Остановите где угодно, – сказала Нэнси, когда они въехали в деревню.

Он припарковался у булочной, где в витрине маленький механический человечек в белом колпаке и фартуке кивал и стучал ложкой по стеклу. Нэнси принялась лихорадочно отстегивать ремень, но никак не получалось.

– Насчет этого мальчика, – начал Энт, помогая с застежкой и упираясь рукой ей в бедро, – будь с ним осторожна, ладно?

Она кивнула. Она хотела уже выйти, но теперь он схватил ее за предплечье, пристально глядя в глаза.

– Мальчики могут делать с девочками ужасные вещи. Ужасные.

– Я знаю, – сказала она и заметила, как что-то изменилось в его лице.

– Ты похожа на ту девочку.

– На кого?

Он отпустил ее руку. Он сильно побледнел.

– На ту убитую девочку. Нэнси Лидделл.

– Я ее не знаю. – Она нащупала в заднем кармане сложенную газетную вырезку.

– Одна из жертв Артура Пауэлла. Единственная, кого так и не нашли. О ней писали во всех газетах, когда я был маленьким.

– Вот видите? Это было очень давно.

– А когда в этом году его повесили, о ней снова написали в газетах. Она позировала в узких брючках. Ты как ее сестра-близнец.

Он отодвинулся от нее, прижавшись к водительской дверце.

– Я никогда о ней не слышала, – сказала Нэнси. – Спасибо, что подвезли.

Она вылезла из машины и, когда та поспешно отъезжала, успела заметить, что Энт наблюдает за ней в зеркало. У него был перепуганный вид.

Нэнси обвела взглядом красивую улицу: дома из красного кирпича, плотно примыкающие друг к другу, висячие кашпо с цветами, темно-синий циферблат часов. Как так, уже четверть третьего? Она торопливо обошла часовую башню, но каждый из четырех циферблатов показывал разное время, и спросить было не у кого. Маленький булочник постукивал ложкой по стеклу, ритмично, как будто сердце бьется. Почему-то Нэнси показалось, что она вот-вот увидит пластиковых человечков из отцовской деревни, только в натуральную величину. Из магазина на углу, возможно, выйдет женщина с охапкой свертков, а около церкви будет гулять с собакой мужчина в твидовом костюме. Девочка из “Джим поможет” по-дружески возьмет ее за руку.Доброе утро, Нэнси,– скажет она. –Чудесная погода, правда?Она почувствовала теплое дыхание у себя на затылке, и что-то ткнулось в ее лопатку. Обернувшись, Нэнси оказалась нос к носу с пони, его черная морда была покрыта тонкими волосками, которые вздрагивали, когда он принюхивался.

– Ого, – выдохнула она, протягивая руку, чтобы погладить белую звездочку у него между глаз. – Какой же ты красивый.

Она никогда не видела ничего подобного и даже близко не подходила к такому большому животному. В саду у себя дома она иногда замечала ежей, время от времени Тучка приносила ей мышей и воробьев, а однажды притащила хорошенького, но мертвого детеныша землеройки… но пони – огромный, статный, грациозный – казалось, выбрал ее сам. И теперь, оглядевшись, Нэнси заметила поодаль и других пони – трое стояли в тени автобусной остановки, а кобыла с жеребенком переходили улицу перед машиной, водитель которой остановился и терпеливо ждал.

– Не смей! – раздался чей-то голос. – Отойди! – Женщина в сером пальто и вязаной шапке оттолкнула руку Нэнси. – Нельзя их трогать. Они могут тебя покалечить.

Она скорее злилась, чем беспокоилась.

– Извините, – пробормотала Нэнси. Ей просто хотелось прижаться к черному пони, послушать биение его огромного сердца, но женщина уже отгоняла его прочь.

– Это не домашние животные, – отчеканила она, берясь за ручку своей клетчатой сумки на колесах. – Нельзя заявиться сюда и вести себя так, будто они твои игрушки.

– Да. В смысле, нельзя, – сказала Нэнси.

Мимо прошла вторая женщина, тоже в вязаной шапке и с клетчатой сумкой на колесах.

– Дороти! – окликнула она.

– Джудит, – отозвалась первая, плотнее натянула шапку и уже повернулась уходить, когда часы пробили одиннадцать.

– Постойте! – воскликнула Нэнси. – Скажите, пожалуйста, как добраться до “Капитана Скотта”?

– С какой стати тебе туда понадобилось? – буркнула женщина, но, прежде чем Нэнси успела придумать причину, продолжала: – Перейди мост за магазином на углу, а дальше по дороге вдоль опушки леса.

И она кивнула вперед, туда, куда ушел пони.

* * *

Обочина была мокрой от недавнего дождя, и Нэнси старалась не угодить в колею и не подвернуть

Нэнси побежала вдоль нее, проводя пальцами по глянцевым камням, похожим на кусочки телятины в материнском заливном. Она не могла заглянуть за стену, но, отступив на шаг, увидела наверху осколки стекла. И вот наконец проем – ворота, а за ними, в конце длинной подъездной дорожки, большой белый дом, кремово-белый, как торт, который испекла и выбросила мать. На вывеске аккуратными черными буквами было написано: “Приют для мальчиков «Капитан Скотт»”.

Нэнси дернула ворота, но они оказались заперты, а между прутьями она бы не протиснулась. Пони, по-прежнему жующий яблоко, уставился на нее, когда она приблизилась к нему с протянутой рукой.

– Я не сделаю тебе больно, – сказала она. – Все хорошо. Хорошо. Ты же мне поможешь?

Она снова погладила звездочку у него между глаз, провела рукой по крепкой спине. Надавила. А потом, неуклюже подпрыгнув, взобралась на него верхом.

Пони тихонько заржал, но не сбросил Нэнси. Она сидела, поглаживая его гриву и почесывая за ушами, как почесывала Тучку, чтобы та замурлыкала. Постепенно ее прерывистое дыхание немного выровнялось. Как невероятно было чувствовать теплое, твердое, живое тело под собой.

– Умница, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ласково. – Умница. Сейчас я встану, но обещаю, что тебе не будет больно.

Держась за стену для равновесия, она встала и вытянулась как можно выше – если опереться руками о край стены и изо всех сил оттолкнуться от спины пони, она сможет вскарабкаться наверх.

Осколок стекла пропорол брюки Нэнси, когда она подтаскивала к себе ногу, и она с присвистом втянула воздух. На секунду застыла, а потом, стиснув зубы, перекатилась через осколки и спрыгнула вниз.Не просыпайся, не просыпайся, мысленно просила она, словно уговаривая себя не чувствовать боль в кровоточащих ладонях и в колене. Ей и в самом деле показалось, что она во сне: огромные старые дубы и каштаны в мягкой дымке зелени, клочья тумана, висящие над травой, словно маленькие призраки, и особняк цвета слоновой кости с рядами темных окон. А вдали, возле зарослей папоротника, – мальчик. Хотя он сидел к ней спиной, она знала: это один из тройняшек.

Винсент

Я взял с собой в сад том “СЕШ – ФУР”. С тех пор как правда выплыла наружу, я не мог смотреть в глаза своему брату, своейкопии, и мне хотелось только одного – с головой уйти в чтение. Я устроился рядом с папоротниками и открыл статью “Узлы: все разновидности и способы их завязывать”, кутаясь в вязаное одеяло: день был прохладный.Важно уметь правильно завязывать узлы,– читал я. –Такое умение экономит время и избавляет от хлопот, а иногда даже спасает жизни. Моряк, висящий на корабельных снастях, ковбой, набрасывающий лассо на дикого быка, верхолаз, забравшийся на огромную высоту, – все они понимают, что произойдет, если узел ослабнет.Я просмотрел рисунки узлов – только девять видов. Неужели это правда все их разновидности, как утверждается в названии? Я вспомнил список в конце “Предметного указателя” – “Дополнения и исправления”. Сколько узлов здесь не хватает? Как это узнать?

Отдельные узлы ценны тем, что их можно завязать очень быстро. Но лучше всего те, которые держатся крепко и при этом не затягиваются так, чтобы их потом трудно было развязать.

Ловкие руки отца. Длинные ногти на правой.

Наверное, я сидел очень тихо, потому что рядом со мной опустился черный дрозд и начал искать червей. Он был так близко, что я различал тонкое желтое кольцо вокруг его глаза и одно-единственное белое перышко на крыле. Потом что-то мелькнуло на поверхности зеркального шара, и я увидел ее отражение, но не поверил своим глазам: это была девочка из окна в Эксетере. Девочка из наших снов, идущая прямо на меня. Медленно, очень медленно я обернулся, и теперь она стояла всего в паре шагов, такая же настоящая, как черный дрозд со странным белым пером, такая же настоящая, как червяк, которого он вытаскивал из земли. Такая же настоящая, как я сам, – правда же? Капля крови сбежала по ее пальцу и упала на землю.

– Лоуренс? – спросила она, тяжело дыша. – Или Винсент?

Я хотел бежать, но не мог пошевелиться. Черный дрозд упорхнул с извивающимся червяком в клюве.

– Я… я Винсент. А ты кто? – Я прижал “Книгу знаний” к груди, как щит.

– Уильям в опасности. Мне нужна помощь.

Она почти задыхалась. С кончика ее пальца скатилась еще одна капля крови.

– У тебя кровь, – сказал я.

– Ты должен нам помочь.

– Что?

Она вытерла руку о брюки и опустилась на колени.

– Уильям в опасности, – повторила она. И начала бессвязно тараторить, что ее родители подсыпали ему что-то в еду, чтобы усыпить, пока они будут готовиться, потому что его отец –вашотец, сказала она, – убил ее старшую сестру Нэнси, и ее саму тоже так зовут.

Я не поверил ее рассказу – я даже ничего не понимал, пока она не вытащила из кармана газетную вырезку и не сунула ее мне:БИРМИНГЕМСКИЙ МЯСНИК НАКОНЕЦ-ТО ВЗОЙДЕТ НА ЭШАФОТ.Там было написано, что наш отец в 1950-х годах убил одиннадцать школьниц, в том числе некую Нэнси Лидделл. Я перевел взгляд с фотографии в газете на девочку, сидевшую на корточках рядом со мной, – было полное ощущение, что это один и тот же человек, только вот Нэнси Лидделл погибла двадцать восемь лет назад. Потом я заметил еще одну фотографию – наш отец, маленький мальчик в тележке на вершине холма. Его лицо было моим лицом, нашим лицом, и я понял, что это та самая фотография – точнее, ее полная версия, – которую тогда уронила в

– Он умер? – сказал я.

