Каждый в своей темнице

Глава I

Дмитрий Карякин

Каждый в своей темнице

Даядхвам: Я слышал однажды,

Как в замке повернулся ключ, лишь однажды,

Мы думаем лишь о ключе, каждый в своей темнице

Думает лишь о ключе, смиряясь с тюрьмой

Только в полночь, и шепот эфира

На миг возрождает поверженного Кориолана

Т.С. Элиот «Бесплодная земля»

Аггеев всегда вынимал из двери ключ, чтобы соседям не пришлось ломать дверь, если он умрёт и начнёт смердеть на весь подъезд. Так хотя бы квартирная хозяйка могла бы открыть своим ключом снаружи. Но утром вторника эта предосторожность была лишней, потому что дверь осталась на месте, а вот внешнюю стену спальни срезало очередным падающим домом. Позже, когда Аггеев хотел показать свою невозмутимость, он любил приврать, что проснулся от холода, потому что одеяло утянуло в дыру на месте стены.

Но на самом деле разбудил его рёв разрываемого бетона, вопли лопающейся арматуры, звон стекла и мгновение тишины, которая должна была вот-вот смениться криком и стонами. В это мгновение Аггеев и проснулся. В ту долю секунды, что он садился на кровати, буквально в тот миг, что он открывал глаза, адреналин уже выбросился в кровь, поэтому Аггеев сразу был готов бить или бежать.

Позже он будет рассказывать, что оказался у двери одним тигриным прыжком. На деле же он потратил несколько секунд на то, чтобы выпутаться из одеяла, которое никуда не делось. Потом он рванул в прихожую, ударился мизинцем правой ноги о косяк, подвывая от боли добрался до двери, наступил левой ногой на крупные бетонные крошки, нащупал на тумбочке связку ключей, со второго раза смог вставить нужный, распахнул дверь и оказался на лестнице. И вот только сейчас он наконец почувствовал холод, и вот только сейчас он впервые после пробуждения вдохнул и закашлялся от цементной пыли, заполнившей лестничный колодец.

Соседи с нижних этажей уже собрались во дворе у тополя, кора которого была изрезана до того уровня, до которого мог бы дотянуться ученик седьмого класса, вставший на цыпочки. Аггеев жил всего лишь на четвёртом этаже, поэтому собравшуюся группу запылённых, кашляющих, местами измазанных кровью людей назвать толпой можно было только в полицейском отчёте, написанном ради получения премии за сохранение общественного и гражданского порядка на вверенной территории. Но выше живущие соседи Аггеева пополняли эту группу, они появлялись, толкаясь плечами, из распахнутой двери подъезда, доводчик которой сломался ещё после выхода, а вернее артиллерийского вылета Николая Матвеевича со второго.

Сейчас он, предусмотрительно тепло одетый в тёмно-синюю пижаму с золотистыми лампасами, делавшую его похожим на штаб-офицера двухспальных войск, обходил соседей, вкрадчиво выясняя, что случилось. Все, и уж тем более Николай Матвеевич, на самом деле в первую секунду поняли, что случилось, но никто не хотел говорить об этом. Чаще всего, те, к кому Николай Матвеевич обращался, пожимали плечами, разнообразя этим движением дрожь, которая била их от сочетания холода, страха и адреналина. Иногда кто-то говорил “инцидент”, “происшествие”, “деформация”.

— Нарушение целостности! Вы что, Николай Матвеевич, не видите, что ли? Нарушение целостности! — крикнула ему в лицо недавно переехавшая, имени которой никто не знал.

— А что это вы, милая моя, в пледике? Какие-то, может, ещё вещички с собой прихватили при аварийной эвакуации? — как будто себе под нос, но так, чтобы всем было слышно, спросил Николай Матвеевич.

Получив хоть какой-то материал, он угомонился и сел на ещё свободную диагональную жёрдочку карусели, подняв босые ноги над покрытым инеем песком. На сон в носках не хватило даже его предусмотрительности.

Когда жители последнего, девятого этажа вышли из дома, звуки из холма бетонных обломков, с той стороны, на которую выходили окна спальни Аггеева, уже стихли. С проспекта слышалась нарастающая громкость перелива сирен. “Пять тридцать одна” — заметил Аггеев, скосившись на фитнес-браслет, но не доставая левую руку из тёплой подмышки.

Три оранжевых автобуса въехали во двор. Разговор в толпе стих одновременно с сиренами. Аггеев знал, что это все эвакуационные машины, какие есть в городе. Обычно их приезжало меньше, а в лучшем или худшем случае их не требовалось совсем. Фургоны-теловозы приедут позже и уж точно без сирен.

«Двадцать минут на сборы. Постарайтесь, пожалуйста, не опаздывать», — женский голос из громкоговорителя прозвучал неожиданно тепло и сочувственно. Аггеев одобрительно покачал головой, занимая место в очереди. Тонированные стёкла автобусов не давали увидеть сидящих внутри, но одним своим видом настраивали на соблюдение общественного и гражданского порядка.

Тому, кто живёт один, двадцать минут на сборы даже слишком много, достаточно пятнадцати. Десяти, если каждый месяц он ездит в командировки. И ещё немного, чтобы тепло одеться, зашнуровать тяжёлые ботинки и переложить всю разбросанную по стульям одежду в закрывающиеся на ключ ящики комода, который был нужен как раз на этот случай.

Через семнадцать минут Аггеев уже сидел в тёплом автобусе и получал животное удовольствие от мелких шипов, сменивших онемение в пальцах ног. Он снял шапку, протёр рукавом запотевшее стекло, прижал к окну скобки ладоней, чтобы свет в салоне не мешал видеть в утренних сумерках, и поместил лицо в этот интервал. По куче обломков уже ходили люди в тёмно-серой форме, которая с рассветом не поменяет цвет.

— Чё там, Вить? Убирают уже? — дублёный бок Светланы Петровны потеснил Аггеева.

— Да вроде нет, размечают только. Сейчас поставят маяки, пригонят дегрейдеры и к вечеру растащат.

— Дегрейдеры? Это с когтями такими? Хваталки?

— Ага, они.

— Так и говорил бы по-нормальному. Чё ты как сверху? — Светлана Петровна понизила голос.

— Да на работе привык. Легче правильно называть, чем переучиваться.

— А, да, ты же это самое. Может ты тогда знаешь — чё они всё падают, падают, никак не нападаются? Ни себе жизни не дают, ни нам.

— Нападаются? Да они не нападают вроде, — последние слова Аггеев прошептал в стекло.

— Нападает? Кто у вас нападает, молодой человек? — Николай Матвеевич сунул в проём между передними сиденьями своё лицо, похожее на начавший терять воздух и пошедший от этого морщинами воздушный шарик.

— Да никто, Коль. Никто ни на кого не нападет. Витя мне про работу

Шарик ещё подсдулся и втянулся обратно. Светлана Петровна посмотрела на Аггеева, слегка помотала головой, вздохнула и стала молча смотреть вперёд.

— Ну поехали уже, что ли? — молчания хватило ненадолго.

И они поехали.

Дорогу до лагеря Аггеев провёл с закрытыми глазами, он старался поймать хотя бы несколько минут того мягкого утреннего сна, из которого его выдернуло обрушение. Но засунутая между виском и окном, сложенная пополам шапка, не всегда спасала и он просыпался от удара о стекло, смотрел на дома, голые деревья, пустые тротуары с жёлто-зелёными бордюрами, проговаривал про себя название улицы и проваливался обратно. Он всё хотел вернуться в тот самый сон, который видел раньше, до того, как всё случилось, но срывался на мысли о том, что именно случилось и запрещал себе думать об этом. Вторым слоем сознания он понимал, что если начнёт думать, то не сможет заснуть, а работу сегодня никто не отменял.

Так, повиснув между сном и явью, он въехал в палаточный лагерь. Здесь жили те, кому не повезло лишиться дома, но повезло при этом уцелеть.

Окончательно рассвело. От холма ближней свалки с разрывающими воздух криками отделилась и взлетела стая чаек. С той высоты, на которую они поднялись, лагерь выглядел как круг, разбитый на три разноцветных сектора, каждый из которых рассыпался на отдельные прямоугольники палаток. Из самолёта можно было бы заметить, что к лагерю ведут дороги не только от большого города, но и от маленьких посёлков, каждый из которых был отделён полосами лесопосадок. Только с самолёта можно было бы увидеть на полях и среди сломанных как спички деревьев несколько неправильной формы пятен цементного и кирпичного цветов, но самолёты здесь не летали.

Пользуясь подсказками приложения, которое он скачал, использовав гигантский QR-код на воротах лагеря, Аггеев нашёл нужную палатку василькового цвета, а в ней свободный отсек с кроватью, рабочим столом, креслом и шкафом. Несмотря на относительную чистоту, воздух в палатке пах углём, прелыми носками, высохшим потом и, почему-то, сосновыми опилками.

Аггеев уже начал думать, переживать и пережёвывать случившееся и поэтому понимал, что больше не сможет заснуть. Распаковав новое полотенце того же государственного василькового оттенка, он сходил в душ и позавтракал в кухонной зоне пережжённым кофе, который не могли спасти даже сливки, и бутербродами с полутвёрдым, полумягким, полувосковым сыром. После этого он сменил свитер на привезённый из разрушенного дома, прошёл по дорожке, мокрой от уже начавшего таять инея, и снова оказался в автобусе, но уже обычном, когда-то белом, а теперь цвета осенней грязи.

В офисе он, ожидаемо, оказался первым. Аггеев и в обычные дни любил приходить пораньше, открывать окна, даже если зима и, наоборот, включать свет, когда зима закончилась и было достаточно света из окон. Всё это он сделал и сейчас.

«Привет. Упал дом, снесло стену. Я в порядке», — написал он в мессенджере маме и переслал это сообщение отцу. Они жили вместе в двухкомнатной квартире, но умело не замечали друг друга по несколько дней. Аггеев не мог находиться в этом парадоксально душном вакууме больше нескольких часов. Он не стал писать родителям раньше, чтобы не разбудить, но теперь уже надо было это сделать, пока они не прочитали новости.

Вторая галочка на сообщении маме появилась почти сразу. «Хорошо. Пиши, если что надо, вечером позвоню». На секунду Аггееву показалось, что это «Хорошо» в начале значило даже не «Хорошо, что с тобой всё в порядке» или «Я тебя поняла», а «Хорошо, что у тебя наконец появился повод написать». Аггеев, конечно, любил своих родителей, но постоянно откладывал общение с ними, говоря себе, что позвонит попозже, а потом ещё попозже, пока наконец не становилось неприлично поздно и звонок переносился на следующий день. На следующий день всё повторялось снова.

Сообщение отцу, как знал Аггеев, может висеть непрочитанным хоть до завтра, оно же наверняка полностью поместилось в уведомление. Да и отцу просто было достаточно послать хоть точку. Если сын пишет, понятно, что он жив и, насколько это возможно, в порядке. Отца в стратегии общения Аггеева устраивало, как казалось, вообще всё.

— Привет-привет! — Миша открыл дверь в комнату локтем, а захлопнул ногой. Он старался не касаться поверхностей, которые могли трогать другие люди и каждые полчаса выходил в туалет мыть руки своим куском детского мыла. Руки его от этого были всё время красными и покрылись белыми трещинами. Пахло от Миши ничем, в компаниях его сторонились.

— Угу. — Аггеев не отрывался от проекта, открытого на мониторе, заслонившем его от комнаты.

На полдороге к своему столу Миша замер и демонстративно с шумом принюхался.

— Ты в лагере, что ли?

— Допустим.

— С чего вдруг?

— Угадай с трёх раз, — Аггеев с подавленным внутренним стоном вынырнул из экрана. — У меня у дома стена рухнула.

— Сама, что ли? — Миша с утра понимал туговато.

Аггеев сначала посмотрел на Мишу так, будто тот попросил у него совет по таблице умножения, а потом, с особым значением, на маленькую стеклянную полусферу в углу на потолке. Все почти были уверены, что микрофона в камере наблюдения нет и дальше охранников в подвале запись не уходит, но уверены были именно что почти.

— А. Лан. Потом расскажешь. Устроился хоть норм?

— Норм. На месяц меня хватит, а там, может, что придумаю.

— К родителям не хочешь потом?

Таблица умножения во взгляде Аггеева сменилась таблицей сложения.

— Сегодня не твой день вопросов. Иди уже кофе возьми.

Когда дверь за Мишей закрылась, Аггеев попробовал вернуться в проект, но понял, что сейчас придёт ещё Олег, Лена, а потом Миша расскажет кому-то у кофемашины, одна половина которой вечно недоливает, а вторая переливает воду. Потом узнают все и начнут ходить расспрашивать про лагерь. Никакой работы до обеда уже точно не будет, но и ладно, и полчаса продуктивности для первой половины дня тоже нормально. Он открыл очередной шестидесятистраничный приказ, с которым надо было ознакомиться, но уже на третьей странице начал листать городской канал новостей в телефоне.

Фотографию своего дома он увидел в первом же сообщении. Текст дальше заголовка можно было не читать, как он делал почти со всеми новостями. Понятно, что будет «дефект» или «нарушение целостности», понятно, что «жертв нет», а «работы ведутся». Из других новостей про

Рабочий день ехал в гору, приближался к обеду. Всё случилось так, как и предвидел Аггеев. Первым пришёл Олег, сочувственно покивал, спросил, как дела с редуктором, дедлайн по расчёту которого не сдвинулся от падения дома, погрузился в свой проект, писал письма, выходил звонить в коридор. Пришла Лена, ей, как показалось Аггееву, интереснее было устройство лагеря, в котором Аггеев сам ещё не разобрался, чем сам Аггеев и его хоть и не смертельная, но всё-таки немножко трагедия. Приходили ещё коллеги из соседних отделов, некоторых из которых Аггеев вроде знал в лицо, но они оставались для него безымянными. Новость про разрушение аггеевского дома разошлась по всему офису, затухая, как круги от камня, брошенного в очень вязкое машинное масло.

Аггеев привык к этому. Всё происходившее в городе обычно оставалось за порогом офиса. Здесь они занимались полезным делом. Аггев видел спроектированные им механизмы на машинах, которые разбирали завалы и восстанавливали повреждённые дома. Он знал, что любая его минута на работе, пусть даже не занятая проектированием или расчётами, в итоге будет потрачена не зря, а превратится в сталь, которая не разрушает, а помогает людям жить и справляться с хаосом, который может обрушиться на любого. Нравилась Аггееву и невозмутимость коллег, он считал, что люди, которые работают с техникой и должны быть такими. Только сегодня эта невозмутимость задевала его. Он как будто показывал им занозу в пальце, но никто даже не предложил иголки, чтобы достать её, пусть даже это могло причинить боль.

Он ещё сам не вполне понимал, что стало этой занозой — его относительная бездомность или стоны, которые он слышал сегодня из дыры на месте стены своей спальни.

***

Иногда утром остатки сна продолжали крутиться в её голове между зудящими сигналами будильника, иногда они просто становились песчинками в уголках глаз за несколько часов до рассвета, и тогда Наташа просто лежала, пряталась за веками от неизбежного начала нового дня. Иногда, как сегодня, сон продолжался на заднем плане сознания даже после того, как Наташа умывалась, и позволял досматривать себя, растворяясь только после первой утренней дозы кофеина. Свою первую чашку кофе Наташа готовила долго, пользуясь тем, что мама с каждым днём просыпалась всё позднее, привыкая ко сну, обживаясь в нём как в новой квартире.

Позже сегодня Наташа будет делать всё быстро, она будет перемещаться от кассы к кофемашине и потом обратно к кассе, используя минимально необходимое количество шагов и оптимальное количество усилий. Сейчас же она внимательно осмотрела жернова ручной кофемолки, почистила их кисточкой, засыпала девятнадцать граммов зёрен и начала ходить по кухне, вращая ручку кофемолки под шум чайника с термостатом, который нагревался до нужных 95 градусов. Потом Наташа вложила в воронку фильтр из пористой бумаги, промыла его горячей водой, открыла кофемолку, понюхала смолотый кофе, осталась довольна, засыпала кофе в фильтр и начала проливать его водой из чайника с длинным носиком. При этом она покачивалась, совершая круговые движения всем корпусом и держа руки неподвижно. Когда она ждала положенное время между доливом новых порций воды, она смотрела внутрь себя и улыбалась, убедившись, что сегодняшний сон ещё на месте. Чашку с готовым кофе Наташа поставила на две минуты у полуоткрытой створки окна, чтобы он остыл до нужной температуры. Сама же она пока выбросила фильтр, помыла воронку и почистила ещё раз кофемолку кисточкой.

Наташа не стала закрывать окно и теперь стояла, согревая нос в поднимавшемся от кофе тепле. Она смотрела на серый двор с чёрными кустами и белым налётом ночного инея. Наташа сделала первый глоток и сон закончился.

Елена Георгиевна, мама Наташи, проснулась от звука закрывающегося окна. Она могла спать всю ночь с включенным светом и под звуки шагов дочери, но утром её мог разбудить любой шум. Сознание её то зажигалось с дребезжанием, то снова гасло, как близкая к концу срока службы люминесцентная лампа. И точно так же, разогревшись, с почти слышимым щелчком, её мозг включился сразу в дневном режиме, без перехода через сумерки полусна, как у дочери. Елена Георгиевна сразу во всей полноте и цельности осознала своё положение в пространстве (спальня на третьем этаже дома, жёлтые обои в тонкую белую полоску, голубые шторы, односпальная кровать, в меру жёсткий матрас, тёплая и влажная после сна подушка, тело, напротив, высохшее, промытое болезнью до белизны как дерево на песчаном берегу моря) и времени (шестьдесят три года, зима или осень, это уже без разницы, когда не выходишь на улицу). Она попробовала перевернуть подушку на прохладную сторону, но не смогла достаточно подняться.

— Наташа!

— Да, мам, иду! — вслух и «Ох, бля, началось» — беззвучно губами в пустую чашку.

Наташа переворачивает подушку, снимает тяжёлый, наполненный ночной мочой подгузник, старается не морщиться. Наташа вытирает влажными салфетками, стараясь не называть даже про себя словами то, что вытирает. Наташа надевает маме новый подгузник, моет руки, варит овсянку, заваривает чай цвета той же ночной мочи. Наташа кормит маму с ложки, пять раз переливает чай из чашки в чашку, чтобы он остыл. Наташа подносит чай, наклоняет чашку, вытирает маме подбородок. Наташа говорит: «Да, мам», и Наташа говорит: «Нормально, мам», и Наташа говорит: «Куплю», и Наташа говорит: «Я как следует отвечаю», и Наташа говорит: «Вечером постригу, опаздываю уже». Наташа моет посуду, ставит её в сушку над раковиной, закрывает дверцу сушки, бьёт её головой. «Стрихнин, — снова беззвучно, не отрывая лба от дверцы. — Подушка». Две слезы окончательно смывают песок сна.

— Мам, я убежала, всё.

Наташа захлопнула за собой дверь, подумала секунду и закрыла на два оборота нижний замок. Вообще до кофейни можно было дойти за двадцать минут, но сегодня она решила дождаться автобуса, спрятавшись от бесчеловечно холодного ветра за прозрачным экраном остановки. В салоне автобуса было всего семь человек, поэтому получилось занять место прямо над печкой. Сухой горячий воздух попадал в промежуток между краем джинсов и кроссовками и поднимался, приятно шевеля волоски на холодной покрасневшей коже. Наташа достала телефон и открыла мессенджер.

«Здравствуй, Никита! Не хочешь ли ты зайти к твоей маме?»

Серая галочка сменилась двумя голубыми почти мгновенно.

«Может, ты хочешь поговорить с твоей мамой?»

«Позвонить там, например? Ещё что?»

Автобус отъехал от предпоследней остановки.

«Ок, поняла».

Рольставни, как всегда в холодный день, замерли на половине пути. И, как всегда в холодный день, Наташе пришлось подталкивать их левой рукой, не отрывая при этом правой от ключа, который был вставлен в механизм открытия у самого порога. Как всегда в этот момент она произнесла про себя слово «сажень» и улыбнулась его неуместности. И снова как всегда рольставни поддались и продолжили сматываться, иногда потрескивая, как угольки в камине в холодный день.

Наташа вошла в светло-серый куб кофейни, щёлкнула выключателем и сделала его белым. Она повесила в шкаф одежду, выровняла стулья, проверила кофемашину, протёрла микрофиброй все её никелированные поверхности, достала из холодильника все виды молока, довольно осмотрелась, села на стул за стойкой. Через пять минут прокручивания ленты у дверей кофейни остановился матово-чёрный «Ситроен», похожий цветом и формой на шарик из тапиоки. Наташа придержала дверь, пока доставщик из пекарни заносил внутрь накрытые бумажными полотенцами подносы. Она сжалась от проникшего холода, повернула по часовой стрелке на полтора деления термостат на батарее и надела одноразовые перчатки.

Сначала она сняла полотенца с круассанов, которые уже заполнили запахом тёплого сливочного масла не только кофейню, но и тротуар около неё. Наташа брала каждый круассан двумя руками, оценивала его округлую изогнутость, шоколадный глянец, многостраничные пергаментные слои по краям, перекладывала на витрину с подноса. Когда треть витрины превратилась в лежбище маленьких, упитанных огненно-коричневых тюленей, довольно изогнувшихся на солнце, Наташа перешла к улиткам с корицей. Она старалась разложить их так, чтобы спираль одной продолжалась в водовороте другой, образуя на витрине волнистый меандр. Третий и последний поднос был заполнен терракотовыми черепицами пан-о-шоколя. С ними Наташа справилась быстрее всего, их прямоугольная форма сама задавала порядок, каждая из них уже содержала в себе будущее строение целиком.

Наташа убрала подносы и перчатки, пошла открыть ставни на окне во всю стену и отпереть дверь. Вдруг на половине пути от прилавка ей захотелось зажмуриться и прокрутиться на одной ноге. Она взглянула на дверь, подняла руки и два раза провернулась на носке левого кроссовка.

***

— Аггеев, ты с нами жрать или опять сычевать будешь? — Олег встал и потянулся.

— Не-не. Мне доделать надо, а то потом не вспомню уже.

— Хозяин — барин.

Аггеев остался один в комнате, подвигал ещё немного мышку и подкатился на кресле к окну. Он несколько минут переключался между приложениями в телефоне, иногда выглядывая на улицу. После этого встал, покрутил в руках шапку и оставил её в шкафу.

К полудню на улице потеплело и Аггеев сразу же расстегнул куртку. Он оценивающе посмотрел направо, куда ушли все, и повернул налево. В ближайшее кафе он даже не заглядывал, оно надоело ему ещё в первые полгода и все попытки, которые он делал после этого примерно раза четыре, с периодом от месяца до двух, приводили только к изжоге или просто сожалению. Можно было что-то купить в супермаркете и съесть на работе, но возвращаться с улицы пока не хотелось. Аггеев прошёл мимо пары мест, оценивая количество народу внутри и процент знакомых лиц среди них. Дальше начинался ряд многоэтажек, на первых этажах которых были только пивные разливайки (рано), парикмахерские, салоны красоты и магазины зоотоваров (жесткошёрстная такса Аггеева, Франц Фердинанд по документам, Эфэф для всех, умерла три года назад, к концу жизни поседев усами и бородой, но не утратив громкости. С тех пор Аггеев старался даже не смотреть в сторону зоомагазинов).

Аггеев взглянул в сторону перекрёстка, увидел трёхзначное красное число на светофоре и свернул в переулки. Ему помнилось, что возле пруда было проклятое место, в котором суши сменяли тако, лапша — суши, но большую часть времени окна были просто закрашены или заклеены бумагой, чтобы скрыть запустение внутри. Последний раз он был там довольно давно, за это время вполне могло наконец открыться и что-то интересное.

На логотипе кофейни был коричневый киви, погрузивший нос в белую округлую чашку. Птица разделяла собой первый и второй слог названия. Аггеев улыбнулся тому, как чашка похожа формой на киви, и обе они напоминают яйцо.

Аггеев перешагнул через взломавший асфальт корень платана и проскользнул в стеклянную дверь. У витрины он замялся. Пустой круассан был странным выбором для обеда, а третий кофе за день обещал не только несколько приятных минут тахикардии, но и куда менее приятную неспособность заснуть до середины ночи. Но искать что-то другое было уже поздно.

— Двойной эспрессо, круассан, и, и ... всё. — Аггеев сам не понял, что заставило его заказать не привычный для него флэт-уайт, но его обед становился всё более странным.

Бариста в футболке цвета тёмной сирени и с единственной светлой прядью среди розовых волос улыбнулась ему. Такую улыбку никогда бы не увидел посетитель, заказывающий кофе с молоком после 11 утра, и тут Аггеев начал понимать свою склонность к безрассудным и опасным решениям.

Аггеев получил свой заказ, стараясь одновременно не выходить за рамки приемлемой социальной дистанции и определить цвет глаз бариста. Но она отдала ему чашку и круассан, глядя куда-то над его плечом.

«Голубой, кажется. Или это стереотип на светлые волосы. Или светлые волосы так же крашеные, как и розовые».

Из угла, в котором сидел Аггеев, было видно всё небольшое белое пространство. Сначала он пытался одновременно пить кофе и думать о том, что нужно купить для лагеря, но уже на третьем посетителе сдался и начал прислушиваться.

— Здрасьть! А можно капучино? — барная стойка, у которой он оказался ещё до того, как дверь начала закрываться, доходила этому гостю до груди

— Здравствуйте! Вы первый раз у нас? Принесите мне записку от родителей, что вам можно кофе, такие правила кафе, извините. Пока могу вам предложить просто молоко или какао. — Аггеев заметил как бариста опять смотрела немного в сторону на оцарапанное ухо посетителя.

— Тогда какао. С собой, пожалуйста. — восьмилетний посетитель получил свой стакан, расплатился и вышел на улицу.

Аггеев улыбнулся в чашку.

— Наташа, можно мы тебя обнимем? — три следующих посетительницы, которым уже не нужны были записки, взяли свои заказы и не торопились уходить.

Бариста засмеялась, вышла из-за стойки и обняла их.

— Скачите уже!

Но не успела она вернуться, как ей снова пришлось подойти и помочь

— Ай! Не хватает на улитку. Ну только эспрессо дайте.

— Возьмите из банки с чаевыми и садитесь, я принесу.

— Спасибо!

Следующим вошёл худощавый мужчина в сером плаще. Он сутулился и шмыгал носом, как простуженный марабу.

— Чо-т скучно у вас, — проскрипел он, поводя клювом из стороны в сторону. — А начисли-ка мне, красавица, капуч, как обычно, да погорячее.

— Добрый день. Я не помню вас, здесь раньше другое кафе было, возможно, вы там были постоянным...

— Ой-ой-ой. Чо выделываешьси? Капуч мне, грю, большой с корицей заделай. Большой и погорячее!

Наташа пробила чек, отсчитала сдачу и повернулась к кофемашине.

— Во-о-о. И пошевеливай попкой-то! Не час тя ждать. Ай, молодца, — марабу хлюпнул носом. — Ай, от души.

Он обхватил пальцами запястье руки, поставившей картонный стакан на прилавок.

— Оставь номерок, красавица. Отдохнём красиво. Я, знаешь, как отдыхать умею? У-у-у-у!

— Если вы. Ещё хоть раз. Здесь появитесь. — Наташа по одному отлепляла от руки его пальцы. — Я вам вылущу ложкой ваш глаз. И вставлю в жопу. — Она улыбнулась. — У меня батя поросят резал, а я, малая, ему помогала.

— Ёбнутая. Пиздец ебанутая, — мужчина попятился, нащупал ручку двери и чуть не упал с порога.

Наташа вылила капучино в раковину и выбросила стакан.

Аггеев, начавший было приподниматься, снова опустился на стул. Стараясь не морщиться, он проглотил дошедшие до комнатной температуры остатки кофе и двинулся к стойке в тот самый момент, когда Наташа начала отворачиваться. Аггеев замер у стойки, глядя в спину Наташи и оценивая уместность разговора. Он сбросил монеты в банку с чаевыми, она протирала рожки кофемашины и только кивнула в ответ на его предпрощальное “Спасибо”.

В офис Аггеев вернулся последним и отгородился от всех монитором, считая, что сегодня уж точно не обязательно демонстрировать дружелюбие и участвовать в общих разговорах. Он пытался снова включиться в проект, но видел только разрозненные линии и пыль на экране.

— Слушай, Олег, — Аггеев присел на край стола. Послеобеденная лень к четырём часам достигла своего пика. Миша с Леной ушли в переговорку и тишина в комнате почти не прерывалась кликами мышки и глухим звуком нажатия клавиш. — Оторвись от монитора, всё равно ничего не сделаешь больше сегодня.

— А? — Олег как будто проснулся. Он закинул руки за голову, открывая потемневшие подмышки клетчатой рубашки и посмотрел на Аггеева через круглые очки. Аггееву казалось, что Олег специально надевает на себя образ советского инженера из фильмов, которые никто из них не видел.

— Ты думал когда-нибудь — зачем наши эти дома роняют? Да не косись ты на камеры, знаешь, что они без микрофона, нужны мы кому нас слушать.

— Йо-о-об. Дядь Вить, ты что, дурак? Тебе повторить школьную программу или новую инфу из каналов? Что выберешь?

— Ой, иди ты. Я серьёзно. Не канализируй меня. Какой с этого выхлоп?

— Ну чё? С целью предотвращения ухудшения положения ситуации. — Олег закрыл глаза. — Превентивная ликвидация инфраструктурных объектов противника...

— Олег, ну правда. Какого противника? Ты видел, что ли, этого противника?

— А ты, что ли, видел? Ты? Никто не видел. Ну кроме тех, кто в чёрных машинах работает. Да и то остатки, такое.

— Так и я про то. На хрена тогда всё это сдалось?

— Смотреть тогда на них? Тебе по кайфу под землёй из-за них жить? Ну живи тогда, чё. Я лично надеюсь ещё наверх подняться.

— Да надейся, кто не даёт. Ты логику объясни, если понимаешь. Вот мы их дома разрушаем, они сюда падают, нам от этого как лучше?

— А. Это ты без дома остался и решил задуматься? Ну задумайся, чё. Толку-то?

— Ой иди ты. — Аггеев встал со стола.

— Чё иди-то? Сам ведь начал. — Закончил Олег разговор со спиной.

И когда вернулась Лена; и когда, через нарочито заметный промежуток времени, вернулся Миша; и когда за окном начала густеть темнота, выдавливая из окон электрический свет; и когда ушёл домой Олег, а за ним, забыв про Агеева, вместе ушли Миша и Лена; Аггеев ещё сидел, наклонившись к монитору, скинув правый ботинок и подтянув колено к плечу. Он хотел сначала всего лишь поправить разметку на оформлении чертежа, но увлёкся и провёл всё это время, прогоняя через скрипт различные варианты зазора между деталями. Проверив решение на критерий оптимальности, он с уважением покивал, снял ногу с кресла, потянулся, издал долгий нецензурный стон и встал, одновременно отлепляя джинсы от задней поверхности бёдер.

Вместо улицы в тёмном окне Аггеев увидел своё отражение посреди пустого кабинета. Он схватился за телефон, открыл в галерее фотографию со временем работы кафе «Киви» и сделал несколько медленных поворотов корпусом из стороны в сторону.

Дорога, по которой Аггеев шёл сегодня уже в третий раз, была освещена фонарями. Все кафе снова были заполнены, как и в обед, но теперь в них не было очередей — люди заходили, искали взглядом свободные места и выходили, не оставаясь ждать. У входа в некоторые места стояли в ожидании заказа курьеры. Они снимали со спины жёлтый или зелёный короб, оставляющий неизбежную чёрную полосу на спине, и смотрели в свои телефоны. Те, что постарше, двигали большим пальцем вверх, те, что помоложе, — вправо и очень редко влево. Двери магазинов почти не закрывались, впуская людей с пустыми руками и выпуская с одинаковыми пакетами.

Аггеев вышел на улицу, почти пустую и почти тёмную по сравнению с проспектом. Платаны загораживали фонари, впитывали их свет своими гладкими пегими стволами и ловили его в сеть ветвей. Только витрина кофейни чертила на тротуаре трапецию светло-соломенного цвета. Аггеев встал у основания этой трапеции, вытянул из рукава запястье левой руки, посмотрел на него и пошёл дальше. На углу дома он развернулся и пошёл назад, немного замедляя ногу, перед тем, как опустить её на асфальт. Через несколько таких проходов он остановился, перешёл на противоположную сторону, где продолжил своё челночное движение. Когда он видел редкого прохожего, то тормозил, доставал из кармана телефон, разблокировал его и начинал изучать сообщение, которое будто только что получил.

Он шёл в сторону от "Киви", когда

— Добрый вечер! — он встал, стараясь быть максимально освещённым светом фонаря.

— А. Вы были сегодня. Что вам нужно? Если познакомиться, то тогда и подошли бы, незачем до вечера ждать, — Наташа опустила ключи в сумочку.

— И получить, как все остальные? Нет уж. Мне не то. Давайте провожу вас, куда вам надо, расскажу тогда по дороге.

— Ещё не познакомились, а уже проводить? Вот вы быстрый. Давайте здесь расскажете и пойдёте. И я пойду, у меня не так много времени.

— У меня к вам деловое предложение. Ничего личного. Ну то есть. Не то хотел сказать. Виктор! — Аггеев снял перчатку и протянул руку.

Наташа посмотрела на протянутую руку, на лицо Аггеева, снова на руку и сцепила пальцы поверх сумки.

— Мы теряем время, Виктор. Я уже замёрзла, а ещё автобуса ждать. Или вы сейчас меня подвезти предложите, раз уж вы такой деловой человек с предложениями?

— Да нет! Ну давайте до остановки вашей дойдём. Я быстро расскажу, правда.

— Что ж, ладно. А, да! Если вы мне хотите предложить сверхвыгодную схему торговли косметикой почти без начальных вложений, то забейте. Спасибо, видела, — Наташа повернулась и пошла вверх по улице.

— Ну что вы сразу!? Я про кафе ваше хотел поговорить.

— Не моё.

— А? Ну вы ведь в хороших отношениях с хозяйкой, если надо, то я с ней договорюсь.

— Почему не с хозяином и с чего вы взяли?

— Слишком круглая птица на логотипе и видно, что вы слишком хорошо всё делаете, чтобы вас кто-то контролировал или не доверял.

— Хрена! Это прям сексизм сейчас был. Ну, допустим, вы угадали. Давайте быстрее, мой автобус через две минуты.

Аггеев посмотрел на табло, кивнул и зачастил.

— Вам не хватает воздушного чего-то в десертах. Огонь, вода и земля у вас есть, а вот воздуха не хватает.

— Так, — Наташа посмотрела на Аггеева как будто в первый раз. — Так. А вы, стало быть, алхимик? Вот повезло мне. Вот повезло!

— Ну блин. Да нормальный я. У вас такое там всё тяжёлое, мука, сдоба. Вам бы что воздушное, как безе или меренга...

— Так, — повторила Наташа в третий раз. — Вот автобус. Я поехала. Интересно, но неинтересно. У нас нет такого у поставщика, а нового искать? Зачем? Всё, до свидания.

— Давайте я с вами, дорасскажу, — Аггеев в первый раз поймал взгляд Наташи.

— Ох-йо-о. Ладно, но я еду две остановки, а вы едете дальше и со мной не выходите. Для сталкера вы какой-то слишком явный.

Аггеев быстро закивал. Они вошли в заднюю дверь автобуса и встали на площадке, не замечая свободных мест.

— Так вот. Я после работы люблю печь, но у меня всегда очень много получается, портится это всё. А так и вам польза будет, и мне интересно.

— Ну вы начнёте из интереса, а потом бросите. И что мне делать?

— Не-не-не. Точно не брошу. Ну давайте первую неделю вся выручка вам, а потом пятьдесят на пятьдесят?

— Все вы так. Ладно, хорошо, хорошо, ладно. Приносите завтра первую партию, там посмотрим. Только не позже семи.

— До семи я не... — Аггеев заметался. — Да, хорошо. Половина седьмого тогда.

Наташа перевела взгляд с плеча Агеева на лицо, обозначила вздох и вышла из автобуса. Аггеев попрощался с закрывшимися створками дверей и уехал, не совсем ещё понимая, что он сейчас сделал, и совсем не понимая, как он выполнит обещанное до утра. Последний раз он делал что-то важное ночью перед экзаменами в универе, а теперь его ожидала ночь работы, первая ночь в лагере, первая ночь после того, как он лишился дома.

Глава II

В темноте разноцветные, подсвеченные изнутри шатры лагеря были похожи на фонарики новогодней гирлянды, лежащие на земле. Их праздничный вид обещал весёлое недолгое приключение и отдых от ежедневной рутины для тех, кто временно, разумеется временно, остался без дома. Из квадратных раструбов вечных громкоговорителей на столбах слышалась абстрактно-успокаивающая, спокойно-величавая музыка, генерируемая прямо перед воспроизведением и никогда не повторяющаяся.

Распылители запахов, висящие чуть ниже, создавали вокруг палаток ауру из сладкого изюма, осенних яблок, дыма восковой свечи и прокисшего молока, возникающего из-за ошибки в работе контроллера смешивания.

«Впрочем, — подумал Аггеев, войдя с улицы, — может, так оно и надо. Это хоть как-то готовит к атмосфере внутри».

Утром большинство «временно покинувших места постоянного проживания», как они официально назывались в документах и новостях, спали, но сейчас вся палатка была заполнена непрерывным шорохом, бормотанием, редким смехом, сигналами телефонных уведомлений. Эта бугристая, галечная поверхность шума иногда щетинилась иголками детских криков, распространяющихся от одного очага и неожиданно затухающих.

Новички, которых можно было узнать по угловатому, ещё не сглаженному волнами лагеря виду, шли по проходам, редко поднимая глаза от экрана телефона с навигатором. Они неизбежно мешали бы движению и сталкивались с другими, если бы их было много. Но большая часть жителей потеряла свои дома довольно давно и они привычно уворачивались от новеньких, создавая постоянное шелестящее движение между жилыми отсеками.

Аггеев открыл дверь в свою комнату, поставил в угол пакет с продуктами, снял куртку, разулся и начал разбираться в устройстве жилья, наводя телефон на развешанные по стенам и на мебели QR-коды. По всему выходило, что на получение нужных вещей и обустройство уйдёт весь остаток вечера. Заниматься меренгами придётся ночью, и ему ещё сильно повезёт, если на кухне найдётся всё нужное.

Возвращаясь после очередной ходки, нагруженный чашками, полотенцами и ещё чёрт знает чем махровым, жёстким, с фиолетовыми печатями в углу, он понял, что среди встреченных в палатке лиц не было ни одного хоть отдалённо знакомого. Все знали, что соседи по дому почти никогда не попадают в одну палатку, но тут, кажется, не было даже тех, кого он мог встречать на своей улице или в ближайших супермаркетах.

Достать ключ из кармана не получалось, а класть вещи на грязноватый пол не хотелось. Аггеев вспомнил, что в дверном косяке есть сенсор, распознающий отпечаток ладони, но он ещё не знал, что, по слухам, эти сенсоры не работали с самого начала. После третьего безрезультатного хлопка кто-то прикоснулся к его плечу.

— Бросьте вы это, давайте я подержу, а вы уж ключом справитесь, — рядом стоял мужчина в неопределённо-домашней одежде серого цвета и круглых очках с тонкой проволочной оправой. Возраст мужчины тоже можно было определить с трудом — в очередях к таким, как правило, обращаются «мужчина», но иногда уже и «папаша». До обращения «дед» ему оставалось примерно лет пятнадцать.

Аггеев поблагодарил его, занёс всё внутрь и вернулся.

— Меня Виктор зовут. Я тут с утра вообще, весь день на работе был, вот устраиваюсь.

— Антон Константинович. Вот моя дверь напротив. Вы заходите, как закончите.

— Но у меня ещё дел…

— Без но, без но. Я здесь не первый день, всё расскажу, что нужно, ещё и время сэкономите. А то в приложении этом воды много.

Аггеев беспомощно улыбнулся и закрыл дверь.

***

Я уже почти год здесь живу. Да какие три месяца максимум? Забудь сразу. Может, кого и возвращают, но не знаю таких. Ну может, если у кого знакомые высоко есть или знакомые знакомых. Если три месяца, то зачем бы им тогда уже третий лагерь-то строить? И это у вас ещё город не самый большой. Понятно, что палатку быстрее поставить, чем дом. Да и удобно здесь, пособие платят, если работать не можешь, как я. Не, школа моя цела осталась. Я просто не из города сам-то. Ага, из Большого Хочужа, десять километров отсюда. Ты так смотришь, будто я килОметров сказать должен был.

Смотришь-смотришь. А я так-то учителем астрономии всю жизнь. Ну как выпустился.

Смешно, ага. Это правда смешно. Но не век же под землёй будем. Может, и выберемся когда-нито.

У тебя-то утром всё рухнуло, как я понял? Ага, теперь у всех утром или под утро. У меня в полдень, я на уроке был. Из окна-то всё видел, побежали сразу. Там и дом-то небольшой был. Даже не дом, а то ли пансионат, то ли санаторий какой. И так-то он прямо в овраг пришёлся, у нас там овраг здоровый, вербой заросший весь, на дне Хочуж течёт, быстрый, дно песчаное, на перекатах голавль берёт на муху. Да, так вот весь пансионат этот в овраг-то и сложился.

А у меня дом сто метров от края, в него секция забора бетонная попала. Всмятку, конечно. Хорошо сам в школе был. Одни стены-то и остались, хоть и щитовые, слова доброго не стоят. Ну да у нас у всех щитовые, после переселения построенные. Вроде временные должны были быть, а потом — понятно.

Нет, переселение я не помню, не такой уж я старый-то. Уже здесь, внизу родился. Но тот энтузиазм застал ещё. Ща мы тут всё свернём, ща такое построим — наверху обосрутся завидовать. А потом всё как-то ык-мык, не выходит. Без солнца с полосами освещения этими оно, конечно, растёт, но не тот урожай, бледное всё, хилое. Хоть и спектр, говорят, не отличается и равномернее светит. А удобрений, ну сколько там примет, всё равно солнце нужно. Ну на жизнь хватает, а дальше что? По телевизору-то, конечно, до сих пор обгоним, наверстаем, улучшим, добьёмся, и всё в первом лице и множественном числе, как будто это они добиваться будут. Да и не смотрит уже никто телевизор этот даже у нас так-то, а у вас в городе и подавно.