– Умер, умер, – нетерпеливо отмахнулась она, как будто это не имело значения.

– И… он убил твою сестру Нэнси, а ты тоже Нэнси?

Да, сказала она, ее родители так горевали, потеряв своего первого ребенка, что много лет спустя у них появилась она, и это было чудом, а поскольку она, Нэнси, вылитая сестра, они дали ей то же самое имя. И они любили ее до того сильно, что не могли вынести мысли, что с ней что-то может случиться, и так как мир – опасное место, они всю жизнь держали ее взаперти, выпуская разве что в сад.

Тут до меня дошло, что эта девочка тоже копия, и я подумал, не сказать ли ей об этом, но она вцепилась в мой рукав своей окровавленной рукой:

– Они хотят мести, понимаешь? Они устроили целую вечеринку в честь казни вашего отца, с серпантином, тортом и настоящим “Бэбичамом”, но от этого им нисколько не полегчало, и теперь они думают, что станет лучше, если убить Уильяма.

Этого не может быть, возразил я, они не желают ему зла. Они разрешали нам играть с поездами, переводили стрелки на часах с кукушкой и говорили, что было огромным удовольствием с нами познакомиться. Они угостили нас рулетом с джемом и газировкой. Но Нэнси всхлипывала, впиваясь пальцами мне в руку, и твердила, что видела ножи, выложенные в ряд, и что ее родители сказали, будто окажут миру большую услугу, если растянут процесс так, как он растягивал.

Я вспомнил, как миссис Флетчер мыла диван влажной тряпкой, когда я вернулся в дом. Стирала все наши следы.

– Ониубьютего, – сказала Нэнси, и тогда я ей поверил.

– Наберем 999. – Я вскочил на ноги. – Это номер для экстренных случаев – я видел в телефонной будке в деревне. Ты звонишь, называешь место, приезжает полиция и разбирается.

Но она сказала: нет, полиция отправит ее родителей в тюрьму, а потом их повесят, потому что именно так поступают с убийцами, это всем известно, и разве в газете об этом не сказано?

– Ты их любишь, – сказал я.

– Конечно, люблю! Они мои родители.

Может быть, для вас это логично. Наверное, теперь я это осознаю, но тогда я понятия не имел, что делать, и каждая секунда моей паники приближала катастрофу.

– Спросим мою маму, – выдавил я наконец дрожащим и глухим голосом.

– У тебя есть мама? – Нэнси бросилась следом за мной, когда я поспешил к дому.

– И да и нет, – ответил я.

Дверь в северное крыло была заперта, поэтому я стал барабанить в нее и звать Утреннюю маму, и наконец мы услышали ее шаги.

– Что такое? – нечленораздельно спросила она из-за двери.Штакоэ?

– Уильям в опасности! Флетчеры хотят его убить!

Она рассмеялась:

– Ты врешь. Я тебя запишу.

– Пусти нас, Утренняя мама. Пожалуйста!

Что-то глухо ударилось о дверь и с шуршанием сползло вниз.

– Мне нужна новая бутылка, – сказала она.Мненжнановаябтылк.

– Пусти нас, и я тебе принесу!

– М-м, – пробормотала она.

Больше я не мог добиться от нее ни слова, не говоря уже о том, чтобы она открыла.

– Я не знаю… – начал я, поворачиваясь к Нэнси, но она смотрела в коридор.

– Ты, наверное, Лоуренс, – сказала она.

Мой брат остановился как вкопанный. Увидел кровь, размазанную по ее брюкам и щеке.

– Не подходи! – закричал он, побежал к лестнице, спотыкаясь, и пару секунд спустя мы услышали, как хлопнула входная дверь.

– Это потому, что я так на нее похожа? – спросила Нэнси. – Люди думают, что я привидение?

– Наверное, что-то в этом роде.

Она нахмурилась:

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я.

Я облизал большой палец и вытер кровь с ее щеки.

– Пошли, – сказал я. – Я знаю, кто может помочь.

Я рывком открыл ящик комода в своей комнате и нашел карточку, которую мне дала министр, – на случай, если понадобится с ней связаться, сказала она, в любое время. Потом спустился в библиотеку, достал из шкафа столярные инструменты и помчался обратно наверх.

– К нам домой приходила какая-то министр, – проговорила Нэнси, изучая карточку. – Она спросила моих родителей, почему у них никогда не было детей.

– А как же ты?

– Я была в шкафу, с сэндвичем с джемом и спирографом.

Не было времени выяснять, что она имеет в виду. Я в последний раз постучал в дверь северного крыла.

– Утренняя мама! – позвал я.

Ответа не было.

Я стал сверлить.

Я проделал ряд отверстий рядом с дверной ручкой, чтобы можно было просунуть туда лезвие ножовки и начать пилить. Вскоре мой кулак уже пролезал внутрь. Я нащупал ключ и повернул его, но дверь по-прежнему не поддавалась. Отчаявшись, я пнул ее, и Утренняя мама застонала – должно быть, она сидела, подпирая дверь собой.

– Как твои руки? Сможешь толкнуть? – спросил я Нэнси.

Она поколебалась, потом кивнула, и мы вместе со всей силы уперлись в дверь. Дюйм за дюймом она открылась.

Утреннюю маму вырвало. Рвота была у нее в волосах и на мятой блузке, в складках на шее, даже в ухе.

– С ней все в порядке? – спросила Нэнси.

– Не знаю, – сказал я, переступая через нее.

В гостиной пахло приторно и едко. На полу стояли тарелки с объедками – сэндвичи с ветчиной, покрытые плесенью, половинка гнилой груши, превратившаяся в месиво. Мне почудилось, будто что-то маленькое юркнуло под телевизор. Нэнси раздвинула шторы и распахнула окна, пока я в поисках телефона ворошил груды грязной одежды и старых газет, испачканное стеганое одеяло, скатерть со следом от утюга посередине. Я нашел телефон под кучей подушек – спиральный провод был весь завязан узлами – и набрал номер министра.

Ответил мужчина.

– Я, кажется, не туда попал? – сказал я.

– Кто это?

– Не знаю. Я думал, что звоню министру по вопросам одиночества.

– Я имею в виду, кто ты?

– Это Винсент, – сказал я. – Из “Капитана Скотта”.

– Откуда у тебя этот номер?

– Она сама мне его дала. Пожалуйста, это срочно.

Он помолчал, вздохнул.

– Минутку.

Мне показалось, что я слышу тихий спор, но я не мог разобрать ни слова, кромев нашу семейную жизнь, Сильвия.

Потом трубку взяла министр.

– Чем я могу помочь, Винсент? – спросила она, и я понял, что позвонил нужному человеку.

Я торопливо выложил ей все: я знаю, что мы копии, я видел статью о нашем отце, Нэнси приехала из самого Эксетера, чтобы найти меня, она тайная сестра Нэнси Лидделл, и ее

– В каком смысле тайная сестра?

– Они очень похожи, – сказал я, косясь на Нэнси.

Министр вдохнула и медленно выдохнула.

– Она тоже копия?

– Я уверен, что да. – Я ободряюще улыбнулся Нэнси – мол, теперь все будет в порядке, и она коснулась моей ладони.

– Никакой полиции, помнишь? – прошептала Нэнси, и я передал эту просьбу.

– Я разберусь, – пообещала министр.

Министр по вопросам одиночества

“Вот и конец моей карьере” – это была первая мысль, пришедшая намного раньше тревоги за Уильяма. Что ж она за человек такой? Но было очевидно, что после скандала ее репутацию уже не спасти. Она не проверила все как следует, не убедилась в надежности Флетчеров. Надо было направить к ним социальных работников, послать полицию навести справки, но она захотела контролировать весь процесс сама. Присвоить себе все лавры. И теперь первое усыновление – единственное, которое ей удалось организовать, – грозило обернуться чудовищной трагедией.

Муж ей не поверил. Копия Нэнси Лидделл, которую все эти годы прятали в Эксетере? Родители под вымышленными именами? Звучит очень неправдоподобно, согласилась министр… и все же. Зачем Винсенту выдумывать? Его голос в трубке звучал с искренним отчаянием. И разве она не слышала шорох за стеной гостиной Флетчеров? Они сказали, что это кошка, но что, если это была копия, незаконная копия их покойной дочери?

Министр бросилась наверх и стала рыться в документах на прикроватной тумбочке, ища папку, которую принесла домой несколько недель назад. Может, она забрала ее на работу? Оставила в кабинете, чтобы подшить к остальным материалам по “Проекту Сикомор”? Нет, вот эта папка, в самом низу стопки, – подборка газетных вырезок об Артуре Пауэлле. Она внимательно изучала их, готовясь к визиту в “Стрэнджуэйс”. Надо ж было притащить эту жуть в постель, заметил тогда муж.

Министр быстро пролистала самые свежие снимки, возвращаясь к материалам 1964 года, когда Пауэлла судили и признали виновным. Раньше она не обращала внимания на мелкие фотографии родителей Нэнси, но теперь склонилась над ними, внимательно изучая каждую по очереди. И да – в зернистых портретах Кита и Мэри Лидделл она с трудом, но узнала Кеннета и Марджори Флетчер.

Боже. Она застыла на краю матраса, чувствуя, как внезапно похолодело под ней атласное покрывало. Премьер-министр ее убьет… и ребенок, конечно, ребенок в опасности. Сделай же что-нибудь, ругала она себя.Сделайчто-нибудь.Vérité Sans Peur.

Она сняла трубку и позвонила в полицию, обрисовав ситуацию как можно более кратко, а потом легла на кровать и закрыла глаза. Видимо, она заснула, потому что ей приснилось, что она снова в сарае своей подруги Беатрис, подначивает ту открыть банку с отравой для слизняков и попробовать гранулы на вкус.

* * *

– Ты уверена, что хочешь это смотреть? – спросил муж, протягивая руку, чтобы выключить телевизор.

– Да, – ответила она. – Нет. Погоди, да.

Конечно, это был главный сюжет в новостях. Она слегка отвернулась, поглядывая на экран краем глаза.

– Получив сообщение о том, что жизнь ребенка в опасности, – говорил диктор, – полиция сегодня провела обыск в доме в тихом тупике Эксетера, где обнаружила целый арсенал ножей, отрезки веревки, полиэтиленовую пленку, большое количество седативного препарата метаквалона и копию мужского пола в возрасте тринадцати лет. Считается, что этот дом принадлежит Киту и Мэри Лидделл, родителям школьницы Нэнси Лидделл, убитой в 1951 году. В прошлом месяце ее убийцу, Артура Пауэлла, казнили, но источники предполагают, что он оставил после себя три копии и что Сильвия Далтон, министр по вопросам одиночества, занималась распределением этих индивидов по семьям в рамках закрытия “Проекта Сикомор”. Хотя полиция хранит молчание по поводу сегодняшнего инцидента, похоже, что Лидделлы, скрывавшиеся под фамилией Флетчер, получили разрешение на усыновление одной из копий.

На экране появились кадры: сам дом, купальня для птиц в саду, окна, занавешенные тюлем. Съемок внутри не было, но министру рассказали о комнате, затянутой пленкой. Полосы крови на кровати, окровавленный нож на полу.

– Они держатся сами по себе, – говорил сосед. – На улице поздороваются, это да, но в гости никогда не позовут. Я у них как-то газонокосилку одолжил, и у нее отвалилось колесо, но никаких претензий они не предъявили.

– Мы видели, как его выносили на носилках, – говорил другой сосед. – Он был в крови, все лицо и шея. Какое же облегчение мы почувствовали, когда узнали, что это не настоящий ребенок!

– Полиция прибыла вовремя, чтобы предотвратить летальный исход, – продолжал диктор, – но копия получила серьезные повреждения. Сильвия Далтон отказалась от комментариев.

Министр застонала и закрыла лицо руками. Муж, сидящий на диване рядом, придвинулся к ней и погладил ее по спине.

– В конце концов тебе все равно придется с ними поговорить, любимая.

* * *

– Мы должны быть во всеоружии, – сказала премьер-министр. – Пресса уже пронюхала, что у Лидделлов есть незаконная копия дочери. Теперь вопрос времени, когда эта история станет достоянием общественности.

Министр растерянно поморгала. Она-то считала, что премьер-министр вызвала ее, чтобы уволить или, по крайней мере, отстранить от работы.

– Это моя вина, – произнесла она, уставившись на бювар на столе премьер-министра и пытаясь найти какой-то смысл в хаосе чернильных пятен. – Всего этого можно было бы избежать, если бы я с самого начала привлекла экспертов.

– Избежать? Вы не могли вернуться в прошлое, чтобы помешать им заказать копию своего погибшего ребенка.

Как будто девочка – самая главная проблема во всей этой безумной истории.

– Что с ней будет? – спросила министр.

– С кем?

– С Нэнси, само собой.

– Понятия не имею. И она не Нэнси, не забывайте.

– Так же, как Уильям не Артур Пауэлл.

– Гм, – только и ответила премьер-министр, теребя розу в вазочке, стоявшей у ее локтя.

– Что это значит?

Премьер-министр развела руками:

– Они выбрали его из-за явно неуравновешенного характера. Им нужен был не ребенок, а… жертва. При этом ни один из достойных кандидатов не проявил ни малейшего интереса. Я думаю, пришло время отказаться от программы переселения.

– Я не могу от нее отказаться, – возразила министр. – Как же дети?

– Возможно, их включат в клиническую программу. Так или иначе, о них позаботятся.

– Позаботятся, – повторила министр.

– Вот именно.

– Мне хотелось бы знать… – начала министр, и премьер-министр вздохнула. – Мне хотелось бы знать, насколько успешным в итоге оказался Проект. Сколько настоящих прорывов в медицине состоялось благодаря нему. Сможем ли мы когда-нибудь оправдать то, во что он нам обошелся.

– Содержать

– Я не о деньгах.

Премьер-министр снова вздохнула.

– Медицинские исследования требуют живых подопытных. Вы это знаете. И после чудовищных экспериментов, проводившихся в лагерях во время войны, доктор Роуч предложил альтернативное решение – эксперименты с обладающей сознанием материей, идентичной человеческому телу, но лишенной… ну, назовем это душой.

– Копииничемне отличаются от нас.

– Совершенно верно – физически они идентичны нам.

Министр на секунду закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, потом выдохнула.

– Я уверена, что генная модификация была бы лучшим решением, – сказала она. – Более гуманным.

– Для некоторых заболеваний это не вариант. – Премьер-министр покосилась на часы. – В любом случае, сейчас надо сосредоточиться на том, как выйти из этой ситуации с наименьшими потерями.

– Я все больше подозреваю, – сказала министр, – что доктор Роуч проводил свои исследования без малейшего контроля.

– Вовсе нет. Почти десять лет он не создавал нового материала.

– Материала?

– Участников испытаний. Воспитанников. Не будем цепляться к словам.

– Но клиническая программа ждет своего часа, правда же? И Роуч продолжал ставить эксперименты на оставшихся детях даже после известия о закрытии приютов! У этого человека комплекс бога!

– Он изменил современную медицину, – парировала премьер-министр.

– А еще он годами жертвовал немалые суммы власть имущим.

– Как и многие другие.

– И какие же чудодейственные лекарства были созданы благодаря Проекту?

– В нескольких областях достигнут значительный прогресс, – отрезала премьер-министр и махнула рукой: тема закрыта. – Теперь что касается инцидента в Эксетере… Тут нам нужно упирать на эмоции. Лидделлы, сломленные горем от потери дочери, предприняли действия, которых никто –никто– не мог предвидеть.

– Они пытали и искалечили тринадцатилетнего ребенка.

– Копию, – поправила премьер-министр.

– Они накачали его седативным и отрезали ему язык. Следующими были бы палец и мочка уха, а потом ему вспороли бы горло, как Нэнси.

– Согласна, ситуация не очень красивая, но…

– Они планировали егоубить.

– Можно ли вообще убить копию?

– Что? Их ведь арестуют?

Премьер-министр улыбнулась и склонила голову набок по своей всегдашней привычке.

– Никакого преступления не совершено. Так вот, обычные британские родители столкнулись с невообразимой трагедией…

Министр заметила, что на розе в вазочке сидит тля. Такого же зеленого цвета, как и стебель, почти невидимая.

– На данном этапе очень важно подчеркнуть, что люди – общественность – в полной безопасности.

– Конечно, в безопасности! Дети не представляют ни малейшей угрозы! Этообщественностьее представляет! – Министр чувствовала, что ее голос срывается, а лицо заливает краска.

– Я могу на вас положиться, вы ведь справитесь, Сильвия?

Министр смотрела на тлю, сосавшую из розы сок.

– Сильвия?

– Конечно, госпожа премьер-министр.

* * *

На следующий день она сидела перед зеркалом, которое безжалостно демонстрировало, сколько у нее морщин и как поредели короткие темно-русые волосы.

– Я плохо сплю в последнее время, – сказала она, безнадежно кивая на свое отражение.

– Ничего страшного, – утешила ее девушка-гример. – Сейчас поколдуем, и будете свежей, как утренняя роса.

Она принялась за работу, маскируя поры, втирая в кожу плотную основу, сглаживая неровности. Министр ощутила запах ее духов, дешевых и синтетических, а под ними острый мускусный душок кожи. Было нечто глубоко интимное в том, чтобы позволять себя красить – позволять незнакомому человеку прикасаться к твоим губам и векам.

– А в детстве вы именно этим и хотели заниматься? – спросила министр.

– Вообще-то да, – сказала гример, набирая на влажную губку немного тонального крема – Я красила кукол маминой помадой и тенями для век. Разводила страшную грязь, но мама всегда говорила мне, какие они красивые. Какая я умница.

– Кажется, у вас замечательная мама.

– Так и есть.

Министр уселась в свое кресло в студии. Этикетка на блузке колола шею, и ее страшно хотелось оторвать, но камеры уже включились, и интервьюер перешел в наступление:

– Я так понимаю, госпожа министр, вы неоднократно бывали в доме в Эксетере?

– Я действительно бывала у Флетчеров…

– Только они не Флетчеры, верно? – прервал ее журналист. – И мы должны поверить, что вы не подозревали, кто они на самом деле?

– Я не замечала ничего, что могло бы…

– Не говоря уже о копии их убитого ребенка, спрятанной в шкафу!

Министр почесала шею под воротником.

– Я считаю, нельзя упускать из виду, – сказала она, – что мы говорим об обычных британских родителях, которые столкнулись с невообразимой трагедией.

– Не самое удачное начало вашей программы переселения, согласитесь?

Она снова почесала шею, на этот раз сильнее.

– Сломленные горем от потери дочери, Флетчеры – то есть Лидделлы – предприняли действия, которые никто –никто– не мог предвидеть. Но я уверяю вас, что они никогда не представляли опасности для общества.

– Простите, госпожа министр, вы неправильно меня поняли. Дело в том, что, придя в себя, мальчик-копия набросился на них. Киту Лидделлу он расцарапал лицо, а Мэри Лидделл вырвал клок волос. Стоит ли удивляться, что не нашлось желающих взять себе этих созданий?

– Уильям боролся за свою жизнь, – возразила министр, но журналист перебил ее:

– Сколько средств из государственного бюджета ваше ведомство потратило на эту программу?

– У меня нет точных данных, но…

– Тысячи цветных каталогов. Услуги профессиональных фотографов. Ваши поездки по всей стране.

– В этих поездках я встречала множество детей из “Сикомор”, и мне ни разу не грозила никакая опасность. – Что было правдой, несмотря на все ее опасения. Она опять яростно поскребла шею. – Люди должны осознать, что поведенческие отклонения, проявляющиеся у части детей, вызваны бесчеловечным обращением с ними, а вовсе не генетической наследственностью.

Но интервьюер не унимался: общественности нужно опасаться не только детей из “Сикомор”, потому что кто знает, не объявятся ли внезапно какие-нибудь другие нелегальные копии? Без обучения этике, без Дней социализации – не окажутся ли они еще более непредсказуемыми? Разве молодой человек, который подвозил копию Лидделл, не заявил, что она показалась ему очень неуравновешенной особой?

Когда все наконец кончилось, министр нашла гримера и попросила срезать ярлычок с воротничка.

– Вы себя до крови расчесали, – сказала девушка.

– Да? Серьезно?

Она посмотрела на свою руку и увидела под ногтями кровь. Но какое это было облегчение – наконец избавиться от зуда!

Министр сказала Эвансу, что доберется домой сама, и пошла пешком. Мимо череды магазинов – потом аптека, букмекерская контора, парикмахерская, мастерская по ремонту велосипедов – и домов с террасами и широкими эркерами. Несколько человек проводили ее взглядом, видимо узнав, а один мужчина остановился и спросил: она же не собирается на самом деле выпускать на улицы этих малолетних бандитов? Потому что хуже идеи не придумаешь, она что, забыла Фламборо? Спасибо за ваше мнение, сказала она и зашагала дальше, мимо турагентств и фруктовых

Пальмовая оранжерея возвышалась стеклянным собором, переливаясь в блеклом предвечернем свете, и когда министр вошла внутрь, ей показалось, что она находится в другом мире. В каком-то цветущем тропическом краю, где шелестят огромные темные листья и благоухают редчайшие цветы. Она потрогала перистый лист пальмы, поникший белый граммофон цветка, причудливые корни баньяна. На стебле бамбука было вырезано кривое сердечко.