Ладно, пустое. Давай ещё чайник включу. Тебе нормально чёрного на ночь? А, всё равно не спать? Ну смотри.

Так вот. Прибежали мы к оврагу, а там, конечно, месиво. Плитами речку перегородило, вода поднимается уже, деревья все переломаны. Под плитами стонут, матерятся, кто в сознании ещё. Верхние, говорят, потом писали, что мы детский санаторий разрушили, но я что-то сомневаюсь. Близко мы не подходили, конечно, но голоса там не детские были, нет, да и какие дети в ноябре в пансионате, учебный же год. И разошлись все, потому что понятно, что сейчас серые приедут. Они на такое быстро подскакивают, известное дело.

А мне куда деваться? Ну думаю за стенкой попрячусь, пережду. Они же завалы сначала разбирать будут, все знают. А темнеет рано. Часа четыре пережду, да и к вам в город подамся. У меня сестра тут-то, в лагерь не хотелось тогда совсем. Паспорт и карточка у меня с собой были, а без остального как-нибудь обойдусь. Знаю, что по статье до трёх общего режима за такое дают, но мне и в этот лагерь совсем-совсем не хотелось, говорю ж. Не люблю я на людях жить, общаги-то хватило. Вот я за стенкой скукожился, чтобы потеплее было, и сижу на корточках. А они в овраге что-то там громыхают и даже на слух понятно, что быстро у них всё получается, даже не разговаривают почти. Только шорох ритмичный и лязганье. А через полчаса, я уж пригрелся и вроде как засыпать стал, раз — стрёкот какой-то. Открываю глаза — а передо мной дрон висит и в лицо-то мне красным светит. Вот про них-то я забыл.

Так вот и взяли меня. Думали, может, посадить, но не стали, отговорился я, что сознание потерял, хорошо, глаза были закрыты. Даже бить не стали, пожалели, старый. Самих-то не разобрать — в балаклавах все, но по голосу вряд ли кто за тридцать есть, даже капитан их. Ну дальше понятно — «руки на стену, ноги шире», обыскали, да в машину засунули. Но пока в машину вели, я успел тела увидеть. Четыре шеренги по десять, пятая начата. Половина уже в мешках чёрных, половина без — кровь ещё яркая, костюмы какие-то спортивные, головы как арбуз треснувшие. Краем глаза только их видел, а хоть сейчас могу каждого описать. Ну кто без мешка, те-то понятно одинаковые все. В новостях потом как обычно — жертв нет. А я-то больше сорока сам видел. И это ещё треть где-то разобрали.

Не веришь, что ли? Спасают всех с такой-то техникой? Правда не веришь или за подсадного меня держишь? Ну понятно. Ну ладно. Ну может, и правильно. Может, я и наседка.

***

Когда Аггеев вышел от учителя (или же от провокатора, этого он не знал, как не знал о том, имеет ли это какое-то значение, потому что сейчас для него важно было только одно — сумеет ли он до утра испечь обещанные Наташе меренги. Не то, чтобы от этого зависела его жизнь или свобода, но, сидя в кофейне, он явственно услышал шипение и чугунный стук стрелки, которая переключила его судьбу на другие рельсы и теперь было крайне важно не сойти с этих рельс, не покатиться по коричневатому от времени гравию под откос, сминая тонкие стволы берёз и осин и застывая кверху колёсами среди зарослей пырея, мятлика, иван-чая и пижмы.)

Так вот. Когда Аггеев вышел от учителя, яркость верхнего света в палатке уменьшилась примерно на треть, на столько же стало меньше освещённых отсеков. У себя «дома» Аггеев, ещё не снявший мысленные кавычки с этого обозначения своего жилого отсека, открыл на ноуте сохранённый рецепт меренг и свои заметки к нему. Он привык полностью следовать рецепту только в первый, пробный раз, после этого улучшая его и подгоняя под свои вкусы. Больше половины заметок касалось температурного режима духовки, но они имели смысл только для духовки, с которой Аггеев имел дело дома ( эти мысленные кавычки он снял примерно на третьем месяце жизни в съёмной квартире). Здесь же точно была духовка и ночью она будет свободна, но характер её был неизвестен и оставалось выбрать средний путь в координатах температура-время и надеяться на лучшее.

Пока Аггеев составлял список того, что нужно для готовки (1. Полусферическая металлическая миска), он вспоминал (лучше медная), как впервые испёк что-то сам (но медную тут точно не найдёшь). Тогда ему выпал принудительный отпуск зимой и он, считая по молодости себя интровертом и социофобом (2. Венчик), поехал на дачу, чтобы возвышаться там над всеми на гордом утёсе собственного одиночества и жалеть себя (3. Пергаментная бумага). Освещение тогда начинали гасить почти сразу после полудня, и морозные красные предсумерки проваливались в черноту (можно и фольгу) ночи. Холодный ветер пробовал гигантскими пальцами выдавить стёкла, словно ревнуя к их прозрачности, превосходящей замёрзшие лужи. Он оставлял на окнах ледяные папиллярные узоры, сливающиеся к утру в сплошной белый покров.

За ночь полностью завалило снегом дорогу до станции, возле которой был ближайший магазин. Понятно, что препятствие не было непреодолимым и, при желании, можно, проваливаясь по колено, дойти, а потом дома отцеплять от носков округлые снежные катышки, но хотелось бы обойтись без этого. Один день Аггеев продержался на яйцах и остатках хлеба. На второй он высыпал в эмалированную миску стакан муки, сереющей и ноздреватой как весенний снег, стакан сахара, который он взял в сделанном из полиэтиленовой циновки мешка в чулане и три яйца. Пропорции появились сами из детских воспоминаний. Жёлтый цвет и консистенция получившегося жидкого теста ему понравились. Аггеев выбрал в подвале лучше всего сохранившуюся в ящиках с соломой антоновку, крупно нарезал и смешал с тестом. Формы для выпечки и пергамента не было, поэтому он взял чугунную сковороду и несколько чистых листов из школьной тетради в линейку.

Опыта тоже не было, поэтому шарлотка подобуглилась по краям и была на четверть жидкой в центре.

Но её вкус не только вернул Аггеева в детство, туда, где на залитой августовским светом кухне ещё близкая мама с убранными в пучок, но всё же присыпанными мукой волосами, разрезает ножом коричневую блестящую кожистую поверхность пирога, освобождая пар запёкшихся внутри яблок. Вкус этот, в котором вокруг шелковистой основы яичного желтка переплелись осенняя поздняя кислота жёлтых до прозрачности яблок и летняя сладость, обещал, что зима закончится, что выглядящие сейчас мёртвыми яблони покроются цветами и станут похожи на горки взбитых сливок, в которые для цвета кто-то выдавил несколько ягод боярышника.

Позже Аггеев много экспериментировал именно с этим базовым рецептом шарлотки. Он добавлял корицу из пакетика и сам молол корицу в кофемолке, выбирая потом пинцетом слишком крупные куски; добавлял апельсиновый сок и тёр на мелкой тёрке цедру; брал на один желток больше и на один белок меньше; просеивал муку через волосяное сито и заменял белый сахар коричневым; смазывал пергамент сливочным, топлёным маслом, гхи, льняным маслом; менял температуру духовки и время выпекания; клал в духовку кирпич и кусок гранита; менял яблоки, постоянно менял яблоки: антоновку на штрифель, штрифель на грушовку, грушовку на пепин-шафран, пепин-шафран на шершавые яблоки безымянного сорта, которые росли на заднем дворе, а как-то раз даже попробовал белый налив, который, конечно же, превратился в кашу. Какие-то варианты выходили лучше, какие-то хуже, но Аггеев всегда говорил, что самая вкусная шарлотка у него получилась в тот первый раз на заметённой снегом даче, стёкла которой пытался выдавить ветер. Это была ложь. Та шарлотка по вкусу не входила даже в первую десятку, и Аггеев это знал.

Он взял пакет с продуктами, выключил в отсеке свет, что уменьшило общую освещённость шатра примерно на один процент, и пошёл на кухню.

Напротив двери стоял шкаф, будто собранный из фигурок тетриса. Приложение утверждало, что в таком шкафу можно найти «всё, что тебе может понадобиться при приготовлении пищи и немного больше )))». Аггеева передёрнуло от этого сочетания казённой «пищи» с дружеским тоном. «Ещё и ногтей в конце насыпали. По возрасту у них, что ли, таргетируется? Надо бы у учителя взять сравнить». Но матрёшка вставленных одна в другую полусферических мисок и венчик нашлись уже за третьей по счёту дверцей, и Аггеев довольно хмыкнул. Он, стараясь не греметь, что было бессмысленно в таком большом помещении, достал из-под низа самую большую миску и поставил её на белый пластик стола. Пергамента же не было нигде. Он начал уже думать, что можно, как и в тот раз, обойтись обычной бумагой, когда на кухню вошла Галя.

На самом деле, Аггеев так никогда и не узнает, как её зовут, но в первый же момент он сказал про себя «Галя, у нас отмена» и почувствовал жгучую, как желудочный сок в горле после рефлюкса, струйку стыда. Подобное он чувствовал, когда использовал (совершенно непроизвольно, только про себя и никогда вслух) слова

— Добрый вечер! — Аггеев, оправдываясь за свои мысли, даже немного поклонился.

— Ёбу дал? Какой добрый? Был бы добрый — тебя бы тут не было. Меня бы тоже.

— Да-да, конечно. Извините.

— Чо шаришься? Кухарить собрался на ночь глядя?

— Да, вот, понимаете, на работе весь день, только сейчас и…

— Работал он. Бумажки перекладывал небось. Постоял бы с моё за кассой.

— Ну да, извините.

«Бумажки так бумажки, — подумал Аггеев. — Отстань только».

— Лан. Чо ищешь-то?

— Да вот пергамент бы мне.

— Пергамент? Печь собрался, что ли? Ну мужик пошёл, ну мужи-и-и-к. Хуже бабы. Ладно-ладно, шучу. Вон в боковом узком ящике посмотри. Ага-ага. Во-о-о-о.

***

А чо печь-то будешь? Меренги? Это как зефир, что ли? Безе? Ну-ка посмотрю, ни разу не видела. Один хрен не засну до утра. Хоть на смену завтра не надо, и то хлеб.

Странный ты какой-то. Вот к нам в магазин, значит, тоже примерно такой ходил.

Я в тот день на подмене была. Гале надо было домой, значит, съездить. Да чо ржёшь? У неё там мать заболела, а в больницу везти некому, вот она и сорвалась.

И стою я, значит, и рубит меня — сил нет. Ну я себе три в одном заварила, за это утром не гоняют нас. Всё равно до девяти редко кто зайдёт. А как уж в девять продавать можно, так и потянутся с запахом. Но не запойные, нет, те обычно со вчера припасают, а к нам уже ближе к обеду приходят. И в этот день всё тихо было. Только за батоном зайдёт кто или школьники за энергетиком забегут. Да и всё эти в камуфляже шастают, сигареты у входа стреляют.

Так я его в первый раз и встретила. Заметила, когда ещё он мимо окна проходил. Походка странная такая. Будто он не сам идёт, а ноги ему кто переставляет. Ну у нас больничка рядом, я всякое видела. Но этот вроде поздоровее многих выглядит, но маячится сквозь него странное что-то. Не знаю, как описать даже, вроде смотришь на человека — совсем нормальный, от других не отличишь, а чуть в сторону глянешь — и хуй пойми на чо сейчас смотрела.

А желтки куда?.. Ага-ага.

И вот зашёл он в дверь, значит, такой. И всё оглядывается как тот хорёк. А у нас там дрянь какая-то в овощном отделе — листья капустные, морква подгнила. И он, значит, оглядывается, рылом крутит, жопу щурит. Что-то пахнет ему или что. Не знаю, мы уже привыкшие. А он как с мороза зашёл, так ему и разит. Да, подморозило тогда, а он в куртёнке какой-то подстреленной, пидорка чёрная, чисто вася с Лопатинского рынка. И пошёл этот вася в консервы. Ну они всегда так делают — у нас консервы как раз по дороге к бухлу. Да ещё в карман чего с полки скинуть норовят, а мне потом недостачу выкладывай. Так я на зеркала над полками посматриваю — была мне радость за их закуску платить. Так он к рыбе солёной притулился и вроде как курткой закрылся своей. А я молчу всё равно — куда ему после-то деваться. Всё одно мимо пойдёт.

И ставит он, значит, бутылку на ленту и вроде как пройти хочет. А я ему — стой, куда собрался, что в куртке-то у тебя? Тут он от ног своих оторвался, а на ногах, как ща помню, сланцы резиновые, хоть и мороз, да на меня и посмотрел. Тут-то я его, считай, и увидела только. Глаза прозрачные, как вот лёд на лужах поутру, лоб высокий и сам весь как будто вытянулся, хоть и жирноват. У таких запойных обычно лицо водой наливается, обвисает, а тут нет. Ну, может, только в штопор входит. И смотрит. А у меня от его взгляда холод в ноги бросился. Не как от сквозняка бывает, а будто вот лежишь ты в детстве с температурой и знобит тебя. Смотрит на меня и говорит. Человек, говорит, у меня в куртке. А я смотрю и не в ум мне — что за человек. Откуда у нас человек-то. Взял бутылку свою — и на выход.

Ты чо? Ты зачем миску над головой переворачиваешь? Ого. Вот это взбил. Силён!

Так вот, я стою такая — чо-о-о-о. Чо это ща было вообще? И вроде заплатил он мне, да. А как деньги брала — вообще не помню. Может, картой.

И часто потом заходить стал. Или попадал так на мою смену, или не знаю чо. И всё мне затирал, что любить людей надо, а потому вот этим сверху надо побольше домов рушить.

Бля! Ты аккуратнее с миской, перебудишь всех. Она ж грохочет на всю палатку. Ладно хоть пустую уронил. Где бы ты сейчас яйца искал?

Так вот. Я сначала умом не допетрила — как так? Как можно любить людей и убивать их. Те-то сверху не люди разве? Хуеватые, конечно, но люди же. А он мне объяснил, да. Ща я тебе расскажу, если интересно. Ну чо хмыкаешь? Слушай лучше.

Эти верхние, они нас, значится, с поверхности сюда выгнали? Ну да, да — выгнали. Чо неизвестно-то? Все знают. Не, сама я не помню, чо я тебе старуха какая? Но люди помнят. Да бля, не спорь со старшими. Выгнали! Тогда их сила была, вот они нас и загнали сюда под землю. Ну помогли им, понятно. Сами бы и тогда не справились.

А зачем нас под землю загонять? Не знаешь? А я тебе скажу. Это они нас в жертву сатане принесли так. Живых, да. Сатане-то, ему живые нужны, мёртвых ему в аду хватает. Мы не в аду, нет. Наоборот как раз! Мы как помираем — сразу в рай идём, хошь сколько грехов у тебя. Своё-то под землёй мы уже при жизни отмучились. А те, на кого дом упал, те особую благодать обретают на том свете. Так он и сказал, особую благодать. Ну откуда взял, откуда взял? Видение ему, стало быть, такое было. Откровение, да.

Так что ты не печалься, что под обвал угодил, а печалься, что жив остался. Так бы уже в раю был. Но, может, скоро и будешь. Тот человек мне сказал, что машины новые для подкопов делают — больше домов падать будет. Вот что мне знающий человек сказал.

Звали его как? Вовка, Витька, Васька, может. Не, точно не Васька.

***

Всё это время, слушая условную Галю, Аггеев не останавливался ни на секунду. Он протёр миску лимоном и выпустил в неё белки из всего десятка яиц. Скорлупа их от удара ножа трескалась с таким же звуком (как голова под обрушившейся бетонной плитой), как трескается первый прозрачный лёд на лужах, когда в воздухе одновременно пахнет поздним осенним дождём и снегом.

Когда он взбивал белки с сахаром венчик иногда скрёб по матовому металлу, заставляя морщиться от наждачного звука, но делал своё дело. Сахар растворился в белке, исчез (как стена его дома, погребая под собой мертвецов), как исчезает роса солнечным июньским утром, когда тебе десять лет и ты проснулся на первой неделе каникул не потому, что надо в школу, а потому что в носу щекочет от радости предчувствия бесконечного лета. Белок захватывал пузырьки воздуха, они дробились под ударами венчика (как кости),разделяясь пополам, ещё пополам и так далее, пока не превращались просто в белый цвет. От белого цвета смесь в миске росла, уплотнялась, становилась твёрдой и в то же время блестящей, умножающей свет ламп дневного (а сейчас уже почти и ночного) света. Аггеев перевернул миску над головой и остался доволен тем, что взбитые белки остались на месте. Он даже не надеялся найти кондитерский мешок или шприц, поэтому просто отрезал уголок у полиэтиленового пакета и высадил будущие меренги на два противня, не особо заботясь об одинаковости, потому что считал, что доля хаоса здесь настолько же необходима, насколько недопустима она в случае, например, финансье или макарунов. Аггеев поставил оба противня в духовку и наконец-то сел.

— Долго ждать-то будешь?

— Часа полтора. По цвету посмотрю, по звуку.

— По звуку? Это ка-а-к? — зевнула. — Хотя ладно — смотри, слушай, а я посплю лучше. Тебе-то отходить не советую, люди всякие тут бывают.

— Да ну что вы? Не будет никто у своих воровать.

— Как знаешь. Нет тут своих. Свои ему ещё.

— Придумал тоже, — ворчание продолжалось уже из закрывающейся двери.

Аггеев присел на стул, выдвинул второй из-под стола и положил на

него ноги так, чтобы кроссовки свисали с другой стороны, не касаясь сиденья. Он

хотел привычным движением достать телефон, но он стоял в жилом отсеке на

зарядке. Можно было и сходить за ним, но что-то царапнуло его в предупреждении

про «всяких людей», да и пристроился он на стульях с таким домашним удобством,

что вставать не хотелось совсем. «А ещё зэков так на этапах сажают прямо на

землю, — всплыло вонючим сероводородным пузырём из болота памяти, — так бежать тяжелее, нельзя вскочить быстро». Аггеев качнул головой и оставил эту мысль.

“Хорошо, — подумал он. — Предположим, что эта женщина, имени которой ты так и не узнал, права. Это чушь, конечно, но пускай. Пускай, всё это действительно делается ради спасения. Те, кто живёт сверху, действительно скатываются в дикость, деградируют, а мы вот так их спасаем. Фигня. Не. Как мы спасаем? Кто мы? Я тут вообще при чём? Откуда они вообще взяли про дикость и что это спасает? Они же убивают и тех, кто наверху, и нас. Официально нет, но тебе ведь рассказывал учитель этот. Мало ли. Вдруг всё же официально правду говорят”.

От духовки до Аггеева дошёл сладкий запах.

“Странно. Я не добавлял ваниль, а ванилью пахнет. Всякий раз такое, а всё равно странно. Страннее только то, что соль пахнет ничем и солью одновременно. Даже когда йода в ней нет. Так, ладно, — он повернулся, как будто собираясь улечься на стуле, как приходилось ему иногда делать в междугородних автобусах. — Ладно-ладно-ладно. Полная же бессмыслица. Полная дичь. Кто вообще мог до такого додуматься? Это правильный вопрос, но потом. Надо же с этим делать что-то. А раньше тебя всё устраивало? Нет. Да. Нет, не всё. Чё ж раньше не делал? А как самого коснулось, так забегал, заметался. Чё ты сделаешь? Не знаю. Что-то. Хуё-то! Да придумаю, что-нибудь придумаю. Я же раньше не думал про это вообще с такой стороны. Решу. Допустим, это задача”.

— Допустим, это задача, — повторил он вслух, уменьшая громкость на каждом слове, будто испугавшись своего голоса, которому, как оказалось, уже не мешали сейчас шумы в палатке. — Допустим, — уже шёпотом, зафиксировав взгляд на невидимой даже ему точке в воздухе между лицом и часами на стене.

После этих слов в мыслях Аггеева возникла пустота. Она отсекла задачу, которая теперь провалилась вглубь и даст знать о себе в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Фокус взгляда перескочил на часы, Аггеев одним движением сбросил ноги со стула, встал, шагнул к духовке и присел, вглядываясь в ряды меренг.

***

Один день Елены Георгиевны продолжался примерно три часа. Остальное время она спала или плавала в полубодрствовании как аквалангист в толще воды. Постоянная волнообразная боль сжимала лимфоузлы, выдавливая из них жизнь, так же, как сама Елена Георгиевна когда-то выдавливала руками молоко из сосков коровы. Теперь её руки находились в непрерывном движении как почти единственная часть тела, которой она ещё могла распоряжаться. Она боялась оставить их лежать неподвижно поверх покрывала, потому что тогда смерти будет легко войти в её тело, замершее и готовое оставаться таким бесконечно долго.

Когда стемнело, она дотянулась до кнопки торшера у изголовья и взяла с тумбочки

— Соседка была, Никиты не было, — без малейшего намёка на вопросительную интонацию.

— Да, — Елена Георгиевна хотела спросить, почему так поздно и почему Наташа не верит, что её сын может зайти к матери, но слишком устала даже для этого.

Наташа уже поправляла подушку, проверяла пролежни, меняла подгузник. Всё это она делала так же быстро, с такой же экономией движений, как и днём, когда управлялась с кофемашиной. К счастью, Елене Георгиевне не приходила в голову такая аналогия, иначе бы она подумала, что Наташа относится к ней уже как к неодушевлённому предмету. К сожалению, так оно иногда и было.

— Есть будешь?

— Нет.

— Ещё что-то?

— Нет.

— Тогда зови, я пойду, — обычно на этом их вечерний диалог заканчивался, но Наташа вдруг спросила: — Устала?

Она сама не поняла, почему спросила — может быть потому что сегодня был хороший день и было много детей в кафе, а может наоборот — день был хуже обычного и сначала был этот будто только что откинувшийся с зоны, а потом ещё тот придурочный с нелепым подкатом про меренги. Хорошо хоть, что завтра оба они точно не придут.

Елена Георгиевна действительно устала. Она даже не смогла ответить, только прикрыла глаза и в очередной раз за сегодня нырнула в сон.

Наташа, верившая в абсолютное превосходство завтрака даже во время ужина, поела омлет с помидорами и прошла в свою комнату, выключая за собой свет. Квартира чёрным котом свернулась вокруг усечёного конуса жёлтого света от настольной лампы.

Белая внутренняя поверхность абажура лампы, которая переезжала вместе с Наташей начиная ещё со средней школы, была исчиркана разноцветными штрихами гелевых и шариковых авторучек. Наташа протянула руку к пластиковым скоросшивателям, стоявшим в углу стола, и выбрала синий. Она просмотрела последний лист с рисунком, положила перед собой чистый и расчертила его на пять панелей: четыре на верхних двух третях листа и одна большая на нижней.

Первую панель в верхнем левом углу она заполнила не задумываясь, будто перенося картинку из своей головы на бумагу: подвальная комната, освещённая тусклой неприкрытой лампочкой, которая не могла разогнать жирные, очевидно скрывающие паутину, тени в углах; узкое окно, скорее даже бойница, под самым потолком; стены, отвалившаяся штукатурка на которых показывала кладку из необработанного камня с острыми гранями; два ряда словно процарапанных ногтями черт, каждые четыре вертикальных по диагонали пересекает пятая; в дальнем левом углу стоит накрытое липкой даже на вид тряпкой ведро; на сетке кровати в центре комнаты лежит ребёнок: на нём спортивный костюм, руки и ноги притянуты к спинкам кровати пластиковыми стяжками, на голове мешок; рядом с кроватью резиновые сапоги, белый парус яхты на них кажется единственным светлым местом в комнате.

Вторая панель пошла немного медленнее: мы смотрим сзади на троих человек в тёмной одежде, присевших за живой изгородью; колючие ветки кустов ежевики, переплетаясь, образуют буквы неизвестного алфавита, которые складываются в слово, значение этого слова неизвестно, но, очевидно, ужасно; сразу за кустами невидимый ров, судя по тому, как нарисован дальний берег, его ширина метров шесть, если, конечно, все три сидящие фигуры — взрослые; за рвом стена замка, в подвальном зарешеченном окне которого горит свет.

Перед третьей панелью Наташа задумывается и меняет чёрную ручку на багрово-ржавую. Покрытая извивающимися, как черви, волосами толстопалая рука открывает дверь, сбитую из плотно подогнанных друг к другу тяжёлых досок; в звездообразном баббле протяжный «КРА-А-А-А-А-АК».

Руку на четвёртой панели Наташа рисует быстрыми штрихами: эта рука тонкая; кружевная перчатка до середины прикрывает тонкие пальцы с длинными ногтями; рука раскручивает верёвку с крюком; воздух вокруг крюка завивается в спираль; редкие линии сгущаются по мере того, как скорость увеличивается.

Разгоняется и кончик ручки: он делит нижнюю панель по диагонали из верхнего левого угла. Сверху оказывается грязно-кирпичного цвета лестница со стёртыми ступенями, по которым спускаются испачканные чем-то липким, но теперь подсохшим, ботинки на толстой подошве. Снизу крюк цепляется за прутья решётки со звонким «ПЛЯМ!»

Наташа вынырнула из истории и размяла пальцы. Она уже видела, что нужно будет исправить, но решила пока отложить лист и, может быть, посмотреть его ещё раз с утра. Она выключила лампу, разделась в свете фонаря из окна, задёрнула поплотнее шторы и, уже на ощупь, улеглась на односпальную кровать.

***

Меренги сухо потрескивали, остывая на столе. Аггеев раздобыл в зоне коворкинга несколько листов картона, ножницы, скотч и теперь пытался соорудить коробку. Идея параллелепипеда, существующая в его голове, воплощаясь, становилась даже не своей тенью, а чем-то перекошенным, неудобосказуемым, недостойным даже подгоревшего овсяного печенья с горькими чёрными жуками обуглившегося изюма. Особенно обидно было, что поначалу всё шло как надо и коробка получалась не идеальной, но достойной человека, способного на несложный ручной труд. Только последний сгиб всё портил, швы перекашивались, рёбра ломались и приходилось неизбежно брать следующий лист.

Примерно так же вели себя и обрывки мыслей в голове Аггеева. Сутки казались ему бесконечными. Слова рассыпались словно перемёрзший снег, отказываясь слепляться в снежок законченного рассуждения. Даже если бы Аггеев был сейчас в лучшей форме, он всё равно вряд ли бы смог определить, что сделало день таким — разрушение дома или встреча с (Наташей). Он не называл её по имени, она возникала в его голове не как слово, а как единый безымянный образ. Но даже в таком виде он избегал думать о ней, как человек с кариесом неосознанно избегает жевать на больной стороне.

Даже когда картон наконец сложился во что-то похожее на коробку, Аггеев подумал, что «Вот же, наконец получилось. Уже можно и меренги сложить и спать, хватит», не продлевая мысль в завтрашний день, будто опасаясь протянуть руку в темноту, хотя чего уж такого страшного мог он там коснуться.

Ему казалось, что он заснёт, едва коснувшись головой подушки, но, как это обычно бывает, вышло

— Ну что, решатель, решил задачу? — издевательский внутренний голос тоже не хотел спать.

— Нет, но решу. Не знаю как, но решу.

— Ты и остальные свои задачи так решил. Смотри, какой молодец!

— Да иди ты! Справлюсь я. Ну или помру, тоже неплохо. В рай, вон, сразу, как тот Васька говорил. Не, точно не Васька. Неважно. Хватит.

Аггеев повернулся лицом к стене и нашёл ускользнувший было от него сон.

Глава III

— Ну в принципе выглядит неплохо. Я вообще не большая любительница сладкого, так что пробовать не буду. Не в обиду.

— Да не, наоборот. Доверяешь, — Аггеев запнулся, ожидая реакции: — Доверяете, значит.

— Доверяем, чё бы нет? Экспериментировать, так уж до конца. Мои клиенты от меня никуда не уйдут, я знаю.

— Много их?

— Ну мы не считали, — насмешка в голосе Наташи поднималась всё ближе к поверхности. — Да вы, Виктор, их некоторых и видали. Даже, можно сказать, и многих. Долго вы сидели, как для двойного эспрессо и круассана.

— А вы все заказы так помните?

— Конечно. Это гости могут не помнить, что в прошлый раз заказывали, а я должна. То есть, они помнят. В основном. И на уровне ощущений, не названий. Помнят, что понравилось и, например, тепло было, когда на улице ливень, как вот сейчас. А что это было — капучино на миндальном или липовый чай — это не всегда.

— Да, с липовым чаем память по-разному работает, — машинально отозвался Аггеев и наткнулся на прямой взгляд Наташи. Мгновение она смотрела на него так, будто он был тысячерублёвой купюрой, найденной в кармане зимней куртки в первый холодный день. Лучше бы, конечно, пять, но тоже неплохо. — Так. Ну я пойду?

— Не нужна? — Наташа протянула ему пустую коробку с несколькими сухими крошками

— Не, зачем?

— Ну возьмите всё равно, по дороге выбросите, там контейнер на углу. А что запах от вас такой странный? — Наташа демонстративно шумно втянула воздух. — Вы в лагере что ли? Давно?

— Со вчерашнего дня. Да, — по технарской привычке Аггеев обработал вопросы, начиная с последнего. — А что, сильно?

— Нет, у меня просто обоняние тренированное, я и в кофе много всего слышу, если хороший. Но если бы тут сейчас уже круассаны были, то и я бы не почувствовала, они бы забили запахом. Видать, из-за дождя задерживаются. Может, пересидите здесь, если не опаздываете? Вон как льёт.

— Ага, спасибо. У меня ещё, — он взглянул на браслет, — полчаса есть.

— Так что, выходит, меренги вы тоже в лагере делали? Тогда прямо очень хорошо вышло.

— Да, но там нормальные условия. Всё нашёл. Бывало и хуже.

— Ну понятно. У нас из деревни многие сами в лагеря уходили.

— Как это? Из дома своего?

— Да вот так. Узнают, что неподалёку дом упал, и сами идут в лагерь ближайший. А там доказывают как-то, что это их дом разрушили. Может сунуть надо кому, не знаю.

— Я не про то. Не технически как, а зачем? Кому вообще взбредёт в голову из дома в лагерь переехать?

— А вот. В деревне работы нет? Нет. А если и есть, то денег всё равно нет. Вот и выходит, что лучше в лагере на пособие сесть, а там глядишь — туда-сюда и приживёшься. А ещё можно и завербоваться оттуда — самому дома рушить, там деньги прямо приличные. У меня одноклассник так устроился — вообще всё в порядке у него, по трактору не скучает.

— А не стрёмно?

— В плане? Там безопасно всё. Редко кто травмируется. Так и в деревне под жатку угодить можно.

— Не-не. Я не про страшно. Стрёмно в смысле, что, ну, людей убивать? — конец фразы Аггеев произнёс неуверенно, вжимая голову в плечи, будто стараясь стать ниже.

— А. Так нет же там людей. Витька говорил, что их предупреждают как-то перед обрушением, чтобы съехали. Я не совсем поняла, как, но не убивают они там никого, нет.

— Так люди ж говорят.

— А чё люди? Слушай их больше! Да и не говорит никто про это. Не, ну может, в лагере у вас говорят, а так — нет. Кому это надо? Скучно же.

— Извините, я пойду, наверное.

— Ну ок, дождь уже почти… Да блин, я не к тому. Что вы сразу на свой счёт? Иногда скучный — даже и неплохо. Весёлых у меня тут каждый день, знаете, сколько бывает — обхохочешься.

— Да у меня работа, пора уже, правда.

Наташа равнодушно пожала плечами. Точнее, она отметила у себя в голове это движение как «равнодушно пожала плечами», увидела картинку, на которой грифельные плечи героини совершают движение, обозначенное несколькими горизонтальными скобками, а её лицо остаётся холодным, как дождь за окном. На деле же у неё вышло раздражённое подёргивание, которое совсем не подходило той, грифельной, с тонкими линиями лица и длинной шеей, которую укрывал от парижской осени высокий воротник водолазки. Но Аггеев почти и не заметил этого движения, он уже уходил в самоедство, саможалость, самокопание, он сворачивался внутрь себя, туда, где он был катастрофически скучным и до тошноты повседневным, как тот замусоренный какими-то размокшими бумажками, квёлыми листьями, окурками и прочей чепухой асфальт, по которому он шёл на работу.

***

Лица коллег тоже были с утра какими-то набрякшими влагой, будто дождь впитался по дороге в их кожу, или же они вчера до ночи пили пиво с воблой. Сохранившаяся после проветривания свежесть свидетельствовала в пользу первого варианта.

— Оп-оп! Что-то ты поздновато сегодня, — Олег посмотрел на Аггеева взглядом завуча. — А тебя Иваныч уже искал. Зайди к нему.

Начальник отдела Пётр Иванович Сидоров был младше всех подчинённых, которые поэтому называли его между собой исключительно по отчеству. Он мало разбирался в технической части, но умел хорошо показать результат высоким начальникам, за это его не то чтобы уважали, но хотя бы

— Привет! Искал? — Аггеев сел в кресло с исцарапанными подлокотниками. Вся обстановка в кабинете Иваныча была какой-то не серой даже, а серенькой, пропылённой ещё при рождении, демисезонной.

— А? Ага. Дело есть. Тебе как раз отвлечься. Подхвати у Миши расчёты по У-32-671, он со следующей недели не с нами.

— Сам-то он в курсе? И что так внезапно?

— В курсе — в курсе. Да кофе много пьёт и не только кофе. Хватит. Да и вообще странный.

— Так он всегда странный, что ж увольнять теперь за это? Тогда половину компании уволить можно.

— Ну половину компании не нужно, а Мишу нужно. Ты привыкай, может, самому когда придётся. Вот пойду я наверх, а ты на моё место, — Иваныч официально ухмыльнулся, как будто это уже было решённым делом.

— В смысле наверх?

— Да бля! Не туда наверх, по должности. Чо-то ты троишь с утра. Иди уже. Если какие вопросы — через меня.

— Ок, понял. Слушай, а ты никогда не задумывался…

Аггеев посмотрел в голубенькие глаза Иваныча и понял — тот не задумывался.

— Забей. Пойду трудиться.

Труд начался с офисной кухни. Миша сидел в углу с безразличным видом и явно никуда не спешил. Аггеев подсел так, чтобы между ними оставался примерно метр дивана.

— Я от Иваныча вот.

— Тебе, значит, счастье привалило. Поздравил бы, да там не с чем особо. По обычному шаблону делай — там негде вроде ничему вылезти. Файлы сейчас скину, сегодня-завтра ещё могу на вопросы поотвечать, а дальше уже самостоятельно, не маленький.

— Ну справлюсь. Ты-то как?

— Как сам думаешь? — Миша сделал трагическое лицо. — Да поебать мне на самом деле. Я последний месяц уже специально досиживал — интересно было, когда уволят. Через месяц и сам бы ушёл.

— Есть куда?

— Сам тоже хочешь? Не, просто наскучило. До конца года дома посижу на подушке, побухаю, а там найду что-нибудь. Потом и там скучно станет, и так далее. А может, просто осень такая — идёшь каждый день по говну из говна в говно.

— А Лена? Да не смотри так — тоже мне тайна.

— Ну а что Лена? — Миша опустил взгляд на руки, начал отшелушивать отмершую кожу, открывая маленькие красные штрихи. — Куда денется? Да и денется — такое. Плевать.

— Пришибленный ты какой-то. Может, к специалисту бы?

— Это ты со вчерашнего дня пришибленный. Говорю же, осень. Зимой и похуже будет, ещё и воздух сухой везде от батарей.

— А не думал ты чем-то общественно-полезным заняться?

— Тебя Олег покусал? Ты тоже теперь весь правильный как советский инженер и про общество думаешь? Или новостей начитался?

— Не, наоборот. Вот тебе эти дома падающие не надоели? Может, можно с этим что-то сделать?

— Ой, да срать на них. Сами виноваты. Больше вероятность под машину попасть или, там, от рака загнуться. Че об этом думать? Про рак мне тоже думать каждый день?

— Ну это другое. На рак ты никак повлиять не можешь.

— А тут можешь? Вот именно. Не, ну грустненько, конечно. Но это осень просто. Осень.

Миша сделал движение в сторону Аггеева, будто хотел хлопнуть того по плечу, но остановился на полдороге.

— Так. Что это я тебя успокаиваю ещё. Будто тебя уволили, а не меня. Тебе сейчас вообще в два раза больше работать нужно, а ты со мной тут. Иди, работай, файлы я пришлю.

***

В командировках Аггеев научился быстро обживаться. Через три дня на новом месте он уже мог сказать, что чувствовал себя как дома. На самом деле, он просто не помнил, что такое дом, а может быть, никогда и не знал. Но говорить это ему не мешало. Вот и к лагерю он тоже привык. Сама собой образовалась новая ежедневная рутина, которая позволяла проживать дни примерно так же, как и раньше, не задумываясь и не впадая в скуку. Будни Аггеева держались на ежеутренних встречах с Наташей. Они уже перешли на «ты», но Аггеев избегал называть её по имени не только лично, но даже и в мыслях. Он представлял её как один нераздельный иероглиф, содержащий в себе как означающее, так и означаемое. Аггеев понимал, что их отношения всё глубже соскальзывают в дружеско-рабочую колею, неизбежно повторяя все случаи, которые были до этого. Ему это даже нравилось, такая предсказуемость делала жизнь комфортной в той степени, в какой она могла быть для него комфортной сейчас. По крайней мере, ему не нужен был дождь, чтобы задержаться в «Киви» на пятнадцать — двадцать минут.

— Слушай, а что ты на обед никогда не приходишь? Как неделю назад один раз зашёл, так и всё.

— Ну при всём уважении, какой тут обед? Не могу я сладким питаться. Это детям твоим нормально, а я старенький уже, куда мне столько сахара?

— Ага! Других, значит, тебе подсаживать на сахар не жмёт нигде, а как сам, так только здоровое питание.

— Сказал человек, который продаёт кофеин.

— Ну, я и сама пью чуть ли не больше их всех.

— Так и я тоже пробую, когда пеку, как иначе.

— Ладно-ладно, не ершись. Как работа? Не уволили никого больше?

— Не, это предел. И так еле-еле в сроки укладываемся. Если кто-то сам уйдёт, то всё полетит.

Так они сидели там, где жёлтый запах круассанов сплетался с чёрным с лицевой стороны и красным с изнанки запахом кофе, создавая кокон, отделяющий их от темнеющей с каждым днём осени, скользящей по мокрой глине к последней неделе ноября. В первые дни Наташа почти ненавидела Виктора, который отнимал у неё ещё один принадлежащий только ей час, но скоро она привыкла к нему, к его компании. Она открывала дверь, переводила обогреватели из ночного режима в дневной, делала всё то же,

— У тебя с мамой как? Ты вроде поговорить с братом хотела в выходные?

— Нууу, поговорила, можно сказать.

— Это как? Поговорила или нет? — Аггеев думал о чём-то другом, автоматически натягивая леску диалога, будто пробуя её на прочность.

— Попробовала. Позвонила пару раз, он не брал.

— Нельзя же так. Что ты одна убиваешься? Мог бы и он помочь.

— Какое. Твоё. Дело? — Леска лопнула. — Это ты, что ли, говно за ней убираешь, а потом весь день этот запах везде чувствуешь? Ты, что ли, ночью просыпаешься, слушаешь её хрип в соседней комнате и думаешь: «Ну хоть бы уже»?. Или это тебя она скакалками резиновыми по жопе била, когда ты не понимал за что, а она теперь и не помнит? Ты, что ли, Никиту под кроватью прятал, когда она от соседа бухая приходила и искала догнаться или переебать кому? Или, может, ты её от реки тащил зимой и потом отогревал у печки? Или твои рисунки она пожгла и леща за каждый прописала? Или, может, тебя она другому соседу за трёхлитровую банку сэма предлагала?

— А он?

— Что-о-о? Вот что тебе интересно? Отказался он, нормальный был, пока на зону не сходил. Но уже к тому времени я большая была, со мной бы мамка не справилась. Как школу закончила — сразу сюда в город переехала. Что там с Никитой потом было — не знаю, самой бы ноги унести. А вот заболела она — и куда деваться — перетащила и её сюда.

Висящая под потолком камера шестьдесят раз в секунду отправляла чёрно-белое изображение кафе по проводам на пульт охраны. Если бы Наташа могла в этот момент видеть изображение на мониторе, то она бы удивилась, насколько сейчас похожа на свой образ в голове. Каждое движение головы, каждый жест рук вызывал волны изменения насыщенности серого цвета пикселей на экране и каждое это движение могло быть перенесено в комикс, без потери реалистичности и без добавления резкости. Пальцы Наташи чертили вертикальные и горизонтальные дуги около лица Аггеева, который отклонялся на стуле, отрывая передние ножки от светлых досок пола. От некоторых слов, которые камера без микрофона не могла услышать, Аггеев морщился как от зернистого скрипа, возникающего, если прижать друг к другу основания двух тарелок и повернуть, увеличивая силу сжатия. Выходя из кафе, он толкнул дверь так, чтобы она захлопнулась с громким «БАМ» в многолучевом бабле, но доводчик проглотил его силу своими гидравлическими внутренностями и вернул только округлое «Ш-ш-ш». «Может, и прав был тот похожий на марабу?» — начало появляться в облачке над головой Аггеева, но это облачко лопнуло, не успев до конца сконденсироваться из утреннего тумана.

***

Заварка в доме родителей была похожа на дёготь. Не то, чтобы Аггеев когда-то смазывал тележные колёса, или вообще видел дёготь, или хотя бы теоретически знал, как его делают. Но во всех книжках, что он читал, крепкий чай был похож на дёготь, и поэтому такое сравнение появилось в его мыслях первым. На самом же деле заварка, по мере того, как она перетекала из чайника в чашку, была похожа цветом и прозрачностью на торфяную воду, бутылочное стекло, вишнёвую смолу, гранатовое ожерелье на смуглой коже.

— Может, всё-таки к нам переедешь? Что ты в лагере как неродной?

— Мам, всё равно пока нельзя, три месяца карантин. Потом посмотрим.

— Дурь какая. Какой же это карантин, если ты прийти сюда можешь и на работу ходишь всё равно. И маски не носишь. Да и откуда там заразе взяться?

— Социальный карантин. Ну ты же знаешь.

— Да что я знаю, это вы молодые всё знаете. Планшет не посмотришь, там опять вылезает? Это всё мошенники с поверхности, я уж и боюсь нажимать — вон, Валентина Петровна в прошлом месяце нажала куда-то и денежки тю-тю.

— Ты же в прошлый раз говорила, что ей позвонили и она код сказала?

— Не-е-е, звонили Татьяне Привагиной с третьего этажа, у неё ещё дочка в магазине на перекрёстке работает. Недавно, говорит, их собрали и объявили, что красной фасоли больше шести банок в одни руки не продавать, но не официально, а так — не пробиваются будто. А про белую ничего не сказали — вот и думай теперь. То ли белой много уродилось, то ли красную всю повывезли и на батарейки поменяли. Летом-то, помнишь, батареек почти нигде не было, а где были — в полторы цены. У нас как раз тогда в пульте села, так я неделю искала — употела по городу ходить, на автобусе ведь не наездишься, мало их стало.

— Мам, мам! Какие автобусы, какая фасоль? Ну принеси планшет, я посмотрю.

— Не нажми только чего лишнего, а то спишется у меня.

— Не волнуйся. А папа где?

— Ушёл куда-то с утра, я не спрашиваю уже. Свои дела у него. Да и не ответит. А что?

— Да просто узнать. Вот, готово. Постарайся всё-таки аккуратнее нажимать.

— Это ты отцу скажи. Он какие-то наклейки ходит отдирает в последнее время. Я-то не спрашиваю, так он сам. Вот вчера, говорит, два квартала очистил.

— Хм. А что за наклейки?

— Да жёлтые такие овальные, на столбах иногда бывают. «Остановите безумие» написано. Недавно будто появляться начали. Не понимаю я этого — какое «безумие», кто «остановите»?

— Так это про дома, наверное.

— Какие дома?

— Как какие? Сверху которые падают.

— А ну если так, то отец правильно срывает. Хоть что-то правильно делает. А вдруг нет? Вдруг они официальные, вдруг так положено, чтобы наклейки?

— Да не, мам, вряд ли. Они тогда бы плакаты на остановках повесили, как обычно, да и зачем бы им?

— Ну может так. Хоть и сомневаюсь я, что это про дома. Кому это интересно? Все же понимают, зачем это нужно.

— Я вот не понимаю. И раньше не особо понимал, а теперь, как без квартиры остался, так и совсем перестал.

Аггеев плёл и распускал косички из бахромы скатерти. Иногда он поднимал глаза, смотрел на коричневое кольцо остатков чая

— Ты и так без квартиры был. Разве ж по чужим углам — это квартира? Взял бы уж в ипотеку давно, получка-то хорошая. Все так делают, вон недавно у Светланы племянник взял двушку на Пойме, так и куда как хорошо. Один ты всё не остепенишься никак.

— Да на Пойме всё на песке построено, а на фундаментах экономили. Эти человейники поплывут через пять лет, если на них раньше дом не упадёт.

— «Человейник»! Скажешь тоже! Хоть стой, хоть падай. Везде люди живут, одному тебе всё не в жилу. Съездий лучше на дачу в выходные — посмотри, может, там устроишься. Всё лучше, чем в лагере том.

— А на работу как оттуда? Полтора часа на электричке до города только. Да и замёрзну я там зимой.

— Съездий-съездий. Надо проверить — не залез ли кто.

— Ой нужны ваши тяпки и тряпки кому!

— Вить!

— Ну хорошо-хорошо. Дай ключ только, мой в квартире остался.

***

Зелёная краска на верхней половине фанерной двери покрылась кракелюрами, под ней виден слой охры. Хлопья загибаются по краям, но не отпадают сами. Замок немного заедает в самом начале поворота против часовой стрелки, но потом идёт легко. В маленьком, сесть можно только поджав разбитые голые коленки, коридоре стены оклеены когда-то розовыми обоями в цветочек между золотистыми полосками. Под ними слой газет, пропитанный клейстером до деревянной жёсткости, ещё глубже страницы из журналов с цветными схемами внутренних органов и статьями о народных методах лечения. В нескольких местах на уровне коленей стоящего взрослого культурные слои проковыряны грязными ногтями до материка бревенчатой стены. Обитая чёрным дерматином с торчащими огоньками ваты дверь из коридора в комнату когда-то закрывалась на крючок изнутри, но теперь уже давно нет.

В комнате кажется ещё холоднее, чем на улице. Яркий свет, смягчённый пылью на окнах, не согревает, а выстужает помещение. Здесь пахнет землёй, старой посудой с отбитыми краями, пересохшими книжными страницами, стоялым воздухом, чистым постельным бельём, нижние слои которого в комоде не использовались никогда, пустыми банками, засохшими пауками, бесследно прошедшим детством, старостью.

Аггеев, не разуваясь («Куда по чистому!?») подходит к голой кровати, садится на сетку («Хватит скрипеть там, спи уже!»). После завтрака в привокзальной пирожковой («Не смотри даже туда! Гастрит будет, потом язва») у него начинается изжога и хочется пить. Можно взять ведро и сходить к колодцу («Не вздумай бросать ведро, ручкой спускай!»), можно потерпеть и купить воды на станции перед последней электричкой («Не хватало ещё за воду деньги платить. Да ещё и в пластике»). Он решает терпеть.

На пороге комнаты он оборачивается, достаёт из кармана телефон, делает снимок. Чтобы сделать ещё один, он закрывает дверь, обходит домик, откручивает проволоку, которая крепит к стене лестницу, прислоняет её к стене, медленно поднимается, пробуя каждую ступеньку своим весом, открывает дверь чердака, закрытую на гнутый гвоздь. Он не залезает внутрь, а просто опирается коленями на последнюю перекладину лестницы и осторожно отклоняется назад, чтобы достать телефон. Без вспышки получается темно, со вспышкой слишком страшно, будто это место преступления и где-то под старыми тряпками припрятан чёрно-белый труп. Перед тем как закрыть дверь обратно, Аггеев достаёт из кармана цилиндрический свёрток в коричневой бумаге и засовывает его в пакет с игрушками, который стоит у самого входа.

На станции электричку в сторону города ждут примерно десять человек. Аггеев ходит от столба к столбу, чтобы не замёрзнуть. Карман куртки топорщится от шапки, но холод находится как раз на той грани, когда он ещё успокаивает, а не раздражает. Правая рука Аггеева, которой он постоянно достаёт телефон, замёрзла сильнее лежащей в кармане левой. Когда зелёная с жёлтой полосой электричка замедляется и подъезжает к платформе, Аггеев по привычке делает шаг назад, хотя расстояние до края и так безопасное («Воздухом затянет и всё, перемелет как в мясорубке»).

Все форточки в вагоне закрыты, но во второй половине дня в сторону города едет немного людей и это не должно стать проблемой. Аггеев садится у окна, он пока единственный в отсеке на шесть человек. Поначалу он пытается читать что-то в телефоне, но в немоторном вагоне достаточно народу, чтобы разговоры были слышны, и при этом слишком мало, чтобы эти разговоры сливались в неразличимый фоновый шум. От прочитанных страниц в голове остаётся только что-то про лилии. Аггеев убирает телефон.

— Ох, какие красивые!

— Да, уродились в этом году. Боялась, что цвет весной морозом побьёт, а ничего. Я их в подполе держу, в квартире тепло, а на балконе холодно. Лучше уж скатаюсь лишний раз. Да вы возьмите вот — попробуйте. Чистый мёд.

— А и правда. У нас совсем яблони не принимаются, вода близко. Весной иногда на полтора штыка копнёшь, а она уже там.

— Да-а-а. Беда, конечно.

— Ну ничего, живём как-то…

— Поступать-то думает?

— Да куда там? Одни гульки на уме. Дома не ночует. Попробовала бы я так в его возрасте. Ругаю-ругаю, а всё в одно ухо влетает, в другое вылетает

— Ну ничего, молодой же.

— В армии молодой будет, там ума вправят…

— А что это там у леса? Неделю назад не было.

— Да кирпич остался, не всё убрали.

— Я слышал, что кирпич решили и не убирать . Для экологии полезно даже.

— Да и растащат. В хозяйстве всегда нужно, чем покупать-то.

— И то верно. Я, может, и сам схожу, надо трубу подправить, мне десятка два надо, тачкой управлюсь…

Уже в сумерках Аггеев выходит на привокзальную площадь. В автобус до лагеря, синхронизированный отправлением с электричкой, приходится втискиваться.

***

Полночь наступила и прошла, но за дверью постоянно раздавалось какое-то беспокойное шарканье, шевеление, вся внутренность палатки дышала в неровном ритме, не успокаивая, а напротив, увеличивая тревогу. Щель под дверью то освещалась лампочками, реагирующими на движение, то снова темнела. Аггеев подумал, что неплохо бы заткнуть её полотенцем, чтобы не мешала спать, но просто в очередной раз перевернулся на другой бок. Честно говоря, ему мешал спать не свет из коридора, неудобный матрас или подушка. Все его сообщения Наташе (три в пятницу вечером, четыре в субботу и

«Извини, я был неправ и сказал глупость. Можем мы завтра встретиться и поговорить утром?» — он снял маску партнёра по бизнесу, которая и так еле держалась на лице.

Наташа прочитала сообщение почти сразу. Аггеев подождал, пока цифра минут на часах изменится, отложил погасший телефон, некоторое время смотрел в невидимый потолок и снова отвернулся к стене. Лопатками он чувствовал присутствие молчащего телефона и понимал, что не заснёт. Собрав ещё несколько складок на простыне и прослушав несколько десятков шаркающих шагов, он проверил, что на телефоне не включен самолётный режим, а уведомления в чате с Наташей не отключены. Ещё через несколько поворотов и поход в туалет ему показалось, что он мог случайно отключить уведомления, когда проверял, и он проверил ещё раз. Когда он в конце концов решил просто лежать и смотреть в потолок, сосредоточившись на ровном дыхании, телефон завибрировал.

«Говори сейчас».

Аггеев сел в кровати, подоткнув под спину подушку.

«Я ездил на дачу и вспомнил, что там было. Ну всякое с родителями»

«Почему мне должно быть это интересно??»

«Я не сравниваю, но у меня тоже родители не идеальные. Может, ты попробуешь её простить? Недолго же осталось».

«Витя, Витенька, ты охуел? Неидеальные. Ты именно что сравниваешь, а лучше бы не надо».

«И ты именно что сравниваешь. Ты бы ещё вашу дачу с моей деревней сравнил».

«Думаешь летом тебе ремня ввалили и ты жизнь прохавал?»

«Вы тут в городе на всём готовом. А нас как гниды эти под землю загнали, так и мучаемся».

«У вас что раньше, что теперь бетон над головой».

«Извини ещё раз, я не хотел сравнивать. Просто уже столько времени прошло, можно уже как-то и помягче, что ли».

«А у нас земля другая, вода другая, без солнца растёт всё кое-как».

«Бабуля моя ещё помнила как наверху было - рассказывала».

«Ещё и ты с гуманизмом своим. Да всех их надо обрушить и похоронить за такое».

«Нельзя помягче».

«Если ты за этим писал, то зря. Если не за этим, то говори зачем».

«В чем они виноваты? Если из-за них мы под землёй, то те, кто нас сюда загнал, умерли уже давно. Нынешние-то при чём?»

«Но я и правда не за этим. Я все неправильно делал и говорил в прошлый раз».

«Давай попробуем вернуться, где были. Я могу меренги завтра привезти, сделал на всякий случай».

Окно чата оставалось неподвижным. Аггеев несколько раз прогнал его пальцем вверх и вниз, но оно не обновлялось. Хотелось прочитать старые сообщения, но было страшно. Он просто трогал экран, когда он начинал темнеть перед блокировкой. После нескольких циклов он выдохнул в невидимый, поднятый над всеми жилыми отсеками потолок ругательство, которое обращено было одновременно и к нему самому и ко всем в меру безвинным окружающим. Перед тем, как положить телефон на тумбочку, он выключил все уведомления.

«Давай».

Будильник он переводить не стал.

***

Начинать рассказ об алкоголике принято с описания его утра, а точнее пробуждения. Это лучший момент, чтобы показать героя в максимально жалком виде. В самом деле, что может быть героического в пробуждении после вчерашнего? В лучшем случае это холодный пот, смятая постель, лишь отчасти снятая одежда, режущий глаза беспощадный свет, опухшее лицо, наждачный язык в пересохшем рту, бесконечная головная боль, ужас беспамятства. В худшем — лестничная клетка или подвал, канава, пропитанные мочой брюки, желание умереть или опохмелиться ещё до того, как протрезвеешь полностью.

Но бывают моменты не такие яркие, при этом не худшие для знакомства. Вот например, мучительный выбор по дороге домой — завернуть ли в магазин за первой или всё же попробовать сегодня обойтись (со второй таких вопросов уже не возникает). Или пыльная, серая послеполуденная воскресная скука, которая не даёт думать ни о чём, кроме того, как было бы сейчас неплохо накатить, промотать вперёд одинокий вечер, забыться на ночь и оказаться уже в понедельнике. Или тот момент, когда начал с утра, чтобы похмелье было вечером, а не утром, когда есть какие-то дела, какая-то работа, какие-то встречи. Но вот вечер наступает, и ты трезвеешь, находясь в сознании, и получаешь при этом великолепную комбинацию утреннего похмелья и неизбежной дневной скуки.

Именно в таком состоянии и находился Виталий. Завтра его ждали с утра и дела, и работа, и встречи. Сегодняшнее пиво, которое помогло ему перенести этот день, уже не охлаждало, а напротив, добавляло высушенному батареями воздуху температуры. Туман в голове конденсировался и оседал болью в затылке. Виталий лежал на диване, чувствуя, как каждый килограмм его тридцатипятилетнего тела сжимается от желания сбегать за добавкой и одновременно от ужаса, который непременно за этим последует. Телефон на пропотевшем животе завибрировал.

Виталий посмотрел на экран. Ставка на неопределившийся номер, который можно было бы спокойно сбросить, не сыграла.

— Да.

— Нет, не могу.

— Я переведу. Переведу, сказал, — Виталий поскучнел ещё больше.

— Нет у меня сейчас столько. Скоро будут.

— Как только будут, так и переведу.

— Сейчас нет.

— Переведу когда будут, сказал же. — Виталий закрыл глаза.

— Не могу ответить на этот вопрос.

— Не знаю, когда.

— До конца месяца точно.

— Нет, не как в прошлый раз.

— Да, точно.

— Ты меня уже спрашивала, я тебе уже отвечал.

— Поговорю я с ним про оценки.

— Поговорю, да.

— На этой неделе, да. Ну в смысле на следующей.

— Да, точно.

— Точно, говорю.

— Пока.

Виталий уронил телефон на грудь, открыл глаза и с полминуты лежал, глядя в потолок остановившимся взглядом. Резко скинул ноги с дивана, встал, покачнулся, сел обратно и поднялся уже медленнее. Взял с подзеркального столика в прихожей монету, подбросил её ногтем большого пальца, поймал, прихлопнул на тыльную сторону кисти, посмотрел, подбросил ещё раз. Добившись от монеты нужного результата только на третий раз, Виталий посмотрел на кроссовки со шнурками, всунул в шлёпанцы ноги в носках, накинул пуховик и вышел.

Сегодня Виталий уже был в ближайшем к дому магазине, поэтому ему пришлось пройти два квартала, в тщетной попытке сохранить никогда не существовавшее уважение

Первый же прохладный, хрустящий лёгкой горечью, кристально прозрачный глоток (половина мгновенно запотевшей толстостенной кружки) вымыл из головы предпохмельный туман. Виталий откинулся на спинку стула и начал внимательно изучать видео в рекомендациях. Сейчас ему было всё равно, что смотреть, и он выбрал стрим какой-то игры, главное достоинство которой заключалось в ярких цветах и постоянном мельтешении на мониторе.

Открывая вторую банку, Виталий посмотрел на часы и опять пообещал себе пить помедленнее. Через полчаса, на середине четвёртой банки у Виталия начало появляться желание что-то сделать. Пока ещё ему хватало того, что он, будто в костёр, смотрит в экран с бегающими героями и крипами, иногда что-то понимает в комбинациях заклинаний, артефактов и способностей и даже, вроде бы, болеет за какую-то команду. Но в эту раковину веселья и того, что за неимением лучшего слова можно было бы назвать интересом, уже попала песчинка идеи. Ещё через одну-две банки эта песчинка обрастёт алкогольным перламутром и превратится в жемчужное желание сделать странное. Завтра с утра Виталий будет со стыдом и страхом изучать переписку, историю звонков и банковских транзакций, но сейчас он мог только поблагодарить свою лень за то, что его уже ломает выходить на улицу, а значит, странное будет хоть и стыдным, но относительно безопасным.

Но утро превзошло все его самые оптимистические ожидания. «Ай да я!» — сказал себе Виталий, обнаружив последствия вчерашнего только в заметках на телефоне. В написанном после восьмой банки плане было два третьих пункта, некоторые слова относились непонятно к чему, но общий смысл послания вечернего Виталия был утреннему Виталию понятен и даже нравился. Такого с ним ещё не было.

***

Сегодняшняя очередь на автобус из лагеря была слишком длинной, а погода слишком хорошей: Аггеев решил пройтись до остановки на трассе и там уже сесть на рейсовый. Подъездная дорога через поле хорошо просматривалась и на обочине было всего три человеческих фигуры.

От ходьбы было тепло, но остановка на трассе была в тени лесополосы, поэтому Аггеев с радостью обнаружил, что печка в салоне работает на полную. В автобусе стоял только он один и недолго. Женщина в лёгком пуховике мятного цвета посадила себе на колени ехавшую до этого на соседнем сиденье дочку и кивнула Аггееву, не прерывая разговор с мужчиной напротив. Аггеев поблагодарил и сел, подсунув под себя закоченевшие ладони (плюсы: так ещё теплее, минусы: нельзя пользоваться телефоном, а наушники разрядились).

— Так на когда, говоришь, обратный выезд перенесли? Ой да не вертись, ничего не щекотно. — Женщина пристраивала девочку на коленях так, чтобы подошвы её ботинок были как можно дальше от Аггеева.

— В конце декабря, но это предварительно. Там как испытания пойдут. Пока на нужную скорость не выйдем — домой никто не уедет, ты же знаешь. Давай мне Змейку, тяжело же.

— Ай да ладно, она не весит ничего. Ну до Нового года вернёшься? Всё равно же никакой работы там не будет.

— Ну, Маш. Если не будет получаться, то и в праздник будем пахать. «Ночь работе не помеха».

— «…вы та-тата, я поехал». Слушай, Паш, а может, мы тогда к тебе приедем? Всем зоопарком. Я ведь была уже на этом полигоне — общага средняя, но жить можно.

— Ну ты когда была? — Долговязый Паша поправил маленькие круглые очки, неуместные на его словно составленном из треугольников лице, как вышивка гладью на брезентовом чехле от пушки. — Три года тому? Четыре? Тогда там вообще безопасно было, а теперь уже не очень.

— Четыре. Как раз Бобру год был. Как это небезопасно? Ты же всегда говоришь…

— Ну мне безопасно, а вам лучше бы не надо.

— Так-так-так. Ну ничего, дома поговорим.

Паша тяжело вздохнул, снял очки, скорбно посмотрел в окно, но через секунду не выдержал и улыбнулся, как улыбаются в людном месте шутке, понятной только двоим.

«Хорошего тебя дня. У нас сегодня очередь здоровая, я на рейсовом. Такие здесь пассажиры забавные — напомни завтра расскажу», — Аггеев как-то быстро отогрелся и смог достать телефон.

— Слушай, а вчера я слышала, на Водокачке упало два дома сразу. Это ваши? — заговорила соседка Аггеева, когда автобус въехал в город.

— Ага, — Паша даже не пытался скрывать гордость. — Как раз новая модель, две машины в опытную эксплуатацию запустили, на полигоне доведём, и пошло-поехало. На полной мощности она сможет до пяти объектов сразу обрушить. Ещё смежники георадар новый подгонят, и там уж вообще только держись!

— Вот же вы молодцы! И ты прямо самый большой молодец! — Маша повернула к себе дочку. — Молодец ведь у нас папка? Да? Да? — Девочка засмеялась.

— Да ну ладно, моё дело там маленькое. Но да, если так пойдёт, то может, и мы ещё поверхность увидим, а наши дети — так уж точно.

— Ой не говори! Вот бы на настоящее море съездить! Хоть бы и в старости взглянуть.

Аггеев потянулся было отредактировать или стереть последнее сообщение, но Наташа уже прочитала его и набирала ответ:

«И тебе хорошего дня. Люди вообще забавные, особенно дети. Я вчера три страницы нарисовала, ща сфоткаю и пришлю».

Задние двери на остановке заклинило, и они открылись только после трёх глухих ударов ногой и чаячьего крика водителя, высунувшегося из кабины в салон. В первый раз с начала поездки по автобусу промёлся сквозняк, выстудивший его за несколько секунд стоянки.

***

Для своего плана Виталий освободил целый день. Ему нужна была ясная погода, поэтому пришлось ждать четверга, когда по графику было «солнечно и сухо». Некоторые встречи он сдвинул, другие вообще отменил. Нескольким клиентам, которые не могли подождать, он отказал, хотя они должны были принести ему ощутимую сумму. Это было нулевым пунктом его плана.

Поздним утром, когда волна пенсионеров уже схлынула, а бухгалтеры ещё не вышли из своих офисов, он зашёл в своё отделение банка, толкнув зелёную тяжёлую дверь и увернувшись от её гильотинирующего противохода. Можно было всё сделать через банкомат, но Виталию было нужно, чтобы его запомнили.

— Ага-ага. Весь счёт хочу закрыть. Ве-е-е-е-сь-весь, — проблеял он в интерком кассы придурковатым голосом, и, чтобы уж точно не уйти незамеченным,

Сотрудница банка с именем «Татьяна» на бейдже поморщилась от звука, оторвалась от экрана и опустила правую руку под стол.

— Извините, Виталий Петрович, с вами всё в порядке? Может, менеджера позвать?

— Нет-нет-нет. Всё прекрасно! Даже ве-ли-ко-леп-но, — прошептал он в микрофон. — Я тут подожду. Подожду-жду-жду, да.

Татьяна, переводя внимание со счётной машинки на Виталия, собрала нужную сумму и передала плотную пачку и квитанцию через поворотный ящик. Виталий слюняво расцеловал пачку, с каким-то животным рыком разделил её на четыре части, каждую часть скомкал и засунул в отдельный карман. Квитанцию он аккуратно сложил пополам и спрятал в паспорт, но сделал он это уже на улице.

Дальше — школа. Как он и рассчитывал, до конца последнего Петькиного урока оставалось всего пятнадцать минут. В двадцати метрах от калитки росли кусты, за которыми можно было спрятаться так, что не увидать с дорожки, по которой выходили ученики. При этом убежище прекрасно было видно из всех окон школы.

Здесь, за кустами, Виталий, одетый в оранжевый пуховик, жёлтую шапку и белые, особенно заметные на фоне осенней грязи, джинсы, простоял, нарочито не двигаясь, до тех пор пока рядом не прошёл его сын. Проводив его взглядом, Виталий поморщился, как будто наступил в темноте на деталь конструктора, повернулся и пошёл от школы, не оглядываясь.

После школы до самого вечера особых дел не было. Нужно всего лишь съездить на окраинный рынок, а потом можно спокойно готовиться дома. Виталий открыл приложение такси, но, секунду подумав, переключился на карты и проложил нужный маршрут на автобусе. Времени у него было достаточно.

Дома он убрал купленную в мясных рядах свиную кровь в холодильник, полежал на диване, удалил в телефоне заметку с планом, нашёл первую фотографию сына ещё из роддома (что-то кружевное и голубое вокруг красного и сморщенного, тонкие загорелые руки обхватывают этот свёрток, взгляд лучше не поднимать, а то всё может быть по-настоящему), размахнулся и запустил телефон в стену. Дальше, стараясь не задеть телефон, Виталий сдёрнул на пол покрывало, вывернул на него все вещи из комода, покидал сверху ящики, надел одноразовые перчатки и полил всё сверху бензином из бутылки, которую уже сам не помнил, зачем держал на балконе. Потом достал полупустой коробок спичек, спрятал все кроме трёх в карман, эти три сломал и бросил вместе с коробком рядом с воняющей кучей. Тут пришлось открыть окно, работы ещё оставалось немало, подошёл черёд свиной крови.

Час спустя, стоя на пороге изгаженной комнаты, Виталий удовлетворённо осмотрел стены (пентаграммы; перевёрнутые кресты; надписи «ХУЙ» и «ЙОГ-СОТОТ»; сигилы великих древних; похожий на аксолотля, но узнаваемый Ктулху) и потолок (Джексон Поллок, "№ 5"; кровь, побелка; собственность художника). Остатки крови он аккуратно вылил на подошвы кроссовок, банку спрятал в рюкзак. Уже на улице, проверив под фонарём, что за ним больше не остаётся, по крайней мере, видимых следов, он переобулся в зимние ботинки, заменив их в рюкзаке на кроссовки.

Отойдя во тьму, Виталий достал инфракрасный бинокль и осмотрел свод. Он увидел четыре скопления машин, ведущих подкоп. Это был самый сложный и ненадёжный момент плана — нужно было выбрать из всех точек ту, дом из которой с наибольшей вероятностью заденет дома внизу. Виталий сначала пытался выбрать осознанно, но без карты сделать это было сложно — он плюнул и зашагал наудачу к ближайшему месту ожидаемого падения.

Глава IV

Прямо за стенкой его жилого отсека была труба, по которой с внутренней стороны палатки стекал конденсат. Днём она равномерно журчала не громче престарелого холодильника, но ближе к вечеру, когда палатка снова наполнялась народом, начинала издавать одновременно кашляющие и пердящие звуки, достигающие максимальной громкости примерно к девяти часам вечера. В эти моменты Виталий чувствовал себя одновременно в пульмонологическом и гастроэнтерологическом отделении больницы. Сходство это дополнялось запахом, источник которого ему пока не удалось установить.

Такое положение вещей Виталия более чем устраивало. Здесь, на краю палатки, где косое полотнище крыши переходило в вертикальную стену. Здесь, где соседние отсеки пустовали, потому что их обитатели сразу же нашли себе места получше и поближе к центру. Здесь среди кишечного шума и бурлящей вони он чувствовал себя на своём месте. Он вёл ночной образ жизни и будильником ему было изменение шума в трубе. Первые покашливания были знаком того, что пора приниматься за дело. Впервые за последние годы у Виталия было дело, которым ему было интересно заниматься.

Как в любом месте, где собирается много людей, кроме официальной в палаточном лагере сама собой завелась и неофициальная жизнь. Она существовала в складках, трещинах, по краям жизни явной. Она пряталась в сумерках и тенях, между техническими сооружениями и в слепых зонах камер видеонаблюдения. Она скользила по ночам, мягко шуршала под дверью, присасывалась тут и там к официальным процессам и коммуникациям, внедрялась, шелестела, пряталась от слишком яркого света. Нити её грибницы связывали все палатки лагеря и все лагеря города, проникали на самый верх и опускались до самого дна. Вряд ли кто-то мог описать механизм её существования, но все чувствовали и понимали, как и зачем она работает. У этой жизни не было чёткой структуры, её усики, сочленения, узелки меняли своё расположение и менялись сами каждый день, каждый час. Где-то среди этих узелков жил теперь и Виталий.

Он не был пока до конца уверен, что его затейка с имитацией безумия и бесследной пропажи удалась. Из рассказов друзей, которым иногда приходилось заниматься поисками людей по служебной надобности, он помнил, что должно пройти хотя бы шесть месяцев, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Весь его расчёт строился на том, что при заселении в лагерь всегда есть немного хаоса, в котором можно затеряться и проскочить процедуру установления личности. Так оно и вышло. На самом деле, ему повезло дважды: у разрушенного в результате падения дома полностью снесло один подъезд и в общей панике, когда кто-то пытался растаскивать завалы, кто-то стонал, сидя на голой земле, а кто-то просто бесцельно ходил, глядя в пустоту, Виталий незаметно смешался с толпой, которая, из-за того, что у дома было десять подъездов, была гигантской. И это было второе везение. В

Из этой ячейки сейчас, когда свет во всей палатке переключился на дежурный режим, он и вышел. За прошедшую неделю Виталий узнал нужных людей, а нужные люди узнали его. Кое-кому пришлось заплатить, кое-кого уговорить, кое-кого даже припугнуть. Вообще, несмотря на то, что он говорил бывшей жене, у Виталия не было недостатка в деньгах, он мог бы просто купить всю нужную ему информацию, но тогда бы он показал себя сладким лохом, а заработать такую репутацию ему совсем не хотелось.

— Здорово, парни! — Виталий вошёл в давно уже не действующий и не подлежащий ремонту отопительный узел, неосознанно надев на себя маску Виталика-с-пятого-микра, которой он пользовался последний раз в старшей школе.

— Здраво! Здраво!

Трое сидели вокруг пластикового стола, перед ними в круге яркого света лежала кучка зелёных и коричневых печатных плат. Один из «парней» с пегой сединой в бороде вынимал их по одной, подносил к увеличительному стеклу в правой глазнице, и откладывал в одну из стоящих перед ним четырёх картонных коробок.

— Се Виталий, — обратился пегий к остальным. — Я-сам рёк вам за него вчерашним днём. Некоего документа ему надо. Человек он добрый, слово.

Двое, похожие друг на друга и, одновременно, на всех людей в палатке, переглянулись.

— Хорошо, Далмош. Твоего слова хватает. Что ж, Виталь, какого документа нужно? Скан-карта, социалка, а может и паспорт сразу? — Левый неблизнец усмехнулся.

— Всё и… не, не сразу, конечно. Я не спешу.

— Эт хорошо. Торопиться не надо. Ну давай временное, что на приёмке выдали, оно всё равно бесполезное с большего, — правый протянул руку.

— Временного тоже нет. Люди говорят, вы и без него всё делаете.

— Эт странно. Людей ты слушай больше, но тут не соврали. Только как же ты без временного внутри оказался? Должны были на приёмке опознать по лицу и временное выправить.

— Ну то мои дела. Не?

— Эт правильно. Твои-твои. Далмош, точно без гнили пассажир?

— Для вашег дела достатно будет. За себя не потяну, а вам доброты его с верхом.

— Тогда, давай-ка, Виталик три косеньких аванса, а по делу ещё так четырежды.

— Договорились, — Виталий полез в карман

— Э, погоди-погоди. Это за скан-карту. За паспорт потом ещё разговор будет, через месяцок.

— Дело-дело. Мне не к спеху, я отсюда спрыгивать не собираюсь пока.

— Ну ты не собираешься, а мало ли тебя соберут. Поглядим.

Виталий расстался с деньгами и после неизбежного ритуала прощания снова пошуршал палым листом, пошелестел юрким для своего телосложения тараканом через полутёмные коридоры. Без скан-карты он не мог пока перейти в другие палатки, но кое-какие ниточки, обещающие превратиться в питательные узелки с пирожками, а то и плотными прямоугольными бумажными котлетами, он мог натянуть уже отсюда. Там, на воле, в городе у него оставались поставщики, здесь же, как он понял, из-за постоянного движения народу каждый день открывались и закрывались те или иные ниши не регулируемого государством сбыта, которые можно было безопасно занять.

За очередным поворотом коридора, где-то около центра палатки Виталий будто споткнулся о нить сладкого запаха. Запах был совершенно нездешний, так могло пахнуть только дома, а не здесь среди людских осколков и не сейчас — в начале ночи. Виталий последовал по нити и, разумеется, пришёл на кухню.

— Кому тут ещё не спится? — спросил он с порога, закрыв за собой дверь.

— А чо не так? — сидящий на корточках у плиты человек поднялся, одновременно разворачиваясь. — О! Захарьин! Ты ли, что ли? Откуда здесь?

— Аггеев? Я-то, допустим, никуда не пропадал. Это ты последний раз на первой встрече выпускников был, а потом как в воду.

— Ну я в другой район переехал, потом туда-сюда. Сам знаешь, как бывает.

— Ничего не знаю. Давай, рассказывай, — Виталий опустился на угловой диван и закинул ноги на стул. — Давно с воли? Что тут в ночи делаешь?

— Да ну какая ночь? Я и закончил, считай что. Ещё минут пять и свободен. Месяц я тут почти. Ты?

— Неделю как. Так что в духовке у тебя?

— Меренги. Можно считать, что бизнес дополнительный, — Аггеев криво улыбнулся.

— Ага. Понял-понял. Я и сам тут кое-какой бизнес мучу. Не такой прибзднутый, как у тебя, конечно. А как по работе? Всё в шараге своей? Проектируешь?

— Ну да, вроде неплохо.

— Ну как неплохо? Много масла так не надавишь. Не думал о взрослых движениях уже? Мы же с тобой взрослые вроде как дядьки.

— Такое, — Аггеев достал из духовки противень, поставил его на поверхность плиты и кивнул в сторону меренг. — Мне и так нравится.

— Какой-то ты вялый, Аггеев. Ну прямо как мякиш размокший. Надо тебе взбодриться. У тебя дом совсем, — Виталий издал губами звук лопнувшей хлопушки, — того?

— Одну стену снесло, но он и не мой был — я снимал. Но снял я три года назад, тогда ещё можно найти было, а сейчас уже не получится, неизвестно, сколько ещё здесь прокантуюсь.

— Ты ещё и снимал? До сих пор на хату не заработал? Ну ты ваще. Я, вот, в «Тополиной роще» двушку ещё когда взял.

— Не, ну не у всех родители как у тебя. Ты-то тоже не сам небось?

— Да с хуёв? От родителей тех толку. Всё сам, своими движениями. Хочешь тебя подтяну?

— Не, я сам лучше.

— Да не менжуйся. Ну давай хоть выпьем за старое? Вот завтра как раз пятница, у вас же, у работников, принято в пятницу вечером накатить.

— Ну можно, в принципе, чего.

Аггеев не то чтобы любил общество Виталика Захарьина даже в школе, когда, случайно попавшие в один класс, будто ягоды в корзину, они, под давлением учителей смешивались в гомогенную массу. Но сейчас самым простым способом избавиться от него было согласиться на завтрашнюю встречу, а завтра можно и не приходить (он, конечно же, придёт, потому что договорились же, ну).

***

— Ух-х-х! Толково пошла, — Виталий прижмурился, как довольный филин, только проглотил он не мышь, а пятьдесят граммов самогона,

— Сколько в нём? — просипел Аггеев

— А пёс знает. Нормально. Не-не, ты куда за огурцом сразу? Пущай пожжёт. Гляжу, не ценитель ты. Никогда не был.

Они сидели на кровати в жилом отсеке Аггеева, облокотившись на колени и склонившись к столику, на котором стояла бутылка прозрачной жидкости и принесённые Виталием баночки с чем-то ферментированным и солёным.

— Да, не особо я ездок по синим рельсам. Так ты не рассказал в прошлый раз — что у тебя с домом случилось? В «Роще» вроде не падало ничего. Да и не стали бы они на этот комплекс ронять, все же знают, чей он. Потому там и стоит всё столько.

— А, — Виталий на секунду задумался, — Так в «Роще» я жене с сыном оставил, сам другую уже взял. Её и накрыло. Ну, давай. Со встречей!

— Ух! Ух, нет! Ты бы хоть сказал — я в городе нормального чего взял. Ацетон ведь живой!

— Да это соседи мои делают. Отличная вещь! Ща, погоди-погоди. Вот как до головы дойдёт — поймёшь тогда.

За три часа до этого Аггеев ехал в автобусе с работы и метался между двумя вариантами:

Раз. Придумать отмазку (болезнь, дела, что угодно) и соскочить со встречи. Плюсы: свободный вечер, отсутствие необходимости общаться с не самым приятным человеком. Минусы: нужно чем-то этот вечер занять, общаться всё-таки придётся, хотя бы чтоб отмазаться.

Два. Пить с Виталием. Плюсы: может, это будет весело, в школе, если память его не обманывает, иногда с Виталием было интересно. Минусы: завтрашнее похмелье, общая непредсказуемость.

Взвесив эти альтернативы, всесторонне рассмотрев возможности, проанализировав потенциал, оценив остроту рогов дилеммы, семь раз отмерив и осмыслив всё до мелочей, он принял взрослое решение ничего не делать и пусть всё идёт как идёт. Справедливости ради, он не смог бы позвонить Виталию даже если бы захотел, потому что не знал его номера. Да если бы он и знал, телефон с этим номером всё равно уже лежал в ящике с остальными вещественными доказательствами по делу об исчезновении гражданина Захарьина.

— Да не! Ты гонишь! Не могла Светка сказать такого! — Аггеев осел на кровати, как подтаявший весенний сугроб. Голос его стал таким же рыхлым и пористым.

Виталий в поисках надёжной опоры сел на пол, привалился к перегородке и теперь вещал оттуда. Его глаза, нос, подбродки, даже, казалось, расстёгнутая на три пуговицы рубашка — всё излучало такое неуместное для бездомного (и, по основной версии полиции, мёртвого) веселье, что казалось, будто он сейчас вскочит и пустится в пляс. Он был в своей радостной фазе и любил весь мир, а особенно Аггеева.

— Да базарю! Она мне сама. Витька, говорит, норм парень был, но мы все его боялись. Не то, чтоб он маньячина какой, а слишком умный. Страшно и подойти. Так что пёрлись по тебе девки в школе! Но ссали, вот ты и ходил один как лох, не в обиду. Ну чо? Не веришь? Ну давай ща я Светке наберу — спросим. А не, бля! Телефон-то я того.

— Чо с ним?

— Никому не скажешь? А, ладно! Слушай сюда. Меня здесь вообще быть не должно, сечёшь?

— Да! Здесь вообще никого не должно быть! Я как раз об этом думал в последнее время. Ну, то есть вообще всегда, а в последнее время особенно. То, что мы делаем — чудовищно. Ты сам подумай…

— Да я не про это! Ты слушай лучше.

Аггеев налил ещё по одной.

— Так вот. Чо-т так меня достало всё: жена названивает постоянно: “Дай денег! Когда переведёшь?”. Так заманала, не представляешь. Ну да, есть у меня деньги, ну да отдам, сейчас самому нужнее. Петька вроде голый не ходит, хватает всего. Не, ну а чо ты так смотришь. Ну, может, не очень хорошо, но мне, правда, только одну делюгу там провернуть, и я за всё отдал бы. Там, правда, застопорилось малёха, но я знал, чо делать, куда бежать, кому нести. А кроме жены ещё ваши с мехзавода стали наезжать, но там уже похуже. Не то, чтобы прессуют, но так — подпрессовывают. Я, канеш, могу подтянуть знакомых отца, но там неизвестно — как бы хуже не стало. Да и в штопор я стал как-то почаще сваливаться, тоже ничего хорошего. И, секи сюда, решил я спрыгнуть из города, так чтобы не нашли концов. А куда? Где человека не найдут? А?

— Ну понятно, в лагерь, значит. А как?

— А вот смотри. Сделал я, будто бы исчез, но так исчез, что скорее убил себя. Крышей от синьки поехал и того. Подсуетился к дому разрушенному и вот здесь. Документы новые замастырю тут и тогда уж назад можно. Не, ну не в наш город, ясно, но найду куда.

— А отпечатки пальцев? А лицо?

— Решаемо всё, решаемо. Есть люди, всё сделают — комар не доебётся.

— А сын как же?

— Да он малой, чо он там понимает? Забудет. А главное — все меня забудут и отъебутся наконец. Вот ты никогда не хотел заново начать всё?

— Может, и хотел, но нельзя же так. О других совсем не думаешь. И так в аду живём, так ты ещё хуже делаешь. Не, нельзя.

— Другие пусть сами о себе думают. Я у себя один любимый. Да и чо это в аду? Не хуже других живём. Солнца нет, так и хуй бы с ним. Может и наверху его нет уже, откуда знать?

— Так а дома мы разрушаем. Людей убиваем почём зря.

— Ты убиваешь? Я убиваю? Нет ведь. Ну вот и всё. За всех пусть лошадь думает — у неё голова большая, а я не буду, нет.

Они замолчали. Следующую налил Виталий. Выпили.

— Так, — Аггеев хлопнул по коленям. — Ты мне рассказал, я слушал. Теперь ты меня слушай.

И Виктор говорил. Виктор говорил, а Виталий слушал. Виталий слушал, и они спорили. Они спорили, стараясь не повышать голос, забыв про самогон, стараясь переубедить друг друга и при этом не сдвинуться со своей позиции. Каждый из них был прав и уверен в своей правоте, как только может быть уверен человек, находящийся в той фазе опьянения, когда он уже знает, что

И нельзя сказать, что было причиной того, что в итоге Виталий согласился с Аггеевым. Возможно, меньшая изношенность организма позволяла второму лучше перерабатывать алкоголь. Возможно, первый не ожидал такого кипящего красноречия от своего давнего знакомого, который всегда был молчуном. Ну или просто Виталий сам всегда думал так же, но не признавался даже самому себе.

— Ладно-ладно-ладно! — Виталий поднял ладонь, останавливая Аггеева на середине фразы. — Допустим. Допустим, ты прав. Делать-то что будешь? План у тебя есть?

— Ну да. Нужно всем рассказать, открыть глаза, тогда всё это прекратится.

— Нет у тебя плана. Так я и думал. Давай я тебе хоть с этим помогу. Если что делать — тут на меня не рассчитывай, а стратегию тебе придумаю.

— Спасибо. Может, не сейчас тогда, на трезвого, потом.

— Да лан, не ссы. Я свой план исчезновения так придумал, тебе сейчас тоже в лучшем виде сообразим. Дай бумажку и тихо будь.

Виталий проставил цифры от единицы до пятёрки и замер. Через несколько минут он взял почти пустую бутылку, вылил в себя остатки и начал заполнять пункты, оперевшись на столик. Некоторые слова он подчёркивал, некоторые обводил несколько раз. К концу он замедлился, пятый пункт так и остался пустым.

— Вот! Держи и не благодари. Завтра тебя с людьми сведу. Давай вечером опять на кухне.