Поднявшись по винтовой лестнице, уходящей ввысь, министр увидела арки, поддерживающие всю эту невероятную конструкцию, целые сотни стеклянных панелей у себя над головой. Воздух здесь, наверху, был плотным, влажным и жарким, и она слышала стук капающей воды. Она пошла по узкому балкончику, паря над тропическим лесом, как птица, и разглядывая исчезающие или уже исчезнувшие из дикой природы растения. Побеги и усики пробивались сквозь перила, полные решимости выжить. Мелкие брызги воды попадали ей на лицо и руки, стекла заволокло туманом. Кованое железо было все в потеках ржавчины: металлические розетки, пальметты, хризантемы и даже железная дорожка под ногами словно заразились какой-то неизлечимой болезнью. Ей вспомнилось, что сказал по телевизору сосед Лидделлов:Какое же облегчение мы почувствовали, когда узнали, что это не настоящий ребенок!

Винсент

Конечно, я чувствовал себя ужасно из-за нападения и жалел, что не могу повернуть время вспять и поехать к Лидделлам вместо брата. Я бы сделал это для него, твердил я себе. Я бы поехал.

Он пролежал в больнице две недели, а вернувшись домой, отказывался смотреть на меня. Ему дали блокнот, чтобы записывать то, что он хочет сказать, но мне он не написал ни слова, как я ни умолял. Он брал подушку и вязаное одеяло, ложился на бок и смотрел в стену. Огрызком карандаша он нарисовал того самого лебедя с карусели из “Страны Грез”. Тонкая линия шеи была кривая и вся дрожала.

– Принести тебе что-нибудь? – спрашивал я.

Он качал головой и зажимал уши руками.

К тому времени Утренней мамы уже не было – никто не сказал, куда она делась, – и за нами присматривала новая женщина. У нее не было графика дежурств, поэтому мы не знали, как к ней обращаться – наверное, просто Мама, потому что она была рядом постоянно, как настоящая мама. Нет, сказала она, хватит этой путаницы, мы должны называть ее мисс Рим. Она была жизнерадостная, добрая и очень крупная, с мясистыми руками, обтянутыми рукавами, как сосиски – оболочкой, и очень пышным бюстом. Ладони у нее были обветренные, она мазала их дегтярной мазью на ночь и спала в хлопковых перчатках. Каждый день после стирки пустые пальцы перчаток трепетали на ветру. Она заставляла нас натирать паркет и линолеум воском, отмывать брызги с плиты и пятна с выключателей.

– Бедные вы мои сиротки, – бормотала она. – Бедные зайчики. Но у Иисуса есть замысел для каждого из вас.

К нам начали подселять других детей из закрытых приютов – больше двадцати человек, и мальчиков, и девочек. Они привезли с собой игры, каких мы никогда не видели: шашки и “Лудо”, мешочек с надколотыми стеклянными шариками, которые не желали катиться по прямой, “Морской бой”, где на картинке отец и сын топят корабли друг друга, а мать с дочерью со счастливыми лицами моют посуду. Когда с парой близняшек из “Эдит Сондерс” приехали Диана и Карен, я поймал себя на том, что ищу Джейн – пока не вспомнил. К тому времени мы все уже знали, что такое Маргейт, и обсуждали всякие вопросы за уборкой.Догадывалисьли дети? Было ли им больно? Удалось ли кому-нибудь сбежать? Один мальчик из “Сэра Исаака Ньютона” сказал, что пепел, сброшенный в Темзу, в Ли, в Медуэй или в Стоур, рано или поздно приплывет в Маргейт, а это уже кое-что, правда же? Никто не ответил. Диана заявила, что не сомневается, что Джейн сбежала – ускользнула и затерялась в толпе в “Стране Грез” или спряталась под землей в Ракушечном гроте и переждала до ночи. Возможно, закопалась в песок. Девочка из “Элизабет Фрай” спросила, понимает ли Диана, что их не возили ни в какой Маргейт? Что Маргейт – это просто выдумка? Диана не сдавалась: а как же фургон? Зачем за ними приезжал фургон, если не для того, чтобы отвезти их в Маргейт, который находится очень далеко и куда без машины не доберешься? Услышав наш разговор, мисс Рим сказала:

– Ну-ну, это все в прошлом, мои цыплята. Вы никуда не едете. Вы счастливчики.

И мы продолжали оттирать брызги и пятна и благодарить судьбу, а, как заверила нас мисс Рим, нам было за что ее благодарить.

– Вы такая же, как мы, мисс Рим? – спросили мы.

– Все мы Божьи создания, – сказала она.

– Но вы тоже копия человека, который сделал что-то плохое?

– Для Бога мы все совершенны.

Девочки спали внизу, а мы – наверху, и мы бегали друг к другу в гости. Все было почти как в старые добрые времена, но в первую же неделю, накладывая нам тушеную говядину, мисс Рим сказала, что заводить новых друзей – это прекрасно, и если дверь открыта, то заходить в чужую комнату можно, но только днем, а вот шалости категорически запрещаются.

– Нам что, теперь вообще нельзя веселиться? – спросила меня Диана, ковыряя гриб у себя на тарелке.

Я сказал, что вряд ли мисс Рим имела в виду именно это.

– А что она имела в виду?

– Соитие, – выпалил я громче, чем хотел.

Карен, сидевшая через два стола, покосилась на нас. Она никогда не сидела со мной и моими братьями и даже не разговаривала с нами.

– Это что такое?

Я снова вспомнил пикник в лесу. Карен у подножия бука, в порванной блузке, со спущенными брюками. Она еще больше осунулась с последнего Дня социализации, под кожей проступали очертания черепа.

Диана подняла руку.

– Да, дорогая? – откликнулась мисс Рим.

– Что вы имеете в виду под шалостями?

– Я имею в виду, что по ночам девочки не должны ходить к мальчикам, а мальчики – к девочкам.

– Чтобы заниматься соитием? – уточнила Диана.

– Наши тела – это дар Божий, и мы чтим их, как чтим тела других людей, – ответила мисс Рим, что, по сути, ничего не объясняло.

Диана снова подняла руку, но мисс Рим сказала:

– Думаю, сейчас мы почитаем отрывок из Библии.

Она принесла толстую книгу с золотым обрезом. На коричневой виниловой обложке был изображен Иисус, смотревший на облако, – возможно, Он раздумывал о том замысле, который у Него

Карен внимательно слушала, когда мисс Рим говорила об Иисусе. Она и сама начала читать Библию, переписывала отрывки и прикалывала их над кроватью. По словам Дианы, каждый вечер она опускалась на колени и молилась, целую вечность бормоча что-то себе под нос. Это очень раздражало.

Мы с Дианой были в комнате, где жили они с Карен, и я разглядывал синий стеклянный флакончик, который она откопала на огороде в “Эдит Сондерс”. Раньше флакончик был весь в земле, тусклый, покрытый налетом, но теперь сиял, как драгоценный камень.

– Я его редко достаю, – сказала Диана. – Он должен храниться в закрытом месте, понимаешь?

По боку шли полустершиеся буквы:…АТЬ ВНУТР…

– Я думаю, это означает, что там было лекарство, которое надо принимать внутрь, – сказал я.

– Не говори глупостей. Это очень ценная и редкая вещь, и поэтому ее надо держать внутри. Ты что, вообще ничего не знаешь?

Она выхватила у меня флакон и убрала его в нижний ящик стола.

Я вгляделся в висящие над кроватью Карен клочки бумаги, заполненные мелким убористым почерком.И вот подошел прокаженный и, кланяясь Ему, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить,– было написано на одном из них[11]. На другом:Начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром[12].

– Я бы с удовольствием поменяла ее на Тину из “Элизабет Фрай”, – сказала Диана. – Тина умеет заплетать французские косички и собирается научить меня. Это чрезвычайно сложно, но Тина говорит, что верит в меня.

– Вряд ли можно просто взять и поменять ее, – сказал я.

– Она украла стул.

– Что?

Диана указала на обеденный стул у двери:

– Она взяла его из столовой, чего, очевидно, не должна была делать, потому что стулья для всех, а не только для нее.

– У нас десятки этих стульев, – возразил я.

– Ты вообще не слушал на уроке этики? – Диана уперлась рукой в бок. – Я еще не донесла на нее, но могла бы, если бы захотела. Она подпирает им дверь на ночь и не ложится спать без этого стула.

– Зачем? – спросил я, но я знал. Я знал.

– Видимо, чтобы не было шалостей, – сказала Диана. – Это очень неудобно, когда мне нужно в туалет. Однажды я вышла из комнаты на две минуты, а она снова подперла стулом дверь, и я не могла войти обратно. Пришлось стучать. В дверь моей собственной комнаты!

Она ждала, что я что-нибудь скажу.

– Ужасно, – пробормотал я.

– Кстати, про шалости. Я тут шутку вспомнила, – сказала она. – Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Эм…

– Ну? Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Что?

– “Всем привет, кого не видел!”

Она согнулась пополам, умирая от смеха.

– Диана, а ты знаешь о своем происхождении? – спросил я, помолчав немного.

Она расправила плечи.

– Я вам сто лет назад рассказывала. Мои родители погибли в автокатастрофе.

– Я имею в виду,на самом деле.

Когда приюты закрылись, некоторые дети узнали о своем происхождении – они стали расспрашивать матерей, и те, уже ни о чем не заботясь, выложили правду: что они произошли от преступников, подписавших бумаги не глядя за пачку сигарет. Один мальчик, Терри, объявил нам, что он – копия грабителя банков из Ливерпуля, который взорвал сейф динамитом и до смерти забил сотрудника, пытавшегося его остановить.

– Он дубасил того мужика, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво.

Терри, ухмыляясь, изображал эти удары,бум-бум-бум, но мы видели, что он гадает, что у него внутри. Кто он на самом деле.

Другие дети не стали спрашивать.

– Мои родители погибли в автокатастрофе, – повторила Диана. – А Джейн в Маргейте. Вот и все.

Джейн на “Небесных колесах” в “Стране Грез” – она взмывает все выше и выше, устремляясь к звездам. Джейн под землей, бродит по выложенным ракушками коридорам в поисках выхода. Море капля за каплей сочится сквозь стены. Весь мир наверху живет своей жизнью.

– Ты наверняка ужасно винишь себя из-за Уильяма, – сказала Диана. – Он когда-нибудь сможет опять говорить?

У меня внутри все похолодело и сжалось.

– Почему я должен винить себя?

– Потому что его искалечили, а тебя – нет.

– Но я тут ни при чем.

– Ну, ты же должен был заметить что-то странное в этих людях.

– Нет.

– Совсем ничего?

Нэнси в окне, шепчущая:Беги. Мое тягостное предчувствие.

– Никто не заставлял его ехать, – сказал я. – Он сам захотел. Потому что у них была железная дорога и кошка.

– А можно говорить без языка?

– Не знаю.

– Нельзя. И чувствовать вкус еды нельзя.

– Он сам захотел, – повторил я. – Никто не мог предугадать.

– М-м, – протянула Диана. – Сомневаюсь, что он когда-нибудь тебя простит. Он смотрит сквозь тебя, как будто ты ничто. Как будто тебя не существует. Я думаю, ты должен себя записать.

– С чего бы, если я не сделал ничего плохого? И в любом случае мы уже покончили с “Книгой вины”.

– Нет, не покончили.

Она была права. Хотя мисс Рим сказала нам, что теперь все будет иначе, я знал, что есть дети – на самом деле многие, – которые держатся за старые порядки. Каждое утро они усаживались друг к другу на кровати, расспрашивали про сны и коротко записывали их, как это делали Утренние мамы. Они уверяли друг друга, что не видят причин для беспокойства в снах о полетах и о падениях, о тайных комнатах, раненых животных и людях, внезапно превращавшихся в кого-то совсем другого.

– Все совершенно нормально, – говорили они. – Тебя не отправят в Маргейт.

Они делали записи в “Книге вины”, притаскивая ее из библиотеки каждый раз, когда кто-то переступал черту. 17октября1979года: Сьюзен Кук съела последнее печенье “Гарибальди”, хотя до этого уже съела три штуки,– выводили они своим самым ровным почерком. 19октября1979года: Денис Томпсон попросил Джули Грин показать трусы.19октября1979года: Джули Грин показала Денису Томпсону трусы.Кто-то вносил в Книгу самого себя, находя странное утешение в том, что записывает свои проступки. 22октября1979года: Я, Клэр Робертс, не смыла за собой отвратительный мыльный след на ванне.23октября1979года: Я, Иэн Тернер, сочинил дразнилку про торчащие зубы Мишель Джонсон и пел ей, пока она не заплакала.

Иногда они – поодиночке или по двое – приходили в нашу комнату и просили показать им брошюру Лоуренса о Маргейте. Они бережно клали ее

* * *

Однажды министр приехала навестить нас с братьями. Мы сидели в оружейной, где колючие корни филодендрона, словно насекомые, вылезали наружу сквозь отверстия в горшке. Министр долго сцепляла и расцепляла пальцы и наконец произнесла:

– Уильям, я должна извиниться перед тобой за тот кошмар, который случился в сентябре. Мне надо было все тщательно проверить. Я глубоко сожалею.

– Нужна большая смелость, чтобы признать свои ошибки, правда, мальчики? – спросила мисс Рим.

Мои братья уставились в пол и ничего не ответили.

– Спасибо, госпожа министр, – сказал я.

Она грустно улыбнулась.

– Я больше не министр. Я сама приняла это решение – во всяком случае, согласно официальной версии.

– Бог наставит вас на путь истинный, – сказала мисс Рим.

Министр начала теребить цепочку на своей броши с камеей, и крошечная булавка отстегнулась от лацкана.

– Я много думала обо всем, – начала она, – и я хочу помочь. В свете того, что произошло, я намерена бороться за права… таких людей, как вы.

– Копий, – сказал я.

– Ну да.

– За права? – переспросила мисс Рим.

– Право на достойный труд. Право голоса. Право на гражданство.

– Боже мой. Вам предстоит очень суровая битва.

– И я собираюсь добиться закрытия клинической программы. Должен быть другой способ.

– Это правда, что они начинают все с нуля? С младенцами?

Министр вздохнула.

– Если бы люди знали, что происходит в приютах, –действительнознали…

– Так ведь люди знали – или подозревали. Им просто было все равно. По большому счету, им и сейчас все равно.

– Я верю, что со временем это может измениться.

– Знаете, когда в наши души проникла гниль? – спросила мисс Рим. – После войны. Гетеборгский договор. Мы подписали пакт с дьяволом – вооружились наработками из лагерей без малейших колебаний.

Министр отпустила цепочку, и та несколько секунд качалась взад-вперед.

– Доктор Роуч уже создал кролика, – возразила она. – Переход к созданию людей был вопросом времени.

– Бедные невинные души, – покачала головой мисс Рим. – Я буду молиться за них и за вас, дорогая.

Министр заколебалась, взглянула на моего брата:

– Надеюсь, Уильям, ты когда-нибудь сможешь меня простить?..

Он сердито посмотрел на нее, потом нацарапал что-то в своем блокноте, и когда я увидел, что он пишет, мне захотелось выхватить и разорвать на кусочки этот листок, но было поздно.

Я НЕ Уильям.

На лице министра отразилось замешательство.

– Не Уильям? Тогда кто же ты?

И тут все хлынуло из меня наружу – все, что я видел. Все, что я знал. Отвращение, промелькнувшее во взгляде мистера Флетчера, когда я вернулся за брошюрой. Миссис Флетчер, оттирающая от дивана все следы нашего пребывания. Девочка – Нэнси – в окне и ее предупреждение. Мой страх, о котором я молчал, пока не узнал, кого из нас выбрали Флетчеры… Лидделлы.

– И почему ты все-таки рассказал братьям, когда стало известно, что они выбрали Уильяма? – спросила министр.

– Он пытался защитить меня, – сказал Уильям – настоящий Уильям. – Что в этом плохого? Мы все это обсуждали на уроке этики – должен ли ехать именно я.

Я вспомнил, как мы втроем сидели за столом в библиотеке. Сначала мои братья и слышать не хотели о девочке. Уильям побледнел и твердил, что ее не существует, что я просто увидел тень на стекле, вспомнил обрывок сна – или вовсе ее выдумал.Ты пытаешься меня запугать! Я откажусь ехать, ты поедешь вместо меня, и железная дорога, телевизор и газировка достанутся тебе!Тогда Лоуренс заявил, что ему не страшно – он надеется, что она существует и такая же красивая, как и во сне.

– Лоуренс хотел поехать, – объяснил я министру. – И, как сказал Уильям, мы все обсудили с точки зрения этики. Я задал им вопрос: если есть хоть малейший шанс, что эта девочка из кошмаров Уильяма настоящая, справедливо ли отправлять его к ней? Особенно когда решение очевидно?

– Решение? – переспросила мисс Рим.

– Лоуренс хотел поехать, – повторил я. – Я предложил ему переодеться в одежду Уильяма и занять его место.

Министр ахнула, я заплакал, а Уильям пнул ножку дивана.

– Ты подозревал, что с Флетчерами что-то неладно, – сказала министр, – но все равно уговорил Лоуренса поехать?

– С Лидделлами, – поправила мисс Рим.

Министр не слушала ее. Она не сводила с меня взгляда своих голубых глаз, и я не мог избавиться от чувства, что подвел ее.

– Да, – тихо ответил я.

– Зачем ты это сделал? Если ты понимал, что это может быть опасно?

– Я не знаю.

Я не сказал: потому что я люблю Уильяма больше, всегда любил Уильяма больше, несмотря на его склонность к жестокости. Но оба моих брата это знали.

Лоуренс торопливо написал что-то в блокноте, бросил его министру и выбежал из комнаты.Все из-за Винсента. Это его вина.

– Он все еще твой брат. – Мисс Рим устремилась за ним. – Постой же, Уильям, то есть Лоуренс! Вернись и дай ему извиниться!

Но его уже не было.

Из меня лились слезы, и тогда министр раскрыла объятия, и я прижался к ее груди, плача о том, чего не мог исправить. О том чудовище, которым я был.

Мы долго сидели так, Уильям рисовал в блокноте узоры, линии, расходившиеся во все стороны из слов Лоуренса. Министр укачивала меня, как ребенка. Я чувствовал щекой ее брошь, а позже, посмотревшись в зеркало, увидел фигуру богини Ночи – она была впечатана в мою кожу, как будто ее там вырезали.

Нэнси

– Я ведь не ваше чудо, – сказала Нэнси. – Я ваша копия.

* * *

– Ты появилась у нас, потому что мы тебя любим, – отозвалась мать.

– Я не появлялась у вас. Вы подкупили сотрудника лаборатории, чтобы он создал меня. Что вы использовали? Расческу Нэнси? Те фрагменты, которые от нее остались?

–Что?– пролепетала мать.

– Мы не могли потерять тебя, солнышко, – сказал отец. – Не тогда, когда появилась возможность тебя вернуть.

–Ее, а не меня, – отрезала Нэнси. – Что вы использовали?

– Мы не считаем тебя копией. – Он обнял ее за плечи. – Ты наша Нэнси. Та же самая девочка. До последней клетки.

– Не прикасайся ко мне.

– Пожалуйста, – взмолилась мать, начиная всхлипывать. – Пожалуйста.

– Скажите мне, что вы использовали. Из чего я сделана.

Отец посмотрел на мать, которая поколебалась, потом кивнула.

– Мы отдали им ее молочные зубы, – сказал он.

Нэнси встала с дивана в пленочном чехле:

– Я пойду прогуляюсь.

– Одна? – спросил отец.

– Да.

– Но там льет как из ведра, – возразила мать.

– Знаю.

– Нет, спасибо.

– Ты надолго?

– Когда вернусь, тогда и вернусь.

Нэнси захлопнула за собой дверь и зашагала по дорожке к воротам. Она чувствовала, как кровь пульсирует в теле, а мышцы поют при каждом шаге. За изгородью, в тупике, стояли другие невысокие дома: коричневый и красный кирпич, штукатурка с каменной крошкой, тюль, линии кустарников – и какими они были красивыми. Какими красивыми были блестящие водостоки. Опавшие листья цвета дубленой кожи. Забытые футбольные мячи, трещины на тротуаре, далекие линии электропередач, крупные капли дождя, барабанившие по зонту Нэнси, уличные фонари, которые в сумерках превратятся в маяки. Из окна за ней наблюдал мужчина, но его лицо осталось каменным, даже когда она помахала ему. Из дома напротив вышла женщина, чтобы поставить на порог пустые молочные бутылки, а потом, заметив Нэнси, поспешила обратно. На одну из дорожек у дома въехала машина, из нее выбралась девочка чуть младше Нэнси и уже хотела поздороваться, как вмешалась ее мать:

– Кэти, о чем мы с тобой говорили?