***

Субботний день тянулся как товарный поезд, трогающийся со станции. Он постукивал пустыми минутами, иногда синхронизируясь с долбившими по крыше палатки осенними каплями, а иногда становясь медленнее даже этого влажного largo. Бесконечный дождь, неожиданный отъезд Наташи и более чем ожидаемое похмелье заперли Аггеева в жилом отсеке. Снаружи могло показаться, что он находился в непрерывном движении — то листал ленту в телефоне, ставя случайные лайки, то начинал ходить от стены к стене, то ставил телефон на зарядку, то шёл в туалет, то снова брал едва успевший зачерпнуть несколько процентов телефон. При этом мысли Аггеева медленно проворачивались по одному и тому же кругу: «Зря рассказал», «Надо бежать», «А может, что и выйдет», «Надо дождаться вечера», «Зря рассказал». Аггеев маялся.

Но, подобно тому, как поезд рано или поздно освобождает переезд и полосатая красно-белая труба шлагбаума поднимается вверх одновременно с обрывом трели зуммера, медленный, липкий от страха день закончился. В закоулке, который когда-то вёл к пожарному выходу, но, как озеро ряской, неизбежно зарос всяким хламом с торчащими проводами, хламом, из которого при желании можно было собрать мебель, хламом стеклянным и хламом пластиковым, сидели четверо. Ножки садового стула под одним из них разъехались больше, чем под другими. Он единственный сел спиной к свету, который окрашивал его оттопыренные от лысой головы уши в красное.

— Занятно говоришь. А нам с того что? В чём наш интерес? — сказал Красноухий, когда Аггеев закончил свою речь.

— Агрегаты, детали, узлы, — Виталий наклонился вперёд. — Мы вам схему дадим, как быстро снять пару штук. А потом сами смотрите — хотите продайте кому, хотите — в переплавку. Вить, чего там сколько?

— Золото: восемьдесят грамм, двадцать грамм иридия и десять осмия. Ну и ещё по мелочи. Но лучше целиком продавать — так дороже будет, там технологии ценнее всего.

— Вы, парни, угораете? Нас после такого самих в переплавку пустят. Это вам не магазин подломить или заскамить кого. И кому мы продавать это всё будем, вы подумали? Не диски же литые, которые нужны каждому и друг от друга не отличишь. Там, думаю, и номера набиты на каждой детали для учёта.

— Ну кто вас найдёт-то? Раз-раз и нету, — Виталий показал руками, как он представлял себе всё дело.

— Не, вы точно угораете. Если так просто, чё ж сами не пойдёте, а? Да ещё двадцать процентов со всего хотите?

— Десять.

— Хоть пять. Нет, не будем мы делать. Воняет пижня ваша. Так разит, что за километр обходить надо. Да и сами вы кто есть? Я вас раньше здесь не видел.

— Далмош, ну ты хоть скажи. — Виталий обратился к молчавшему до этого четвёртому.

— Нет. Не добро. Тата всё дельно говорит. Может, и не есть вы оттуда, но дело принесли поганое. Не добро. Теперь теряйтесь. Расход.

Двое утянулись обратно в обесцвечивающий сумрак полутёмных окраинных коридоров, двое остались молчать среди мусора и обломков. Первые несколько минут они молчали, чтобы их не услышали ушедшие Далмош и Тата, потом молчали скорбно, ещё немного молчали, как молчат люди, ставшие свидетелями чьего-то падения с обрыва в пропасть, и, наконец, начали молчать, не зная, что сказать, в надежде, что другой предложит решение. Аггеев не выдержал первым.

— Что-то не очень твой план работает. Да и так-то если подумать — зачем им это? Если дома перестанут падать, то лагерь через какое-то время опустеет, они доход потеряют.

— А что ж ты соглашался тогда, если такой умный? Вчера мог бы всё это сказать.

— Не додумался. Я вчера не очень хорош был. Ну и вообще, кто сказал, что они никак с Комитетом не повязаны? Классическая же схема. Официалы днём всё контролируют, а эти по ночам выходят. Не думал, почему они так свободно живут здесь?

— Ну это ты загнул.

— Не, ну смотри, — Аггеев забыл об осторожности, повысил голос так, что его можно было бы услышать в соседних отсеках, и за несколько минут обрисовал Виталию схему, в которой его сумеречные приятели были только ложноножками всемогущего и вездесущего Комитета. В эту схему укладывалось и отстутствие камер наблюдения в краях палатки, и лёгкость, с которой Виталию удалось проникнуть через начальный контроль, и свободный доступ ко всем видам документов.

— Так что? По-твоему, выходит, что если они мне бумаги сделают, то Комитет про меня знать будет?

— Или уже знает. Два дня прошло.

— Так-так-так. Нет, это меня не устраивает.

Виталий отклонился назад на двух ножках стула, опасно их согнув. Качнувшись несколько раз, он замер, касаясь пола носками ботинок.

— Так, — добавил он к хлопку передних ножек, вернувшихся на пол. — Дай телефон.

— Зачем? Очередной план придумал?

— Ну типа. Не совсем план, но тебе помогу.

— Подробнее.

— Будто это мне надо. Ну ладно. Ты

— И ты меня слить ему собрался, что ли? Вот спасибо!

Виталий помотал головой и беззвучно проартикулировал что-то среднее между «ох» и «бля».

— Делать больше мне нечего. Понятно, что всё я ему рассказывать не буду, даже половину не буду. Он же правильный, как… Ну как ты был примерно. Но в свой карман правильный. Телефоны я через него точно могу достать чистые, без ограничений и прослушек. Всё равно мне нужно было. Ему, думаю, без разницы — один или два доставать.

— Денег сколько с меня?

— Деньги не проблема. Потом отдашь, если будут. И если выживешь. Давай телефон-то.

***

Деревья в Новом парке едва доходили Аггееву до плеча. Сколько он себя помнил, их выкапывали, сажали новые, через два года саженцы засыхали, цикл повторялся. Поэтому парк был новым не только по названию, он постоянно обновлялся, при этом с каждым обновлением старея всё больше и больше.

Точка прикопа с телефонами, координаты которой ему скинул друг Виталия, находилась в дальней части, где парк несколько оживал, почти превращаясь в лес. Чтобы вызывать меньше подозрений, Аггеев изображал сегодня бегуна. Жёлтая куртка и салатовые кроссовки делали его заметным на фоне голых полуразвитых деревьев и серого мелкого дождя, мешавшегося со снежной крупой. Но если бы он был одет по погоде, например, в какой-то неприметный плащ и прятался от взглядов под чёрным зонтом, то был бы более подозрительным для пеших и конных патрулей, которые ему пока не встретились, но могли. Из тех же соображений он выбрал утро выходного дня, чтобы выглядеть более социально приемлемым и не включать фонарик в поисках точного места.

В парке он был не один. Аггеев обгонял неожиданные в такую погоду гуляющие пары, которые находились на разных стадиях сближения, и чем ближе они шли друг к другу, тем медленнее казалась их походка. Ближе к лесной части увеличивалась концентрация собак: маленькие белые терьеры, запутывающие поводки при знакомстве; пожилой корги с седым носом, неторопливо сопровождающий своего пожилого хозяина под выцветшим зонтом с деревянными шариками на концах спиц; впитывающие курчавой шерстью дождь пудели всех размеров и расцветок от помещающихся в чайной чашке шоколадно окрашенных, до белых, постриженных подо львов и приближающихся ростом к небольшому пони. Даже на детских площадках между покрытых крупными каплями лестниц и качелей можно было заметить красные и синие теоретически непромокаемые комбинезоны и сжавшиеся под зонтами фигуры взрослых.

Аггеев бежал достаточно долго, чтобы перестать страдать и начать испытывать удовольствие. Он дышал, иногда сбивался с ритма, укорачивая шаг, чтобы не попасть в лужу, иногда, когда это было неизбежно, всё же в лужу попадая и чувствуя несколько шагов дискомфорт от холодной воды в кроссовке. Он промок до такой степени, что можно было уже не волноваться, но ещё бежал недостаточно долго, чтобы начать замерзать. Аггеев нашёл удобство в этом дискомфорте и почти забыл о цели. Ему просто надо было добежать до места, вокруг всё было нормально, нигде не падали дома, никто не умирал, а если всё это и происходило где-то далеко от парка, то люди научились с этим жить, волнуясь от этого не больше, чем от осеннего дождя, мелкого, искусственного, надоедливого, но не смертельного.

Поэтому, когда он увидел под кустом инородно выглядевший кирпич, то на несколько секунд задумался — стоит ли вообще брать то, что под ним. Можно было продолжить бежать, забыть про деньги, как-то отговориться от Виталия и его знакомого и просто жить дальше. Аггеев оглянулся, отодвинул кирпич, достал обмотанный синей изолентой чёрный полиэтиленовый свёрток и с трудом засунул его в карман ветровки. Пока он стоял, мокрая одежда остыла и Аггеев почувствовал подступающий озноб. Ему хотелось только горячего чаю.

***

— Наташ, а дай тряпку какую-нибудь. Вытру в туалете, а то лужа натекла пока переодевался.

— Ну ты выбрал погоду, конечно, чтобы бегать. С открытия десять человек всего и было. Вот держи чай лучше, само высохнет.

Когда Аггеев дохлюпал, иногда поскальзываясь на дорожной разметке, до «Киви», уже начинало темнеть. В городе заботились о синхронизации освещённости и погоды с поверхностью на тот случай, когда всё же удастся подняться из подземелья, поэтому утренние ноябрьские сумерки плавно переходили в вечерние.

Теперь он сидел в углу за «своим» столиком и переговаривался с облокотившейся на стойку Наташей через пустое пространство кофейни. Так они сохраняли внешнее впечатление дистанции, которую уже не ощущали внутренне. Предназначался этот спектакль не для гостей, шансы на появление которых падали с каждой минутой, а для них самих.

— Погоду не выбирают. Мы тут вообще выбираем мало что. Наташ, знаешь что я подумал, пока бегал?

— Нет, но ты расскажешь ведь сейчас.

— Понятно, что всем вокруг в общем-то наплевать на то, что происходит. Вон они с детьми играют, собак выгуливают. Ты скажешь, что это правильно, что постоянно думать о трагедии нельзя, что так можно сойти с ума, что надо жить свою нормальную, а то и лучшую жизнь. Может, ты и права. Но подумал я вот о чём. Что, если и мне на самом-то деле нормально? Что, если я выдумал себе эту миссию от скуки, чтобы пустоту какую-то заполнить? Что, если это всё искусственно или я просто хочу стать героем? Вон, Виталик помогает мне, но это пока ему интересно. Для него это развлечение, авантюра, но что, если и я в общем-то такой же? Бросить всё и пусть оно само как-то дальше? А?

— Я смотрю, ты долго бегал. Молочная кислота дошла до мозга. Ты и сам не понимаешь, что ты думаешь?

Наташа смотрела на Аггеева, будто вырезая из пространства прямоугольную рамку. Во всём кадре цветным было только оранжевое пятно худи на фоне белых стен, светло-серого стола и почти чёрного окна. Для лучшей композиции нужно было выкинуть только покрасневшие пальцы с белыми костяшками и сделать видимым пар над кружкой, которую эти пальцы держали.

— Ну просто странно как-то. Или вот те, в лагере, помнишь? Не то, чтобы прямо мафия, не то, чтобы шпана. Для них же нормально это всё, они так приспособились. Когда-то сами потеряли дом, тоже, наверное, думали,

— Тоже так хочешь?

— Ну нет, это не моё совсем. Нет у меня нужной подвижности ума и гибкости, что ли.

— А то смотри — у моего брата есть там какие-то завязки, может подтянет тебя.

— Так он же не в лагере вроде.

— Не, но они не изолированы же там. У них какие-то дела есть в разрушенных домах. Не все хорошо охраняются, в каких-то квартирах есть, что взять, туда-сюда, ну ты понял.

— Но ведь это…

— Ненормально? Плохо? Не соответствует твоим принципам? Ты же только что говорил, что каждый приспосабливается как может. Кто-то вот так приспособился. Да и вообще, — Наташа перевела взгляд на чёрно-синий свёрток. — Телефоны эти ты тоже незаконно ведь достал. И я не про закон по кодексу, а просто, по-человечески.

— Не, ну тут другое. По-нормальному вообще все телефоны должны быть без ограничений и прослушек. Так вроде и было когда-то.

Аггеев проковырял в полиэтилене дырку, начал расширять её, попытался разорвать изоленту руками, но только растянул её. Наташа со вздохом вышла из-за стойки и протянула ему нож. Под слоями плёнки оказалась пластиковая коробка, в которых обычно продают развесное печенье. Кроме двух одинаковых телефонов на дне коробки оставались белые сухие крошки.

— Дать зарядку? У меня есть дежурные для гостей.

***

Давай. А не, не надо. Тут больше половины. Интересно как загружается. Сразу прямо VPN и не отключишь его. Ещё “Белый шум” какой-то, это от прослушки, видимо. Ага. Из доступных программ только браузер и мессенджер с двумя контактами. Ну один, понятно, второго телефона, а второй этого друга комитетского, наверное. Не удаляется. Смотри-ка, в браузере одна закладка только — «Стольные вести». Ты знаешь такой сайт? Я тоже.

Хм. Так это надземный сайт. Да чё язык, всё понятно же. Вот смотри сама: «Сегодняшней ночью исчезли ещё три здания: два заброшенных технических строения и один расселённый жилой дом. Воронки, оставшиеся на месте зданий, позволяют сделать вывод о том, что причиной исчезновения послужила террористическая деятельность подземных обитателей. Пострадавших нет». Наташ, почему два? Ну мало ли, что наши написали. Могли и скрыть третий. Верхним-то зачем врать?

Или вот. «Поисковым отрядам за отчётную неделю удалось найти тела трёх человек из числа пропавших в прошлом месяце трёхсот пятидесяти одного. Пострадавшим будут выплачены компенсации. Вступайте в поисковые отряды!» Как это? Вообще ничего не понимаю. Если это из упавших домов, то почему так мало пропавших и как они их нашли? А если нет, то, наоборот, почему так мало? С этим тоже надо разобраться.

О! Новости науки и про нас. «Последние исследования биологов позволяют сделать однозначный вывод о необходимости добавления в принятую классификацию дополнительного царства для подземных обитателей, помежуточного между животными и грибами. Принятый консенсус об отсутствии связи между подземными жителями и Homo sapiens должен быть расширен. Долгое существование под землёй оказало необратимое воздействие на гены этих животных и теперь они ближе к паразитическим грибам и плесени, чем, даже, к дождевым червям. В дальнейшем это слияние с грибами может быть полным, но в данный момент существует необходимость выделения их в отдельный таксон высшего уровня».

Это шутка, что ли? Может, весь сайт розыгрышей? Или специально наши комитетские делают, для таких вот интересующихся? Не зря же он в закладках был. Хотя фотографии вроде при солнечном свете сделаны. Непонятно. Надо гарантировано настоящий сайт как-то найти.

***

Найти настоящие новостные сайты и получить доступ к работающим на поверхности соцсетям оказалось несложно. Виталий обрастал подпольными связями как забытая в тёмном месте картошка обрастает бледными хрупкими побегами. И почти каждый новый его знакомый что-то да знал про живущих на поверхности, мог дать какие-то адреса, ники известных блогеров. И почти вспоминал нужные имена и названия с трудом, потому что чистыми, незаблокированными телефонами они пользовались только для связи друг с другом, интересуясь тем, что происходит на поверхности, только в самом начале.

От Виталия, который тоже больше интересовался делами подземными, эта информация попадала к Аггееву. Читая и сравнивая, тот довольно быстро разобрался, что оставленный в закладках сайт представлял довольно радикальную и маргинальную точку зрения на подземных жителей. Из более консервативных, умеренных источников Аггеев узнал, что: живущие под землёй сами виноваты в своём положении; предки жителей поверхности, напротив, виноваты только в том, что дали предкам подземников уйти живыми; единственным решением, которое может прекратить уничтожение домов, является полное истребление жителей подземных полостей. Дискуссия велась только о возможных методах такого истребления, которое некоторые особенно либеральные журналисты называли даже словом «геноцид». На это им замечали, что этот термин применим только к людям, которыми подземники, естественно, не являются, хотя про слияние с грибами это, конечно, перебор.

Глава V

— Так вот, не люди мы значит, представляешь? Витя всё мне объясняет, что можно их понять, поставь, говорит, себя на их место. Можно подумать, мне на своём месте очень уж удобно и хорошо.

Наташа заканчивает вытирать пыль и закрывает окна, отделяя ноябрь снаружи от приближающейся смерти внутри, словно рассекая сиамских близнецов.

— Я его, главное, спрашиваю — тебе самому-то как, нормально? Не жмёт ничего нигде? Вот ты им помочь хочешь, а они тебя за человека не считают, хоть и не сделал ты им ничего. А он, ну что он. Я, говорит, не для них это делаю, а для себя, для тебя, для них, вон. И на детей кивает. Ну на тех, что у меня всё время тусуются. А я ему... Ты спишь что ли?

Елена Георгиевна редко и мелко дышит, закрыв глаза. Наташа не дожидается ответа.

— Я ему говорю, что ни мне ни им это его геройство не нужно. Жил бы как жил. Нормально же всё было. Да и какое там геройство, какой с этого толк? Можно подумать, читает кто эти наклеечки его, а если читает, то понимает, а если понимает, то что толку. Ну кроме комитетских. Те-то всё понимают, если возьмут, то он же сразу из одного лагеря в другой переедет, не такой комфортный уже.

Наташа отворачивается к шкафу, выравнивает книги, корешки которых и так уже составляют прямую

— Ещё карту составлять взялся. Ходит после работы по городу, отмечает, где развалины и когда примерно появились. Это тоже ведь так себе занятие — до поры до времени, до первых внимательных глаз. И что толку, главное? Не говорит. Ну узнает он, какая закономерность, может, даже предскажет, где следующее падение будет, что дальше? Как он предупредить сможет? И если сможет, то это уж верная дорога...

Наташа замечает, что мама спит и останавливается на полуслове. Она выходит на кухню, стоит у окна, смотрит на своё отражение, сквозь которое пробиваются жёлтые уличные фонари, продолжает беззвучно ругать Аггеева. Простояв так минуту, она задёргивает шторы и уходит в свою комнату.

***

Вид сбоку. Четыре фигуры стоят по колено в траве. Их окружает пустое пространство каплевидной формы. Граница пространства очерчена одной непрерывной линией. По мере удаления от границы к левому краю панели, поначалу одиночные штрихи становятся чаще, сплетаются в тянущиеся из чёрного леса зазубренные щупальца, когтистые руки, жвала, многосуставчатые лапки. Справа от капли штрихи постепенно редеют, падают на землю, превращаются в сухие ветки.

Вид из леса. Те же четыре фигуры на удалении в рамке из когтей, зубов, присосок, шипов, гребней. Теперь сами фигуры белые на фоне неба за краем поля. Цвет неба меняется от розового снизу, через светло жёлтый к чёрному, как это бывает на рассвете ясного дня. В той части неба, что ещё тёмная, видны три ярких звезды, составляющих прямую линию.

Вид из глаз птицы, парящей над лесом. Город во всю ширину страницу. Одноэтажные окраины переходят в двух и трёхэтажные дома. Чем ближе к центру, тем больше становится шпилей и их высота увеличивается, в самом центре стоит полуразрушенная круглая башня, которая всё равно выше ближайших к ней шпилей. Улицы вымощены брусчаткой. На черепичных крышах некоторых домов растут деревья. С дальней стороны город ограничен рекой, на поверхности которой рассыпаны остроносые лодки. Весь город охвачен огнём, над огнём видны чёрные перепончатокрылые существа с двумя головами.

***

Если бы Аггеев знал, как выглядит звёздное небо, то он смог бы понять, на что похожи разбросанные по карте города разноцветные маркеры. Ему было бы проще увидеть закономерность в хаосе, подобно тому, как в дубль-вэ удалось разглядеть сидящую женщину или в двух соединённых трапециях - охотника. Аггев же оставлял на карте слои, состоящие из падений одного месяца или недели, рассматривал отдельно городские районы, рассматривал только метки определённой интенсивности сопутствующих разрушений, но всё без толку. Распределение было равномерно случайным. Предыдущее падение никак не влияло на следующее, маршруты машин разрушения нельзя было построить, структура наземного города, его улицы, парки, пустыри, никак не проявлялась в скарлатинной сыпи, покрывшей карту. Для окончательной проверки Аггеев разбил карту на одинаковые квадраты и посчитал количество падений в каждом квдрате. Как он и ожидал, количество отличалось на один-два дома.

— Так это вы нелюди потому что. Нелюди, не люди, нелюдские нелюди, — бормотал, заборматывался Аггеев, последовательно соединяя разноцветными линиями места падений от самых старых к новейшим, — И весь ваш город — не люди, а так — зданьица, улицы кривоватенькие, жухлое всё, недотыкомское. Как деревья в парке. Ни на дрова срубить, ни на веник сломать.

Он менял на экране масштаб, то зажимая весь город в щепоть, то нависая над ним треножником ладони.

— И системы у вас никакой. Были бы люди, так хоть какой-то порядок был. Разрушать тоже ведь и с умом можно. Но если вы не люди, то и я не человек, что уж там. Но куда ж мне от вас деться? Надо как-то это остановить.

Аггеев продолжал шевелить губами, когда в отсек без стука, без предупреждения вошёл Виталий.

— Хорош сычевать. Пошли, там парням помочь нужно. Ща быстро кое-что затащим в лагерь и сиди себе, шепчи дальше, спасай мир. Охрана не посмотрит, но делать надо быстро и сейчас. Десять минут — вышли и вошли. Давай, давай, пойдём.

— Ты вообще откуда здесь взялся? Дверь закрыта же всегда.

— Мастер-ключ, — Виталий махнул красно-синей карточкой, — А, как тебе? Хочешь такой же? Ладно-ладно, не буду больше. Но ты подумай — полезная вообще вещь.

— А что заносить? Как в прошлый раз?

— Не, "как в прошлый раз" — там же граммы, и ребёнок справится, зачем бы я тебя звал. Не, ничего такого противозаконного, еда просто.

— А смысл? Еды что ли мало?

— Какой-то много, а какой-то и совсем нет. Оттуда, — показал он пальцем на потолок.

— Как это? Разве можно?

— Можно. С деньгами всё можно. Давай резче, у нас семь минут окно осталось.

"Но ведь нелюди же. Грибы." Аггеев втаскивал клетчатые баулы через боковой вход в палатку. "Как же они тогда с нами торгуют?" Втискивал их в какой-то чулан между жилыми отсеками. Подсобку, уже наполовину полную всякими подозрительно однотипными сумками и перехваченными скотчем пакетами. Каморку, наполовину пустую каким-то от создания пыльным, щекочущим гортань, оседающим хлопьями и струпьями воздухом. Закуток этот, казалось, не был умышленно устроен, а зародился сам, то ли от ошибки в расчётах, то ли как реализация желания любого рационально устроенного пространства обрастать ненужными деталями, подробностями, уточнениями, необязательными завитушками.

Пока Аггеев пристраивал баулы в этом куске пространства, стараясь сохранить равновесие и устойчивость в кажущемся хаосе, в его голове опять рушилась картина мира. Карта реальности, построенная на тех статьях и постах, что он прочитал, пользуясь незаблокированным телефоном, протёрлась на сгибах, расползлась от дождя, распалась на клочки. Она продырявилась ветками кустарника, будто Аггеев пробирался через промокший, чёрный осиновый лес, утопая по щиколотку в скользкой глине. То, что проглянуло сквозь эти дыры, он не мог объяснить себе сейчас и сомневался, что сможет объяснить когда-то потом. В первый раз этой осенью его мир рухнул вместе с упавшей стеной дома, во второй — когда он понял, что все близкие или могущие стать такими люди равнодушны к тому, что происходит вокруг, в третий — когда обнаружил, что люди, которых он пытается спасти, ненавидят его и шансов изменить это нет. В таком мире, враждебном и ощетинившемся, он ещё мог жить. Но теперь эти клетчатые баулы сказали ему своей тяжестью, объяснили побеждающими слои вакуумной упаковки запахами, что и на эту враждебность и ненависть можно опереться только в той же

***

Наташа согнула иголку и выбросила пустую инсулинку в корзину для мусора.

— А как там твой? — Елена Георгиевна открыла глаза и продолжила прерванный с её точки зрения несколько секунд назад, а на самом деле ещё вчера утром, разговор.

— Какой он мой? — возмутилась Наташа, но продолжила без уточнений, о ком идёт речь, — Да он в движение это странное втянулся. Всё они что-то то в лагерь затаскивают, то из лагеря вытаскивают. И туда хоть понятно, а обратно что оттуда вывозить можно — не пойму. Они же не производят там ничего. Да и ему всё равно как будто. Ему что-то вообще всё в последнее время всё равно.

— Никита так же начинал, — Елена Георгиевна на лекарственной бодрости после укола приподнялась и примяла плечами подушку, — Да ты и не помнишь уже, наверное. Он тоже сначала в город уезжал, вроде как на подхвате. А потом и совсем переехал.

— "А сейчас — вон, смотри, как поднялся", да? Слышала уже сто раз. Что же он тогда помогать не приезжает, раз такой успешный? Даже на сообщения не отвечает, не говорю про звонки.

— Так дела у него. Семья опять же.

— А мы, значит, и не семья? Так что ли?

— Ну деньги же он присылает.

— Толку от них? Я что, время себе на них куплю?

— Так-то и купишь, чего нет? Из кафе ведь можешь уйти, и так хватит.

— Да? А если сейчас он присылает, а потом всё, перестанет слать?

— Вот почему ты не веришь в него? Почему? — Елена Георгиевна сорвалась на громкий шёпот, который был для неё криком.

— Ты зато всем и во всех веришь. Вот и оказалась там, где оказалась. И Витя тоже добром не кончит. Он тоже всем верит. Всем рассказывает про планы свои. Как ещё не взяли его — непонятно. Так вроде тихий-тихий, а как дойдёт до разрушения домов - только держись, не заткнёшь.

— Так он и про тебя разболтает, ты смотри.

— Ну нет, меня-то за что? Я же с ним только разговаривала, спорила даже. Кажется, ни разу не согласилась с ним. Не говорю уж, что не делала ничего.

— Именно, что не делала. Вот донесёт на него кто-нибудь, тебя и потянут — почему мол первая не пришла, куда следует? А? И потянут вас всех дураков, кто знал и не сказал. Кроме того, кто скажет, конечно. А может и уже сказал. И они ждут теперь, пока Витя твой ещё и сделает что-то существенное кроме наклеек. Тогда и потянут вас всех на одном кукане.

— Да не. Не. Что он там такого сделать сможет, чтобы всех тянуть? Один-то?

— Что ты как маленькая? Этим из комитета, им так даже лучше — вреда от него никакого, а пользы хоть отбавляй. Накрыли группу опасных террористов, врагов, вот какие молодцы. Ты подумай. А может твой Витя и сам комитетский, собирает вас, чтобы удобней принять было. Тоже дело возможное.

Уже на предпоследней фразе Елена Георгиевна начинает запинаться, а последнюю и вовсе произносит так, будто после каждого слова стоит точка. Сквозь наполняющий глиной затылок, расплющивающий веки сон, такой же медикаментозный, как и бодрствование, она ещё успевает заметить, как Наташа открывает рот, но не успевает услышать её возражения.

***

Не добившись ничего, рассматривая карту сверху, Аггеев решил спуститься вниз, посмотреть вблизи на склоны и овраги из коричневых горизонталей, плавные границы зелёных (только летом, а сейчас лишь в условных обозначениях) лесов и парков и голубые (никогда такими не бывшие) реки. Главной же его целью была железная дорога, обозначенная на карте чёрно-белой линией, равномерное чередование цветов которой будто должно было передать стук колёс.

"В конце концов, и то машины и это машины," — думал он по дороге от лагеря, — "Никто не знает, как они выглядят, но вряд ли сильно от наших отличаются. Может, и потяжелее ещё. Удобнее всего, значит, по железке их возить."

Если бы кто-то его сейчас увидел, то решил, что Аггеев (защитного цвета плащ, коричневые резиновые сапоги, вязаная шапка, всё с дачного чердака) направляется сейчас, уже хорошо за середину ноября, в лес за грибами. Занятие странное, но более допустимое, чем наблюдение за поездами.

Скорее всего на эту мысль Аггеева натолкнула статья про грибы и их родство с жителями подземелья. Сейчас он шёл по краю лесополосы, собирая рифлёными подошвами и сбивая рукавами липкие, полугнилые листья. Выпавший было снег опять растаял и фигура Аггеева терялась в переплетении утренних сумерек и светло-серых, будто нарисованных твёрдым простым карандашом, ветвей.

Время тоже было выбрано не просто так. Если машины и перевозили по железной дороге, то делать это должны были рано, сразу после рассвета (какой бы он уж не был в ноябре), когда мало кто их может увидеть.

Но восемь лучей железных дорог расходились от вокзала, окружавшего кольцом площадь, и нигде не пересекались. Это всегда казалось Аггееву естественным, но теперь он понял, что поездка, например, из района Север-1 в Северо-Восток-2 почему-то обязательно проходила через центр, будто проектировщики города хотели максимально разорвать связь между соседями.

Он знал, что электрички ходят только до сотого километра от города, дальше начинается полоса отчуждения до того места, где свод подземного пузыря смыкается с плоскостью. Этой области не было ни на одной карте. Где-то там в устьях тоннелей начинались и заканчивались соединительные пути в соседние полости к таким же городам. По этой же области отчуждения проходило, видимо, и кольцо путей, всё-таки соединявшее радиальные дороги, но там, где это было нужно машинам, а не людям в городе. Холмы же самой зоны отчуждения (по слухам, только по слухам) были покрыты минными полями, автоматическими пулемётными гнёздами, колючей проволокой. Людей там не было. Людям там делать было нечего.

Поезд появился со стороны города. Три платформы несли что-то накрытое брезентом того скучного, неопределённого цвета, который получается, если смешать все акварельные краски. Ткань обягивала какие-то углы, выступы, провисала над впадинами. Невозможно было угадать, что под ней находится и даже сам её цвет отталкивал взгляд, заставлял перевести его на другое, тщетно поискать на равнине

Аггеев расчистил от листьев пятачок светлого песка, будто занесённого в эту лесополосу с каких-то дальних берегов, начертил круг и разделил его на восемь секторов железнодрожными прямыми. И без рисунка было очевидно, что если задаться целью разрушить это колесо, то нужно было резать все восемь спиц. Кроме того, перерезать их надо было только тогда, когда все машины разрушения находились в центре. Кроме того, делать это надо было одновременно.

И сразу же, только поняв это, Аггеев начал искать возможность обойтись частичным решением. Он мог бы взорвать одну ветку, если постараться — две. Это уже бы помогло, уже бы замедлило процесс, уже напомнило бы всем, что есть сопротивление, что всё происходящее ненормально. Но в то же время это же и напомнило бы, что никто не может остановить разрушение полностью, что система устойчива к ущербу, что она может восстанавливаться, что она надёжна. И всё же частичное решение было лучше полного тем, что давало возможность успокоить свою совесть, ничего по сути не меняя, а сейчас Аггеев уже не был совсем уж уверен, что хочет всё менять.

Он встряхнулся, сказал себе под нос, что-то похожее на "Брр-р-р-ед" или, может, просто проартикулировал то, насколько он замёрз, стоя без движения, стёр ногой чертёж, отступил назад и скрылся в лесополосе. Свет наступающего дня становился ярче. Сверху летели хлопья снега, сероватые как льняная ткань.

***

Свет становился ярче, но уже нёс в себе неизбежность раннего заката. Ночной снегопад прекратился, насыпав рыхлые укрепления на подоконник и утеплив оконные рамы вдобавок к выпуклым валикам ваты, торчащим из щелей.

Перед Наташей стояла крепость. От круглой, сужающейся кверху стеклянной колокольни с плоской золотистой крышей расходились улицы, вымощенные тёмно-жёлтыми и белыми булыжниками. Между этих улиц стояли многоугольные башни, были в беспорядке рассыпаны болотно-зелёные деревья, похожие на панцири маленьких черепах. За стенами, угольно-чёрными с одной стороны и крощащимися серым камнем с другой, лежали полупрозрачные, заострённые до игольной тонкости, ладьи, сделанные из костей дракона.

Наташа опять проснулась раньше всех. Хотелось есть, но не хотелось, чтобы просыпались взрослые. Они наполняли сейчас дом булькающим храпом, мучительными стонами от похмельных кошмаров и удовлетворёнными вздохами после избавления от газов; сладковато-мыльным запахом перегара и углекислотой. Наташа боялась их даже спящих, хоть утренний страх был лучше вечернего. Вечером приходилось прятаться, сливаться со стеной, быть незаметной для тех, кто, сидя за столом, выковыривал из пепельницы окурки в поисках остатка подлиннее, оставлял после себя сморщенные огуречные жопки, селёдочные кости и корки хлеба. Вечерний страх был похож на непрорвавшийся, пульсирующий болью гнойник, а к утру всё самое плохое уже случалось.

Откуда-то снаружи, из белого утра раздался тонкий комариный звон, он становился всё громче, будто рояльная струна всё пыталась, но никак не могла лопнуть. Звон перешёл в визг, Наташа зажала уши ладонями, но это почти не помогло. Никто из взрослых в доме не проснулся. Струна наконец лопнула и через несколько секунд что-то почти беззвучно упало в снег прямо под окном, а потом крыша дома оторвалась и обрушила внутрь наметённые за ночь сугробы.

***

— Да как ты можешь это помнить? Тебе и шести не было, когда наш дом рухнул.

— Я всё помню. Я ж не пила тогда как ты. И сейчас не собираюсь начинать.

— Как же ты всё помнишь, скажи пожалуйста? Ты ведь помнишь, что зима и снег, а это май был.

— Да ну!

— И как крышу с дома сорвало, будто это в деревне было. А мы ведь тогда жили не в деревне, а в городе и даже не на последнем этаже. Какая там крыша? — Елена Георгиевна помолчала, — Ну, точнее, как "в городе"

***

Дом не был пойман в прямоугольные ячейки сети городских улиц. Рядом с ним не было остановки, на которой можно было сесть в автобус и доехать до центра, ненамного опередив того, кто не стал ждать и пошёл туда же пешком. Нельзя было даже сказать, что дом стоял на окраине, там, где асфальт улиц начинает трескаться, крошиться, постепенно превращаясь в грунтовую дорогу, там, где летом покрывались пылью лопухи и вывешенное на балконах бельё. Даже от этой окраины до трёх домов, среди которых был и наш дом, нужно было идти чуть больше километра.

Эти дома имели какой-то официальный почтовый адрес с нечётными номерами по улице, которую не было видно даже с крыши самого высокого из них, пятиэтажного, но все называли их "Три капрала" (сразу после постройки здесь давали квартиры военным) или "Семь ветров" (пока отлаживали подземную климатическую систему, здесь постоянно дул сбивающий с ног ветер).

Жители домов чувствовали себя как на острове. Зимой, когда снег накапливался в колеях грунтовки, выравнивал дорогу, а потом, в одну ночь заносил так, что найти её можно было только, ориентируясь на сглаженные впадины кюветов, добраться до большой земли было сложнее, чем летом, когда грязь на той же дороге высыхала, покрывалась трещинами, разделяясь на четырёхугольники, под которыми до самой осени сохранялась вода весенних дождей. Да, жители этих домов чувтвовали себя как на острове, но никто из них (по крайней мере никто из взрослых) не проговаривал в своих мыслях "Вот-де, живём мы на острове, будто какие-то пираты или, лучше сказать, туземцы". Взрослым всегда было не до того, чтобы задумываться о своём положении в пространстве сверх необходимого, а необходимо было, к примеру, вернуться из города с работы или добраться в город в ближайший магазин, который был, согласно всем отчётам и классификациям, "шаговой доступности", но только в том смысле, в каком местом шаговой доступности можно назвать любое, не отделённое от называющего непреодолимой преградой. Разумеется, жители домов говорили "в город" и "из города", но точно так же говорили и те, кто жил на окраине, хотя их-то район, вроде, и сам был частью того самого города.

Больше шансов осознать себя островитянами и островитянками было у детей, но им не с чем было сравнивать. Они росли в треугольном дворе, прямоугольных комнатах квартир и бесконечном (по крайней мере, до определённого возраста) поле вокруг домов. Пространство между их микромикрорайоном и городом для них качественно не отличалось от

Поэтому, хотя всего в этих трёх домах жило примерно (три подъезда в пятиэтажке, по два - в каждой из двух четырёхэтажек, итого семь подъездов, двадцать три лестничных клетки), ну скажем (по четыре квартиры на лестничной клетке, итого девяносто две квартиры. А нет, на первом этаже вместо одной из квартиры в каждом подъезде вход в общий подвал, разделённый на клетушки с решётчатыми дверями из тонких реек, то есть квартир получается восемьдесят восемь), приблизительно (пусть по три человека в каждой квартире. Но бабка Марья с первого этажа во втором доме живёт одна с чёрным хромым котом, а у Тридварамовых с пятого этажа - семеро по лавкам, а именно пять, что ли, мал мала меньше и как только Ольга с ними управляется. Но пускай три в квартире, три хорошее число) двести пятьдесят человек, но полноценным жителем острова Трёх капралов и семи ветров мог назвать себя только один.

У этого человека были светлые прямые волосы до плеч, выцветшие брови и синяки в самых неожиданных местах. После весеннего равноденствия человек просыпался не позже рассвета, выходил из подъезда и пропадал где-то до полудня, а потом после обеда до самого вечера. Дождь и темнота могли загнать человека домой, но в остальное время человек исследовал свой остров и остров с каждым годом рос. Сейчас, когда был шестой май человеческой жизни, известный человеку мир почти превратился из острова в полуостров, достигнув окраин города.

Наташа никогда не была на настоящем острове, но видела на картинках жёлтые, окружённые синими волнами холмы, на которых росли неизбежные пальмы. Здесь, между трёх домов, вместо пальм были тополя, но это не мешало ей чувствовать себя на острове и называть его именно так.

Климатическая система под землёй была уже отлажена и правдоподобно повторяла сезоны на поверхности, но ещё немного путалась в последовательности цветения. Поэтому в день, делящий месяц пополам, красные нераскрывшиеся тюльпаны смешивались с уже набравшими полную силу жёлтыми одуванчиками, а кое-где на поле встречались и низкие, доходившие до плеч, кусты сирени, уже покрытые кистями всех оттенков лилового. Наташе это нравилось.

***

— Ты тогда уже странная была, всё придумывала что-то. То про остров, то про ангелов, которые боятся собак. То ли дело Никита. Он всегда на земле стоял, хоть и младший.

— Так и иди тогда — целуйся со своим Никитой!

— Не, Наташ, ты на мать не обижайся. Кто тебе кроме меня ещё правду скажет? Да и недолго мне осталось. Так вот — ты себе тогда выдумывала разное, видать и про деревню зимой тоже. Мне не веришь — документы посмотри, у меня свидетельство о потере жилья осталось. Сейчас-то всё электронное, а тогда бумажные выдавали. Посмотри-посмотри в серванте. Говорю же — май тогда был. А тебя так вообще дома не было — ускакала уже куда-то.

***

Климатическая система была уже отлажена, а вот машины разрушения работали пока ещё не так эффективно. Иногда момент падения приходился не на предрассветные часы самого крепкого сна, когда никто ещё даже не начинал собираться на работу, в школу, когда никого ещё не поднимали из тёплой кровати, чтобы одевать, кормить и вести в детский сад. Иногда процесс незапланированно затягивался и первый камень падал в субоптимальное время недостаточной наполненности разрушаемого жилища. Иногда картографическая информация была неполной и здание, долженствующее переместиться вниз на предварительно обезлюженное пространство, оказывало непредвиденное воздействие на иные помещения.

Первый камень того, что несколько секунд назад было фундаментом, упал на крышу пятиэтажки в четверть девятого. Размякший от раннего майского тепла гудрон смягчил звук удара и его не могли услышать даже все Тридварамовы, собравшиеся в этот момент на кухне среди хлюпанья каши, бряканья чашек и споров средних и младших, не говоря уж о глухом коте бабки Марьи из соседнего дома. Не услышала его и стоявшая в сотне метров от острова Наташа, пересчитывающая лепестки на цветах уже третьего куста сирени за это утро. Пока ей удалось найти только семь пятилепестковых.

Не увидела она и остальных фундаментных блоков, почтовых ящиков бывшего подъезда, стальных дверей с цилиндрическими и сувальдными замками, надёжно защищавших имущество своих хозяев. И это имущество, все эти драгоценности, деньги, одежду, мебель, технику, всё это она тоже не увидела. Пока звуки ударов и разрушения преодолевали расстояние от домов до кустов сирени, пока Наташа резко, до боли в шее, оборачивалась, всё это уже было скрыто под слоями обломков и облаками пыли.

***

— Так, погоди. Тогда ведь только наш дом и разрушили. Нет разве?

— Не, наоборот. Наш уцелел. Ну, точнее, как уцелел — один подъезд остался. Но остальные и того хуже — совсем засыпало. Такая гора получилась.

— А сейчас там как? Гора всё ещё?

— Да не, там новый ЖК построили. 'Эол' знаешь? Вот там как раз.

— Ага-ага. Но в деревню-то мы тогда переехали? Или в лагере жили ещё?

— Тогда. Тёт Люда твоя двоюродная умерла как раз — дом мне оставила. Ну, точнее, как "дом".

***

Назвать стоящее в глубине участка сооружение домом, действительно, можно было только в том смысле, как говорят "я дома" в том смысле, что не "на улице". Да и то. Летом проржавевшие местами до кружева листы крыши нагревались так, что чердак становился похожим на внутренность духовки. Это не мешало только осам, бумажные гнёзда которых висели на выветрившихся до костяной сухости стропилах. Зимой белый налёт изморози захватывал сначала подвал, а потом поднимался через тонкие половицы до жилой комнаты и особенно кухни. И во все времена года ветер находил трещины в стёклах, щели под дверью, пустоту на месте кусков пакли выпавших из промежутков между брёвен. Найдя вход, ветер проникал внутрь, обнаруживал выход и почти сравнивал условия внутри дома с уличными.

***

— Ты точно хорошо помнишь? — спросила Наташа, — Мы же всегда в её доме жили.

— Да мы к ней и до этого часто ездили. И летом и зимой. Вот ты и запомнила, наверное, что всегда.

— И всегда в этой халупе?

— Халупе? Видела бы ты её раньше, до того, как я в порядок её привела.

— Ты погляди! Хоть что-то ты привела в порядок.

***

Когда выносили гроб с телом, то дверь пришлось снять

***

— Как ты с матерью? Я же всегда для тебя всё.

— Что всё? Ты для себя только и для Никиты любимого. А мне так — что останется после пропойства твоего.

— Да про какое пьянство ты говоришь всё время? Я всегда или на огороде, или в стайке с коровой, или по дому занимаюсь, там ведь то одно сломается, то другое, ну что такое старый дом. А вечером в школу идти — убираться, чтобы какие-то хоть деньги на вас были. Легко, думаешь, одной двух детей тащить? От вас-то какая помощь? Никита на улице всё время, ты с книжками библиотечными или у телевизора. Так когда мне пить-то?

— Ой, ну что ты мне загоняешь? У тебя дня сухого не было. Нажрёшься вечно.

— Не было такого. Ну после того, как ты в больницу с менингитом попала и чуть не померла — вот тогда я начала немного, да. Но это уж восемь лет как мы переселились.

— Так после этого, после больницы моей, ты как раз нормальная стала — закладывала немного, но не карнавалила, как раньше. Без компаний этих, без мужиков.

— Каких мужиков-то, Наташ?

— Каких мужиков?! Я тебе напомню, каких мужиков. Тех самых, к которым меня…

***

На самом деле, их было немного — трое или четверо. Наташа могла вспомнить их имена, она точно знала, что может вспомнить, но когда пробовала — имена вспоминались разные. Их было немного, но каждый из них менялся по мере того, как темнело за окном и наступала ночь, а воздуха в бутылках становилось всё больше. Сначала скучные, с лицами, будто скрывающими зубную боль, они мягчели, расползались на стульях, краснели, становились веселее, потом обратно мрачнели, обвисали щеками, становились злыми, опасными, липкими. Одного точно звали дядя Лёша, кажется. Ну или дядя Лёня, что-то такое, на "Л".

***

— Да откуда ты берёшь всё это? Не было ничего такого.

— То есть, по-твоему, я всё это выдумала?

— Выходит, что так. У тебя же менингит был.

— Давай, давай вали всё на это.

— Да ты хоть у Никиты спроси. Ну — напиши ему. Или позвони лучше, чтобы он точно тебе ответил.

— Так я что — совсем ёбнутая...

— Наташ!

— ...себе не верить. Ещё кинжки какие-то придумала. Я вообще только после больницы и читать начала. Ну кроме по школе нужного.

— Слушай, — Елена Георгиевна приподнимает руку и кладёт её на колено Наташи, — А может ты всё это из книжек и набралась? Или из телевизора? А потом всё это во время менингита у тебя как будто твоими воспоминаниями и стало.

— Да ты совсем что ли?

Наташа встаёт со стула, перехватывает руку, которая должа была упасть, пристраивает её на одеяле. Наташа выходит из комнаты, закрывает за собой дверь, возвращается, берёт телефон, выходит снова. Из-за двери после десятка приглушённых гудков раздаётся её голос. Слова разобрать нельзя, но интонация сначала вопросительная, потом недоверчивая. Реплики становятся всё короче, разговор заканчивается. Наташа открывает дверь, включает свет и делает шаг в комнату.

***

Вся страница синего цвета, оттенок которого становится темнее по мере того, как взгляд опускается в низ страницы. Из глубины поднимаются четыре цепочки пузырей, закрученные в спирали. Приближаясь к поверхности, они увеличиваются в размерах и сливаются в один большой пузырь. Внутри пузыря полупрозрачный бутон, который тоже закручен на полоборота спирали. Зелёные чашелистики начали расходиться, между ними видны оранжевые лепестки.

По краям страницы четыре небольших панели, на каждой из них чёрная человеческая фигура, она становится всё ближе ко дну, поза её при этом не меняется.

Глава VI

— Заходь-заходь. Не студи помещение. Зря мы что ли гревчик от коридорной фазы запитывали?

В жилом отсеке и правда было жарко как в холодной сауне. Лампочка под потолком светила половинным жёлто-оранжевым накалом, будто всё дармовое электричество ушло на обогрев. На кроватях, а скорее даже койках, у противоположных стен сидели двое. В полу-, а скорее даже третьмраке, белели их майки, плечи, предплечья, будто резко обрезанные на уровне запястий. Сами обгорелые, заветренные, квадратные кисти, а скорее даже кистени, были почти не видны в этом третьмраке, уже превратившемся в четвертьмрак, когда глаза вошедшего из светлого коридора Аггеева привыкли и зрачки их расширились. Теперь он мог разобрать и какие-то бугристые клубни над плечами, там, где у обычных людей была голова. Аггеев не первый раз встречался с братьями Каныга, но раньше всегда с ним рядом (а если честно, то впереди) был Виталий.

— Давай, садись давай. Надо же проверить всё. Быстро не получится. Дениска, давай показывай, — сидевший слева (и, насколько знал Аггеев, единственный сидевший из двух) брат кивнул в угол на стол с двумя стульями.

Дениска как-то сложился брёвнами своих конечностей и вытащил из-под кровати обувную коробку. Обувь, которая когда-то была в этой коробке, могла подойти братьям по размеру лишь в детстве, которое сейчас было глубоко спрятано под слоями надкостницы, мышц, жира, сигарет, выкуренных на заднем крыльце школы, банкнот из подломленного ларька, листьев на плацу военной части, мозолей на ладонях, струпьев кожи на заживающих кулаках, маляв на зону и опять банкнот, но теперь крупнее, обломков упавших домов, переворачиваемых ночью, чужой, иногда испачканной кровью и всегда запылённой, одежды, снова банкнот с надписями на чужом, но довольно понятном языке и ещё раз банкнот, которые один из братьев комкал и засовывал в карман, а другой аккуратно складывал и скреплял аптечной резинкой. Братья не работали по безналичному расчёту.

— Во! Можешь чекать. Всё по списку.

— Будто ты его читал! — подловил

— А мне не надо. Там человечек прочитал, всё нашёл по красоте. Ну чо? Погнали сверочку? Пункт раз. Триметилфос... Это чо вообще?

— Да это мне для выпечки надо, — Аггеев повернулся к братьям спиной и копался в свёртках и пакетах.

— Повар что ли? Уважаемо. Тебе на зону бы, там как сыр в масле.

— Дэнчик, ты чо мелешь?

— Так ты сам говорил... Ладно, первый плюс. Пункт два. Не, давай-ка ты сам читай, я не разберу.

Дэнчик протянул Аггееву список и встал за его спиной. Аггеев попробовал сесть на стуле вполоборота, так, чтобы видеть одновременно обоих братьев.

— Да я всё вроде и проверил, ребят. Пойду я тогда. Благодарю. По деньгам мы ровно же? — Аггеев приподнялся со стула

— Ну! Только ты погоди, — Дениска положил руку на плечо Аггеева, не прикладывая внешне заметных усилий, но одного веса этой руки хватило, чтобы придавить того обратно к стулу, — Проверь ещё раз — мало ли, что потом увидишь, а нам потом предъявлять будешь. Ну не ты сам, а друган твой. Так он поднялся, что лучше бы не надо.

— Стра-а-а-шно, — глумливо протянул не-Дениска, так и не вставший с кровати.

— Куда там! Большой человек. А нам проблемы с большими людьми ни к чему, сами мы люди маленькие. Так что ты проверь-проверь.

— Да всё в порядке, правда. Мне уже и ...

— Во! Цени! Всё сверху доставили, всё в фабричных упаковках. Готовь — не хочу!

— Да, отлично. Всё супер! Я всё-таки ...

— Да не торопись, не торопись, — не-Дениска наконец поднялся, подошёл к столу и вроде собрался на него присесть, но передумал и остался нависать над Аггеевым, — Расскажи, что ты такое готовить из этого всего собираешься? Может и нам пригодится, а?

— Так всякое. Это же добавки просто, вот я туда добавлю, сюда добавлю. По чуть-чуть.

— Ага-ага. Всякое. Послушай, Виктор, — в голосе Дениски прибавилось задушевности, но руку с плеча он так и не убрал. — Давай ты про готовку свою будешь кому другому пизду в лапти обувать. Другу своему, который с воли прискакал, делов поделал и думает, что бога за бороду схватил. Или ментам.

— Или комитетским, — присоединился не-Дениска.

— Или комитетским, ага. А мы тут не дурачки, в армейке кой-чего видели и кой-чего помним. У тебя же ещё и мешок селитры, наверное, где-то припрятан для твоей бумкалки. Ага. Угадал. Да ты не ссы, мы тебя не сдадим, зачем нам это. Ты будто бы хорошо в этом деле разбираешься?

— Т-т-теоретически.

— Ну уже неплохо. Тогда у нас к тебе дело будет. Ты ведь, вроде как, борец за справедливость? Вот и мы тоже за справедливость боремся. Социальную. И надо нам одного человечка пугануть. Что-то совсем он нас не боится, смелый очень.

— Или глупый.

— Скорее всего. Так что ты, Витя, сейчас иди со своим гербарием, но не пропадай далеко. Мы тебя выцепим, как надо будет. Да не ссы! Солдат ребёнка не обидит, — Дениска пару раз хлопнул Аггеева по плечу.

Аггеев раньше не верил, будто можно не запомнить, что ты делал, находясь в трезвом уме. Но теперь ему казалось, что последнее прикосновение к плечу сразу перенесло его домой, где он теперь стоял посреди комнаты с невключенным светом и держал перед собой обеими руками коробку, которую вполне можно было нести и в одной, благо сделана была она из шершавой бумаги и весила всего ничего. Ну или до двадцати строгого, тут уж как повезёт.

***

— Вы тут лампы что ли сменили? Как-то темнее стало будто.

Кафе было почти заполнено, посетители не торопились выходить на улицу. Аггеев сумел занять столик в углу возле стойки и теперь мог говорить с Наташей, хотя и чувствовал себя неуютно из-за того, что сам он сидел, а она стояла.

— Специально так делаем зимой, чтобы снаружи теплее выглядело. Никогда не замечал, что если очень яркий свет, то кажется, что внутри холодно?

— Да у вас же вроде и так битком, чтобы ещё заманивать.

— Ну лишним не будет. Хотя мне вот сегодня пораньше быу уйти, но до последнего буду, что уж.

— Мама? Лучше, хуже?

— Ну если лучше, то зачем бы мне раньше...

Дверь впустила с улицы человека в верблюжьем пальто и холод. Мужчина в горчичном свитере, сидевший на самом неудобном месте, спиной к двери, оглянулся, продел руки в рукава висевшей на спинке стула зелёной куртки и поддёрнул её на плечи. Вошедший был уже около стойки, стягивал с замёрзших рук чёрные шерстяные перчатки, потом лез в карман за бумажным платком, вытирал сразу же оттаявший в тепле нос, рассматривал список напитков, набранный из покрашенных в чёрный цвет букв детской магнитной азбуки на стене за стойкой.

— Добрый день, вечер? Чёрт, темнеет так рано — не разберёшься. Да флэт-уайт мне, пожалуй.

— Здравствуйте! Вы каждый раз так рассматриваете, будто что-то другое хотите, а каждый раз одно и то же. - Наташа улыбнулась будто бы себе, а не посетителю.

— Да я всегда так, — он посмотрел на правую руку, которой уже начал расстёгивать пальто, и засунул её в карман, — От добра добра, как говорится.

Картонный стаканчик он тоже взял левой рукой, будто в кармане нужно было удержать что-то, что вот-вот выпадет сквозь дырку, провалится за подкладку и потом будет лежать в юго-восточном углу пальто, иногда позвякивая при ходьбе. Потом безымянный для всех посетителей кафе и для Наташи мужчина направился было к двери, но передумал и сел за столик на двоих спиной к залу и лицом к своему отражению в окне с амальгамой из сумерек.

— Часто так? — Аггеев приглушил голос и кивнул в сторону сгорбившейся под верблюжьей шерстью спины, — Сначала с собой берут, потом остаются?

— Зимой часто. Это летом иногда видишь, что берут здесь, а потом сидят и жалеют, особенно если один кто. А зимой...

— "... зимой каждому снова одиннадцать лет". Кто сказал?

— Не помню. Но я и себя в одиннадцать лет не помню. Оказывается, — Наташа отвернулась и начала в который раз за сегодня протирать кофемашину.

— Ничего нового?

— Неа, — Она повернулась, мотнула головой и начала

В этот раз дверь оставалась открытой дольше, потому что вошло двое. Но ненамного дольше, потому что второй вошедший хоть и был длинен, но имел обснеженные усы и брови, небольшой рост и старался держаться у ноги первого, а точнее первой, давая провиснуть поводку. Сидящий к ним спиной мужчина в зелёной куртке уже не оглянулся, а обречённо достал из кармана шапку цвета спелого жёлудя.

— Опять в сугробе мышь ловил? — Наташа вышла из-за стойки и налила воды в стоящую на полу миску.

— Да, это здесь он среди людей смирный, а на улице только отпусти — сразу охотник такой, что спасайся кто может. То на мышь охотится, то на пиццу.

— Вот, Тань, держи — как обычно и меренгу тебе сохранила, как ты просила вчера. Только береги от этого охотника.

Наташа вернулась в угол стойки к Аггееву.

— Да вчера до полудня твои меренги разобрали, представляешь? Первый раз такое.

— Тоже зима, темно всё время, вот сахара и хочется.

— Так это же хорошо, что они нужны.

— Да, хоть что-то из того, что я делаю, кому-то нужно.

— Опять начинаешь?

— Не, ну а чо? Вот то, что я пытаюсь сделать, вот это... Ну ты знаешь что. Оно нужно кому-то? Всё хорошо же. Меренги раскупаются, люди гуляют, собаки на пиццу охотятся, всё ведь и так хорошо.

— А там? — Наташа показала глазами на потолок.

— Так им тоже норм. Ну многим. Кто сюда товары гонит за три цены, кто на защите домов деньги пилит, я достаточно почитал такого. Опять же есть кого ненавидеть и за дело — очень удобно. Будто мне одному больше всех надо.

— Два месяца назад я с тобой точно бы согласилась, месяц назад почти согласилась бы. Но сейчас...

Колокольчик на двери прозвонил, но никто не вошёл. Во внешней темноте скрылась тень какой-то древесной окраски.

— А сейчас что изменилось? — Аггеев встал и подошёл к стойке вплотную.

— Так-то ничего. Но тогда ты был прав, а сейчас нет.

— Ну спасибо. А может ты просто всех ненавидеть меньше стала?

— Эт-то ещё откуда? Скорее уж ты больше, я никогда никого. Ну почти никого.

— И почти никогда. Понятно. Нельзя же так — сегодня ты с матерью помирилась и давай всех спасать, а завтра тебе на ногу в автобусе кто-нибудь наступит — и к чёрту всех, круши!

— Ты, можно подумать, по-другому как-то.

— А что я? Как решил, так и продолжаю и буду продолжать. У меня уже почти всё готово.

— Совсем что ли? Серьёзно? А потом что с тобой будет? - Наташа потянулась через стойку и почти шептала ему на ухо.

— Ой да всё равно. И не найдут меня, я всё продумал.

— Это ты после всё продумал. Не думал вообще, что ты не первый такой? За эти годы наверняка кому-то приходила в голову такая же блестящая идея? И где они? Где результаты? Ты хоть что-то слышал?

— Ну у кого-то же должно первого получиться.

— И это ты будешь?

— А чо бы нет? Говорю же почти готово у меня всё. Ещё неделька и готово. Смотрите во всех новостях!

— Ага. Или тебя сдадут раньше.

— Тогда тоже смотрите во всех новостях, - Аггеев издал звук, одновременно похожий на смешок и кашель.

— Дурак ты, Витя.

Последние слова Наташа сказала, когда уже шла принять заказ у посетителя, который минутой раньше зашёл, повесил на спинку стула, стоящего спиной к двери, свой грифельно-серый пуховик и уже всем своим видом показывал, что через несколько секунд он позовёт вслух забывшую о своей работе бариста, которая о чём-то шепчется в углу с каким-то невзрачным типом.

***

"Две недели всего до НГ. Надо ёлку что ли. Или пёс с ней. Подозрительно как-то в лагерь ёлку тащить. Или наоборот — не тащить подозрительно. Надо будет посмотреть, как остальные. Хотя у них тоже первый новый год в лагере, откуда им знать. Но вот как-то же это передаётся. Ёлки, традиции, фейерверки."

Аггеев хлюпнул снежным пюре на выходе из автобуса и внутренне улыбнулся тому, как удачно догадался купить непромокаемые хайкинговые ботинки. Лучше уж в офисе переобуться. А ботинки всё равно пригодятся.

"Фейерверки. Будут фейерверки, да. Вот утром первого, как раз. Надо ещё прогноз посмотреть ближе к делу. Но должны снегопад устроить, всегда так делают. В снегопад удобно, незаметно подойти к путям можно. А если уже закончится то всё равно красиво получится — новый год, фейерверки, хлопки. Надо только хлопковое не надевать, а то вымокну, замёрзну. Если температуру на умеренный мороз поставят, то беговую термуху и куртку с дачи старую, она неприметная такая. Да и кому в новогоднюю ночь до других дело. А потом во что-то яркое поприметнее переодеться. Вот у Виталика красный его пуховик стрельнуть."

Человечек на светофоре провалился вниз и позеленел. Аггеев старался огибать лужи на переходе, но через последнюю, подпёртую бордюрным камнем, всё равно пришлось перепрыгнуть.

"Или оранжевый. Какой-то такой был у него. (А чо бы и не сегодня? Или завтра например? Готово же всё неделю как. Покрасивее хочешь? Посимволичнее? В новый год с новой жизнью.) Ну например. (Или ссышь?) Вообще ссу, конечно. Но в новый год точно. (На прошлой неделе тоже точно было.) Ой да ладно, когда-то же я сделаю это. Уже вон куда дошёл. (Мож и хватит? На тебя второй раз дом не упадёт. В смысле, какая на то вероятность.)"

Аггев толкнул дверь и разогнал по углам разговор как включенный на кухне свет разгоняет тараканов.

— ... два из пяти за месяц это прям задохуя. — Последним закончил свою реплику новенький, сидевший, разумеется, спиной и экраном к двери. Новенького, которого взяли на место Миши, тоже звали Миша, что было с одной стороны удобно, с другой

— Вить, сходи к начсектора. Он тебя прямо с утра ищет, — Олег хотел добавить что-то ещё, но остановился.

— А что через вас? Я же предупреждал вчера Иваныча, что позже буду. Не сказал что ему надо? Позвонили бы хоть.

Аггеев скинул на кресло куртку, подхватил не успевшую закрыться дверь, поднялся по прокуренной чёрной лестнице, миновал коридор, такой узкий, что каждый проходящий по нему чувствовал себя в игре, где нужно уворачиваться от внезапно открывающихся дверей, на мгновение задержался у стола секретарши, но был тут же послан кивком в открытый кабинет. Наконец остановившись, он понял, что забыл не только отчество начальника сектора, но и его имя. Начинать же с порога со слов "Здравствуйте, гражданин Кагатский (хоть это он помнил, кажется)" было как-то совсем самоубийственно, но и не пришлось.

— А! Виктор, - Кагатский на мгновение замялся, то ли вспоминая отчество, то ли решая - нужно ли оно здесь вообще. — Проходи-проходи. Жду вот тебя.

— Здрасьте. Да я вот к зубному, другого времени не было, и я вот с утра...

— Ладно, не о том речь. Виктор, у нас трагедия. Пётр Иванович погиб сегодня ночью.

— Как? Что с ним?

— Обрушение подъезда от неизестных причин. В такое время живём, сам понимаешь. Но не о том речь. Он буквально вот неделю назад со мной говорил, что если его, значит, заменить надо будет — лучше тебя кандидатуры не найти.

— Меня? В смысле?

— Как чувствовал что-то. Да я и сам примерно так думал. Не то, чтобы его менять нужно и можно было, а вот случись чего. И вот случилось. Уж извини, согласия не спрашиваю. Опять же сам понимаешь — время такое. Надо — значит надо.

Михаил Аскольдович собрал щёки в и брови в какую-то дулю или, лучше того сказать, жменю, повернулся в кресле вполоборота к окну за спиной и стал похож лицом на скорбную и морщинистую запечёную айву, остывающую после духовки.

— Но я не очень умею руководить, — Аггеев всё же попробовал отбиться ("Ну вот, придётся теперь отложить всё. (А ты и рад.)")

— Так оно и к лучшему. Научишься, значит. А если что — смело ко мне, помогу. Но не о том речь. Вот ключ от его кабинета, переезжай. Документы его уже на твой рабочий стол переложили, почту, календарь тоже прицепили в отдельную учётку. Всё смотри, разбирайся. И с бумагами тоже. Если от какого ящика ключ не найдёшь — сразу в АХО звони, они в курсе. Два дня тебя не трогаю, потом приходи, расскажешь что как.

Возвращался Аггеев уже аккуратно обходя двери и через парадную лестницу.

— Ну что, поздравить тебя можно? — похоже, Олег всё это время ничего не делал, а ждал возвращения Аггеева.

— Ох да иди ты.

— А теперь тебе нельзя так разговаривать с подчинёнными. Я в отдел по борьбе с персоналом пожалуюсь. Ну ладно-ладно. Жаль Иваныча всё же. Тоже ведь человек.

— Всё ты раньше всех знаешь. И почему тоже? Такой же человек как всё. Жалко, да.

— Ну начальник всё же. Но как скажешь.

— А где? — Аггеев кивнул на то место, где раньше стоял его монитор.

— Так с утра, наверное, утащили уже. Я первый пришёл — уже не было.

Аггеев сложил все свои вещи (а вещей тех было кружка, блокнот, ручка и оставленные почему-то клавиатура и мышь) в найденный в нижнем ящике пакет, подхватил из-под стола офисные туфли и обернулся, стоя уже возле двери. Он почувствовал потребность, вернее необходимость, вернее обязанность сказать на прощанье, вернее перед расставньем, вернее просто перед выходом какую-то речь, вернее... ну да, речь, но мысленно махнул рукой, неловко нажал на ручку замка, стукнув при этом пакетом по двери, и выбрался наконец из комнаты.

Бывший кабинет Иваныча, он же кабинет бывшего Иваныча с точки зрения настоящего Аггеева, расположившегося за столом, выглядел так же затхло, как и в те времена, когда он перед этим столом стоял. Окно было как-то закупорено на зиму, а форточка, хоть и впускала свежий воздух, никак не могла помочь с общим ощущением запылённости и потёртости. Личные вещи покойного (Аггеев сам не заметил, как стал в этой обстановке думать канцеляризмами) он сложил в пустую тумбочку, которую отвёз в угол. Туда же в угол отправлен был и пакет со сменкой (тонкий запах конюшни, поплотнее замтотать надо) умершего. На столе осталась папка с наклеенной надписью "Террагатор-30МКИ. Фрикционная муфта", с неё Аггеев и решил начать.

Сам узел был ему известен, Аггеев тоже его разрабатывал. Новым было только название проекта. При этом оно не было совсем уж незнакомым, как будто где-то он уже его слышал, но не в офисе, а чуть ли не в кафе или, например, в автобусе. Контекст сказанного не вспоминался. Из пояснительной записки к чертежам, которые были в папке, яснее не стало. Общего описания этого террагатора не было, да и не должно было быть. Все параметры и характеристики узла были даны, а что уж его будет окружать — какая разница. Соседние детали были прочерчены тонкими линиями и обрывались, не доходя до края страницы. В почте по названию проекта тоже нашлось только три письма от Кагатского (Михаил Аскольдович, точно). Они состояли из предлогов, аббревиатур и каких-то обезличенно нейтральных названий то ли предприятий, то ли мест. Чаще всего из таких названий встречался Кулон.

***

Двор был окружён жёлтыми стенами со стеклянными наростами лифтовых шахт. По странной архитектурной прихоти пол этих шахт находился точно над дверями чёрного хода и всего в полутора метрах от земли. Поэтому казалось, что в доме живут великаны, входящие в подъезд через пардные двухстворчатые, бронзово-стеклянные двери со стороны проспекта, а прислуживают им карлики, для которых и были устроены эти низенькие двери из железа, без кодовых замков и домофонов, открыть которые можно было только ключом. Но Виталий бывал в гостях у знакомого, жившего примерно в таком же доме, но с нечётной стороны проспекта, и знал, что хозяева квартир и те, кто приходит к ним убираться или сидеть с детьми, доставлять еду или делать ремонт, хоть и отличаются иногда ростом и почти всегда цветом кожи и разрезом глаз, но пользуются всё-таки одной и той же дверью.

От

Отсутствие камер было сейчас важно, поэтому Виталий пробирался по двору через насыпанные из снега валы, вместо того, чтобы спокойно идти по убранному тротуару. Он пару раз поскользнулся на укатанном, заметил белый внедорожник, единственный на стоянке с включенными фарами, открыл заднюю дверь и влез внутрь.

— Оценочку хорошую не забудьте поставить, — сидящий за рулём обернулся через плечо и неприветливо улыбнулся.

— Бля. Извини, — Виталий снова впустил наружный холод и пересел на переднее сиденье, — А тачка-то у тебя враждебная. У вас разве можно?

— Правильно говорить "враждебно настроенная". Нам всё можно, что не запрещают.

— А старая, — Виталий растянул пальцами уголки глаз к вискам, — Чем плоха была? Недавно же взял вроде.

— Да вот этим, - собеседник повторил его жест, — И плоха. Да и не по чину мне теперь, несолидно.

— Ого! Повысили? Ну поздрав, как говорят у нас.

— Спасибо. Мои теперь пятнадцать процентов. Но и защита лучше, сам понимаешь.

— Тебя как Гагарина что ли повысили? Давай двенадцать с половиной хотя бы? Жирная же партия, тебе и так нормально выйдет. Не два телефона всё-таки.

— Тринадцать. И да, точно таких приставок "поднявшиеся" не нашли. Лучше будут за такую же цену.

— Чем же?

— Тройное резервирование вместо двойного. Один чип можешь спокойно отпаять и продать отдельно.

— А через "спустившихся" не получится достать? Куда я эти чипы дену?

— А то ты не знаешь. Тебе деньги лишние что ли?

— Не лишние, ебаться не охота.

— Да там делов-то на три минуты. Мне нельзя на вояк выходить, а то бы я сам занялся, ты бы и не узнал.

— Ну а я через кого выйду? У меня тоже среди зелёных нет завязок.

— Так у тебя одноклассник тот любопытный вроде в фирме из производственного контура работает. Через него может? Он пиджак, но близок должен быть.

— А-а-а, этот. Не, он вявлый, с ним не сделаешь. Но давай свои с тройным резервированием, больше - не меньше.

Мимо машины прошли трое: посередине самый маленький в полностью светоотражающей куртке и по краям двое, которые уже успели вытянуться, так что со спины компания была похожа на букву М. По набитым рюкзакам и отсутствию шапок можно было, впрочем, понять, что все трое из одного класса. Средний разбежался и проскользил по прокатанной ледяной дорожке, правый повторил за ним, но не удержал свой уже почти взрослый рост, свалился в сугроб, поднялся и начал вычищать снег из швов рюкзака под неслышимый из машины смех. Виталий замолчал, он смотрел на светоотражающую куртку с неглубокими карманами, в которые, как ему было известно, не влезал даже телефон.

— Узнал кого?

— А? Не. Давай попробуем, говорю. Бывай.

Из машины Виталий вышел лёгкий и тёплый, только сейчас он понял, что его отпустил морозящий внутренности и кончики пальцев страх. В хоккейной коробке посередине двора появились две разновеликие фигуры. Оттуда доносились шорох коньков и глухие щелчки, когда шайба отлетала от обмотанного лентой крюка клюшки. Когда после этого она врезалась в борт, оставляя чёрные отметки, на весь двор раздавался резкий, похожий на выстрел, стук, который эхом отражался от окружающих двор жёлтых стен.

Виталий в два шага разбежался и, не вынимая рук из карманов пальто, проехал по чёрному льду раскатанной дорожки. В конце он запнулся и по инерции сделал несколько широких шагов, одновременно стараясь не упасть и не влететь в заднюю дверь машины такого же чёрного как лёд, обсидианового (детство, книжка, жертвоприношения, солнце) цвета.

Дверь открылась и сидящий внутри (седые волосы, круглые золотистые очки, синий костюм, бордовый галстук) кивнул ему, наполовину улыбнувшись только губами.

— Садись, Виталь. Прокатимся.

***

Подушки сиденья поддерживали Аггеева, не давая ему отклоняться, когда машина входила в поворот. Город через тонированные стёкла казался ещё более сумеречным, чем это обычно было даже в декабре.

— Первый раз на "Кулон"? — Водитель, одетый в настолько нейтрально-серый костюм, что Аггеев чувствовал себя в своей обычной одежде разряженным клоуном, посмотрел в салонное зеркало заднего вида.

— Да, Михаил Аскольдович вот велел машину взять, так-то бы я хоть на такси, зачем так?

— Видно, что в первый. Во-первых, адреса у них нет кроме почтового ящика, во-вторых, без пропуска туда за пять километров не подъедешь.

"Что же это за место? Ни на одном заводе такого нет." — хотел спросить Аггеев, но удержался. Он понимал, что должен уже знать, куда едет. По крайней мере, это следовало из слов Кагатского, который вчера на предложение Аггеева, что результаты испытаний на полигоне можно прислать и по почте, как это обычно делалось, ответил, что, мол "Это же контур, только лично с Павлом. Только из рук в руки. И завтра же, надо в этом году подписать всё." Что такое "контур" — Аггеев тоже ещё не разобрался.

Город с его предновогодней иллюминацией, тротуарами, деревьями и закрывающими от ветра домами закончился. Очищенную дорогу переметало сухой снежной крупой, иногда особенно сильные порывы наклоняли тяжёлую машину к центру дороги. После поворота, сразу за автоматически открывшимся шлагбаумом по обе стороны начались заборы. Даже они отличались от всего, что Аггеев видел и знал о заборах раньше, а уж чего-чего, а заборов в городе хватало. Заборами было огорожено каждое хоть сколько-нибудь казённое учреждение, в независимости от того, можно ли было оттуда хоть что-то вынести или, напротив, внести. Заборы окружали цветочные рынки и очистные сооружения, парки и асфальтовые пустыри, музеи и свалки, роддома и кладбища, церкви и полицейские участки. Иногда за низким забором стоял забор повыше, а иногда наоборот. Заборы делались из кирпича, бетона, старых покрышек, дерева, стали, крашеной в чёрный цвет,

Но этот забор всё же отличался от всех, что были в городе. Это был никакой забор. На его сером бетоне не было ни одного пятнышка краски, ни одного рисунка и ни одной предупреждающей надписи. У его подошвы не было протоптанной тропинки, на снегу не было видно жёлтых человечьих или собачьих мочевых промоин. Собачьих следов тоже не было. По верху забора вилась спираль колючей проволоки и по её виду было как-то понятно, что этот забор — лишь первая линия, а за ним есть, скорее всего, ещё несколько рядов сигнализации, возможно, будки охранников, и уж совершенно точно нет ничего такого, что можно было бы увидеть без очень серьёзного уровня допуска.

Дорога заканчивалась небольшой расчищенной от снега парковкой и трёхэтажным зданием из жёлтого кирпича, из которого выдавалась полукруглый лестничный ризалит. Сбоку от здания были высокие серые ворота, над главным входом висели электронные часы. Таблички с названием рядом с дверью не было. Аггеев сунулся было с паспортом прямо к турникету, рядом с которым сидел охранник с такими усами и таким тёмным чайным налётом на чашке, что уместнее было бы назвать его вахтёром, а может даже и сторожем. Отправленный этим самым сторожем в бюро пропусков (полукруглое окно, закрытое фанерной ставенкой вечного зелёно-голубого учрежденческого цвета), Аггеев обрёл хлипкую серую бумажку с неразборчивыми каракулями вместо фамилии и числом 204, после чего наконец оказался по ту сторону вертушки.

Рядом с лестницей, по которой ему надо было подняться, висела Доска почёта, что могло немного удивить человека, никогда не бывавшего в зданиях, для входа в которые нужно было обратиться в бюро пропусков. Все фотографии на доске были закрыты прямоугольниками из кальки, как страницы с иллюстрациями в старых книгах. Лица едва угадывались, будто скрытые густым туманом. Подписей под фотографиями не было. Аггеев дёрнулся было приподнять один из маскировочных листков, но остановился. Ему показалось, что в этом здании так лучше не делать.

Номер кабинета был написан простым карандашом прямо на двери. Остальные двери, которые увидел Аггеев на втором этаже, были вовсе без номеров и, тем более, без фамилий или названий. В самом кабинете стояло три стеллажа, на которых очевидно стояли папки с документами, но об этом можно было только догадываться, так как они были закрыты непрозрачными занавесками. На выходившим во внешний двор окне висел плотный тюль, пропускавший только треть бледного декабрьского света. Из-за стола навстречу Аггееву в несколько приёмов поднялся худой человек в голубой рубашке, сером кардигане и круглых очках.

— А! Виктор, верно? Я Павел. Ну будем вместе работать. Я уж заждался, думал ещё раз вас вызванивать придётся.

— Рад знакомству. Ну я как только смог. Я новенький, можно сказать. Разбираюсь ещё во всём. Какой у нас вопрос? А то мне даже этого не сказали.

— Мы провели испытания, есть ряд замечаний к вашему узлу, но ничего смертельного. Вообще довольно удачно всё прошло. Вот ваша версия, можете с собой забрать, — Павел достал из ящика бумажную папку и положил на стол перед Аггеевым.

— Понятно. Ничего себе! Даже на машинке напечатано. Сто лет такого не видел, — Аггеев перебирал тонкие листы, на которых кое-где были грязноватые отпечатки и масляные пятна, — Тут, я вижу, выдержки из протоколов испытаний. А полную версию можно увидеть?

— Только если здесь посмотрите, выносить нельзя. После праздников ещё за уточнениями придётся вам приехать, сейчас уже не успеваем сделать. Но с этим ведь вы уже можете начать работать? Я рад, что испытания вообще успели до Нового года закончить, это по молодости интересно на полигоне торчать, а мне уже лучше к семье, к зоопарку своему.

— Зоопарку? — Аггеев рассматривал синюю печать на листе, будто хотел получить от неё ответ на незаданный вопрос.

— А! — Павел засмеялся - Это мы детей так называем. Змейка, Бобр... Глупость, конечно.

— А я, кажется, вас и знаю. Вы в автобусе мимо палаточного лагеря не проезжали недавно?

— Да, от родителей супруги всегда там ездим.

— Скажите, Павел, а что именно вы испытывали? — Аггеев продолжал разглядывать ту же печать, — Я просто не очень ещё разобрался, да и секретность везде такая удивительная.

— Так Террагаторы же! Верхних подкапывать.

— Ага, вы как раз в автобусе про это разговаривали. Извините, я случайно подслушал, понимаю, что секретность, я никому...

— Да какая там секретность? Вот какую информацию ты, давай на "ты", ладно? Так вот какую информацию ты получил из разговора? Ну кто-то делает машины для подкапывания? Так это и так ясно. Вон, даже узнал меня не сразу. К тому же понятно, что в автобусе все свои. Со временем учишься чувствовать, когда можно что-то говорить, а когда нет.

Аггеев закончил листать документы и поднял взгляд на Павла.

— А почему тогда нам не говорят, для чего мы узлы проектируем? Я сколько работаю и только сейчас узнал.

— Ну вот в контуре, как раз, нужно аккуратно с этим. Туда в первую очередь и внедряют агентов, логично же. Всех ведь не проверишь. Вот тебя, если сюда послали, то проверили значит. Ты точно наш.

Аггеев снова молча уткнулся в папку.

— А хочешь, пойдём в ангар. Машину уже привезли, покажу ваши узлы вживую. Так понятнее, чем на бумаге. Да и террагатор вблизи посмотришь. Интересно же, наверное?

— Интересно, да.

— Сейчас, оденусь только. Тут недалеко идти, но супруге обещал не бегать по улице раздетым. Зима эта только началась, а уже надоела. Скорее бы весна.

***

Наташа отрывается от рисунка и смотрит в окно. Она продолжает видеть лес, реку, город со шпилями, корабли на реке. Она не видит отражение комнаты с пятнами уличных фонарей. Она не видит своего лица.

Звук дверного звонка похож одновременно на птичью трель и на кваканье. Наташа даже не сразу понимает, что это. Последний раз в дверь звонили ещё, кажется, летом. Сейчас ещё не настолько поздно, чтобы пугаться звонка, но уже достаточно, чтобы соседи снизу вернулись с работы домой и обнаружили, например, что их залило. Наташа отодвигается от стола и идёт к двери.

Аггеев стоит на лестничной клетке и постоянно оглядывается. Он отмахивается

Аггеев висит внутри своей куртки, будто приклеенный к двери. Он начинает дрожать. Из закрытых глаз медленно, будто это не солёная вода, а машинное масло, появляется первая слеза. Аггеев не шевелится. Наташа делает шаг и обнимает его. Аггеев достаёт руки из карманов и обнимает её в ответ. Он кладёт голову ей на плечо и стоит глупо как жираф.

Не прекращая плакать, Аггеев кладёт руки Наташе на бёдра и притягивает её к себе. Наташа упирается ему в грудь и отталкивает. Аггеев цепляется за коврик и полупадает, полусадится у двери. Он пытается встать, опирается на ручку, но та поворачивается и он садится снова. Когда он наконец встаёт, то, повернувшись спиной к Наташе, открывает дверь так, чтобы можно было только протиснуться, и начинает, натурально, протискиваться. Наташа кладёт ему ладонь между лопаток, замирает (он замирает тоже), потом толкает его.

Наташа захлопывает дверь, поворачивает ребристую защёлку замка, продолжает держаться за неё. Из подъезда слышен щелчок выключателя, который гасит свет, когда на лестничной клетке долго нет движения.

Глава VII

У Виталия были сложные отношения с этим лифтом. Зеркала были на всех трёх стенах, не исключая панели с кнопками, и даже двери были блестящими. Любой вошедший в лифт умножался, всасывался в коридор из бесконечного числа отражений, а Виталию и одного себя было слишком много. Когда они только переехали сюда из дома на проспекте, где нужно было самому закрывать за собой дверь в кабину и после нажатия кнопки нужного этажа пережидать конвульсии, с которыми лифт приходил в движение, зеркала были закрыты фанерой. Виталию тогда, в восьмом классе, это показалось странным, но когда все закончили ремонт и фанеру сняли, стало только хуже. Он быстро нажимал кнопку последнего этажа и смотрел только на двери, а лучше в телефон. Но сейчас он был не один, а при отце Виталий старался вести себя нормально.

В квартире Пётр Евгеньевич автоматически набрал код, отключающий сигнализацию, взглянул на часы и отпечатком пальца выключил все камеры наблюдения. Виталий знал, что такое поведение, хоть и было допустимым, но не приветствовалось. Отец махнул ему рукой, запуская в прихожую. Виталий автоматически отыскал свои тапочки, повесил куртку, вымыл руки в гостевом санузле и прошёл на кухню, потому что ну куда же ещё.

На кухне ничего не изменилось. Всё те же вечно задёрнутые шторы, которые должны были защищать от взглядов соседа с противоположной стороны квадратного замкнутого двора, но были бесполезны, потому что у соседа точно так же были вечно задёрнуты почти такие же шторы. Всё те же безупречно чистые фальшивогранитные поверхности и истинно-пластиковые белые фасады. Всё та же, стоящая на центральном острове ваза с пористыми апельсинами, гладкими бананами и уже начавшими сморщиваться яблоками.

Пётр Евгеньевич, следуя ритуалу серьёзного разговора между взрослыми, выбрал среди стоящих на низком столике бутылок, ту, название на этикетке которой состояло, кажется, только из одних согласных, захватил два широких бокала и сел на барный стул рядом с Виталием.

***

А ты, значит, думал, что ушёл и с концами, никто тебя не обнаружится. Ну так-то красиво всё сделал, базару нет. Только родная кровь она что? Верно, она всегда найдёт. Особенно с таким уровнем доступа, как у меня. Мне на третий день тебя уже сдали добрые люди. Ну да, сказал я тебе кто именно, сейчас.

Так что давно слежу, да. Не, не помогаю. Так, оберегаю немного. Ну и ты бы точно так же на моём месте делал. Я же помню, что такое в подполье быть. Ну я-то совсем в молодости, а тебя что-то поздновато стукнуло. Но вы сейчас все какие-то как дети. Не то что недоразвитые, а недоспелые что ли.

Конечно не рассказывал. Тебе что расскажи — растрепешь сразу. Но сейчас уже и можно.

Я тогда только в университет поступил. И как раз осенью начали дома сверху падать. Сначала никто ничего не понял, потом думали, что верхние специально так делают. Тогда, к тому же, верхние дома чаще на наши попадали, траектории тогда считали плохо. Вот и думали, что это верхние всё. А что сами при этом гибнут, объясняли так, что ради того, чтобы нас поубивать, они на это готовы. А потом вместе с домом террагатор упал, тогда они ещё не очень надёжные были. А в машине наши — чей-то там сват, брат, узнали в общем, а дальше через слухи всем и стало известно. Слухи тогда тоже ещё купировать не умели.

Ну пришлось официально признать, что это мы. Теорию под это дело быстро состряпали, не то чтобы очень убедительную, но пойдёт. А кого не убедили, того на кичу или обнулили по-тихому. Ну и все попривыкли вроде, чо бухтеть-то. И не к такому привыкали. Вон, под землёй жить — куда уж дальше.

Ну ладно — не все привыкли, конечно. Я, например, и ещё два парня из моей группы. Да ты не знаешь их. Случайно как-то заговорили про это и поняли, что надо что-то с этим делать, не нравится нам так жить.