Но девочка подбежала к Нэнси:

– Тебе нравится играть в классики?

– Я… я не знаю, – ответила Нэнси.

– У тебя красивые волосы.

– Спасибо.

Девочка втиснулась под зонт и потрогала кончики ее убранных в хвостик волос.

– Я королева классиков. Я научу тебя, если хочешь.

– Кэти, – позвала мать девочки, – ты простудишься.

– Приходи на выходных.

– Хорошо, – сказала Нэнси.

Она шла дальше, люди в проезжавших мимо машинах смотрели на нее, колеса разбрызгивали воду, и та принимала фантастические формы: то веер из страусиных перьев, то плавники выпрыгивающих из луж рыб. Нэнси махала каждой машине, некоторые водители махали в ответ, и вот она уже бежит по улице, держа зонт на плече и черпая им воздух. Может, она не вернется домой до глубокой ночи. Поищет рощу, чтобы там побродить, или речку, чтобы искупаться. Может, еще раз поймает попутку – на этот раз до Редхэмптона, где погуляет по деревне в натуральную величину. Будет идти по железнодорожным путям и стучать в двери незнакомцев.

Ничто не причинит ей вреда. Она сделана из зубов, и она разгрызет весь мир.

Винсент

Когда Лоуренсу исполнилось четырнадцать, он сбежал. Полицейские, по их словам, искали его несколько недель, но не нашли ни следа. Мы должны принять, что такова воля Божья, сказала мисс Рим, и, возможно, у Него есть особый замысел для Лоуренса, который откроется в свое время. И мы ждали. Год, другой.

Потом министр – Сильвия – рассказала, что он связался с дурной компанией в Лондоне, живет на улицах и промышляет грабежами, чтобы покупать героин. Я сказал, что это абсурд и не может быть правдой: он терпеть не может иглы. Она ответила, что ей очень жаль.

На протяжении многих лет я неоднократно приезжал в город и пытался найти его под мостами и в парках, в переулках и в подворотнях, всматриваясь в лица отверженных в поисках своего отражения – но он исчез. Растворился в воздухе. Пропал.

Я твердил себе, что в конце концов он смог переломить судьбу. Что он стал волонтером в Королевском обществе защиты животных, а потом выучился на ветеринара. Открыл практику где-то в глуши и может вылечить любое животное без единого слова, вправляя переломы, зашивая раны и вырезая опухоли своими добрыми руками. У него красивая жена и полный дом собак, повторял я себе.

Все эти вещи – брак, полноценное образование, приличная работа – к тому времени уже становились для нас доступными. Если копия получала официальное свидетельство о рождении, в теории для нее открывались все двери, даже если на практике графыОтец: неизвестениМать: неизвестнавыдавали ее происхождение. Нэнси устроилась в модный бутик, а я сумел выучиться на библиотекаря. В каждой комнате нашей квартиры я поставил стеллажи для книг, в том числе вокруг пианино Нэнси в гостиной, – она шутила, что такими темпами нам придется спать в кладовке.

– Может, он все-таки выкарабкался, – сказал я ей.

– Кто знает, – отозвалась она.

Но Уильям, который в тот день был у нас в гостях, ткнул меня в бок:

– Спорим, он занимается всяким непотребством ради денег? – Он изобразил, как держит нечто в кулаке и сосет.

– Кто знает, – повторил я.

– Ты-то знаешь.

Время от времени он появлялся у нас без предупреждения, приходя только затем, чтобы сказать какую-нибудь гадость.

– Не боишься, что Винсент на тебя набросится? – спросил он однажды Нэнси. – Знаешь, как говорят? Кровь берет свое.

– Он не его отец, – ответила она.

Я прилагал все усилия, чтобы не напоминать Пауэлла, – очки, гладко выбритое лицо, никаких пышных кудрей, – а Нэнси, в свою очередь, осветляла волосы и носила короткую стрижку. Нас ни разу не узнали, несмотря на фотографии, которые появлялись в газетах и на телевидении, и мы были благодарны за это.

– Но он в точности такой же, – усмехнулся Уильям. – До последней клетки.

Потом он ушел, и Нэнси, как обычно, сказала: наверное, нам больше не стоит с ним видеться, и я, как обычно, сказал: наверное.

Но я ждал его визитов. Я тосковал по прошлому. Мне снился “Капитан Скотт” – потертый паркет, блеск зеркального шара, синие бархатные шторы, пыльные и полуистлевшие. Деревянные крылья грифона, отполированные сотнями рук. Мне снился и Лоуренс: он тщетно пытался заговорить со мной, обвинить меня, и его рот зиял безмолвной подземной рекой, уносившей меня к морю. Да, в глубине души я знал, что Лидделлы причинят ему боль, и да, я мог бы отпустить Уильяма – но тогда я бы его потерял. Доказывает ли это, что я способен на великое зло? Или на великую жертву, на великую любовь?

Нэнси говорила, что ей снится ее улица. Она бежит по Белгрейв-клоуз, воздуха не хватает, гравий цепляется за подошвы. Подъездная дорожка трескается, дом, отделанный декоративной штукатуркой, превращается в каменистый пляж, который захлестывает сильный прилив, все вокруг твердое, ужасно твердое, и мой отец медленно едет мимо на ржавой машине, а в багажнике что-то глухо стучит.

Что касается наших матерей, я слышал, что они брались за любую работу, какую только могли найти: уборщицы, официантки, водители такси. Однажды в кинотеатре мне показалось, что я вижу Ночную маму – настоящую Ночную маму. Она купила билет и пачку жевательных конфет и направилась в зал, а я последовал за ней и сел сзади. Я смотрел, как она снимает зимнее пальто и протирает очки. Перед тем как погас свет, я тронул ее за плечо, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Это я, – сказал я. – Винсент.

Но она

* * *

Я решился поехать в Маргейт, только когда услышал о выставке. Мы с Нэнси сели в поезд, который повез нас мимо залитых солнечным светом полей жнивья, мимо рядов сухих стеблей, убегающих за горизонт. Мы остановились в старом городе, в минуте ходьбы от музея, где вся улица была увешана афишами выставки.

– Готов? – спросила Нэнси, зашнуровывая ботинки.

– Можно не сразу туда, – сказал я.

Она бросила на меня свой фирменный взгляд, но взяла под руку, и мы пошли в другом направлении.

Сначала мы отправились в “Страну Грез”, где пахло карамелью и прогорклым маслом, а деревянные горки содрогались под оглушительные вопли пассажиров. Нэнси подцепила крюком резиновую уточку и выиграла плюшевого медведя с кривой пастью, а я попробовал свои силы с молотом, который едва мог удержать в руках. Это был последний день сезона, и аттракционы уже закрывались. Мы покатались на автодроме, так плохо справляясь с рулем, что машины нас вообще не слушались, и с визгом проехались на горках. На окраине парка мы нашли старые клетки, где когда-то держали львов. Они оказались очень тесными, животным там было не развернуться. Но где же “Куин Мэри” с дымящими трубами? Где карусель с большим белым лебедем? Где Волшебный сад с электрическими подснежниками и стеклянными апельсинами на деревьях? Где попугаи на велосипедах? Бродячие динозавры?

Женщина, стоявшая в очереди за хот-догами, подслушала наш разговор.

– Их уже много лет как убрали, – пояснила она.

Она была с мальчиком, видимо внуком, который тянул ее за рукав и повторял, что ужасно хочет есть.

Продавец хот-догов тоже нас услышал.

– Лучше держаться от них подальше, – сказал он женщине. – Это те, кто остался от “Проекта Сикомор”. Весь сезон здесь толкутся, ищут то, чего нет.

– А, – пробормотала женщина.

Она неловко улыбнулась нам, крепко сжала ладонь внука и спросила, будет ли он кетчуп.

Прежде чем уйти, мы остановились у стеклянного ящика, внутри которого сидела фигура в тюрбане – предсказатель Золтар с приклеенной бородой и хрустальным шаром из плафона от лампы. Мы знали, что он ненастоящий, но все равно оба вздрогнули, когда он пошевелился и заговорил, прося денег и обещая предсказать нашу судьбу. Я бросил монету, и он провозгласил:

– Золтар, великий цыган, сейчас поделится с тобой древней мудростью на счастье.

Вскоре из прорези появилась карточка, я оторвал ее и прочитал предсказание, набранное расплывшимся шрифтом:Раскрой конверт жизни, и мечты твои сбудутся, тебе хватит смелости воплотить их, так что не страшись грядущего. Любовь вокруг сильна, и кто-то особенный рядом.Потом выползла еще одна карточка, и еще – кажется, в невидимом механизме что-то заклинило. Мы продолжали отрывать карточки и читать:Ты прирожденный счастливчик, и удача всюду следует за тобой,и:Остерегайся лживых масок – иные люди носят их, чтобы стать привлекательней, и:Дорога к счастью прямо перед тобой,пока не перестали успевать за предсказаниями, водоворотом ложащимися к нашим ногам. Нэнси веселилась, но я оттащил ее в сторону, боясь, что нам попадет.

В Ракушечном гроте я купил ей фигурку из ракушек в складчатой юбке из морских гребешков, в капоре из сердцевидки и с нарисованными на лице из каури черными точками глаз. Продавщица посоветовала нам попробовать один трюк: если прошептать свой секрет в стену под куполом, он будет слышен по всему Извилистому проходу. Говорить можно что угодно, заверила нас она, все равно сезон кончился и здесь никого нет, кроме призраков.

– Она же пошутила? – прошептала Нэнси, когда мы направились к лестнице.

– Просто байка для туристов, – сказал я.

Мы двинулись вниз, воздух стал холоднее, и вот мы оказались под землей, одни в глухом полумраке.

– Все в порядке? – спросил я Нэнси, зная, что она не любит замкнутые пространства.

– Я же сказала, что пойду с тобой. – Она взяла меня за руку.

Стены сплошь покрывали морские гребешки и сердцевидки, морские улитки, мидии и устрицы – четыре с половиной миллиона раковин, вмурованных в известковые туннели. У меня перехватило дыхание, когда что-то прошмыгнуло мимо моей ноги, но это была всего лишь полосатая кошка, почти незаметная на фоне пестрой мозаики. Раковины были все в пыли – слишком хрупкие, чтобы их можно было почистить, – и с годами выцвели, став белыми, как зубы, и серыми, как кости. Нам очень хотелось к ним прикоснуться, но мы удержались, потому что это было запрещено, хотя посетители все равно их трогали: кое-где стены блестели. Мы водили пальцами по воздуху, повторяя узоры, которые смутно угадывали в темноте: матка, якорь, дерево, змея, заходящее солнце, скелет. Возможно, грот действительно символизировал путешествие души через рождение, жизнь и смерть к новой жизни среди звезд, как утверждалось в “Книге знаний”.