Ну и стали по ночам дела делать. Да ну что мы там могли втроём и без оружия? Плакаты развешивали, искали, как машины можно сломать или по-другому обезвредить, ещё всякое по мелочи. Мы такие не одни были. Не, с другими никак не пересекались. Ночью-то ни с кем незнакомым стараешься не встречаться. Знаки видели, некоторые группы подписывали листовки, некоторые свои тэги оставляли. 'Красный мак' вот точно помню, 'Серые волки', ещё что-то такое цветное, опереточное.

Некоторые и поджигали что-то, коктейли Молотова в окна кидали. Но

И когда я потом в камере отлёживался — стал он мне газеты, что верхние издавали, подкидывать, тогда ещё бумажные были. На почитать от скуки. Я сначала подозревал, что может подделка, наебунькать меня пытаются, но потом понял, что такое не придумать. И таким я говном себя почувствовал. И что я не делал всего, что мог. И что не боролся. И что я не человек вовсе, а так — тварь подземная. Но вот однажды я проснулся среди ночи и понял, ясно так понял — да похуй мне, чо вы там про меня думаете и в газетах пишете. Я вам не нравлюсь, ну так и вы мне не очень. С тех пор даже смешно стало эти их статьи читать. Вы, думаю, пишите-пишите свои писульки, а ночью, глядишь, и ваш дом рухнет. Тогда и посмотрим, кто человек, а кто уже, наоборот, труп.

А как я уже ходить снова смог, то отправили меня на исправительные работы, завалы разбирать. Тогда машин для этого не было, руками в основном всё. Это потом уже, когда машины для обрушения до ума довели, то стали и для разборов делать.

Много я тогда насмотрелся. И понимать начал, что или мы их, или они нас. Потому что заняли они наше жизненное пространство на поверхности, а сейчас разрабатывают планы, как нас и тут убить всех. Да, это стопроц известно. Понятно, что населению об этом не говорят, чтобы паника не началась, но мы всё знаем про их планы.

Объяснил мне тогда Сергей, что единственный способ их сдерживать — это здания их рушить, чтобы они постоянно заняты были и не хватало у них сил и времени, чтобы против нас пойти. Мы же по-настоящему их выгнать с нашей бывшей земли не можем, потому что слабее мы. Ну пока по крайней мере. Вот и приходится бороться как слабым. Но чтобы признать, что ты слабый, тоже ведь сила нужна.

***

— Слушай, пап, а вот ты же мне раньше под большим секретом другое совсем рассказывал, — Виталий опять довёл уровень жидкости в бокале до двух довольно толстых пальцев.

— Ну-ка напомни. Ещё бы я тебе что под большим секретом рассказывал, когда у тебя язык как помело.

— Про то, что нас в жертву всех принесли, про благодать особую, про смерть мученическую, вот это всё.

— Ой-ой-ой. Так это когда было-то? Неужели помнишь до сих пор? Это же когда ты вопросы начал задавать про официальную версию. Вот сам попробуй подростку объяснить, что официальная версия — она и есть правдивая. Вот и есть у нас несколько других объяснений. Главное — под большим секретом давать, тут ты правильно заметил. Ну а если и расскажешь кому — тоже ничего страшного, это ведь такая дичь, что только крепче в официальную версию верить будут.

Пётр Евгеньевич наконец вынул запонки из манжет, закатал рукава и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

— Интересно как, — Виталий начал вертеть в руках запонку и разглядывать её так, будто это именно она ему интересна, — На всё у тебя, получается, объяснение есть.

— Получается так. Давно живу всё-таки. Много чего знаю.

— Ну объясни мне тогда такое. Вот один мне в лагере рассказал. Жил он в третьем микрорайоне, в китайской стене. Ну, знаешь, там три дома таких длинных-длинных. Так там на два подъезда упал бетонный цилиндр монолитный. И сам не развалился даже, только сорок квартир всмятку. И что это такое - непонятно. То ли каток, то ли башня зенитная. Но зачем бы им наверху зенитная башня, у нас же самолётов нет.

— Да, вспомнил про что ты, — Пётр Евгеньевич крутил в пальцах вторую запонку, — Это действительно башня, но не зенитная, а водонапорная. Они время от времени возвращаются к желанию нам тут потоп устроить, но мы их останавливаем. Башни такие — приоритетная цель, согласование автоматически через все уровни идёт. Обычно мы их недостроенными выбиваем, но тут уж как вышло.

— Допустим. А дома такие длинные зачем тогда строить. Легко же задеть.

— Так это ранней постройки дом. Третий микрорайон ещё до первого начали строить. Тогда думали, что, А — высокие дома здесь нельзя строить, БЭ — при падении всё можно точно рассчитать и аккуратно верхний дом сложить куда надо. Теперь, сам видел, свечки строят как раз, чтобы с меньшей вероятностью задеть.

— А наш дом? Он же здоровый по площади, а построили недавно.

— Ты что? Думаешь этот дом заденут? — Пётр Евгеньевич как-то по-птичьи гоготнул и похлопал Виталия по колену, — Ты хоть помнишь, кто здесь живёт?

Виталий встал, прошёлся до низкого столика и вернулся ещё с одной бутылкой.

— Хорошо. Хорошо. Допустим. Допустим. Вот другой случай. Микрорайон новый. Две свечки, высокие, узкие, всё, как ты говоришь. И между ними падает длинный дом. Не такой, как китайская стена, но всё равно. Одну свечку похоронил под собой, другую ободрал сверху донизу. Это зачем было?

— Ну ты же сам говоришь, что одна свечка уцелела.

— Ебать спасибо нахуй, — Виталий поклонился в стол, — А если бы не роняли, то уцелели обе. Обычный длинный жилой дом. Какая тут была тактическая необходимость?

— Ну смотри. Дом, как ты говоришь, длинный. Значит восстанавливать коммуникации долго они будут. А пока восстанавливать будут — не смогут гадить нам. Да и боятся теперь больше, мы же вот только недавно ронять длинные дома научились — сложно это.

— А люди?

— А что люди? Ну значит демография в

— В смысле?

— Молодых мужчин много. Опасно. Мы ведь тоже это учитываем. У нас не дураки сидят. Дураки сидят в другом месте.

— Интересно как. А вот когда школы, например, падают? Тогда как? Тоже демография опасная? Это я уже сам видел. Кирпичей груда, а спортзал в один этаж, он почти невредимый и долетел. И, главное, разметка баскетбольная точь в точь как у меня в старой школе была. Даже оттенок коричневого такой же.

— Ну ты сам подумай — как у нас разведка школу от военного училища отличит? Шифруются же. Да и ты сам как отличишь? Может это оно и было. К тому же мы ночью всё рушим, а ночью школы пустые. Ну если в них не расположили кого на ночёвку. Такое тоже вероятно. Много всего бывает. Давай лучше я тебе вопрос задам.

— Ну?

Пётр Евгеньевич наклонился к Виталию.

— Сынок, бля, ты раньше вот этого всего не замечал что ли? У тебя вон уже лысина пробивается, а ты вопросы задаёшь как школьник. Ты, может, как Сиддхартха Гаутама во дворце жил всё это время и ничего плохого не видел вокруг?

— Не, ну как? — Виталий взял вторую запонку, — Видел, но так-то редко всё же встречаешься в городе. В лагере всё это концентрированнее как-то.

— С лагерем, кстати, хорошая задумка. Хорошая. Пойдём на проходной балкон покурим.

Около двери Виталий уже накинул куртку и взялся за ручку, но обернулся.

— Слушай, а если над нашим домом водонапорную башню эту построят, то что будет?

***

Вечная банка от зелёного горошка пережила уже несколько оттепелей и заморозков и теперь стояла в углу, наполненная смесью льда, окурков, серого пепла и и такого же серого снега. Всё, что можно было увидеть с балкона, было серым: раскиданные по полю столбы новостроек, протоптанные между ними дорожки, едущие по улице машины. Даже красный кирпич трансформаторной будки казался каким-то запылённым. Выбивался из этого цветового уныния только гуляющий рыжий корги, чей хозяин, впрочем, был одет в пуховик цвета сухого асфальта.

— Ничего не будет, — Пётр Евгеньевич прошепелявил через только что задымившуюся сигарету и передал Виталию зажигалку, — Да ты и сам догадался уже, наверное. Тут зелёный район, все работы сверху запрещены. Один из пяти. Раньше было больше, но постепенно собрали всех в два. То, что внизу, всегда приоритетнее того, что вверху. Это вот уже в официальную версию не входит, но здесь только камера, без микрофона, так что можно.

— Ты же и в квартире вроде всё выключил, я заметил.

— Всё да может и не всё. Кто его знает, что там уважаемые коллеги подключили. А тут бетон голый, ничего не спрячешь. Так вот. Район тут зелёный, запретный, но случиться может всякое. Это так, чтобы ты не думал, что мы тут совсем уж от народа оторвались.

— Всякое — это, например что?

— Ну есть у нас проблема с данными. Те, кто наверху работают, поднявшиеся, они точные данные по объектам дают. Потому что: А — их мало и любой косяк можно отследить до источника, БЭ — большинство из них идейные, а кто нет, тот денег поднимает столько, что уже вроде как и это его идеей становится, и ВЭ — если их на неточности поймают, то им в любом случае под землю — или в могилу или обратно сюда. И неизвестно ещё, что хуже. Точнее, известно, конечно.

— Ну пока всё нормально выглядит.

— Пока да. Но дальше хуже. Дальше пока эти данные объединяют из разных источников, пока сверку проводят, пока приоритеты расставляют. Вот тут много чего портится и я не удивлюсь, если когда-то и в зелёном районе упадёт что-нибудь.

— И почему это портится?

Пётр Евгеньевич затушил сигарету в снежной шапке на перилах балкона, выбросил её в банку, секунду подумал и достал следующую.

— Да те же деньги. Наверху ведь тоже зелёные зоны есть, тоже неофициальные, но все всё знают и жить там дороже. И можно их физически охранять: детектировтаь наши машины, станции обнаружения ставить, но дешевле нашим заплатить. Да и надёжнее.

— Вот так так! — с плохо скрытой издёвкой удивился Виталий, — И как же они эти деньги передают? И главное — кто же эти деньги берёт?

— Не подъёбывай, мал ещё. Передают через спустившихся, мы даже нескольких знаем, но не берём, пусть их. Так удобнее, когда знаешь.

— Своих тоже оставляете?

— Нет, тут всё строго. Своих выпалываем сразу. Ну так, втихую. Может машина собьёт или, например, друзья твои новые в плохое время встретят. Но постоянно ведь, постоянно, — Пётр Евгеньевич сделал несколько рубящих движений ладонью с зажатой между пальцами сигаретой, — Постоянно находятся новые. Хотя все знают, что рано или поздно их обнаружат. Всё равно.

Он сделал две резкие затяжки, превращая плоский тлеющий кончик сигареты в остроконечый раскалённый уголь, и продолжил.

— Впрочем, наверху там тоже им непросто — желающих дать денег больше, чем наши тут внизу могут взять. Не могут же они полностью всю информацию ложную давать. Вот и приходится им там чуть ли не аукционы проводить, чтобы свой дом спасти. А не получится — тут уж как повезёт.

— Пап, зачем ты мне всё это рассказываешь?

— А и правда. Пойдём домой, объясню. Это уже пускай слушают. Считай, что дальше официальный разговор будет.

***

На граните кухонного острова лежал перевёрнутый кусок, оторванный от рулона обоев ("Так и знал, что пригодится, правильно не дал твоей матери выкинуть.") Виталий не помнил, чтобы даже на старой квартире у них когда-то были такие небесно-голубые цветочки на стенах. Может быть, на даче если только? Углы удерживали от изгиба и сворачивания два бокала, ещё полная на треть бутылка и начавшая уже прорастать в зелёную стрелку луковица.

Пётр Евгеньевич вернулся из кабинета с набором маркеров и начал рисовать схему. Скорее, он даже не рисовал, а творил; не чертил, а создавал. На поверхности, которая никогда не узнает прикосновение кисти с холодным, мутным киселём клея, которая никогда не прикоснётся к стене, чтобы скрыть под собой серость бетона или офсетную рябь старых газет, на поверхности, которая пролежала чёрт знает сколько времени в кладовке, увязанная вместе с другими обрезками рулонов в старую наволочку;

Закончив первые ряды прямоугольников, Пётр Евгеньевич начал соединять их стрелками, сопровождая каждую репликами на бюрократическом гэльском ("О-ДЭ-ДЭ-ТРИ отчитывается перед ЦЭ-ПЭ-ТЭ-БЭ, но передаёт информацию ещё и в БЭ-ЩА-ЩА"). Виталий только согласно подхмыкивал и не забывал придерживать угол листа, когда поднимал свой бокал. После добавления ещё двух слоёв прямоугольников и нескольких десятков стрелочек, ему стало казаться, что вся схема поднимается с листа, становится трёхмерной.

Пётр Евгеньевич сменил чёрный маркер на красный и начал помечать звёздочками те узлы, где информация искажалась чаще всего. Синим маркером он соединил штрихпунктирной линией те отделы, функции которых дублировались, а зелёным обвёл те, которые, по-хорошему, ничего не делают. После добавления цветов, Виталию стало казаться, что он даже различает во всём этом какой-то смысл, но он ускользал от попытки его осознать подобно тому, как ускользает из свербящего носа чихание, оставляя после себя пустоту невыполненных обещаний и нереализованных замыслов.

Пётр Евгеньевич снял пригнетавшие углы грузы, не забыв приложиться к бокалу, сложил заполненный лист вчетверо, преодолевая его стремление свернуться как свиток, и протянул его Виталию.

— Не потеряй. Пригодится. Но больше как дополнительный материал. А теперь смотри, как всё совсем на самом деле. Оторви ещё.

На новом листе Пётр Евгеньевич уже не рисовал прямоугольники с аббревиатурами. Он писал фамилии, иногда с инициалами, иногда только с именами, а иногда и без них. После этого он обводил фамилию в овал, соединял их сплошными, пунктирными и перечёркнутыми линиями. Он рассказывал, кто с кем дружит, кто с кем ездит на рыбалку, кто чьих детей крестил, кто с кем начинал в одном отделе, а кто кого на дух не переносит. Виталий заглядывал иногда в свою схему, которая, по сравнению с тем, что было на столе, казалась теперь простой, почти примитивной. Вместо более-менее древовидной структуры на оборотной стороне второго куска обоев разрасталась грибница, каждое плодовое тело в которой имело тем большее значение, чем больше нитей к нему вело.

Тем временем, Пётр Евгеньевич перешёл к последней, как надеялся Виталий, части рассказа. С помощью штриховки контуров он стал показывать, кто кого контролирует, кто за кем следит и как так получается, что в какой-то момент этот контроль замыкается в цикл и получается, что одновременно все контролируют всех, но никто не контролирует никого. Сквозь тепло и мягкость выпитого виски Виталию казалось логичным, что в такой растекающейся, слоистой, расщеплённой структуре (не структуре даже, а подвижной сети хаоса) образуются циклы. Более того, ему казалось, что он видит ходы, пронизывающие насквозь формальные и неформальные связи. Поэтому его совсем не удивило, что руководителя одного из отделов по контролю за контролем звали Аркадий Львович Червяч.

— И всё же, — Виталий будто вырвался из связывающего его административного мицелия, — Зачем ты мне это рассказываешь?

— А вот смотри. — Отец развернул первую схему и поставил на ней четыре разноцветных крестика. Такие же крестики он поставил и на второй схеме. — Вот тут ты был бы очень полезен.

— Я? Да я только полчаса как узнал про это всё хозяйство.

— Ну в лагере ты тоже не всю жизнь прожил, но разобрался ведь. И быстро.

— Допустим. А мой в чём интерес?

— Так новое же всё! Неужели не интересно тебе? Новая личность, документы новые нормальные, а не те бумажки, что сейчас у тебя. Это даже хорошо, что ты уже не совсем ты официально. Меньше вопросов будет.

— И как ты меня внутрь протащишь?

— Есть способы. Например, ты с поверхности вернулся. Наверху это уже всё одобрили. Фу бля, наверху у нас здесь в смысле. Ну руководство.

— Давай считать, что я тебя услышал, но мне подумать надо.

Виталий влил в себя последние капли и встал со стула.

— Ты это куда собрался?

— Домой. Куда ещё? Мы же закончили? Ты же мне всё сказал, что хотел?

— Я-то да. Но: А — ты мне не всё сказал, да почти и ничего так-то, БЭ — мать уехала в санаторий и не вернётся сегодня, можешь не бояться и ВЭ —тебе уже нормально, куда ты такой хороший поедешь? Ночуй тут.

— Ну раз так, — Виталий как-то по-тюленьи мягко скользнул к бутылкам, — Тогда продолжим. Что же тебе рассказть, что ты сам уже не знаешь?

— Да давай всё рассказывай: как жизнь до сегодня? Что ещё интересного видел в лагере кроме этих твоих п-погорельцев бездомных?

— Ты зря так. Достойные всё люди, между прочим.

— А я не спорю. Но всё же?

— Погоди. Я расскажу, но у меня ещё тут вопрос родился. Я же могу твоё предложение как принять, так и не принять, так?

— Конечно. Мы живём в свободной стране, — хохотнул Пётр Евгеньевич, — Но лучше всё-таки принять. Потому что даже в свободной стране не все живут на свободе.

— Ну не-е-е. До этого ты не дойдёшь. Так вот. Если я твоё предложение, того, отвергну.

— Не советовал бы. Правда.

— То я смогу вернуться из лагеря?

— Вернуться куда?

Виталий повертел бокал, пробуя найти определение поточнее, но сдался.

— В город.

— Вот так вот просто? Ну давай вместе подумаем. Сможет ли человек с, давай уж честно, поддельными документами, вряд ли внесёнными хоть в одну базу...

— Мне сказали, что всё внесено официально.

— Вряд ли внесёнными хоть в одну базу, — с нажимом повторил Пётр Евгеньевич, - Приехать из лагеря в город и найти себе жильё? Допустим. Будут ли за таким человеком следить? Очень вероятно. Как скоро лицо этого человека пробьют по базам и идентифицируют?

— Неделя?

— Дня три. Дальше сам понимаешь. Не то что бы ты сделал что-то противозаконное, так, на административку. Но тебя возьмут, туда потянут, сюда потянут. Ничего хорошего не будет. Сейчас тебя искать точно бросили - это я тебе гарантирую. Но если вернёшься, то так будет.

— Угу-угу. Ладно, это терпит. Так что тебя про лагерь интересует?

— Да вообще всё. Я же не был там и не буду, надеюсь. Есть, конечно, агенты у нас внутри, но тебя интересней послушать.

— Ну что ж.

И Виталий начал свой

— Слушай, а вот Аггеев, — перебил его после четвёртого раза Пётр Евгеньевич, до этого только внимательно слушавший и подливавший иногда себе и Виталию, — где я про него мог слышать?

— Так я ж только что...

— Нет, не сейчас. Раньше.

— А. Ну это одноклассник же мой.

— Да откуда бы я фамилии твоих одноклассников помнил? А родители у него кто?

— Инженера что ли. Ничего особенного.

— Аггеев-Аггеев-Аггеев. Даже не слышал, а как будто видел где-то я эту фамилию недавно.

Виталий подошёл к окну и стал с интересом рассматривать своё отражение на фоне стремительно синеющих сумерек.

— Пап, а может на работе ты это видел? У вас же есть там списки, ну, всякие.

— Да не, ты чо! — рассмеялся Пётр Евгеньевич, — Кому бы он у нас был нужен?! Разве что если бы он замышлял что-то. Ну не знаю — что-то вроде совести пробудилось, когда без дома остался или там сострадание неуместное. Не, такое бывает, конечно, но быстро проходит. За неделю там или за две. А он уж три месяца почти там.

— Откуда ты знаешь?

— Так это, ты же сам сказал.

— Не, не говорил я.

— Да ладно, забыл уж просто, много всего ведь рассказывал. Да и какая разница?

— Да, разницы, и правда, никакой.

— Но вообще, — Пётр Евгеньевич сделал паузу.

***

Но вообще, даже если он и в списке, то в некоторых случаях можно не особо волноваться. Есть списки и есть списки. Вот, например, Артём. Лет ему, ну пусть двадцать девять. Жена там, ребёночек не очень большой. Ну так, ходить уже ходит, а разговаривать не особо умеет. И работа у Артёма есть хорошая. Пока не важно, какая, дальше будет. И вот однажды встаёт Артём рано-рано, чтобы на работу свою ехать. И идёт он тихо-тихо на кухню, чтобы не разбудить никого. Наливает чайник, ставит его и раз! (Пётр Евгеньевич щёлкнул пальцами) Приходит в себя уже в больнице. И сам-то он в порядке, даже сотряс у него минимальный, считай, что легко отделался. Да вот не очень легко, потому что жена его и ребёночек неговорящий — тогой. Даже похоронить особо нечего.

И выписывают Артёма через три дня из больнички, натурально, в лагерь. И начинает он жить такую жизнь, как ты видел. И ходит Артём на работу, крутит там свои гайки, винтики или что он там крутит. Но думает при этом, что жить-то ему уже вроде незачем. И ещё думает, что вот отомстить бы тому, из-за кого его жена и ребёночек, который хоть говорить и не умел, но всё же ходил уже довольно живо, из-за кого вот их больше нет, вот тому отомстить бы. И вот тут уже важно, где этот Артём работает. А работает он на заводе, где кротователи делают. Это сейчас их террагаторами называют, а тогда ещё так. Работает он на заводе настройщиком, юстирует гироскопы, чтобы понятно было, значит, водителю, куда ехать.

Приходит этому Артёму в голову, что может он так настроить гироскоп, что никто ничего не заметит, но через несколько часов работы сойдёт прибор с ума и тогда кротователь - бам! (Пётр Евгеньевич прихлопнул ладонью на столешнице воображаемого комара) И упадёт. И вместе с ним, может быть, упадёт и тот, кто обрушил дом на него и его, Артёма, семью. И так он и начинает делать. А процесс сборки там небыстрый и первый кротователь падает через месяц. А пока с ним разбираются — падает и второй. Тут уж все работы останавливают и начинают выяснять. Ну и выясняют, натурально. Берут этого самого Артёма, цап-царап — и к нам.

Говорить он у нас начинает сразу. Потому что зачем ему что-то скрывать, раз он уже себя мёртвым чувствует. И рассказывает он про семью свою, про то, как месть задумал, как что делал, что никто ему не помогал на заводе, всё сам он. А я ему, знаешь, верю. Всё вроде сходится, но не совсем. И спрашиваю его — а что, мол, ты себя не убил просто? Зачем такие сложности? Тут он начинает что-то мне затирать, но чувствую, что вот оно — есть здесь что-то. Ну тут пришлось немного надавить, но чуть-чуть совсем.

И рассказывает он мне, что как только попал он из больницы в лагерь, то встретил там человека. А человек этот был не простой, а из спустившихся. Звали его, ну неважно как, имя всё равно ненастоящее. Ну пусть Андрей. И рассказал ему Андрей, как живут наверху. Что там не злодеи какие-то, а такие же люди, как и мы тут. И что так же они работают и что так же есть у некоторых из них ребёночки, которые ходить уже умеют, а говорить пока так не то чтобы очень.

И был у этого спустившегося Андрея кум. Звали его... Ай, в пизду, как звали, так и звали, неважно. И вот поехал как-то этот тогда ещё не спустившийся Андрей к своему куму в деревню. Там помочь надо было что-то. То ли поросёнка заколоть, то ли колодец выкопать, то ли, наоборот, картошку посадить. И вот как закончили они колоть, копать или сажать, то решили, натурально, обмыть это дело. Он, Андрей, значит, кум и сосед кума. Тогда, значит, вряд ли поросёнка, с ним и вдвоём управиться можно. Но неважно. Сели, они, значит, и сосед кума рассказывает такую историю, что есть у него знакомый, который работает сторожем.

И работает он сторожем в детском лагере. Ну не в том смысле, что лагере, а типа ну санатории что ли. Туда пацанов из детских домов в в основном привозят. Много у них наверху кто без отца без матери. И бегают эти пацаны к нему за сторожку курить. Он их не гоняет, сам таким был. Ну и

Убирают подальше, но при этом особо и не следят. Вот этот учитель рассказывал этим пацанам всё, что у нас тут внизу, как оно есть. Не то, что мы здесь монстры какие-то или, скажем полулюди-полугрибы, как многие там думают, а, в общем-то, такие же, как и они сверху. Вот, например, был у этого учителя сосед по лестничной клетке, который работает на заводе, где делают машины для обрушения домов. И нормальный мужик, жена у него, ребёночек на подходе. И рассказывал он это пацану, чей дом, может, машина, которую он сделал и обрушила. И вот как к этому относиться, пацан не понимал. Но он в том возрасте был, когда вообще не понимаешь, как к чему относиться. А ночью рухнул вниз этот санаторий, весь почти. Только дом сторожа и остался.

И, говорит, значит, сосед кума того самого поднявшегося Андрея, теперь тот бывший сторож поседел наполовину, живёт один в сторожке, тех, кто внизу, чудовищами не считает, но убить, конечно, хочет всех.

Вот рассказывает мне всё это Артём этот самый и понимаю я, что тут уж человек всё решил для себя. Бесполезно с ним дальше работать.

***

— И что с ним дальше? Расстреляли? Или, как ты скажешь, обнулили? — Виталий прервал молчание.

— Да нет, зачем? В лагерь, но другой. Но я это всё к чему? Был ли этот Артём хоть в одном списке? Тогда нет, а сейчас бы сразу попал. Может и не было бы тогда ничего, — Пётр Евгеньевич приоткрыл окно и курил, думая, что выпускает дым на улицу, — А сам-то ты что думаешь? Не хочешь тоже за справедливость побороться, раз уж всё равно и так в подполье ушёл?

Виталий, который не любил запах табака, когда курит кто-то другой, включил на максимум вытяжку над плитой и теперь пробовал её перекричать.

— Тебя не поймёшь! То к себе зовёшь, то говоришь, что я против должен был!

— Тебя-то очень поймёшь. То нормально вроде всё, ну разошёлся, но всё как у людей, а потом — хуяк — и нет меня, делайте что хотите. Это хорошо, что я быстро через своих тебя нашёл. Ну мать с Танькой твоей — сам понимаешь, может даже и обрадовались такому, а вот Петьку-то за что?

— А мне нормально! Нормальная жизнь у меня, говорю! И мне что справедливость твоя, что твой порядок на хуй не упали! Меня всё устраивает!

— Да не ори ты так. - Пётр Евгеньевич выпустил последний дым, выбросил окурок во двор и захлопнул окно, — Всё-всё, закончил, выключай эту гардыкалку. Во, хоть говорить нормально можно.

— Так я сказал уже всё, хватит, пойду полежу.

— Ну это правильно, что ты про справедливость сказал. Оно тебе не нужно. Да и что уж тут такого страшного. Ну люди гибнут, но если война бы началась, то ещё больше погибло бы. Да и удобрение опять же, почва у нас здесь тощая

— Какое ещё удобрение?

— Азотное. В костях знаешь сколько азота?

Глава VIII

Прошёл и новый год и старый новый год. Уже можно было сказать, что скоро придёт февраль. Зима скользила на одном месте, как скользит, стараясь не упасть, какой-нибудь гражданин в длинном пальто и таком же длинном шарфе, самонадеянно вышедший из офисного тепла на парковку в тонких ботинках на гладкой подошве. Одна его нога предательски едет вперёд, он пытается подставить на её место другую, но едет и она, он размахивает руками как ветряная мельница, хотя ни он сам, ни его коллеги, наблюдающие за ним из окна, никогда эту самую мельницу не видели. Но ему некогда об этом думать, потому что его центр тяжести уже вышел за пределы опоры и неумолимо приближается к земле, и если бы на самом деле к земле, а не к твёрдому льду. И точно так же, как задница, а, приличнее сказать, копчик этого гражданина неизбежно стремился к поверхности, точно так же неизбежно подходила и весна, которая в этом году была запланирована ранней. Снег уже растаял не только над теплотрассами, но и на асфальтированных дорожках. Аггеев шёл рядом с Наташей, опасаясь одновременно задеть её рукавом и отойти слишком далеко. Это был уже их второй круг возле пруда. Кроме них на дорожке никого не было.

— Ну ты бы ещё подождал, чо, — она достала из кармана бумажный платок и вытерла нос, — И что мне с тобой теперь делать предлагаешь?

— Наташ, мы ходим по кругу. Я не знаю, — он начал было движение, которое должно было закончиться тем, что он берёт её за локоть, останавливает и дальше они говорят уже лицом к лицу, но остановилось на полпути само это движение.

— Ноу шит, Шерлок, — Не удержалась она, — По обоим пунктам. А по первому так дважды. А не знаешь ты именно что? Ой вот только не отвечай, что ничего, это пустые слова.

Он и не ответил.

— Не, ну я понимаю, что ты мучился, страдал всё это время. И потому написать у тебя возможности не было. И ответить на написанное, — её синтаксис становился всё яростнее, — И с Новым годом поздравить. Это же не для тебя. А для тех, кто не понимает весь трагизм нашей жизни. Так? А ты ведь выше этого. Так? И приходишь извиняться ты не как все люди, а когда тебе надо что-нибудь. Так ведь? Так?

— Да, так, — ответил он в застёгнутый до самого верха воротник.

— Ого. И что на этот раз надо?

— Поговорить.

— Ну вот говори. Или мы так и будем как школьники по улице три часа таскаться?

И Аггеев говорил. Он рассказал, что проспал Новый год впервые с пятилетнего, наверное, возраста. Но это было так давно, что можно считать, что это случилось с ним впервые. Он рассказал, что вообще вечером старается как можно

За время этого рассказ они успели закончить второй круг и начать третий. По левую руку от Наташи был пруд, по правую, между ней и невысоким, по колено, таким, что можно легко перешагнуть или даже перепрыгнуть, заборчиком шёл Аггеев. Наташа стала припадать на левую ногу, подошла к заборчику присела на него ("Да камешек, что ли. Я сейчас."), Аггеев подошёл к ней и встал рядом, наблюдая, как она расстёгивает и снимает сапог, переворачивает, вытряхивая что-то невидимое, снова надевает. Пошли молча дальше. Наташа схватилась за карман джинсов, достала телефон, поднесла его к уху, сказала "Привет", замедлилась, несколько раз угукнула, махнула рукой Аггееву, отсылая того вперёд, остановилась, обернулась, увидела, что на дорожку у пруда вышла женщина с померанским шпицем апельсинового цвета на поводке, спрятала телефон и пошла обратно, прочь от Агеева. Тот обернулся и вздрогнул, когда шпиц тонко и яростно тявкнул.

***

— Да и правильно сделала, что сбежала, — Елена Георгиевна уже не лежала, а сидела в кровати, облокотившись спиной на подушки, — Давно пора было.

— Не сбежала, а ушла, — Наташа же, напротив, старалась прижаться лопатками к полу так, чтобы уже наконец перестала болеть спина.

После того разговора про детство и воспоминания силы стали будто бы перетекать от неё к маме. При этом Наташа думала про себя, что вот как яма, которая становится тем больше, чем больше из неё берут, так и она - чем больше сил отдаёт, тем больше их становится. Только вот разве что спина, но у кого она не болит.

— И знаешь, что интересно? — продолжала она, — Первый позыв был, конечно, наоборот, обнять там, спасать броситься, ну ты понимаешь. А потом вспомнила как-то всё, что было раньше с другими и, главное, не последовательно, а вспышкой так, всё вместе. И думаю, что пойду-ка я отсюда, нахуй-нахуй.

— Наташа!

— Ну а что? Прямо так и подумала. Удивительно, конечно. Вроде как правильные вещи говорил и вот такое вдруг. То есть, это я сейчас понимаю, что правильные. Тогда-то казалось, что чушь какая-то.

— Это ты что ли в его веру обратилась? А со мной что будет, когда тебя возьмут — подумала?

— О себе не думаешь, о матери подумай! — визгливым голосом передразнила кого-то никогда не существовавшего Наташа, — Во-первых, не 'когда', а 'если'. А во-вторых, найдётся кому, государство у нас заботливое.

Елена Георгиевна села уже без опоры и наклонилась с кровати.

— Ты серьёзно что ли?

— Нет, конечно, — вздохнула Наташа, — Ну, то есть, да, но нет.

— Теперь ты, значит, решила всех спасать, одного мужика тебе уже недостаточно?

Наташа села, издав что-то среднее между стоном и “да ёб твою”.

— Я порисую пойду лучше, вроде как отпустило. Тебе нужно ещё что-то? Свет оставить?

— Да. И покажи потом, что получится.

***

Страница разделена на панели тремя прямыми, выходящими из центра.

На левой панели сбоку видно чёрную фигуру, преклонившую одно колено. Фигуру оплетают подводные растения, от головы фигуры поднимается струйка пузырьков воздуха.

На правой панели вид сверху на дно водоёма, покрытое слоем водорослей и ракушками. Чистая только полукруглая полоса шириной с ладонь. На этой полосе через обнажившееся стекло видно находящийся внизу горящий город.

На нижней панели лабиринт трещин, расходящийся по стеклу и рука с молотком в центре. Молоток в руке кажется непропорционально большим.

***

Даже лёд уже пах весной. Во второй половине дня его тонкий верхний слой таял и вода заполняла оставленные коньками царапины и порезы. За ночь он снова застывал и казался гладким, но легко крошился под весом не только взрослого, но и подростка. Павел думал, что это, в общем-то и неплохо. Пятилетний Бобр (он же Бобрий, он же Бобр Иванович, он же Ян) не боялся падать с высоты своего небольшого роста, а сам Павел старался не очень разгоняться, помня о том, что в любой момент нога может раздавить хрупкий ночной лёд и тогда передняя кромка лезвия зацепится за край зажившей за ночь отметины.

Они играли “без ворот”, просто перепасовывая шайбу друг другу, стараясь, чтобы шайба легла другому на клюшку как можно удобнее. По крайней мере, Павел старался. Иногда, чтобы дать Бобру размяться, он всё же отправлял щелчком шайбу в борт с такой силой, что эхо от удара троекратно отражалось от стен двора и могло бы вспугнуть сидящих на ветках птиц, если бы они за зиму не привыкали к таким звукам. После этого он с внутренней улыбкой смотрел, как сын несётся, скользит, катится, спотыкается, катится уже на животе, встаёт, снова скользит, несётся на другой край площадки, разминувшись по дороге с шайбой, бильярдно отскочившей ещё и от лицевого борта.

В это время Павел мог бы вспоминать обо всех остальных минутах или часах, проведённых с детьми или, например, думать об их будущем, или, скажем, размышлять над какой-нибудь рабочей задачей. Но на самом деле он не думал ни о чём: он просто принимал шайбу или пропускал её (то ли нарочно, то ли нет), отправлял шайбу обратно, чувствовал, что лёд уже пахнет весной, слышал, как по проспекту едут машины и как по-кошачьи скребутся коньки. И если бы кто-то, вот, например, тот одутловатый, но вроде бы до сих пор молодой человек в оранжевом пуховике, подошёл к Павлу и спросил, чем

Впрочем, оранжевому было не до того.

Он обошёл кругом двор, разглядывая припаркованные машины, остановился в арке, закурил. Через противоположную арку во двор въехала длинный чёрный БМВ. Оранжевый двинулся ему навстречу, докуривая на ходу из щепоти. Возле машины он остановился, поискал взглядом урну, не нашёл, уронил окурок под ноги с таким видом, будто это сделал кто-то другой, и сел в открывшуюся заднюю дверь.

Через несколько медленных метров дверь снова открылась и выпустила оранжевого обратно. Он вылез на тропинку из сугроба, в который попал, и двинулся в сторону хоккейной коробки, на ходу закуривая снова. Из салона машины вытянулась рука с запонкой в белой манжете и попробовала с силой, резко захлопнуть дверь, но та закрылась медленно и бесшумно.

Оранжевый подошёл к коробке, облокотился на бортик и стал следить за шайбой.

— Уважаемый, вы бы не курили, тут ребёнок всё-таки, — Павел распрямился и указал клюшкой на Бобра.

— А? Что? Да-да уже иду. А вы не могли бы подъехать? Вопрос один есть.

— Какой ещё? — Павел остановился в метре от бортика.

— Вам не страшно, что у вас сын растёт, ну вот тут, где мы все?

— Дядь, шёл бы ты куда шёл, — Павел приблизился на расстояние, где можно было уже слышать шёпот, — Вон, в магазине за углом продают уже.

Оранжевый скривился в улыбке, сделал шаг назад, начал было движение, чтобы выбросить окурок, но перехватил взгляд Павла и пошёл в сторону арки, неся двумя пальцами смятый фильтр.

***

В комнате было пыльно. Не так, как бывает пыльно в библиотеках, где страницы со временем желтеют, крошечные частички целлюлозы отшелушиваются, поднимаются в воздух и висят в нём, слишком лёгкие, чтобы упасть и слишком тяжёлые, чтобы взлететь. И не так, как бывает пыльно в оставленных на время отпуска квартирах, когда пыль подсасывается из щели под дверью, скатывается в углах в серые валики и лежит по углам как будто старый пёс с седой мордой, ожидающий возвращения хозяев с работы. Пожалуй, на цветовом круге пыльности, если бы такой существовал, комната находилась ближе всего к слесарной мастерской, в которой тщательно убираются каждый раз после смены, но металлические опилки, слежавшиеся в жирную массу, всё равно остаются в углах верстака. Только пахло в комнате не металлом, нагретым фрезой станка, а табаком, не успевшим выветриться из одежды после возвращения из курилки, и скукой. Аггеев, хоть и пошёл на повышение, всё равно забирал себе большую часть задач, не давая им дойти до своего отдела.

— О! К нам приехал, к нам приехал! — Олег попытался выбить ладонями из стола что-то похожее на ритм и поднялся навстречу Аггееву, — Что это ты вдруг решил во плоти явиться? Неужели в этот раз почты недостаточно?

— Да вот соскучился, решил на вас посмотреть, — После “вас” в словах Аггеева проскочила пауза, слишком большая, чтобы быть незаметной и слишком маленькая, чтобы стать оскорбительной.

Он обошёл комнату и пожал руки Мише, Лене и Олегу.

— Ой-о-о-й, — Протянула Лена, — Я знаю это лицо. Уходишь никак?

— Ничего-то от вас не скроешь! — Аггеев присел на угол пустого стола и улыбался, переводя равнодушный взгляд с одного лица на другое, — Олег, ты остаёшься за старшего, но в кабинет не переезжаешь, тут будь, они там вроде кого искать нового будут на моё место.

— Не доверяют, стало быть. Ну и не очень хотелось так-то.

— Да не ссы. Не думаю, что они найдут кого-то быстро или вообще.

— А ты сам-то куда уходишь? Или секрет как обычно?

— Да не, зачем секрет. На “Кулон” я, — Аггеев подавил зевок, но так, что это было заметно.

— “Кулон”? Это что ещё такое? Не слышал никогда.

— Да ладно! — подал голос из угла всё ещё новый Миша, — Все же знают.

— Что это там все знают? — Аггеев оглянулся через плечо, — Я, например, не знал, пока сам туда не съездил. Ну расскажи тогда нам, раз ты знаешь.

— Не, ну может и не все знают, — Миша покосился на камеру под потолком.

— Ой да ладно, рассказывай уже, все знают, что они звук не пишут, — Лена выехала на кресле в проход между столами.

— Насосы они там делают. Но не обычные, а прямо гигантские.

— Насосы? Зачем? И почему секрет такой?

— Ты вообще знаешь, что верхние нас затопить хотят? Пока у них не получается, но если получится, то наши — Миша сказал это слово так, будто оно было написано не только заглавными буквами, а ещё и жирным шрифтом, — НАШИ эти насосы включат и обратно им всю эту воду фонтаном отправят.

После этих слов в комнате наступила тишина — все как будто пытались представить себе эту картину. Аггеев издал средний между хрюканьем и бульканьем звук и захохотал. Он всхлипывал, блеял, гоготал, ржал, воспроизводил звуки совсем уж неслыханных животных, вытирал слёзы и держался за селезёнку. Остановился он лишь тогда, когда почти уже свалился со стола и точно свалился бы, если бы его не придержал Олег.

— Ох. Неплохо-неплохо. Насосы, да. Буду, значит, насосы теперь делать. Видите, ещё больше пользы обществу приносить буду. Спасать вас, — опять пауза, — Буду.

— Ну спасибо тогда что ли, — осторожно, чтобы опять не вызвать приступ смеха, сказала Лена.

— Всегда пожалуйста. Я ещё три дня тут, всё что нужно - напишу, чтобы не потерялось.

Аггеев встал с ребра стола и вышел. На пороге он не обернулся.

— Так-то не помню, чтобы мы проектировали хоть что-то для насосов подходящее. Непонятно, — Сказал себе под нос Олег, поворачиваясь обратно к экрану.

***

— Так он всё и бросит?

— Ну да, спёкся. Ещё один. Сколько их уже было?

— Давай посчитаем. Ну, значит, первый это тот, который лысый...

— "Тот, который этот". Вот ты лопоушило. Это ж риторический вопрос был. Кому их считать надо?... Эх, бля, я думал, ты ответишь, кому.

— Я те в ебасос ща отвечу, братик.

— А ну завалите! Айде сели оба!

Далмош

— Для нашег дела то ещё може и лучше. Взрывчаткови куда ему теперь девать?

***

Даже двойные двери, наружняя для безопасности и внутренняя для красоты, не могли остановить запах. Павел ещё в коридоре узнал пряно-красную, копчёно-коричневую паприку, скрывавшую под собой лук, карамелизованный до прозрачности в оливковом масле, которое, в свою очередь уже впитало в себя когда-то резкий, но смягчённый температурой аромат чеснока. Сквозь эту основу вились две свежие нити: сероватая тмина и зелёная - петрушки. Снизу, под полотном приятных, но всё же необязательных ароматов, чувствовалась основа; не такая заметная, но устойчивая как дубовый сундук, доски которого изнутри немного подточены жучком, но снаружи стали только крепче от патины многочисленных прикосновений ладоней. Этой основой, этим дубовым сундуком был запах томившейся уже три часа говядины.

Павел открыл вторую дверь и улыбнулся, как он всегда улыбался, входя домой, даже в тех случаях, когда его не встречала Маша. Бобр, не разуваясь, сразу начал стаскивать с себя комбинезон, выпуская наружу накопленный на катке жар. Снег, налипший на обмотку трубы и крюка клюшки, сразу же начал таять то ли от тепла, то ли от суеты, мгновенно поднявшейся в маленькой прихожей, непредусмотрительно обклеенной светлыми обоями, которые, к тому же кое-где были ободраны как будто котом (хотя, конечно, никакой кот до такой высоты не достанет, разве что мейн-кун. А вот не знающий чем себя занять четырёхлетка так да). Суету создавали (в порядке возрастания): Павел, старавшийся удерживать от падения пусть не очень хрупкие, но всё же неустойчивые вещи и пусть не очень больших, но подвижных людей; Маша, поначалу пытавшаяся помочь Бобру, но теперь только дающая указания; сам Бобр, неожиданно выяснивший, что под наполовину снятым комбинезоном остались сапоги и теперь пытавшийся до них добраться; Змейка, почти такая же неустойчивая как некоторые не очень хрупкие вещи, но уже достаточно быстрая для хаотичного перемещения между остальными участниками.

После чуть менее хаотичного обеда наступил медленный час. Змейка и Бобр расползлись по квартире и затихли. В любое другое время это было бы подозрительным, но не сейчас. Павел дул в большую красную чашку с крепким чаем, по поверхности которого плавали чешуйки проскочившего сквозь ситечко тимьяна. Маша, легче переносившая горячее, пила прямо так. Она откинулась на стуле и закинул ноги на колени Павлу. Оба они иногда посматривали на тягуче капающий в невысокую стопку тарелок кран. Никто из них не собирался вставать и закрывать его или, там, помыть посуду. И никто из них не собирался просить это сделать другого. Не в этот час.

Вместе с чаем они переместились на диван, который был уже, можно сказать, занят уснувшей Змейкой. Нет, всё же так сказать нельзя, ведь она вытянулась вдоль спинки и оставила как раз достаточно места, чтобы Павел сел, а Маша легла, положив голову ему на колени. Она умела пить не только горячий чай, но и делать это лёжа.

От окна ощутимо потянуло табаком. Павел аккуратно придержал машину голову, закрыл форточку и вернулся на диван.

— Не мог что ли на улицу выйти. - Проворчал он тихо.

— Ты дед всё-таки.

— Как что-то плохое. Сегодня, вон, один даже у коробки остановился курить. Целый двор пустой, что ему мало? Как будто на воздухе всё развеивает и везде можно. А так же ещё сильнее пахнет.

— Я вышла замуж за деда, который никогда не курил, даже за школой.

— Ну это когда было. А это же не подросток был. Ещё и вопросы странные задавал.

— Ого. Это какие же? И с чего вдруг?

— Да один всего. Я и сам не понял с чего. Спрашивал не страшно ли мне, что у меня сын растёт.

Маша закрыла глаза, помолчала секунд пять, не дождалась продолжения и снова открыла.

— Ну? И ты что?

— Да ничего, послал его.

— А на самом деле? Страшно?

— Да ну с чего? Ты вот понимаешь, почему мне должно быть страшно?

— Мне вот каждый день страшно. Вдруг с тобой что случится или с ними.

— Да он про другое вроде, ты про обычное, а он что-то особое имел в виду как будто.

— Я, кстати, вчера на площадке Ленку встретила. Помнишь её?

— Из "Б" что ли? - Павел немного помедлил.

— "Что ли". Ага-ага, забыл уже. Верю, я поверила. Ну да ладно, не дуйся, шучу я.

— Да я ничего, ладно. И что она?

— А-а-а. Интересно всё-таки, что там с Леночкой?

— Ма-а-а-ш.

— Ладно-ладно, всё, не буду больше. Так вот, помнишь, хотя конечно помнишь, она через пару лет после школы начала с Гороховым встречаться? Ну неважно, в общем. Так вот, она говорит, что всё нормально у них было, а три месяца назад он пошёл за хлебом и не вернулся.

— Натурально, за хлебом?

— Не, ну просто говорят так. И не то, что к другой там ушёл, а просто. Даже за вещами не вернулся сам, друга прислал своего.

Павел приличное время помолчал, но всё же решил уточнить.

— И к чему это было кстати?

— А. Да. К тому, что бояться как раз обычного надо, а не особого чего-то. А хотя я думаю, что этот твой с катка - он про дома падающие говорил. Их что-то всё больше становится в последнее время таких боящихся, — последнее слово Маша выплюнула с таким презрением, что оно могло бы пронять даже и самого Виталия, если бы он вдруг почему-то оказался посреди этой комнаты в своей оранжевой куртке и с тлеющей сигаретой. Впрочем, в этом случае возможное презрение Маши не было бы самой большой его проблемой.

— А ты, значит, ну вот ни капельки не боишься.

— Нет. Чего мне бояться, ты же делаешь эти машины, тебе я верю. А что иногда случается всякое — так это жизнь. Как раньше говорили — может и кирпич на голову упасть.

— А сейчас не говорят?

— Не, сейчас-то и правда может.

— Ну не я же один делаю террагаторы. Кто-то же должен их делать.

Из-за стены, на которой спинка дивана уже оставила вытертую полосу, послышались звуки пианино, Змейка заворочалась во сне, Маша воспользовалась этим, повернулась на бок и приподнялась на локте так,

— Тебе же нравилось вроде.

— Да и сейчас нравится, но...

— Но?

— Да я тут познакомился с одним смежником, Виктор зовут. Он как ко мне в первый раз попал, ну не могу других слов подобрать, извини, обосрался просто. Не физически, а перепугался в смысле. Я-то поначалу не понял, с чего он. А теперь он даже работать к нам переходит, вот как проникся. А я всё думаю, что может и не стоило ему узнавать, куда ещё идут те узлы, что он проектировал.

— Что значит поначалу?

— А? А. Я не то, что понимаю его, но если так задуматься, то постороннему человеку может быть и правда страшно, что мы делаем. Мы-то привыкли.

— Не, не, не привыкли. Не то. Помнишь наш разговор у озера, когда выпуск был после универа и ты ещё сомневался, а потом попросил меня запомнить этот разговор и напомнить про него, если сомневаться начнёшь.

— А, это. Я уж и забыл.

— В том и смысл, вот, напоминаю.

— Ну ладно-ладно, помню я. И всё ещё согласен с собой тогдашним.

— И не боишься?

— И не боюсь.

Павел замолчал и допил остывший уже до комнатной температуры чай.

— Но опасение есть всё же какое-то. Каждый день день ведь они растут, он, — кивок в сторону её живота, — Тоже растёт.

— Она.

— Она. И как будто каждый хороший день приближает плохой. Да не, я помню тервер и понимаю, что это ерунда, но всё-таки.

— И что за плохой день? Думаешь, что ну как они и правду нас затопят?

— Не, это вряд ли. Просто, помнишь, тогда, у озера мы говорили и про то, что рано или поздно это закончится, а теперь мне всё чаще кажется, что а вдруг нет, а вдруг навсегда это. Некомфортненько.

— Стареешь.

***

Прямо напротив двери стояла корова с головой свиньи. Корова была пятнистая, свинья держала в зубах сиреневый огурец. Розовая краска на правой щеке у неё облупилась и стал виден серый пластик. На стенах и потолке коридора не было свободного места. Отовсюду торчали какие-то носы масок и руки целлулоидных пупсов, свисали светящиеся сосульки и просто разноцветные стеклянные литые шары с застывшим внутри пузырьком воздуха, топорщились меховые иглы и бумажные цветы, круглились гипсовые груди размером с арбуз и арбузы цвета баскетбольного мяча. Редкие участки оставшейся плоской поверхности были закрыты портретами никогда не бывавших здесь людей, детскими рисунками, фотографиями, изменяющимися в зависимости от угла, под которым на них смотрели, старыми картами, кусками обоев, вставленными в рамку, похвальными грамотами, почётными дипломами, отходившими своё банкнотами и прочей бумажной чешуёй. Рисунок плитки на полу тоже менялся с каждым шагом.

Наташа мысленно подняла брови подошла к хостес, одетой в неожиданные здесь белую блузку и чёрную юбку-карандаш, назвала себя и прошла за ней. Зал был украшен или, лучше сказать, декорирован не меньше коридора, но Наташа уже не могла воспринимать всё это, детали сливались в одну калейдоскопическую мозаику, из которой глаз иногда выхватывал то связку чеснока, каждая головка которого была похожа на голову младенца, то ещё что-нибудь настолько же ненатуральное. Аггеев поднялся навстречу Наташе со стула, имевшего форму сидящего на воздухе человека, переднюю половину которого отрезали, а оставшуюся часть аккуратно выскоблили.

— Ты выглядишь... Непривычно, что ли, — cказала Наташа, держа руку на спинке своего стула.

Аггеев улыбнулся, немного развёл руки, как будто давая лучше рассмотреть грифельно-серый в меловую полоску пиджак, рубашку цвета топлёного молока и тёмно-красный с фиолетовым отливом галстук. Продолжая это движение, он нырнул рукой за чучело зайца с оленьими рогами и достал из невидимой вазы букет из пяти калл.

— Вот, это тебе. Я давно не дарил никому цветов, забыл уже, как это делается. Держи.

Наташа наполовину кивнула, наполовину дёрнула головой, села на стул и положила цветы на скатерть.

— И всё же. В честь чего встреча? — спросила она, раскрыв отпечатанное на розовой бумаге меню, в котором не были указаны цены.

— Я хочу по-настоящему извиниться за то, что сделал. Тогда, у тебя дома и потом ещё, у пруда. Не пытаюсь оправдаться, но тогда я был не в лучшем состоянии, запутался и потерял себя, если можно так сказать.

— Хорошо. А сейчас что? Нашёл?

— Да, наверное так. И ещё я хотел бы начать всё заново. Ну, как будто мы только что вот встретились, а что было раньше, то уже и неважно.

— Неважно, значит. Ну-у-у-у, — протянула Наташа. — Допустим. Мне только воды, пожалуйста, без газа, ага, — Сказала она официантке и, уже в сторону Аггеева, добавила. — Совсем не хочу есть, ты не обращай внимания, заказывай, что собирался.

После некоторого сопротивления Аггеев действительно сделал заказ, а Наташа внутри себя подняла брови ещё выше на словах “бычий хвост, томлёный в мерло”.

— И всё-таки. Откуда вот это — Наташа обвела круговым движением руки зал и показала на костюм. — Вот всё?

— Я работу сменил. Там у них, оказывается, ещё и подъёмные есть и хорошие прямо.

— Что же это за работа?

— Да всё те же машины буду делать, что и раньше, но ближе, скажем так, к той точке, где машина становится машиной.

— Машины, в смысле? Это то место, про которое ты мне рассказывал? Дома и на пруду тоже.

— Ой, давай не будем про это. Ну то, то, что тут такого? И давай больше не будем про то, дома и у пруда тоже.

— Не, ну ещё немножко всё-таки будем.

Аггеев откинулся на спинку стула и с улыбкой поднял руки, капитулируя.

— Вот то всё, что ты мне до этого рассказывал, про разрушение, про жизнь в лагере...

— Я уже не там, кстати, — перебил Аггеев. — Льготная ипотека, новостройка приличная такая. Планирую новоселье устроить, кстати.

— Новоселье? Неважно, ладно. Так куда всё это делось? Или, — Тут Наташа понизила голос. — Это очередной твой новый план борьбы?

— Не-не-не, ты что?! — Аггеев от неожиданности рассмеялся. — Какой ещё план? Это в прошлом всё. У меня, видать что, ПТСР был после того случая, м-м-м, происшествия, ну ты понимаешь.

— Нет, я всё

— Да ну я всегда же этим занимался, как выяснилось. Так что чего уж теперь. Зато знаешь, как легко стало? Всё по-честному, я точно знаю, что делаю нужное дело. Я, вот, с работы вечером иду, смотрю в лица людям и, смешно сказать, гордость даже какую-то чувствую, что защищаю их от этих сверху, которые нас грибами считают.

— Погоди. — Наташа протянула через стол руку и приложила ладонь к, действительно, довольно тёплому лбу Аггеева. — С тобой точно всё хорошо? А жертвы как же?

— Мы работаем над этим тоже. Сопутствующий урон стабильно уменьшается. Я когда из лагеря уезжал — там народу уполовинилось по сравнению с прошлым ноябрём. Ну по ощущениям так.

Аггев замолчал и с полуулыбкой рассматривал Наташу.

— Ну да что мы всё обо мне да обо мне. Как твои дела?

— Да всё хорошо, наверное. Кафе битком, даже без меренг твоих. Хотя постоянники ещё спрашивают иногда. Но забывают постепенно.

— Это хорошо, что спрашивают. Вот были времена, конечно. Глупо как-то всё, но вспомнить приятно.

— Глупо, да. Ты знаешь, мне к маме, пожалуй, пора. Она с утра сегодня как-то не очень была.

— Серьёзное что-то?

— Да нет, всё в порядке. Пора просто, пойду.

— Извини, не смогу проводить, у меня тут ещё одна важная встреча через час. Не успею вернуться.

— Да всё хорошо, всё в порядке.

— Цветы вот. Не забудь, — Аггеев встал и протянул букет ещё раз.

— Да, конечно.

Они несколько секунд постояли, глядя другу другу в глаза и делая неловкие жесты, как люди, не понимающие на каком этапе близости они сейчас находятся и что им следует сейчас делать — обниматься, целоваться или просто пожать руки. В конце концов они пожали руки.

***

— И чо? Согласился он делать?

— Да. Бесплатно даже. Может не хочет, чтобы селитра пропала, может чо.

— Хуя себе. Такого и Далмош не обещал. Ну ладно, насильно бабки давать не будем.

Братья расхохотались.

— Чо как он сам?

— Да в поряде, упакован кучеряво, в кабаке сидит как царь.

— Чо за кабак был?

— Да новый, на бульваре у оперы. Как-то там внутри всё я не знаю, не по-людски. И цветы ещё из урны торчат у входа, белые такие, на пизду похожи.

— У тебя всё на пизду похоже, романтик.

***

Не все вещи в отсеке Виталия можно было назвать вещами. Так, например, на полу был преимущественно даже не мусор, а какие-то штуки, по которым нельзя было понять, лежат ли они на своём месте, валяются там, где их уронили или же это просто такая неровность пола, такой, скажем, дизайнерский элемент. Про некоторые эти штуки Виталий и сам не мог сказать, откуда они появились или что они вообще такое есть. Взять, к примеру, эту полосатую жёлто-чёрную трубку с торчащими медными проводами, вертикально стоящую под столом, — это деталь чего-то или, наоборот, уже готовое устройство? Была ли она относительно честно куплена или же абсолютно нечестно утянута откуда-то? Ничего этого Виталий не помнит, да и вообще труба эта выглядит так подозрительно, что лучше её и вовсе не брать, ну её к лешему, стоит себе и стоит.

Не похож на вещь и диван, на котором Виталий лежит прямо сейчас. Кажется, на его месте раньше была стандартная полутораспальная кровать, как в остальных отсеках, то кровать это быстро ушла в какой-то деловой операции туда, где нужнее, какое-то время Виталий спал на полу, а потом вокруг него будто бы сам собой материализовался, уплотнился, вырос и продавился этот самый диван. Поэтому больше всего этот диван похож на какой-то свойственный только Виталию орган, часть его тела.

На стене над диваном и над лежащим на диване Виталием находятся:

1. Организационная схема, начерченная на оборотной стороне обоев.

2. Ещё одна организационная схема, начерченная на оборотной стороне обоев, но более хаотичная.

3. Пробковая доска. К доске булавками с разноцветными пластиковыми головками пришпилены:

3.a. Вырванный из блокнота листок с именами и телефонами.

3.b. Сложенный вчетверо лист карты.

3.с. Фотография выходящего из подъезда мужчины в бежевом тренче и со стандартно волевым, незапоминающися лицом.

3.d. Ещё один листок, вырванный уже из ученической тетради в клетку. На листке список без номеров, написанный неразборчивым, бегущим почерком.

В нижнем правом углу доски собраны из кнопок флаги стран Европы, они расположены в примерном географическом порядке.

4. Раздавленный комар.

Может показаться, что Виталий на диване раздавлен так же, как комар. Он лежит в монументальной неподвижности, лишь иногда двигая пальцем по экрану телефона, иногда меняя телефон, при этом второй телефон всегда оказывается не там, куда он положил его несколько минут назад. Но даже отыскивая телефон в складках между собой и диваном, Виталий старается тратить как можно меньше движений и энергии. Энергия — вообще не то слово, которое стоит использовать при описании происходящего. Каждое движение его пальца неторопливо, лениво, замедленно, оно происходит будто бы в качестве одолжения.

Но при этом каждое такое движение по экрану, каждое сообщение в мессенджере, каждый перевод в банковском приложении, даже каждое отправленное эмодзи набирают силу и скорость по мере того, как удаляются от Виталия. Они заставляют двигаться других людей, которые, впрочем, тоже могут лежать в этот момент на диване и только лишь передавать пересказанные поручения и уменьшившиеся суммы дальше. От этих людей Виталию поступают куски информации, которые он использует для связи с другими людьми или же мысленно (вставать ему конечно же лень) прикрепляет к пробковой доске. Иногда Виталий говорит "Пу-пу-пу", ищет под собой блокнот и чудом ещё не сломанную ручку и записывает что-то, после чего удаляет сообщение или весь диалог.

Поэтому Виталия сложно сравнить с раздавленным комаром на стене. Больше он похож на паука в центре паутины, да и ему самому такое сравнение понравилось бы гораздо больше. Ещё ему нравится думать, что он собирает пазл и него уже готова рамка, а оставшиеся кусочки разложены по цветам и осталось только соединить их в нужном порядке. Осложняют сборку пазла две вещи: отсутствие коробки с рисунком, который должен получиться, и растущее давление в мочевом пузыре. И если с первым препятствием ещё можно справиться, то второе в конце концов заставляет Виталия

***

В доводочном ангаре бывало холодно даже летом, а сейчас и вовсе казалось, что промозглость поднимается от бетонного пола и ползёт вдоль позвоночника, оставляя за собой такой же след из поднявшихся волосков, какой остаётся, если по глупости погладить кошку против шерсти. Аггеев не мог ни укусить эту невидимую руку, ни сбежать, поэтому просто передёрнул плечами и пошёл быстрее.

— Ничего, мы ненадолго, — сказал Павел. — Тепловые пушки утащили в третий сборочный, а то там люди без перчаток не могут работать, а сейчас как раз тонкая юстировка партии идёт, там пальцами чувствовать надо. Быстрее всякого прибора получается.

— Да я нормально, просто на стенде в безэховой камере пригрелся. Чуть не заснул. Сейчас привыкну.

После островка в центре, где около вывода силовых кабелей были складированы запасные буры и закалённые накладки на ковши, они разошлись. Аггеев направился к ближней машине с белым номером 09, откинул незапертый лючок около нижнего края ведущей в кабину террагатора лесенки, набрал на пульте восьмизначный шестнадцатиричный код, включающий режим отладки и полез наверх. Павел проделал то же самое у стоящего в дальнем углу террагатора с красным номером 14.

Когда Аггеев наконец справился с карданным подвесом кресла и уместился так, чтобы ничего не задевать, в наушниках гарнитуры уже был слышен голос Павла.

— Четырнадцатый девятому, четырнадцатый девятому. На месте?

— Да, тут. Погнали.

— Давай три целеуказания прогоним в твою сторону, обратно они нормально ходят. Первое отправляю.

— Получил. Десятичное сорок три-шесть-девять-ноль.

— Добро. Второе пошло.

— Двадцать один-восемь-четыре-пять.

— Ага. И третье.

— Полста семь-два нуля-пять. Ну отправь ещё BEEF, тебе же хочется.

— Как скажешь.

— Да, сорок восемь-восемьсот семьдесят девять.

— Всё, отлично. Прижился патч. Теперь дрейф проверим. Минут через пятнадцать надо будет всю пачку мне обратно отправить. Вторая координата иногда плывёт в младших битах. Причём плывёт у ведущего и ведомого по-разному.

— На пульте смотреть или тут можно? Неохота вылезать лишний раз.

— Посмотри под левой рукой, там вроде ещё не сняли коробку, на неё можно вывести.

Аггеев перещёлкнул тумблеры, задавая сегмент и смещение для просмотра.

— Да, работает. Ну пока стабильно моргает.

— Тогда сидим, смотрим.

— С прошивкой вам удобно. конечно. Это не с железками возиться и думать, то ли размер ушёл, то ли микрометр врёт.

— Тут кто на что учился, как говорится.

В течение нескольких циклов переключения окна просмотра между адресами в наушниках был слышен только шорох.

— Слушай, — Аггеев прервал молчание. — А тебе никогда не хотелось стать машинистом?

— Не, я тут на своём месте, меня устраивает. Да такое это дело, не для всякого.

— В смысле, что опасно?

— Ну-у-у-у, — протянул Павел. — Можно и так сказать. Не физически только, а, как бы это, психически. Они же довольно часто в дурку отъезжают. Ну так говорят, по крайней мере. Сами-то они засекречены, понятно, но слухи ходят. Так что нет, не хотел бы. Разве что в детстве.

— Я наоборот, когда маленький был, боялся, что дом сверху упадёт и раздавит во сне, долго заснуть иногда не мог.

— Ну это у всех, я вообще боялся, что весь свод рухнет.

— А сейчас как? Не знаешь? Ну у детей в смысле.

— Мои вроде нормально спят. Да и сейчас никто же почти не говорит про это, не то что в наше время.

— Да, нас капитально готовили. Я когда ночью на левый бок ложился и начинал сердце слышать, мне казалось, что это солдаты в сапогах по улице маршируют, потому что вторжение сверху началось. И тихо так ещё на даче, только этот топот и слышишь. Сейчас, конечно, думаешь, что такая глупость и другого бояться надо. Но про ипотеку и инфляцию нам в детстве не особо рассказывали, — Натянуто хохотнул Аггеев.

— Да уж, — поддержал Павел. — Но нам и этого бояться не надо, у нас всё хорошо.

— Да вообще. Всё для человека, как раньше говорили. Ни о чём не думай, только знай себе машины делай.

— Но и хорошего помаленьку. Наверное что и хватит уже. Если бы дрейф был, то уже поплыло бы. У тебя как?

— Всё стабильно, как на кладбище.

— Выключайся, пошли тогда. Надо будет этот патч на всю партию раскатать, но это уже завтра.

Они вылезли из кабин и пошли к выходу из ангара.

— Слушай, Паш, а у тебя на девятнадцатое планы есть?

— Это что?

— Суббота. Но не следующая, а через одну.

— Ты почти как тот следователь. Что вы делали в первый четверг сентября семь лет назад? Не, вроде нет никаких планов пока.

— Приходите тогда ко мне на новоселье часам к семи. Я планирую уже закончить ремонт к тому времени.

— Приду, только закончишь ты вряд ли.

— Ну хоть приостановлю, — усмехнулся Аггеев.

Глава IX

Они пожали друг другу руки и разошлись около столовой для испытателей. Павел повернул в сторону проходной и своего кабинета, Аггеев пошёл дальше прямо "наверное в первый отдел отчитываться каждый день же на карантине пока и в лагере карантин и тут карантин карантин смешное слово почему так вообще называют да бл опять кто-то открытой оставил". Дверь заехала носком на бугорок в асфальте будто кто-то, несший в руках большую коробку, распахнул её ногой, а потом не смог сдвинуть обратно. Павел притянул дверь за собой поплотнее, поднялся в кабинет, начал снимать куртку и замер с наполовину раздетыми руками. Можно было дописать методику проверки нового патча сейчас, а можно было отложить на "завтра не горит всё равно до обеда никто не раздуплится делать но пёс его знает куда с утра а ладно сейчас только вот чаю налью" Из чайника, который Павел только вот казалось бы месяц назад принёс из дома, а он снова был весь изнутри покрыт налётом, донеслись последовательно сип, хрип, шипение, бурление и, наконец, бульканье. Впрочем, когда Павел оторвался от документа и вспомнил про кружку, чай уже успел не только завариться, но и прогоркнуть, не только прогоркнуть, но и остыть, не только остыть, но и проползти по

— Подождите меня! Три минуты! — крикнул он в открытое по случаю пока календарной, но всё-таки уже весны, окно.

Павел увидел, как водитель поднял руку, кивнул ему в ответ, надел куртку, заскочил в туалет, сбежал вприпрыжку по лестнице, пробежал через турникет и оказался в автобусе даже не через три минуты, а через две с половиной. Не то, чтобы кто-нибудь считал, но "хорошо что успел хоть в пятницу домой пораньше вернуться и ещё места есть даже вот" В первом ряду кресел, последнее свободное из которых занял Павел, сидели ещё двое с третьей линии сборки: один повыше, потолще и с ницшеанско-горьковскими усами, а другой так наоборот — пониже, пощуплее и в очках. Эти, натурально, сидели рядом, будто мало им было друг друга на работе. Павел же протиснулся к окну мимо сидящей у прохода ("Да мне выходить на первой.") женщины из отдела снабжения. Павлу казалось, что он даже может вспомнить её имя-отчество, но не смог придумать, зачем бы ему это было нужно, если она всё равно выходит на первой. Да и к тому же это имя-отчество было в его голове крепко связано с той дамой, которая могла завернуть примерно любую заявку, идущую по маршруту снизу вверх, а не с этой женщиной, в которую превратилась дама, сев в автобус.

— Семёныч, может пораньше выйдешь? Завернём там, того-этого, — сказал неожиданно бархатистым баритоном усатый и щёлкунул себя сбоку "по шее господи я такое только в кино видел интересно как это вообще работает он же не старше меня откуда такие жесты как это передаётся ну ты ещё тоже в ответ его по отчеству назови например"

— Василич, "петрович не угадал" тебе лишь бы того-этого. А в трубку как будешь с утра на проходной дуть? Ещё объясниловку писать хочешь? — Ответил тот, что в очках.

— Ты долбоёб что ли? Ой! Простите, женщина! — Усатый приложил руку к левой половине груди и полуобернулся в сторону прохода. — Завтра же суббота, какая тебе трубка.

— Сам ты! Ты же сегодня вечером начнёшь, завтра продолжишь, в воскресенье-то тоже не остановишься, получка ведь только вчера была, а в понедельник пожалте на трбочку и минус половина премии. Не умеешь ты, Василич, на два хода вперёд думать, потому и в шахматы всегда проигрываешь.

Усатый обиженно замолчал, как будто задумался про "два хода три хода тут на один-то не знаешь что будет ещё суббота не наступила а у него уж понедельник нет что это я всё же хорошо это просто не ел давно сахар упал вот и лезет всякое в голову куда этот понедельник денется чего бояться всё будет"

— Хорошо, а чё изменится, если ты со мной пойдёшь? — Додумал свою мысль усатый Василич. — Я же так и так пойду. Хотел вот тебя опездола. Бля! Извините, женщина! Хотел вот, говорю, тебя дурака такого с собой взять. А то ты же опять будешь дома сидеть, в танки до понедельника гонять, будто работы тебе мало. Так хоть на воздухе побудешь. Весну увидишь.

— А это моё дело, — наёжился Семёныч. — Хочу и сижу. Я за квартиру в этом месяце заплатил, могу сидеть на все свои деньги. Пока "есть у тебя квартира а там если сверху дом упадёт то уж ему не скажешь заплатил ты или нет да ну чёрт надо хоть пирожок какой на остановке съесть совсем уже расхляб как" лужи ещё эти, — продолжал Семёныч. — Всего-то и есть хорошего в этой твоей весне.

Автобус проехал забор обкаточного полигона, миновал КПП и уже сворачивал на общую дорогу. Только после этого он наконец-то смог набрать ход, потому что участок от поворота до шлагбаума состоял в основном из выбоин и, ну да, прав был Семёныч, луж. Они были здесь всегда, сколько Павел ездил на работу, не до конца высыхая летом и не замерзая зимой. Возможно, это было устроено специально, чтобы никто чужой случайно не свернул куда не надо, а возможно, просто так получилось, как "многое здесь просто так может и террагаторы решили начать делать просто так для проверки идеи а потом куда-то надо их было девать раз уж сделали да блин кто там воняет ноги бы ему из" Глубины салона до переднего ряда сидений донёсся запах химической клубники. Выходящая на первой остановке женщина повернулась в проход и прищурилась.

— Витька! А ну спрячь свою сосалку! Я ведь матери твоей расскажу, не один едешь.

— Да чо вы? Чо вы, Наталь Ярославна? — смущённо зачокал прыщеватый Витька, убирая в карман ашкудишку. — Забылся я, больше не буду.

Сидящие рядом мужики, которым он за секунду до этого втирал что-то геополитическое, гоготнули.

На первой остановке возле новых, ещё только наполовину заселённых домов, вышла, как и обещала, Наталья Ярославна, а на следующей — Витька и ещё трое его соседей. Ещё на следующей — усатый Василич и, с обречённым вздохом, Семёныч в очках. Ещё через две остановки, почти в самом центре, вышел из автобуса и Павел. Вышел и почти сразу же вошёл в супермаркет. Как обычно чуть не врезался в опоздавшую с открытием автоматическую дверь, как обычно едва не получил железным турникетом с бело-синим знаком входа, который, напротив, закрывался слишком быстро, как обычно на входе были только тележки и межеумочные корзины с колёсиками, которые были слишком велики, чтобы носить за ручку, а если уж везти, то "можно и тележку взять какая разница ну как обычно все удобные корзины у касс составили понятно носить обратно некому да и кто пойдёт за такие деньги как будто ты знаешь какие да уж наверняка еле хватает не то что у нас но и работа не людей убивать да кто их убивает ты что ли нормальная работа чё вдруг переживать начал вон смирнов-василенко из" Того же отдела, в котором работал и Павел, и который ради какой-то секретности не имел названия, а только лишь номер, да и номер этот не стоило лишний раз упоминать. Так вот, этот Смирнов-Василенко зашёл в супермаркет сразу за Павлом, по лености своей взял тележку и теперь уже осматривал

***

И вот выходит Павел из магазина и поворачивает за угол, ему же ведь нужно теперь пересечь весь квартал по диагонали, поэтому и углубляется Павел во дворы. Ну, вернее, пока не углубляется, а идёт вдоль глухой стены, с другой стороны которой стоят холодильники с молоком. И смотрит при этом Павел по сторонам, потому что обе руки у него заняты пакетами, в одном из которых ещё и консервы довольно-таки увесистые. И раз уж обе руки его пакетами заняты, то не может он поминутно доставать из кармана телефон и проверять такие уж важные уведомления, которые вибрируют и не могут потерпеть до дома. Но раз уж пакетами заняты у Павла обе руки, то приходится ему терпеть до дома, как и уведомлениям. И раз уж смотрит Павел по сторонам, то замечает он, например, как в арке дома, за которым, собственно, начинаются дворы, играют мячом двое. Двое эти, на вид только недавно добавили вторую цифру к своему возрасту. И делают эти двое следующее: они бьют мячом об одну стену арки и отмечают, у кого тот после отскока остановится ближе к противоположной стене. После этого выигравший выдаёт проигравшему щелбан. Кроме этих двоих в арке есть ещё и третий, возраст которого не то, что двузначный, а может быть показан на пальцах одной рукой. Этого третьего не берут в игру, возможно не считая его достойным соперником, а, возможно, не желая выдавать ему тот самый щелбан. Поэтому этот третий, немного в стороне от этих двух, так же, как они, разбегается и так же бьёт ногой, но по воображаемому мячу. Так что, с точки зрения Павла, бьёт он просто по воздуху. И видно, что процесс этому третьему интереснее результата, потому что щелбаны по воображаемому лбу он не пробивает. И когда Павел проходит через арку, то

Павел знает, что через несколько минут он подойдёт к своему подъезду.

***

Перехватит оба пакета в левую руку, достанет из кармана связку ключей, приложит к замку пластиковый кругляшок, похожий на сиденье унитаза, откроет дверь и войдёт в подъезд. Вызовет лифт, поднимется на свой этаж. Зайдёт домой, избавится наконец от пакетов, поставит их на пол, один пакет (скорее всего тот, что с консервами) будет стремиться упасть на бок и придётся искать такое положение у стены, чтобы он стоял ровно. Пока Павел будет пристраивать пакет, из глубины квартиры (хотя какая там глубина — две комнаты и кухня, да и те небольшие) появятся Маша, Бобр и Змейка. И кто-то потащит пакеты на кухню, кто-то будет обнимать, кто-то спрашивать и, не дожидаясь ответа, спрашивать снова. Потом, пока на кухне будут открываться и закрываться дверцы шкафов и холодильника, Павел переоденется в домашнее, придёт ко всем на кухню, будет помогать или, возможно, будут помогать ему. И все они четверо сядут за стол и будут ужинать. Может быть, Павел достанет бутылку мерло, округлый вкус которого лучше всего подходит этой ранней весне. Маша покажет пальцами тот чуть-чуть, который можно ей налить, а Бобр несколько раз будет пытаться залезть в бокал Павла пальцем, но безуспешно. И Павел будет рассказывать про увиденных сегодня приятных собак, а особенно про пса с круглым лицом и колючками череды. А Бобр будет перебивать его словами “А я ещё видел”. Потом, когда за столом останутся только он и Маша, Павел расскажет про объявление о пропаже собаки без фотографии, в ответ Маша погладит его по голове, поцелует и пойдёт к успевшим уже подозрительно затихнуть детям. И Павел улыбнётся, тоже встанет, перемоет всю посуду, развесит кухонные полотенца, пойдёт в комнату, по дороге выключив на кухне свет. К тому времени уже закончится спор и они все вместе сядут смотреть мультфильм, который видели уже раз пятнадцать, но Павлу всё равно нравится. И они будут сидеть кто на диване, кто на полу, кто друг на друге, кто вовсе лежать на спине и смотреть на телевизор, повернув голову. Просмотр займёт времени в полтора раза больше, чем длится мультфильм, потому что кто-то будет всё время ходить в туалет или за водой или что-то ещё. И потом они с Машей будут загонять детей чистить зубы и спать. Да и сами лягут спать примерно сразу же, потому что день был длинный, ук тому же на завтра запланирована хорошая погода, а это не всегда попадает на выходные, особенно весной. И они лягут, и Павел выключит свет, а Маша обнимет его сзади и уткнётся ему между лопатками и скажет что-то тихо, так что Павел не услышит, но поймёт, что она сказала. А на следующее утро они все проснутся живые и здоровые. Будет яркий свет утра, медленный ленивый завтрак, а потом быстрые сборы. А потом они пойдут в парк, старый, заложенный ещё чуть ли не раньше переселения. И в парке они дойдут до пруда, на который, если им повезёт, уже вернут пару лебедей, зимовавшую в закрытом авиарии. Точнее, пойдут, конечно только Павел и Маша, ведь Бобр и Змейка будут бегать вокруг, залезать в кусты, попадать в лужи, замечать на стволе сосны белку, находить среди прошлогдней выбеленной снегом травы медлительного, только начинающего оживать жука с зелёной искрой на чёрных надкрыльях. А если им повезёт ещё больше, то

***

Павел подходит к своему подъезду. На двери висит объявление "Предпразничное жидкостное и сладкое обеспечение женского населения будет осуществляться в помещении ЖЭАППС с 12:30 до 15:45". Павел открывает дверь, заходит в лифт, который ждёт его на первом этаже, нажимает нужную кнопку, дожидается пока лифт закроется, прислоняется спиной к боковой стенке и закрывает глаза. Павлу хочется выть. Когда двери лифта распахиваются, Павел напоследок смотрит в глазок камеры наблюдения и выходит.

Глава X

Аггеев подравнял ногой расставленную у двери обувь. Кроссовки и ботинки уже почти заполонили небольшой закуток, который по укоренившейся в детстве привычке он всё равно называл про себя прихожей. "А ещё ведь на съёмной сколько осталось" — подумал он. — "Да, может, и ладно. Скажу хозяевам, чтобы всё выбросили или вообще заблокирую, пусть что хотят делают. В лагере нормально прожил, так и здесь обрасту вещами." За пару секунд до этого Аггеев кинул ключи в стоящую на подзеркальнике латунную тарелочку, которую он завёл специально для того, чтобы она говорила ему звоном — "Ты дома, это твой дом, ты вернулся, тебе никуда не надо больше идти". А ещё за пару секунд до этого примерно то же самое сообщил ему бархатистым, с солидным растягиванием согласных щ-щ-щёлканьем дверной замок.

Закончив с обувью, Аггеев прошёл на кухню, где на на столе и рядом с ним стояли бумажные пакеты из доставки. Он не стал их разбирать сразу же, а решил сначала сходить за вином, которое не могли доставить. Шоппер с этим самым вином он сейчас перевесил с плеча на спинку стула. Могло показаться, что в сортировке содержимого пакетов не было системы — что-то, стоявшее в магазине на обычных полках, он убирал в холодильник, что-то, наоборот, оставлял на поверхности. На самом деле, по дороге домой Аггеев уже точно решил, что в какой последовательности и куда он будет ставить. Забыл он лишь про бутылку бальзамического уксуса и сейчас осматривал верхние шкафы, решая, куда логичнее было бы её пристроить. В углу над шкафами из стены торчал пустой кронштейн и несколько проводов. "А блин! Точно, установщики должны же с камерами прийти. А хотя они обещали с утра, так что уже не сегодня, видимо. Ну и ладно. Хорошо, что удалось с СБ согласовать, чтобы от работы второй комплект не ставили, а использовали совместно с. Удобно."

На одном уровне с кронштейном висели часы, по оценке Аггеева, времени было ещё достаточно. Это были не единственные часы на кухне. Между планетарным миксером и электрическим чайником того нежно-зелёного цвета, который почему-то называется мятным, стоял таймер для варки яиц в форме, натурально, яйца и таймер для всего остального в форме, почему-то, помидора. Аггеев вернулся с балкона, складывая опустевший шопер, и осмотрел кухню, прикидывая, куда может влезть хотя бы небольшой, на три полки, холодильник для вина. Отложив эту мысль на потом, он открыл ящик, в котором кроме уже начавших копиться палочек для еды (их почему-то клали всегда по две пары к любому заказу) лежали: два ножа для пиццы, штопор, меццалуна, кухонные ножницы, ситечко для чая в упаковке, ситечко для чая без упаковки, бутылочная пробка и, наконец, ножи, за которыми Аггеев сюда и полез.

Он взял деревянную доску и совсем уж было принялся за дело, но взглянул в окно на мышино-серый день, выкрутил освещение на максимум и попросил колонку включить байле-фанк, создавая лето хотя бы у себя на кухне. Теперь он был готов и начал готовить. На самом деле, основная часть готовки заключалась в том, что он нарезал моцареллу, плотные, почти без жидкости, помидоры, выкладывал из банки оливки, заворачивал кусочки дыни в прозрачные листы пршута, выкладывал приготовленный с утра и остывший в холодильнике паштет и добавлял к нему варенье из зелёного инжира. При этом он с улыбкой и запрятанной глубоко внутрь гадливостью вспоминал майонезные салаты, обычные в доме родителей, весь этот облепленный крошками желтка зелёный горошек, пахнущую песком склизкую картошку в мундире, все эти рыхлые крабовые палочки и бесконечный лук. Рассматривая глянцевитый треугольник горгонзолы, в котором небесно-голубые прожилки словно сползлись к центру от краёв, Аггеев был доволен собой.

Он взглянул ещё раз на часы, включил духовку, затянул тарелки плёнкой и убрал их в холодильник. После этого достал из тёплого шкафа уже достаточно расстоявшиеся багеты, выложил их на лист для выпечки, сделал на каждом пять надрезов канцелярским ножом, который держал в кухне специально для этого, и отправил их выпекаться. Аггеев подошёл к доходящему до пола панорамному окну и посмотрел вниз. Дом был новый и стоял на самом краю города, дальше начиналось поле, на котором было только несколько лесополос и стройка, не дошедшая пока даже до стадии

***

Павел рассматривал своё отражение, думая, стоить ли убрать недобритый островок щетины на подбородке. Сейчас в сочетании с прожжённым паяльником домашним свитером, в котором он ходил, когда отопление едва работало, как например сейчас, эта неаккуратность выглядела нормально. Понятно, что прежде чем идти к Аггееву надо будет переодеться (вот та рубашка с голубыми пейсли и те брюки пойдут, вроде ничего и гладить не надо), но, с другой стороны, кто там будет и какая разница, что они о нём подумают, да и не заметит никто, да и вообще лишь бы пораньше разошлись. И, так ничем и не закончив торг с собой, Павел в качестве компромисса решил не бриться заново, а просто скребнуть ещё раз точечно, потому что и так сойдёт.

Позже, когда он уже собирался выходить (как обычно, раньше, чем нужно, даже с учётом того, что он хотел пойти пешком, чтобы по дороге ещё раз окончательно всё продумать) к нему, с телефоном в руке, подошла Змейка.

— Пап, вот, ты забыл.

Павел, в куртке и одном ботинке, присел так, чтобы быть на одном уровне с её лицом (и, так уж получилось, поближе к телефону).

— Я без него пойду. Что-то слишком часто я на него отвлекаюсь в последнее время. Ну и там люди будут, будет с кем поговорить.

— Какие люди?

— Сам не знаю, вот и посмотрю. Маш! — Крикнул Павел в глубь квартиры, — Если что, звони тогда на номер Аггеева. Ну или пиши там.

Маша вышла из комнаты, держа в руке один наушник.

— Ага. Код разблокировки такой же?

— Да, — Павел улыбнулся, — Такой же никакой. Я побежал.

— Ох. Когда-нибудь ты научишься, что приходить вовремя это слишком рано, но...

— Не сегодня, — хором закончили они фразу.

Павел обнял и поцеловал всех, кого смог, сунулся в комнату, махнул Бобру, закрыл за собой дверь и спустился по лестнице на улицу.

Он посмотрел дорогу перед выходом и понимал, что ему нужно было выйти на окраину центра, пройти до центра окраины и вот дальше он уже смутно помнил, но наверняка же можно будет спросить дорогу. Павел не помнил, когда последний раз спрашивал дорогу, но, судя по тому, что дорогу постоянно спрашивали у него, особенно когда он был в наушниках и куда-то торопился, эта практика всё ещё считалась нормальной, хотя у каждого была в телефоне карта. Он уцепился за эту мысль и стал представлять себе цепочку рассуждений, которая может привести к решению спросить у кого-то дорогу, вместо того, чтобы посмотреть её самому. Параллельно он понимал, что думает об этом, лишь бы не думать о том, о чём он решил ещё раз поразмышлять по дороге и ради чего, собственно, он и пошёл пешком. Да и то сказать, если бы это было так легко, то он смог бы обдумать это раньше, а не тянуть до последнего.

И вот, проходя мимо школы, мимо своей школы, мимо школы, в которой, как он надеялся, будут учиться и его дети, он вспомнил, как пошёл в первый класс. И, хоть это и было уже больше двух десятков лет назад, он и сейчас мог почувствовать, как непривычно жмут узкие после лета новые ботинки и как постоянно соскальзывают с запястья на ладонь жёсткие манжеты белой рубашки с так и не разглаженной магазинной складкой, мог услышать прерываемый треском голос директора из старых чёрных колонок и унюхать запах свежей выпечки и подгоревшего молока, который накрыл их, когда они неровным качающимся подобием колонны вошли в здание через дверь около столовой. На самом же деле, ему нужно было думать сейчас про то, как построить диалог с Аггеевым, какие развилки могут его ждать в этом разговоре, как сделать так, чтобы убедить его, потому что для того, чтобы сделать задуманное, их должно быть как минимум двое. По хорошему же, стоило бы подумать и о том, насколько он сам убеждён в правильности своего решения, потому что на некоторых будущих развилках разговора это окажется важным.

А потом, переходя четырёхполосное кольцо, которое отделяло то, что он считал центром, от того, что он считал окраиной, Павел подумал, что странно, как так получается, что дома сверху никогда не падают на большие дороги, ведь ночью это должно быть довольно безопасно. И ещё он подумал, что очень редко, гораздо реже, чем жилые дома, с поверхности падают технические строения, вроде цехов, подстанций, котельных, электрических опор, эстакад. Хотя, по-хорошему, технические же детали нужно было обдумать ему самому, но он не мог вытянуть нужную мысль, лишь изредка он подцеплял её краешек, говорил вслух что-то вроде "синхронизация" или "радиус действия", но, будто испуганная этими звуками, мысль срывалась и уходила в глубину сознания, оставляя после себя только чешуйки тревоги за непродуктивно потраченное время.

***

Автобус не подъехал к остановке, а подошёл, как мог бы подойти к причалу колёсный пароход. Он будто бы на волнах покачивался не только на выбоинах, но и на ровном асфальте между ними, как плицами шлёпал лысыми шинами по лужам, издавал утробные сглатывающие звуки, словно собирая пар для свистка, и, в довершение сходства, дымил так, будто вместо дизельного двигателя в его корме была установлена машина, в которую лопатами подбрасывали крупные куски угля такие же чёрные и блестящие от пота кочегары. Виталий забрался в салон, ухватившись за покрытый изрезанным пластиком поручень. При этом он припадал на левую ногу, покряхтывал и бурчал себе под нос что-то вроде "Деградация" и "Довели страну ироды". Забравшись на верхнюю ступеньку, он осмотрелся, увидел несколько свободных мест, разочарованно вздохнул и опустился на ближайшее, немного при этом бортанув занимавшего половину соседнего кресла очкарика постоянно хлюпавшего носом. Автобус закрыл двери, одна из которых при этом заела, взвыл двигателем так, будто там бросали уголь не кочегары в топку, а черти под котлы грешников, дал залп выхлопной трубой и с облегчением отчалил прямо в лужу. Виталий покачнулся, прижав очкарика ещё

Сегодня Виталий решил ехать из лагеря в город на автобусе, а не вызывать, как обычно такси. И, чтобы как-то развлечь себя в дороге, решил представить себе, что он бабка, едущая куда-то в час пик, только чтобы потом поехать обратно. Виталий, конечно, немного страдал от того, что уже было ближе к вечеру и час пик закончился, но сильнее страдал его сосед-очкарик, которого Виталий вжимал в стенку при каждом наклоне автобуса в нужную сторону. Сам Виталий при этом причмокивал и качал головой при каждом резком (а других вариантов у этого автобуса, казалось, не было) торможении и ускорении, кряхтел на колдобинах и находил особое удовольствие в подборе нужного тона для каждого неодобрительного звука. Когда ему удавалось особенно удачно найти нужную тональность голоса, который можно было бы назвать скрипо-альт или несмазано-сопрано, он улыбался про себя и ещё больше нахмуривался.

За окном, когда удавалось что-то разглядеть сквозь брызги грязи, были видны уходящие от шоссе в поля грунтовые дороги и колеи с пойманным в отпечатки тракторных протекторов дождём. Они перекрещивались, напоминая Виталию нитки на пробковой доске. Только если контуры дорог терялись, размазывались в коричневом суглинке, план Виталия, прочерченный этими нитками, существовал теперь у него в голове, чёткий, прозрачный и острый, как края льдинок в прихваченной ночным заморозком луже.

Пока Виталий крутил в голове план, рассматривая его со всех сторон и в который раз отмечая его слабые места (на это время он даже перестал кряхтеть и ругаться под нос), автобус въехал на окраину города. Виталию и нужно было на окраину, но противоположную, поэтому он, переваливаясь, выкатился в открывшиеся двери, и стал высматривать проход к нужной остановке. Параллельно он пытался отскрести грязь с рукава куртки немаркого цвета, позволявшего ему слиться с толпой. Здесь, между бетонными коробками строительного и оптового продуктового рынков, каждый из которых был обсажен разномастными вывесками, толпа была даже сейчас. Пробираясь между людей, Виталий чуть было не назвал мужчину с двумя баулами "внучек", хотя тот годился ему если не в отцы, то хотя бы в братья, причём не только по возрасту, но и по степени опухшести лица.

Впрочем, на остановке Виталий немного вышел из роли и не стал дожидаться бесплатного автобуса, а сел в маршрутку. Он даже немного поругал себя за это, но сейчас было уже важно доехать как можно раньше, чтобы успеть поговорить с Аггеевым до того, как все соберутся. Разумеется, он понимал, что вовремя никто и не придёт, но и разговор предстоял нелёгкий

Из окна маршрутки Виталий заметил у входа в магазин с женским именем двух мужчин такого, ещё встречавшегося на окраинах, вдоль которых и ехала маршрутка, вида, что мысль его соскочила на размышления, а, вернее сказать, расчёты доли, которую надо будет уделить Далмошу и братьям Каныга, чтобы реализовать его прекрасный план. Но, как только чёрные кожаные куртки и кирпичные челюсти остались позади, он спохватился, что слишком уж выпал из роли и начал про себя рассуждать о ценах на яйца, потому что дорога стала приличной и ворчать на колдобины уже не получалось.

И так уж он увлёкся этими ценами, что незаметно для себя превратился из одной бабок в двух, каждая из которых костерила проклятых капиталистов на свой лад. Только заметив высокие деревья, которых в районе новостроек быть не могло, он будто очнулся, попросил остановить за светофором и оказался в районе, каждый элемент которого (школа, приземистая лента магазинов, миры ковров и инструментов) был ему знаком, но все вместе они складывались в картину, которой Виталий ещё не видел. Он проложил в телефоне маршрут, присвистнул и уже бодрым, не хромающим шагом поспешил к пешеходному переходу.

***

Наташа облокотилась спиной на холодильник. Она единственная из троих могла устроиться на этой табуретке. Елена Георгиевна сидела у окна, а Никита на месте, которое можно было бы назвать “во главе стола”, если у этого квадратного, придвинутого к кухонной стене стола могла быть голова.

— Верхняя дверь пенала, верхняя полка, — Направляла Наташа в поисках сахара Никиту, — Ага, красная банка. Не кривись, понятно, что закаменел, кому он здесь нужен. Наскребёшь.

Никита попробовал поковырять сначала чайной ложкой, потом столовой, потом достал из ящика нож, но сдался и сел обратно.

— Совсем вы здесь одичали, — он подул на чай и протёр запотевшие от пара очки, — Ну ничего, теперь наладится всё.

Наташа посмотрела на маму и промолчала.

— Да, ты знаешь, прямо совсем отпустило, — в очередной раз сказала Елена Георгиевна и положила руку на солнечное сплетение, — А сегодня даже здесь не жгло почти. Как ты оттуда, — она показала пальцем вверх, — Достал-то?

Никита начал в очередной раз пересказывать схему поставки. Иногда он запинался, словно подыскивая слово, которое можно было бы здесь сказать так, чтобы оно не привлекло внимания и не вызвало лишних вопросов. В эти моменты он накручивал на палец и заправлял за ухо прядь волос, которые были светлее, чем даже наташины.

— Слушай, а может ты и мне мазь от спины добудешь рабочую? А то на работе стоишь всю смену, а дома ещё маму приходится... приходилось ворочать в одиночку. Ломит иногда так, что сил нет.

Перебитый посередине фразы, Никита посмотрел на Наташу, потом на маму и замолчал.

— Ты стричься-то не собираешься? — Елена Георгиевна дотронулась до головы Никиты.

— Не. Да и смысл? Вот лысеть начну, тогда всё под ноль и сбрею.

Холодильник под наташиными лопатками проснулся и завибрировал. Она тоже будто очнулась от своих мыслей встала, ополоснула чашку и поставила её в сушку.

— Я поеду тогда.

— Да посиди ещё с нами, — Никита полуобернулся на табуретке. — Тебе куда?

— На Юг-семь.

— Так я подброшу тебя, мне всё равно в ту сторону.

— Да я всё равно пораньше хотела, — ответила Наташа через двухсекундную паузу.

— Ой, да езжайте уже, — сказала Елена Георгиевна, — Всё равно ведь Никита завтра ещё приедет, да и устала я с непривычки. Не совсем ещё могу.

После некоторой необязательной суеты Никита повёл её в комнату, а Наташа пошла к себе. У стола, застёгивая пуговицы блузки, она задумалась, глядя на последний рисунок, взяла коричневый

Когда они уже стояли на выезде со двора, ожидая просвета в машинах, Никита ткнул Наташу в бок и молча показал ей стоящий вертикально кулак. Наташа начала уже было закатывать глаза, но усмехнулась и протянула навстречу свой. Они скинулись, Никита выиграл.

— Мои белые, — сказал он.

— Очевидно. Но сразу один-ноль в мою пользу. Вон, на остановке.

— Да он больше усатый чем кучерявый.

— Не тот, а пудель мелкий. Выбежал вон опять.

— Ладно, принимается. Один-один.

— Вижу, да. Слушай, а ты только лекарства можешь сверху достать? Или?

— Или тоже могу. Наверное. Что нужно-то?

— Два-один. Ну, скажем так, информация.

— Телефон что ли? Три-два. А? Как тебе?

— Конечно, белые всегда по два ходят. Не, телефон неинтересно. Личная информация, скажем так. Досье что ли.

— Ого. Ну конкретизируй тогда, я поспрашиваю тут и там.

Перед выездом на южную хорду они встали в небольшую, но очень медленную пробку. К счастью, стояли они в правом ряду и могли видеть достаточное количество как белых, так и курчавых собак. Пару раз они традиционно поспорили, является ли собака больше белой или курчавой и, когда наконец поехали, счёт был девять-девять.

— Необычный, конечно, у тебя интерес. Но я обещал, я поспрашиваю. Есть у меня идеи. На Юге куда?

— Новая башня прямо у полей. Да можешь и здесь высадить. Ага, ну спасибо. Ты это, не исчезай если что.

— Давай. Аккуратнее там.

Наташа вышла из машины, захлопнула дверь, но тут же постучала в стекло, показала в сторону ближайшего подъезда из которого выходила женщина с коричневыми пуделями на раздваивающемся поводке, победно вскинула два пальца, развернулась и пошла в сторону торчащей из-за девятиэтажек новостройки. Никита усмехнулся и начал набирать на телефоне по памяти номер, который не был записан у него в контактах.

***

И когда Павел уже минут десять шёл по незнакомому району, он начал выбирать среди прохожих того, у кого можно было бы спросить дорогу. Хотя, может быть, ему стоило задуматься, почему кажется ему знакомым человек, которого он в итоге выбрал, но Павел отмахнулся от этой мысли. У него была плохая память на лица и он часто путал знакомых и незнакомых. Да и одет сейчас был этот человек не в оранжевый зимний пуховик, а в болотного цвета парку, которая лучше подходила сезону.

— Извините, вы не подскажете, как пройти на улицу Каштанового листа?

— Да вы уже почти и дошли, вон за тем сквериком чахоточным она начинается, — Виталий показал на торчащие из глины несколько прутьев, — А погодите... погоди... это не тебя я тогда спрашивал в коробке, а ты меня послал?

— Ну-у-у-у. Было такое. Кажется было.

— Ты уж не серчай, милок. Тьфу! То есть, сорян, я тогда задумавшийся был, вот и вырвалось.

— Ноль обид. Может даже и спасибо.

— О как. За что же?

— Да ну долгая история, спешу, извини.

— Ничего, мне всё равно в ту же сторону и даже на ту же улицу. Пойдём, расскажешь.

И они пошли, держась на таком расстоянии, что нельзя было сказать, идут они вместе или просто в одну сторону. Виталий временами забывался, забегал вперёд и оглядывался, ожидая Павла. Тот же шёл с таким видом, будто вышел из подъезда и случайно оказался рядом с человеком, идущим туда же, куда нужно и ему, и теперь ему одинаково неудобно и ускорить шаг и остановиться на несколько секунд, чтобы как будто посмотреть что-то в телефоне и так увеличить расстояние между собой и другим.

— Да, а что ты сам-то по карте не посмотрел как идти? — задал Виталий вопрос, который интересовал его так же часто, как и Павла.

— Телефон в ремонт отдал. Так с чего начать?

— С начала. Всё равно ты меня больше не увидишь. Можешь всё выкладывать.

— Так я и в прошлый раз думал, что больше не увижу. Точнее, не думал, что увижу. Вот у тебя дети есть?

— Не, нету, — соврал Виталий с такой же лёгкостью, как Павел про ремонт телефона.

— Тогда сложнее. Ну представь, что есть, ага? И вот за себя я не боюсь, потому что ну что со мной может случиться. Да и я сам выбирал как жить, а они так нет. И не то, чтобы у меня был полностью свободный выбор, куда свою жизнь жить. Но у них этот конус возможностей как будто ещё уже. И с каждым днём я сам делаю его всё меньше и меньше. Понятно объясняю?

— Нет, но я уловил. И до моего вопроса ты этого ничего не понимал?

— А ты, гляжу, считаешь, я не очень умный.

— Ну-у-у.

— Может и так, но всё равно спасибо. Не то что ты мне глаза открыл, но проявиться как-то заставил.

— Ну хорошо коли так.

Виталий остановился у рифлёного железного забора, огораживающего стройку, провёл рукой по начавшей протаивать лысине и кивнул на плакат с информацией о сроках работ.

— Пришли. Вот улица Каштанового листа.

— Ну ладно, удачи тогда. Мне... — Павел повертелся, рассматривая таблички с номерами домов. — Налево.

— И тебе тогда удачи, но мне тоже налево.

Павел удержал руку, которую уже начал протягивать.

— Так там же только один дом достроенный, кажется.

— Всё верно, шестой номер, мне в него.

— Может ещё и квартира сорок седьмая?

— Аггеев Виктор Олегович, год рождения, паспорт номер, выдан там-то и тогда-то. Кажется, что если ты меня больше не увидишь, то хотя бы посмотришь, — ухмыльнулся Виталий.

Они синхронно перескочили, а точнее, попробовали перескочить через мелкую лужу и пошли дальше, оставляя за собой мокрые следы.

— Ну теперь понятнее стало, откуда у тебя на такой работе такие мысли про детей и прочее.

Павел дёрнул плечами и сжался, одновременно прячась от Виталия и от ветра, который, казалось, дул со всех сторон сразу. Возможно, так оно и было на самом деле, потому что новая улица была построена ровно на границе зоны отчуждения климатических установок.

— Да ладно, не бойся. Не скажу я Аггееву. А

— Это как?

Виталий задумался и несколько шагов молчал.

— У него такса была. Смешная такая, на щётку обувную похожа, только с усами. Так он всё время с ней за дверь боролся. Она закрытых дверей не терпела, а он так наоборот — любил в комнате запереться, ну понятно. И вот когда она умерла, он на третий примерно день мне и говорит, что теперь ему никто запирать дверь не мешает, но не все битвы ты хочешь выиграть.

— И к чему ты это?

— Да может он и к вам пошёл, чтобы проиграть?

— Глубоко копаешь. А откуда ты вообще знаешь, чем мы занимаемся? А ты, я так чувствую, знаешь. Не Аггеев же тебе рассказал.

— Да все знают, кто не боится знать.

Они зашли под козырёк подъезда и встали у домофона.

— Ну, давай набирай.

— Да блин, у них трубки не подключили ещё, нужно код ещё. Сорок семь, звёздочка, код, решётка. А код у меня в телефоне записан, а телефон...

— “В ремонте” — “Я дома забыл” — хором закончили они фразу.

***

Даже здесь, под землёй, весенний ветер пах надеждой. Может быть дело было в сочетании температуры, длины светового дня и влажности, а может быть, что-то добавляли в сам ветер на климатических установках, и поэтому на окраине это чувствовалось особенно остро. Наташа на мгновение остановилась, закрыла глаза, вдохнула ветер. Дав этому запаху впитаться, она резко выдохнула, будто перед прыжком в речку, вода в которой не прогревается даже к июлю, потому что течёт она в тени ив, соскальзывая по известняковым перекатам и разливаясь между травянистых берегов, где узкая прибрежная полоска песка переходит в скользкий ил и поэтому, когда прыгаешь с мостика, нужно не только выдохнуть, но и поджать ноги, чтобы не уйти в этот ил по щиколотку.

Когда Наташа подошла к подъезду, около домофона толпились двое. Сразу нельзя было понять, как им удаётся таким малым количеством себя производить такое большое количество суеты. Первый, приятно, можно даже сказать, благородно, стареющий, тыкал в кнопки по какой-то замысловатой системе, которая рано или поздно должна была привести к успеху, второй же, напротив, похожий на начавшее скисать молоко, не просто стоял рядом, а как будто пытался что-то подсказать, но было видно, что раньше он уже это пробовал и ничего не получилось.

Наташа прищурилась, вглядываясь в первые две цифры на домофоне, и вздохнула.

— Решётка, тринадцать, двенадцать, звёздочка.

— А? Что?

Двое обернулись к ней. В этот же момент домофон пискнул и дверь начала открываться. Виталий заглянул внутрь и распахнул её.

— Вы откуда? Туда же? Виталий, — обратился он к Наташе, поднявшись на цыпочки так, чтобы его было видно из-за покрытого пятнами побелки плеча рабочего, который выдвинулся из подъезда, держа передний край лесов, сколоченных из занозистых досок.

— Павел, — представился Павел, не успевший отпустить кнопку домофона.

— Ну допустим, — Наташа осмотрела Павла, леса и части Виталия, видимые из-за лесов, — Вы комитетские что ли?

Второй рабочий, обычно доходивший первому макушкой до уха, а сейчас, когда тот начал спускаться по лестнице, сравнявшийся с ним ростом, остановился, чуть не выронив свой край.

— Нет. — С чего вы вообще? — Я с работы. — А я вообще его сто лет знаю, — наперебой стали отнекиваться Виталий и Павел.

— Хорошо-хорошо, шучу я так. Наталья. Ну, я знаю Аггеева какое-то время. Пойдёмте. Как вообще так получилось, что вы кода не знаете?

— Да я телефон дома оставил, — решил больше не врать хотя бы в этом Павел.

— А это вы коллега? Интересно.

— Что именно интересно? — спросил Виталий, отпуская кнопку вызова лифта.

— Интересно, что это за этаж 'Г'? — Наташа кивнула на табло над правой дверью.

— До этого был 'Е', потом, видимо нулевой будет. Хорошо хоть один работает. Дверь на лестницу тут отдельная и я не думаю, что там тот же код.

— А. Грузовой отключили, значит, на время ремонта.

Работающий лифт (Наташа с одной стороны не угадала, потому что это был именно грузовой, с другой угадала — именно его и хотели отключить) остановился на семнадцатом этаже и начал через одинаковые промежутки времени пытаться закрыть двери и поехать вниз, но каждый раз этому мешала упаковка цемента, которую положили, чтобы спокойно выгрузить остальные мешки.

— Может позвоним и спросим код от лестницы? — не выдержала первой Наташа.

— Да ну. Быстрее дождаться будет. Всё равно уже не успели, — сказал Виталий.

— В смысле? — Наташа обернулась.

— Друзья! Ну очевидно же, что каждый из вас, точнее из нас, признаю, хотел прийти раньше, чтобы поговорить с Аггеевым наедине. Поэтому все вы, а точнее все мы пришли сюда ровно к назначенному времени. Так рано никто не приходит.

— Ну может я пунктуальная просто?

— А я вообще без часов. Не знаю, сколько сейчас времени.

— Да, я верю, конечно. Верю. Я тоже случайно совершенно тут. А вот и поехал.

И, действительно, лифт, освободившись от цемента, уже спускался, не останавливаясь.

— А что бы вы сделали, если бы хотели избавиться от оставшихся двух? Не навсегда, но приехать первым? — спросил Павел, нажав кнопку двадцатого этажа.

— Ну я бы сказала, что боюсь с вами ехать, потому что вы на маньячил похожи и чтобы вы поднимались следующим лифтом. А там как-нибудь заклинила бы дверь, пять минут бы у меня было.

— Интересно, но нелогично, — откликнулся Виталий, — Если бы мы были маньяками, то стали бы мы тебя слушать? Да и что бы ты успела за пять минут?

— Да мне больше и не надо. Он же нормальный был, — ответила Наташа и будто спохватилась, — А ты сам что бы делал?

— Вытолкал бы вас массой перед самым закрытием дверей. А ты, Павел?

— А я, может, как раз сейчас это и делаю. Откуда вам знать?

— И улыбнулся так неприятно, да-да, — прокомментировал Виталий, — Но мне кажется, что все мы здесь примерно за одним и тем же разговором, так что можно никого и не выталкивать.

***

Они могли бы толпиться в прихожей, попадая руками в чужие рукава и сталкиваясь лбами в попытках разуться. Но места была так мало, что поместиться внутри мог только один человек. Большую часть пространства квартиры занимала гостиная с серыми стенами и несколькими источниками света. Сейчас все они были включены, чтобы как-то скомпенсировать почти не отличающуюся по цвету от стен хмарь за окном.

Потом, разувшись, оставив на недавно уложенной плитке хаос (если не в мифологическом, то хотя бы в альпинистском смысле) всего из шести ботинок трёх разных размеров, они могли бы разойтись, чтобы осмотреть дом Аггеева, оценить вид из окна, сунуться на кухню, хмыкнуть, глядя на стену из стеклянных блоков между кухней и спальней, щёлкать выключателями, чтобы определить, какой из них включает свет в ванной, выслушивать оправдания довольного собой хозяина, что-де не всё ещё готово и что бригада, конечно, попалась халтурщиков и что надо ещё вот тут убрать проводку, тут поменять розетку, тут ещё приделать порожки между паркетом и плиткой. И в ответ они, конечно же, стали бы говорить, что ремонт нельзя закончить и что один переезд равен трём пожарам (хотя нет, это вряд ли бы кто сказал, ведь в доме повешенного) и что хорошую бригаду найти нелегко и что чего же ты не сказал и так далее и так далее, пока кто-нибудь не спросил, а кто ещё должен быть.

И, может быть, так оно всё и было. Ну или какие-то детали отличались, но про других гостей точно кто-то спросил и этим кем-то был Виталий.

— Да всё, в общем-то, — сказал Аггеев, — Больше никого не будет, а вы, я смотрю, уже и познакомились. Садитесь тогда.

Гостиная казалась большой ещё из-за того, что была почти пуста. Диван, на котором могли бы поместиться три человека, но тогда третьему пришлось бы далеко тянуться к белому столу каплевидной формы, столешница которого была на уровне сиденья дивана, два стула с плетёными сиденьями и зеркальный шкаф-купе во всю длину короткой стены. Наташа с Павлом заняли диван, на один из стульев сел Виталий, а на другой - Аггеев. Впрочем, оценив высоту стола, он пересел на пол и пожалел, что отказался от стола-книжки, не столько из-за экономии места (куда бы его было девать), сколько по той же причине, что и от майонезных салатов.

Аггеев сел на пол спиной к дивану, начал поворачиваться к остальным и тут наткнулся взглядом на коленки Наташи. Он, пока никто не заметил, сразу стал смотреть выше, будто заинтересовавшись не до конца выбритым подбородком Виталия, но постоянно соскальзывал обратно. И ему казалось, что все видят, как он одновременно старается не смотреть в её/их сторону и постоянно смотрит и не может смотреть ни на что больше. И он думал, что, может быть, стоит встать и пойти за чем-нибудь, а потом вернуться и пересесть по-другому. Но пересаживаться ему совсем не хотелось.

— Давайте, что ли, за встречу, — сказал Аггеев.

Так он мог бы прервать разговор обо всём и ни о чём (ну хотя бы и о погоде), который обычно ведётся между малознакомыми людьми, когда они пытаются стать чуть более знакомыми. И кто-нибудь поддержал бы его предложение и стал бы спрашивать кому что и искать штопор и разглядывать этикетки, одобрительно кивая головой. Но в этот раз все молчали, будто ожидая, кто первый начнёт разговор, и даже Виталий, у которого пробежал внутри сладостный мятный холодок предвкушения, никак не отреагировал на слова Аггеева.

— А чёрт, я нарзанник забыл. Ща.

— Погоди, успеем ещё, — остановила Аггеева Наташа.

Она положила ему ладонь на плечо и тепло этой ладони через тонкую ткань рубашки парализовало Аггеева. Он остался сидеть.

***

Прошло двадцать минут. За это время они успели, например, поговорить про кафе "Киви" и как Аггеев познакомился с Наташей. Собственно с вопроса о знакомстве всё и началось. Потом уже дошли о меренг и Аггеев рассказал, как он смог наладить всё в лагере. Павел попытался было расспросить его и Виталия про лагерь побольше, но они ушли от ответа и вернулись к обсуждению меренг. К тому времени уже кто-то успел сходить за штопором и открыть вино. И Наташа, рассматривая бокал на просвет, заметила, что похоже на кровь и что, возможно, в белок для меренг стоило добавить немного вишнёвого сока, чтобы больше было похоже на тот воздух, который есть на самом деле. И все попытались скрыться за смехом, а Аггеев при том скривился так, будто в его бокале было не вино, а жёлчь и уксус.

После этого нервического смеха все затихли, а Павел стал рассказывать про свою работу, она же работа Аггеева. Впрочем, как только он заговорил, Наташа предложила всем сделать кофе (— “Уже?” — “Да, уже. Самое время”) и позвала из кухни Аггеева, чтобы тот дал ей телефон засечь время, а то она привыкла, таймеры ей неудобно. Когда они вернулись, оставив телефон на столе, Наташа закрыла дверь на кухню и кивнула Павлу. И Павел продолжил свой рассказ с того места, на котором остановился, а именно со стажировки после выпуска из университета. Рассказал он и про своё первое изделие и про первые испытания и про то, как менялось его отношение к работе (до последнего времени никак) и как пришёл к ним Аггеев и что они делают сейчас.

— Так что не могу я уже больше, — сказал он и допил остатки крови (какой крови? вина, конечно же) из бокала.

— А у меня похожая история, — подхватил Виталий (но подхватил не так, как подхватывают тяжёлый край, например, несомого холодильника, чтобы не дать ему врезаться в дверной косяк, а так, как подхватывают вылетевшую из казённой части орудия снарядную гильзу, чтобы отшвырнуть её подальше)

История, которую рассказал Виталий, была, конечно же совсем не похожа на ту, что рассказывал Павел. Он говорил про своего отца и место, где он работает. Гооворил он и о предложении работать там же и что он сделал с этим предложением. А потом он начал, первый из всех, говорить, почему.

— Кстати, — обратился Виталий к Наташе посреди фразы, где-то между оценкой количества жертв (немного завышенной из-за гиперкомпенсации вранья в новостях) и богатства комитетского руководства (немного заниженной из-за недооценки количества переназначений целей для обрушения), —

— У подъезда ещё. Очевидно же, — пожала плечами Наташа.

Виталий кивнул и продолжил говорить. Теперь он говорил про будущее и прошлое, произвольно перескакивая между ними, так, что будто бы сам запутался в рассказе про то, как учились в школе они с Аггеевым, в какой-то момент назвав Аггеева Петей. И в прошлом был ещё его разговор с Аггеевым в лагере, а в будущем — то, что ждёт их всех этим летом, когда на полную мощность заработает новая производственная линия по выпуску роевых мини-террагаторов, про которую ещё не знают даже на "Кулоне".

— Ну как не знают? — откликнулся тут Павел, — На уровне слухов знаем всё-таки. Понятно, что на одну технологию всё ставить не будут. Если идти от противного, то как раз что-то похожее и должно было получиться. Термиты тут и правда хорошо подходят как отправная точка.

— Да, но знаешь ли ты, что... — начал было Виталий.

Тут Аггеев, который примерно на эпизоде рассказа про школу откинулся спиной на диван и закрыл глаза, откашлялся и заговорил.

***

Да ебись оно всё. Да, вы все молодцы. Да, вы всё понимаете правильно. Не очень понятно, что вы тут все делаете со мной. Вы мне хотите показать, какое я говно, как будто я и так этого не знаю? Так я это знаю лучше вас. Никто так хорошо не знает про это. Да я уже и говорил. Тебе, Наташа, тебе. Говорил я, что поэтому и пошёл на "Кулон" работать. Ведь если я и говно, а я говно, то хотя бы я говно честное. И если я работаю на зло, если я работаю на смерть, то я понимаю, что делаю.

А вы, вы тут мне все рассказываете свои истории, показываете свой духовный, бля, рост. Как будто я новое что-то должен узнать из ваших этих рассказов. Да у меня каждую ночь такое преображение. Было, по крайней мере, пока я не нашёл себя. А теперь-то уж всё, поздно. Зря вы это начали, зря. Не, стучать я на вас не буду. Зачем бы. Вы сами сломаетесь. Это сейчас вам кажется, что вы что-то можете, что вы вместе, нашли, там, родственные души. Но я проходил уже по этой дорожке и знаете, что там в конце?

А в конце поймёте вы, что каждый из вас один. И живёте вы одни, а уж умирать и подавно поодиночке будете. А ещё вы поймёте, что героизм ваш никому он не нужен. Ни чужим, которые вас ненавидят за то, что вы чужие, ни своим, которым и так нормально. Вы что думаете, когда и если вам удастся остановить разрушение — всем лучше жить будет? Что кто-то это заметит? Дети ваши это оценят? Не, не будет такого. Ну проживут они подольше, но умирать же всё равно придётся.

Или вы думаете, что у вас самих хотя бы совесть чиста будет? Ну это может быть. Но недолго. Телефоны вы попрятали, от прослушки ушли, это допустим. Но ведь на улице на каждом столбе камеры. Весь ваш трафик телефонный пишется. Всё ваше поведение уже проанализировано давно. Вам повезёт, если вы хоть что-то успеете начать делать. Или, наоборот, не повезёт. Вы же себе срок прибавляете каждый день по году примерно.

А какую вы картинку для пропаганды сделаете — это ж мечта просто. Даже придумывать ничего не надо. Вот вам внутренние враги как на блюдечке. Может даже живыми вас возьмут, на камеру извинения запишут для примера остальным. Как будто остальным пример нужен. Как будто они и так не понимают, что происходит. Понимают, не глупее вас и уж точно не глупее меня. А не делают, потому что видят, что такой бульдозер не остановить.

Да и если остановите, то ненадолго. Всё равно ведь восстановят разрушенное, починят сломанное и дальше поедут продолжать. И не потому что злые или кровожадные, а просто работа такая. Да, Паш? На всякую работу найдётся работник. Из лучших, так сказать, побуждений или просто потому что жить как-то надо. Но нет, не получится у вас. Может быть со мной бы и получилось, я уже много всего продумал. А так нет, не успеете. Возьмут вас.

Да и меня с вами возьмут, что уж, это понятно. Довольно обидно получится. Надо было хоть что-то сделать. Понятно, что не получилось бы, как и у вас не получится, но надо было попытаться. Но я, конечно, трус. Да вы и сами это уже поняли. Я и начал все эти планы о борьбе с разрушением строить из трусости. А из такого что может хорошего выйти? Ничего не выйдет хорошего.

Хотя. Если уж у смелых не получилось, то может из трусости попробовать что-то сделать? Всё равно ведь вы меня за собой утащите. Жаль только, что времени совсем нет. А у вас и плана нет никакого. Откуда бы он взялся если вы только познакомились? Не, ну может у каждого из вас есть план, но он точно говно и не сработает, уж поверьте мне. Так что, есть у вас план?

***

Они переглянулись, решая, кому начать. Аггеев сел, скрестив ноги, у стола и кивнул Павлу. "Давай ты."

— У меня не то, чтобы план, намётки скорее, — замялся тот — Мы ведь периодически исследуем террагаторы на устойчивость к атакам. И есть там уязвимость, которая уже давно тянется и которую никак устранить не соберутся, потому что она никому не мешает, а воспользоваться ей сложно.

— Я про неё знаю? — спросил Аггеев.

— Это вообще не по твоей части и она такая неважная, что уже только в третьем разделе примечаний упоминается. Смотрите, — обратился Павел к Виталию и Наташе, — У террагатора есть хелицеры — головные резцы, которыми он ведёт подкоп, и ходильные ноги, это такие держатели, которыми он за свод держится. Представили?

Виталий и Наташа покивали.

— Дальше сложнее. Управляет хелицерами и ногами один микроконтроллер. Когда-то так для экономии сделали, так и осталось, хоть сейчас эти контроллеры и стоят копейки и их как грязи. Больше того, переменные, в которых находятся флаги, управляющие подачей напряжения, находятся в соседних битовых регистрах. То есть, смотрите, если в регистре А0 записана единица, то на хелицеры подаётся

— С хелицерами этими понятно, а ноги зачем выключать? — спросил Виталий.

— Для транспортировки до свода только, потом там всегда единица, конечно. Так вот. Самое главное — у микроконтроллера нет проверки переполнения регистра.

Аггеев присвистнул.

— Ага. Там вообще все защиты сняты, чтобы можно было разные трюки делать из кода. Поэтому до сих пор эта уязвимость и тянется. Если её убрать, то половина всего остального работать перестанет.

— Так в чём уязвимость-то? — спросила теперь Наташа.

— Если по команде выключения хелицер от оператора записать в регистр A0 не ноль, а четвёрку, то нули запишутся и в A0 и в А1. Ну и ещё единица в A2, но это вентилятор кабины, он и так всегда единица.

— И тогда вместе с остановкой хелицер ноги перестанут держаться за свод и террагатор упадёт просто, — добавил Аггеев.

— Да. То есть сценарий такой. Террагатор доходит до места работы, начинает подкоп делать. Как только подкоп закончен и оператор выключает фрезу — террагатор падает.

Все молчали, будто представляя себе эту картину.

— Есть вопрос, — сказал Виталий.

— И не один, — добавила Наташа, — С чего вдруг туда четвёрка вместо нуля будет передаваться?

— Я послезавтра критичный патч заливаю, — ответил Павел, — Могу туда добавить. На самом деле, только туда и могу, потом долго новых патчей не будет.

— А на испытаниях это не вылезет?

— Нет, говорю ж — патч критичный, только его проверять будут. Никаких испытаний на своде не предусмотрено — сразу все двенадцать на работу пойдут.

— И ты думаешь, что если пойдут двенадцать, то и упадут двенадцать? — спросил Виталий.

— Ну да. А сколько?

— Один. Ну максимум два. Потом станет известно и остальные просто спустятся со свода с включенными хелицерами. А некоторые ещё и начать не успеют к тому времени.

— Ну это хоть что-то.

— Это почти ничего, — откликнулась Наташа, — Даже не замедлит их почти. День, чтобы убрать эту уязвимость, про которую, как ты говоришь, все знают.

Аггеев повернулся к Наташе.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что нужно делать.

— Нужно, чтобы они копали в одном месте. Такое возможно?

— Да, такое бывало уже. Когда сверху объект большой, - ответил Виталий. - И знаете где такой есть? Прямо над 'Кулоном' вашим.

— И что там?

— Стадион. Судя по картам, заброшенный уже давно. Он вообще только на старых картах есть, а сейчас там будто пустое место.

— И как мы их туда направим?

Виталий встал и начал ходить по комнате.

— Ну смотрите. Цели окончательно выбираются и назначаются вечером. Дедлайн в двадцать два ноль ноль. Потом изменить ничего нельзя. Но есть экстренная процедура, которая может быть использована, если какая-то важная информация от агентов сверху приходит. И эту экстренную процедуру запускает один дежурный. Сейчас он вообще один, потому что обоих его сменщиков сажают, а новых ещё не назначили. То есть, задача в том, чтобы устроить экстренный сигнал сверху и сделать так, чтобы этот сигнал был взят в работу.

— Не очень-то лёгкая задача.

— Да, но нет. Я примерно знаю, что делать. Есть поднявшийся, которому несколько раз платили за перенос цели, но его ещё не поймали на этом?

— Ты-то откуда знаешь? — спросил Аггеев.

— От наших общих друзей в лагере, а они от своих друзей наверху, скажем так. Но есть одна проблема. Угадаете какая?

— Деньги.

— Верно, но не совсем. Деньги есть, переправить их наверх я тоже смогу, но нужен человек наверху, который сможет передать их поднявшемуся вместе с координатами и не вызвать подозрений.

— Ну-у-у, — протянула Наташа, — Я могу попробовать найти такого.

— Ты? — удивлённо спросил Агеев.

— Не сама, через брата.

— Допустим, допустим, — продолжил Виталий, — Ещё нужно какое-никакое обоснование, почему именно этот стадион и почему так экстренно.

— Военных много там собрали.

— Зачем?

— Подготовка к вторжению. Учения. Награждение какое-нибудь.

— Награждение нормально, — кивнул Аггеев, — Это они съедят. Меня другое интересует. А операторы ничего не заподозрят, когда над “Кулоном” начнут копать?

— Ха! Это самое интересное, - ответил Виталий - Вашего “Кулона” нет ни на одной карте, что я видел, а видел я их много. И он не входит ни в какую зелёную зону, над которыми нельзя копать. Так что с этим проблем не будет.

***

И они ещё пробовали придумать другой план, но всё придуманное рушилось от двух-трёх вопросов. Тогда они вернулись к самой первой идее и стали проверять её, доводить до конца. При этом каждый из них одновременно боялся того, что и этот план окажется с изъяном и того, что слабых мест в нём найти не получится. Иногда разговор сворачивал на какую-то боковую тропинку и терялся в чаще шуток и воспоминаний, пока кто-нибудь снова не возвращал его на главную дорогу, сказав "Так, ладно" или "И всё-таки". И Наташа несколько раз разговаривала с братом и мамой, и Павел писал Маше с телефона Аггеева, а Виталий звонил на условные номера, на которых никто не поднимал трубку, но потом кто-то перезванивал уже со скрытого номера.

Ближе к полуночи вино закончилось и они перешли на чай, пытаясь обмануть подступающую головную боль и разогнать апатию. Они уже обсудили все тайминги, нарисовали и сожгли все схемы. Никто не знал, зачем нужно было их сжигать, но так было положено. Разговор истончался, обрывался посреди слова и наконец сменился ровным дыханием. Павел уже давно спустился со стула на пол, а теперь лёг, вытянув ноги под стол. Виталий и Наташа заснули на диване — он, откинув голову назад и открыв рот, она, положив голову ему на плечо и запустив пальцы в волосы Аггееву, который заснул первым, привалившись головой к её ноге.

И когда уже начало светать, они расходились по одному, а у открытого кухонного окна стоял Аггеев, докуривая последнюю сигарету из тех, что настрелял у Виталия. Всё оставшееся воскресенье он планировал спать, если получится, и уж точно не выходить из дома. Докурив, он выбросил бычок в

Эпилог

В тот момент, когда по крыше доводочного ангара. По рифлёной, начавшей покрываться ржавчиной вокруг шляпок саморезов, крыше пустого, похожего на раковину, ещё не занятую раком-отшельником, ангара. Так вот, когда по этой крыше в темноте настолько раннего утра, что это была считай что и ночь, ударили первые комья сухой, оплавленной с нижней стороны, никогда не видевшей естественного солнца, земли. Когда крыша ангара сначала отозвалась на эти отдельные удары глухим, притуплённым бумканьем, похожим на звук, который издаёт наполовину наполненная водой железная бочка, если по ней ударить палкой, а потом замолчала, постепенно прогибаясь под растущим слоем грунта. В этот самый момент никто в городе не проснулся.

Не проснулась Елена Георгиевна, которая спала одна в квартире, свернувшись под одеялом, даже во сне чувствуя радость от возможности двигаться без боли.

Не проснулся Петя, раскинувшийся поперёк кровати, с каждой секундой приближаясь к тому времени, когда его будут называть Пётр Витальевич.

Не проснулись родители Аггеева, спавшие в разных комнатах, повернувшись спиной к стенке и, одновременно, друг к другу.

Не проснулась Маша, которой снились постаревший Павел и выросшие дети. Да и сами дети, ещё не выросшие, тоже не проснулись.

Не проснулась всё ещё оставашаяся в лагере Галя, которую на самом деле звали по-другому.

Не проснулись и Светлана Петровна с Николаем Матвеевичем, которые уже переехали из лагеря в новые квартиры недалеко друг от друга и от их разрушенного дома.

Впрочем, живший теперь на первом этаже, Николай Матвеевич проснулся довольно скоро. Он вообще с возрастом спал всё меньше и меньше. В первом, ещё робком, свете начинающегося дня он прислушался к шелесту дождя, переходящему в крупный шорох, подошёл к окну и посмотрел во двор. Прямо перед его окном стоял стенд с объявлением погоды на сегодня. Никто не знал, кому вообще нужны были эти стенды, когда у каждого есть погода в телефоне, только бесполезная трата бумаги, но так уж положено по стандартам. Три яично-жёлтых солнца на объявлении уже начали расплываться от воды. "Странно," — подумал Николай Матвеевич, — "Обещали же всю неделю ясную, чтобы земля просохла. Ну да небось ошиблись где-нибудь. Они вообще часто ошибаются."