– Ты его таким себе представлял? – спросила Нэнси, и я сказал, что нет, но все равно это было красиво.

Кое-где в известковом растворе остались следы от выпавших раковин, похожие на окаменелости. Мы стояли под куполом и смотрели на светящийся диск неба высоко над головой, и каждый дюйм изогнутого свода был украшен белыми и серыми кольцами. Нэнси осталась на месте, а я пошел дальше по Извилистому проходу, и когда она прошептала что-то в стену, я услышал ее призрачный голос, который передавали раковины, заполняющие пространство между нами, словно множество ртов.Ты не виноват. Не виноват.Голос Нэнси, сказал я себе. Нэнси. Но я задержался там на пару минут, закрыл глаза, прислушался, и в моей голове зазвучал другой голос – детский, но в то же время взрослый, отделенный от меня десятилетиями:Иногда я мечтаю сбежать.

В последнем зале – Алтарной палате – мы увидели богато украшенный постамент и арочную нишу, вырубленную в стене. Для свечей? Для жертвоприношений? Мы полюбовались луной, звездами, заходящим солнцем. Я снова прислушался, но различил только собственное дыхание.

После обеда мы пошли прогуляться по набережной – мимо автоматов с мигающими огоньками и механическими клешнями, которые на несколько секунд вылавливали и тут же роняли призы, мимо павильона, где Т. С. Элиот когда-то смотрел на воду и писал о том, как связывает ничего с ничем[13], – и тут

– Что такое?

– Большой приют, – сказал я, указывая в ту сторону.

Это действительно был он – по крайней мере, это было здание из брошюры. Те же сине-белые навесы, те же окна, из которых открывался вид на широкий залив. На входной двери тот же витраж с изображением рыбы с разинутым ртом и золотистых виноградных лоз. И на мгновение я подумал: там все дети. Все, кто вылечился от Заразы и сел в фургон с легким рюкзаком за спиной. Фрэнк Харрис, нарисовавший для меня дельфинарий, которого тоже давным-давно нет, и братья Картер – или, может, братья Коннор, – нацарапавшие свои инициалы на плинтусе… и Джейн с ее длинной косой и сверкающим на шее искусственным жемчугом.

Но дом выглядел заброшенным, стекла треснули, навесы были грязными и рваными. Витражная рыба задыхалась. Ярко-зеленая птица села на подоконник и оглядела меня блестящим черным глазом, прежде чем упорхнуть. Попугай? Откуда-то улетел и одичал. Мне показалось, что я вижу тени в заливе, движущиеся под водой облака пепла. Ветряные турбины вдалеке махали своими белыми крыльями.

– Нам пора в музей, – сказала Нэнси.

Да, у нас оставалось мало времени. Мы вернулись в старый город и нашли нужное место – несколько тесных зальчиков в здании бывшего полицейского участка. Волонтер за стойкой спросил, имеем ли мы какое-либо личное отношение к теме выставки.

– Да? Нет? Предпочитаете не отвечать? – Он занес ручку над бланком. – Это только для статистических целей, – добавил он, когда мы переглянулись.

– Нет, – ответили мы хором.

Мы знали, что он нам не поверил.

Сначала мы осмотрели маленькую курортную коллекцию: фотографии конкурса “Мисс Маргейт”, на которых женщины в купальниках и на каблуках выстроились в ряд; Панч и Джуди, застывшие куклы без кукловодов, смотрящие на нас из своего фургончика; косой и кривоногий фанерный ослик; спасательный круг. Мы высунули головы в отверстия стенда с изображением безликой парочки на пляже, и волонтер нас сфотографировал. В серванте стояли чашки с подписьюСувенир из Маргейта, тарелки, расписанные прибрежными видами, и изящные фарфоровые туфельки с хрупкими цветами.

– Правда, красивые? – сказала Нэнси, и я кивнул, но мы пришли не за этим.

Наконец мы добрались до камер.

– Можете войти, – улыбнулся волонтер и открыл первую дверь. – Мы вас не запрем.

Помещение было крошечным, и мы с Нэнси, стоя плечом к плечу, спиной к дверной решетке, стали читать таблички на кирпичной стене.

Приюты “Сикомор” были основаны после Второй мировой войны для размещения копий, выращенных в рамках “Проекта Сикомор” сэра Аластера Роуча. Эти индивиды, задействованные в испытаниях препаратов для детей, первоначально создавались из генетического материала абортированных и мертворожденных младенцев, но более поздние поколения произошли от преступников. В связи с этим за ними строго следили на предмет выявления ранних признаков нежелательного поведения, особенно когда выяснилось, что копии могут наследовать “генетические воспоминания” о преступлениях доноров, чаще всего в форме снов. Чтобы предотвратить совершение аналогичных преступлений, все сны записывались, как и все проявления насилия, нечестности или жестокости.

Я вспомнил, как Утренняя мама трогала каждого из нас за плечо, чтобы разбудить, с “Книгой снов” на коленях. Синие бархатные шторы, все в пыли.

Расположенные на окраинах маленьких городов и деревень по всей Британии, приюты “Сикомор” изолировали поздние поколения копий от обычных людей: в то время считалось, что эта мера обеспечит безопасность местных жителей. В1971году, ввиду отсутствия явных доказательств успеха Проекта, правительство приостановило создание новых поколений. Однако Роучу разрешили продолжить работу с оставшимися индивидами, включая исследования памяти, наследуемых черт характера и истоков зла.

Самим копиям не раскрывали их происхождение и предназначение, чтобы это знание не сказалось на их развитии, но в1978году слабеющее правительство меньшинства разрешило детям из “Сикомор” ходить по поручениям в близлежащие деревни. Некоторые местные жители, нарушая закон, сообщили детям правду, и в результате этих разоблачений отдельные копии проявили серьезную физическую агрессию. Однако статистический анализ показывает, что в среднем копии совершали гораздо меньше насильственных действий, чем любая обычная популяция.

После закрытия приютов в1979году всплыли факты негуманного обращения с их обитателями. Многие погибли в результате применения экспериментальных препаратов, которые давали им воспитательницы – “матери” – под руководством Роуча. Его этическая позиция, в те годы разделявшаяся большинством, заключалась в том, что этими детьми можно пожертвовать ради общего блага, хотя количество успешных методов лечения, разработанных в результате испытаний, ничтожно мало. В последние годы отдельные ученые заявляют, что Роуч с растущей одержимостью устранял индивидов, считавшихся опасными, и что сменявшие друг друга правительства закрывали глаза на эту “выбраковку”, поскольку получали от него щедрые пожертвования. Самой шокирующей стала новость, что неизвестное число детей из “Сикомор” было уничтожено в газовых фургонах – фургонах, куда они садились добровольно, веря, что их ждет новая счастливая жизнь здесь, в Маргейте.

Картеры или Конноры, которые оставили на плинтусе нацарапанные инициалы.

Фрэнк Харрис, который нарисовал для меня дельфинарий и сказал, что скоро настанет моя очередь.

Джейн.

Обычные люди ничего не знали об этой вопиющей практике. Внимание к проблеме привлекла неустанная работа бывшего министра Сильвии Далтон, десятилетиями боровшейся за права копий, – это решение стоило ей политической карьеры. Теперь, в2019году, копии могут голосовать, владеть собственностью, получать образование и иметь британский паспорт. Они могут вступать в брак, и не только между собой. Они могут претендовать на любую работу, хотя многие работодатели по-прежнему находят повод отказать им в трудоустройстве. К сожалению, несмотря на закрытие приютов и отмену последующей клинической программы, копии по-прежнему сталкиваются с предубеждениями, и может пройти еще много лет, прежде чем общественное мнение изменится. Настоящая выставка призвана ускорить этот процесс, пролив свет на позорный период в новейшей истории нашей страны, вся правда о котором скрывалась от обычных людей. Для тех же, кто с гордостью называет Маргейт своим домом, это еще и попытка стереть позорное клеймо, несправедливо запятнавшее наш прекрасный город.

– Все в порядке? – прошептала Нэнси.

Я кивнул и прочитал крошечную сноску внизу таблички:В возрасте девяноста трех лет сэр Аластер Роуч скончался во сне в своем доме в Буэнос-Айресе, рядом с ним был его щенок фокстерьера по кличке Синтия.

Мы перешли в следующую камеру, где две женщины рассматривали книгу, выставленную в витрине. Я узнал картинку на открытой странице: “Бессмертная история капитана Скотта” из “Книги знаний”.“Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро”, – сказал капитан Л. Э. Г. Отс, участник последней антарктической экспедиции капитана Скотта. И он, и его товарищи знали, что он обрекает себя на верную

– И они ведь думали, что в каких-то устаревших детских энциклопедиях собраны все знания мира, – фыркнула одна из женщин.

– Если в этом долго убеждать… – начала другая.

Первая покачала головой:

– Нет, они просто не блещут умом. Я всегда думала, что это побочный эффект копирования. Нельзя идти поперек природы.

– А Кевин из “Олди” очень приятный.

– Он тележки расставляет, Кэрол. И ему под шестьдесят. – Она постучала себя по виску: – Полудурочные они, все до единого.

– Ивонн! Теперь нельзя так говорить. – Но она хихикнула.

Я заглянул в другую витрину в камере, где тоже стояла книга. Книга, написанная от руки. 27мая1975года. Фиона Кинг: Я в дельфинарии в Маргейте, опускаю руки в воду, и ко мне подплывает Резвач. Я даю ему рыбку, и он говорит: “Спасибо, Фиона, ты очень добрая”. Я спрашиваю, откуда он знает мое имя, и он отвечает: “Мы тебя помним”, но я здесь вроде раньше не бывала. Тимоти Симпсон: Я пытаюсь найти что-то в “Книге знаний”, но страницы выпадают, когда я их касаюсь, и я знаю, что меня накажут, хотя я и не хотел ничего портить.

– Ты только послушай, – сказала Ивонн, читая через мое плечо. – “Эндрю Рейнольдс: Маленькая девочка спрашивает, не хочу ли я поиграть, я соглашаюсь, и она бросает мне мяч. Только это не мяч, а рыбья голова, ее глаза смотрят на меня, а потом она говорит: «Это все ты виноват», и я смотрю на девочку, а у нее нет головы”. – Она передернулась. – Жуть какая.

– Этим он обрек себя на поездку в фургоне, – сказала Кэрол, указывая на табличку над витриной. – Эндрю Рейнольдсу было десять лет, когда он пересказал этот кошмар своей воспитательнице. За последние два месяца страшный сон приснился ему в пятый раз, и это решило его судьбу: воспитательницы заменили экспериментальные препараты на плацебо. Когда он “выздоровел”, его отравили газом в фургоне, пообещав, что этот фургон отвезет его в Маргейт, где он будет жить в Большом приюте с остальными уехавшими детьми и гулять в “Стране Грез” сколько пожелает.

– Ну, а я что тебе говорила? – спросила Ивонн. – Надо быть совсем тупым, чтобы на это купиться.

– Жаль, что они зачем-то приплели сюда Маргейт.

– Ей-богу, я бы с радостью придушила того, кто это придумал, – вздохнула Ивонн. – Цены на недвижимость рухнули. “Страна Грез” уже много лет как загибается. Кто знает, оправимся ли мы когда-нибудь.

Они двинулись дальше.

– Подождем здесь, – прошептала Нэнси. – Пусть они пройдут вперед.

Мы молча читали чьи-то старые сны, и сверху за нами следила камера наблюдения. Нэнси косилась на низкий потолок, на тесные стены, ее дыхание стало поверхностным и частым.

– Тебе нужно выйти? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я сказала, что пойду с тобой, и я иду с тобой.

Мы переходили из одной камеры в другую, рассматривая экспонаты в витринах: выцветшую игру “Лудо”, модель ракеты в чешуйках ржавчины, джемпер ручной вязки с пришитой к вороту биркойЭнн Робинсон. На стенах фотографии: доктор Роуч держит на руках трех одинаковых младенцев, доктор Роуч показывает матери, как делать укол в плечо мальчика. Дети клеят коллажи из крышек от молочных бутылок и опавших листьев. Дети прыгают “звездочками” в саду. Через стену было слышно, как женщины комментируют экспонаты:

– Позор нации, фу-ты ну-ты! Какой пафос!

Женщина-волонтер в последней камере сидела у витрины и читала. Ей было, наверное, под семьдесят, и она подняла голову, когда мы вошли: карие глаза цвета желудя, волнистые седые волосы подколоты черепаховыми гребнями. Я сразу узнал ее и подумал: это точно сон. Я чувствовал, что она смотрит, как я иду к витрине, и шел я не по холодным каменным плитам, а по песку, мокрому песку. Холодное небо нависало надо мной, давя на макушку, и перья морской птицы, заскорузлые от соли, щекотали спину. Передо мной была широкая водная гладь, подернутая пеплом. Я коснулся пальцами поверхности. Стекло. Да, стекло, а под стеклом – еще одна книга, “Книга вины”. Я искал свое имя, потому что знал, что оно должно быть там, но видел только имена других провинившихся детей из другого приюта. 25августа1979года. Лиза Шоу: украла деньги из кошелька Утренней мамы, чтобы купить сигареты.26августа1979года. Сандра Эдвардс: пыталась устроить пожар в собственной комнате.28августа1979года. Памела Холл: подбросила дохлую муху в еду другой девочке.Все плохие поступки записаны, зафиксированы. 1сентября1979года. Элисон Хьюз: укусила Дневную маму.И в самый низ страницы втиснута последняя запись. 4сентября1979года. Джейн Уайт: подговорила мальчика из “Капитана Скотта” перестать принимать лекарства.

Я замер, вспомнив, как Утренняя мама нашла мои спрятанные таблетки. Уильям тогда ляпнул, что это Джейн сказала мне, будто бы от них мы болеем.

Но Уильям знал только потому, что я ему рассказал.

Так что Утренняя мама узнала только из-за меня.

Утренняя мама повторяла ее имя,Джейн, Джейн,припрятывая на будущее.

И вот оно, ее имя и ее преступление, и я понял: это последняя запись про Джейн – та, что отправила ее в Маргейт.

На меня разом обрушились все плохие поступки, которые я совершил. Все те случаи, когда я выгораживал Уильяма, находил для него оправдания. Отрицал, что он наступил Синтии на лапу. Убеждал Карен, что она ему нравится, что на том пикнике в лесу он просто ошибся, его немного занесло. Уговаривал Лоуренса поехать к Лидделлам вместо Уильяма, хотя у меня было тягостное предчувствие на их счет, ужасное предчувствие.

Ты не можешь винить себя, все эти годы твердила Нэнси. Но я знал, что это неправда. Я знал.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и вот Нэнси уже подхватывает меня за правую руку, а волонтер – за левую, повторяя: Винсент, Винсент, она знала мое имя, она узнала меня, хотя я очень старался стать непохожим на своего отца. Присядь, Винсент, говорила она, подводя меня к своему стулу, и это была Ночная мама, настоящая Ночная мама, постаревшая на сорок лет, но все та же. Через коридор, в другой камере, две женщины пронзительно смеялись над чем-то, что показалось им забавным. Дай мне посмотреть на тебя, сказала Ночная мама, и ее пальцы, легкие, как мотыльки, коснулись моего плеча.

– Я нашел страницу, которую ты оставила в коробке с пазлом, – сказал я.

Она покачала головой:

– Я должна была сделать больше. Проявить

– Куда ты пропала?

– Меня посадили в тюрьму. Десять лет.

– Даже после закрытия приютов?

– Суды не спешили восстанавливать справедливость.

– Мне жаль, мне так жаль…

– Я была вашей матерью, – сказала она прерывающимся голосом. – Я должна была уберечь вас. Всех вас.

Она стояла передо мной на коленях, вглядываясь в мое лицо. Я накрыл ее руку своей.

Со стороны входа донеслось: мы закрываемся.

* * *

В старом городе мы нашли кафе – был уже вечер, и я страшно проголодался. Ночная мама – Фрэнсис – сказала, что хочет заплатить. Как только я расправился с бургером, она подозвала официанта, настояла, чтобы я заказал что-нибудь еще, и наблюдала за тем, как я ем. В итоге мы просидели там несколько часов.

После этого мы втроем спустились к воде, где лодки косо сидели на обнажившемся во время отлива берегу, черном, как деготь. В воздухе стоял запах ила и соли – едкий, гнилостный, – и к нему примешивалось зловоние крошечных морских животных, разлагающихся на песке. Позади часовая башня сияла ракушечной белизной в последних лучах заходящего солнца. Пляж был пуст. Ваши отпуска кончились. Вы вернулись в свои дома – вы, обычные люди, те, кто ничего не знал. Не было ни полосатых зонтов, ни осликов, ни зарытых в песок мальчиков – но впереди, на краю набережной, стоял смотровой бинокль. Ночная мама протянула мне монету.

Сначала я видел только синюю муть, которая с равным успехом могла быть и морем, и небом. Я направил бинокль на сувенирные лавки и пиццерии, на бронзовых дельфинов, обвивающих фонари, на залы игровых автоматов, где люди могли попытать удачи. Мимо проплывали силуэты, но я их не различал.

Я повернулся в другую сторону и стал смотреть на водную гладь, уходящую в бесконечность, на набегающие волны, на охряный песок, на расплывающийся мол справа от меня. Чайки кружили в небе и пикировали вниз, что-то всплывало на поверхность воды и опять исчезало. Чуть поодаль, там, где вода становилась глубже, клубились тени, принимая смутно знакомые очертания.

Потом время вышло.

Мы пошли по пляжу на запад, задевая ногами обломки мела, которые море обточило, превратив в причудливые кости. Мы огибали спутанные клубки черных водорослей, похожие на инициалы, на недописанные слова. Фасад “Страны Грез” в осенних сумерках был цвета корицы. Вверху желтые буквы, словно вырезанные из заходящего солнца, складывались в словоТАНЦЫ. Мы говорили о прошлом, будто все еще могли его изменить. Мы готовы были идти так до самого утра. А позади море стирало наши следы, выплескивало на берег свои тайны и снова уносило прочь.

Примечание об источниках

“Книга знаний” основана на одноименном издании 1954 года под редакцией Гордона Стоуэлла, выпущенном “Уэверли Бук Компани Лимитед”.

Некоторые материалы в маргейтской брошюре заимствованы из рекламного буклета “Маргейт” 1974 года, опубликованного Комитетом по развлечениям, общественному питанию и рекламе муниципалитета Маргейта.

Газетная статья, которую находит Нэнси, вдохновлена статьей Джеффри Уайтли “Пожизненные приговоры для Брэйди и Хиндли”, опубликованной в “Гардиан” 7 мая 1966 года.

Примечания

Истина без страха (фр.).

Популярная игра-лотерея, где участникам предлагалось угадать по фотографии с футболистами, где должен находиться мяч, предварительно удаленный со снимка. Тот, кто отметил положение мяча правильно, получал шанс выиграть крупную сумму денег. –Здесь и далее примеч. перев.

Популярное в 1940-е годы представление, в ходе которого зрителям демонстрировали живую женщину, якобы лишившуюся головы в результате несчастного случая. На возвышении восседало безголовое тело с трубками, торчащими из шеи и подключенными к резервуарам с воздухом и жидкой пищей. Это тело двигалось и могло выполнять обращенные к нему команды. Эффект отсутствия головы создавался благодаря системе зеркал.

Здесь и далее цит. по переводу В. А. Островского с небольшими изменениями.

“Нога перед калиткой” – ситуация в крикете, которая служит поводом вывести игрока из игры. По всей видимости, доктор Роуч запустил мяч, который мог бы попасть в калитку, но ударился о ногу мальчика-бэтсмена, стоявшего перед ней.

Здесь и далее цит. по переводу С. Хоружего.

Грезы (фр.).

В 1978 и 1979 годах в британскую полицию поступали письма и аудиозаписи от неизвестного, который выдавал себя за серийного маньяка, известного под именем Йоркширский Потрошитель. Эти письма сбили полицию со следа, из-за чего настоящему преступнику удалось скрываться еще три года, а шутник был вычислен и впоследствии осужден.

Комедийное скетч-шоу семидесятых-восьмидесятых годов, в котором главные роли исполняли Ронни Баркер и Ронни Корбетт.

Возлюбленная и эдельвейс – особая награда для охотника (нем.).

Мф 8:2.

Лк 7:38.

“На Маргейтских песках // Свяжу ничего // С ничем в пустоте” – цитата из “Бесплодной земли” в переводе Я. Пробштейна.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге