Звёздный пастух и последний снегопад

Глава 1

Тимо живёт на опушке леса с дедушкой-часовщиком. Мальчик немножко заикается от волнения, поэтому его считают странным. Каждый вечер он лепит из глины «звёздных зверей» и уносит их на чердак — пока не находит там дырявый колодец, ведущий прямо на ночное небо. Хозяйка колодца — ворчунья Луна с огромным крючком — отправляет его к Звёздному пастуху, седому старцу по имени Громм, чья овечья свита состоит из холодных голубых огоньков.

Оказывается, звёзды перестали падать, потому что дети разучились ждать. Последнее желание, загаданное шесть лет назад, было злым (одна девочка пожелала, чтобы у неё не было маленького брата — и он исчез). С тех пор звёзды гаснут от одиночества. Громм просит Тимо найти три «живых желания»: одно – о дружбе, одно – о прощении, одно – о самопожертвовании. Если желания не будут найдены до весны, небо поблекнет навсегда.

В пути Тимо встречает говорящего Ветра по имени Вьюн, который сначала обманывает его, а потом становится другом; ледяную девочку Иду, чьё сердце так и не оттаяло после потери; и старого ворона, который хранит мешочек маминых слёз. В финале Тимо загадывает желание не за себя, а чтобы вернулась та самая маленькая сестрёнка брата — и чудо происходит. Последний снегопад укрывает землю звёздной пылью, мальчик возвращается домой, а его заикание исчезает — ведь он наконец сказал самое важное вслух.

Глава первая. Там, где даже чердак помнит детство

В маленькой деревне Кривое Колено, что спряталась между еловым лесом и рекой, у которой никогда не было названия, жил мальчик. Звали его Тимо, и было ему девять лет, если считать от рождения, и почти тридцать — если считать по тем вопросам, которые он задавал.

Тимо был не из тех громких, бегающих и стреляющих из рогатки мальчишек. Нет. Он был из тех, кто может целый час сидеть у муравейника и шептать муравьям: «Ку-да-вы-так-спе-ши-те?» — растягивая каждое слово, будто тянучую конфету. Потому что Тимо немного заикался. Особенно когда волновался. А волновался он часто: когда дул слишком сильный ветер, когда дедушка чихал сразу три раза подряд, когда в супе плавала лавровая милая, похожая на зелёную лодочку, и когда кто-нибудь неожиданно к нему обращался.

— Эй, Тимошка! — кричала соседка тётя Хельга, сушёная, как вобла, но добрая внутри. — Опять сидишь, на облака пялишься? Лучше бы картошку окучил!

Тимо вздрагивал, кусал губу и тихо отвечал: — Я… я не на об-ла-ка. Я на… на об-ла-ка-че-рез-ко-то-рые-про-хо-дят-жу-рав-ли.

Тётя Хельга только вздыхала и уходила. В деревне привыкли. «Странный, — говорили люди, — но безобидный».

И правда, странный. У Тимо была привычка собирать в карманы всё, что не блестит и никому не нужно: плоские камешки с дырочками (для ветра, чтобы он в них свистел), обломки перьев (для снов), старые ржавые ключи (мало ли от какой двери), и даже однажды — сухую лягушку, которая на поверку оказалась просто очень похожим на лягушку листом.

Дедушка Тимо, старый часовщик Элиас, мягко посмеивался: — Ты, внучок, как ворона — тащишь в гнездо всякую блестящую ерунду. А сам… — он гладил Тимо по рыжим, вечно торчащим в разные стороны вихрам, — сам-то ты блестишь изнутри. Это главнее.

Их дом стоял на самой окраине — двухэтажный, чуть покосившийся, с верандой, где на верёвках висели не только простыни, но и высушенные травы: пустырник от страхов, зверобой от скуки и полынь от злых снов. А на чердаке… ох, чердак у них был особенный.

Никто в Кривом Колене не подозревал, что чердак дома часовщика — это не просто место для старых сундуков и разбитых кроватей. Это была смотровая площадка в небо. Но не такое небо, какое видят все, когда задирают голову, а другое — то, которое бывает только в сумерках, когда день уже устал, а ночь ещё не надела свой чёрный плащ.

Тимо забирался на чердак каждую ночь. Не через лестницу — дедушка всегда запирал дверь на чердак на хитрый замок с тремя бородками. Тимо находил другой путь: через дыру в крыше за старым буфетом. Дыра была маленькая, мальчик пролезал в неё боком, падал в кучу сухих веток (дедушка хранил их для растопки) и оказывался… в тишине.

О, эта тишина! Она была не как в библиотеке, а как в только что выпавшем снегу — мягкая, пушистая и пахнущая секретами.

Именно там, на чердаке, под самым слуховым окном, стояла глиняная посудина, полная воды. Тимо называл её «колодец для звёзд». Потому что в ясные ночи в воде отражались звёзды, и казалось, что они плавают там, как маленькие золотые рыбки. Мальчик запускал в таз руку, и звёздная пыльца прилипала к пальцам, слегка пощипывая, будто газировка.

Но в этот вечер случилось нечто особенное.

Вода в тазе вдруг засветилась вся разом — не отдельными точками, а сплошным молочным светом. Потом свет пошёл рябью, закрутился воронкой, и из середины показалась… рука.

Настоящая человеческая рука. Только очень бледная и с длинными пальцами, унизанными колечками из инея.

— Ау, — сказала рука голосом старой няньки. — Есть кто живой? Или опять эти чугунные утюги?

Тимо хотел спрятаться, но любопытство — эта рыжая белка в груди — выпрыгнуло наружу. Он подполз поближе.

— Здравствуйте, — прошептал он. — А вы… вы кто?

Рука дёрнулась, и из воды высунулась голова. Но не обычная — у неё были волосы из тонких серебряных нитей, а глаза — два кусочка ночного неба с мельчайшими созвездиями внутри.

— О, слава богам из-за седьмого облака! — воскликнула голова. — Наконец-то! Тимо, я ждала тебя целых шесть лет.

— От-ку-да вы знаете моё имя?

— Я — Луна. Вернее, одна из её трещин. Самая болтливая трещина. Зови меня Крэк. И вылезай уже, не бойся. Видел когда-нибудь, как луна отражается в ведре с водой? Вот я и есть то отражение, которому надоело отражаться.

Крэк выкарабкалась из таза — вся, по пояс — и оказалась маленькой, ростом с кошку, женщиной с огромными, как у совы, глазами. Она отряхнулась, и на пол посыпались крошечные осколки льда.

— Дело, Тимо, дрянь, — сказала она без предисловий. — Звёзды падают, но они больше не горят.

— Как это — не горят?

— А так. Падают, как мёртвые орехи. Шлёп — и угли. Ни тебе «огонька», ни тебе «хочу исполнить желание». Последние шесть лет — ни одного загаданного желания. Совсем. Ноль целых ноль десятых. Дети разучились мечтать, понимаешь? Взрослые им внушили, что чудес не бывает. А раз чудес не бывает, то и звёзды… потухли. Те, которые ещё держатся, собрались в стадо и бродят по небу как бездомные коровы. Пастух им нужен.

— Пастух? — удивился Тимо. — Звёздный пастух?

— Именно. Старик Громм. Он самый лучший, но он… он уже старый, Тимо. Его свирель треснула, а без свирели звёзд не сбить в отару. Он послал меня искать того, кто слышит тишину. Ты услышал, как вода зашептала? Услышал. Значит, ты.

— Но я… я же ещё маленький. И я заикаюсь.

— Заикаешься, потому что думаешь быстрее, чем говоришь, — отрезала Крэк. — А звёздам всё равно, как ты говоришь. Им важно, что ты чувствуешь. Ну что, полезли?

Не успел Тимо ответить «да» или «нет», как Крэк щёлкнула пальцами, и таз с водой превратился в стеклянную лестницу, уходящую прямо в потолок — сквозь черепицу, сквозь облака, в фиолетовое марево вечернего неба.

Тимо глубоко вздохнул и поставил ногу на первую ступеньку.

Глава вторая. Отара остывших светлячков

Небо сверху оказалось вовсе не ровным, как думают многие, а холмистым. Оно напоминало огромное молочное озеро, которое застыло на морозе, и по этому ледяному полю брели… овцы.

Только овцы эти были звёздами. Они тихо позвякивали, будто колокольчики, и их шерсть отливала голубым и золотым, но очень тускло — как старая ёлочная гирлянда с перегоревшими лампочками.

— Видишь? — прошептала Крэк, сидя у Тимо на плече (она весила не больше пуха). — Это они. Бывшие желания. Каждая звезда — это одно чьё-то желание, которое когда-то загадали и в которое поверили. Самое яркое желание — становится Полярной звездой. А если желание мелкое, вроде «хочу велосипед», то звезда получается маленькая и живёт всего лет сорок.

— А что случается с желаниями, которые… ну… не сбываются? — спросил Тимо, осторожно ступая по пушистому небесному грунту.

— О, — Крэк вздохнула. — Несбывшиеся желания становятся чёрными дырами. Это такие места, куда проваливаются надежды. Мы их называем «плаксы». Их не видно, но они есть. И их становится всё больше.

Тимо остановился. Прямо перед ним паслась звезда по имени… по имени? У неё вообще не было имени, потому что на ней был приклеен бумажный ярлычок с надписью «Сгорело. Вернуть нельзя».

— Смотри, — мальчик протянул руку. — У неё грустный свет.

И правда, звезда-овца вдруг тихонько заскулила. Из её шерсти посыпались искры — но не горячие, а холодные, как снежинки.

— Она плачет, — сказал голос за спиной.

Тимо обернулся.

Перед ним стоял старик. Самый высокий старик на свете — выше сосны, выше церковной колокольни, но почему-то не страшный. Его борода спускалась до колен, вся в запутавшихся звёздочках-репейниках, а одежда была сшита из сумерек и первых утренних туманов. В руке он держал кривую палку — свирель, но очень старую, треснувшую вдоль, как ствол дерева после грозы.

— Я Громм, — сказал старик. Голос у него оказался низким, с потрескиванием, будто дрова в печи. — Звёздный пастух. Или уже нет. Потому что моя свирель больше не поёт. А без музыки звёзды не слушаются.

Он тяжело опустился на небесную кочку. И тут Тимо заметил, что Громм плачет. Не так, как плачут люди — громко и с соплями, — а так, как плачет старый дуб, когда у него внутри селится гниль: тихо, беззвучно, с одним единственным скрипом.

— Дедушка, — тихо сказал Тимо (и не заметил, что «дедушка» вылетело само, без заикания). — А если звёзды не будут падать, что тогда?

— Тогда, мальчик, — Громм поднял на него мутные глаза, — дети перестанут верить в чудеса. Не только в сказочные — в обычные. В то, что мама улыбнётся, когда ты придёшь с пятёркой. В то, что больная кошка выздоровеет. В то, что утренний снег бывает только ради того, чтобы на нём оставить след. А без этой веры мир станет серым. Совсем серым, как та вода, в которой давно не мыли кисти.

Тимо сел рядом со стариком. Закусил губу. Потом спросил: — А… а можно как-то починить свирель?

— Можно, — нехотя признался Громм. — Но для этого нужны три звука. Звук первого желания о дружбе. Звук желания о прощении. И звук желания о… — он запнулся, — о том, чтобы отдать последнее. Не просто поделиться игрушкой, а именно отдать то, без чего сам не сможешь жить.

— Где их взять? — спросил Тимо.

— О, — Крэк спрыгнула с плеча и встала на задние лапки (хотя у неё не было лапок, просто так выразилась), — эти звуки не купишь в лавке. Их надо… выжелать. Загадать заново. Но не простым человеком, а тем, кто помнит, как пахнет настоящее чудо.

Все трое посмотрели на Тимо. Взрослые женщины и старики так умеют — смотреть так, что ты сразу понимаешь: отступать некуда.

— Я попробую, — выдохнул мальчик.

И в этот момент из-за горизонта выплыла гигантская тень. Она была похожа на раскрытый зонт, только с шипами.

— Ой, — сказала Крэк. — Это Тьмосборщик. Он приходит за умирающими звёздами. Если он до них дотронется, они исчезнут навсегда. Бежим!

Но Тимо не побежал. Вместо этого он подошёл к самой тусклой овце, той самой, у которой на ярлычке было написано «Сгорело», и прошептал ей в ухо:

— Я знаю, ты не сгорела. Ты просто устала ждать.

И овца — о чудо! — подняла голову и слабо, очень слабо засветилась. Как спичка, которую чиркнули во второй раз.

— Беги, — шепнул ей Тимо. — Беги к тем, кто ещё не разучился надеяться.

Овца метнулась в сторону, за ней — вторая, третья. Весь звёздный табун сорвался с места и понёсся прочь от Тьмосборщика, который так и остался стоять с разинутой шипастой пастью.

Громм изумлённо смотрел на мальчика.

— Ты не приказывал им. Ты их… попросил.

— А разве пастух должен приказывать? — удивился Тимо. — Мой дедушка говорит, что настоящий пастух — тот, за кем идут сами.

— Значит, — старик достал треснутую свирель и протянул её Тимо, — теперь она твоя. Иди. Найди три живых желания. А я… я подержу тут небо, пока ты ходишь.

Тимо взял свирель. Дерево было тёплым и чуть вибрировало, будто внутри билось маленькое сердце.

— Тогда мне понадобятся попутчики, — сказал мальчик.

— Я с тобой, — тут же вызвалась Крэк.

— И я, — раздался голос справа.

Они обернулись. С края небесного поля дул лёгкий ветер, но вдруг он закрутился в воронку, принял очертания худенького мальчишки с всклокоченными волосами и очень весёлыми глазами.

— Я — Ветер. Меня зовут Вьюн, — представился мальчишка. — Вообще я должен дуть с запада на восток, но мне скучно. А вы будете делать что-то интересное. Возьмите меня. Я умею открывать любые двери и выть в печных трубах.

— А ты не обманешь? — строго спросила Крэк.

— Обману, — честно признался Вьюн. — Хотя бы разок. Для интереса. Но потом помогу. Честное ветряное слово.

Тимо засмеялся. Впервые за долгое время. И смех его рассыпался мелкими серебряными колокольчиками по всему небу.

— Пошли, — сказал он. — У нас мало времени.

Глава третья. В гостях у ледяной девочки

Первое желание, которое им предстояло найти, — желание о дружбе.

— Оно спрятано там, где холоднее всего, — объяснил Вьюн, паря вверх ногами. — Потому что дружба появляется только тогда, когда кто-то первый протягивает руку. А самые недружелюбные места — это Ледяной шёпот. Пещера, где эхо всё перевирает нарочно.

Ледяной шёпот оказался именно таким, как звучало название. Стены его были из прозрачного синего льда, и если прижаться ухом, можно было услышать, как лёд шепчет: «Уйди… тут холодно… тебя никто не любит…» И голос у льда был злой-презлой, но очень похожий на голос самой себя, когда ты боишься.

Тимо шёл впереди, сжимая свирель. Крэк грелась у него за пазухой. Вьюн летел сзади, но периодически нырял в стены и выныривал сосулькой.

В самом центре пещеры сидела на ледяном троне девочка. Она была вся из инея — волосы сосульками, платье из снежной крошки, глаза — два голубых льдинки. И плакала. Но слёзы у неё замерзали, не долетая до пола, и превращались в маленькие стеклянные шарики.

— Привет, — сказал Тимо. — Я… я Тимо.

— Иди прочь, — ответила девочка. Голос у неё звенел, как разбитое стекло. — Я Ида. Я всех замораживаю. Я злая. Так все говорят.

— А ты сама веришь, что злая? — спросил Тимо, садясь рядом с ней на лёд. От холода у него сразу заболели коленки, но он не показал.

Ида замолчала. Потом прошептала: — Когда я была маленькой… ну, ещё меньше, чем сейчас, у меня был брат. Он вечно трогал мои куклы. Однажды я разозлилась и пожелала на звезду: «Хочу, чтобы у меня не было брата». И звезда… упала. А брат… он просто исчез. Родители сказали, что он уехал. Но я знаю. Это я его пожелала.

— И ты с тех пор сидишь здесь и мёрзнешь? — удивилась Крэк, высовываясь.

— Я сама себя заморозила, — кивнула Ида. — Чтобы не желать больше ничего плохого.

Тимо взял её ледяную руку. Пальцы примёрзли, но он не отдёрнул. — А если… если ты пожелаешь что-то хорошее? Не наоборот, а… вперёд?

— Нельзя, — Ида покачала головой. — Моё сердце замёрзло. Оно не умеет желать.

— Тогда я пожелаю за тебя, — сказал Тимо. Он поднёс треснутую свирель к губам и… не заиграл, нет. Он просто выдохнул в неё своё дыхание. И свирель вдруг издала звук — нежный, как первое «прости» после большой ссоры.

Из конца свирели вылетел маленький золотой шарик и опустился на грудь Иды. Лёд вокруг её сердца треснул.

— Я… я чувствую, — прошептала девочка. — Там, внутри… тепло!

— Это звук желания о дружбе, — сказал Вьюн. — Только что родился. Тимо, ты его загадал, когда сказал «я пожелаю за тебя». Это и есть дружба — брать чужую боль на себя.

Ида встала. От её платья посыпались осколки. Она была уже не ледяная, а почти живая — с розовыми щеками и мокрыми глазами.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Может быть, я найду своего брата. И попрошу у него прощения.

— Это будет второе желание, — кивнул Тимо. — Про прощение. Но сначала… сначала мы должны найти третье, самое трудное.

Глава четвёртая. Мост из забытых снов

Дальше путь лежал через Мост, которого не было на картах. Вьюн знал, как его найти: надо было закрыть глаза, трижды чихнуть (потому что сны боятся чихания) и сделать шаг вперёд.

Они сделали. И оказались на перекинутой через бездну хрупкой арке из… чего бы вы думали? Из снов. Каждая дощечка моста была чьим-то сном, который забыли сразу после пробуждения. Там был сон про летающую корову, сон про зуб, который вырос на ладони, сон про бесконечную лестницу в никуда. Дощечки скрипели, вздыхали и иногда начинали плакать.

— Не наступайте на голубые, — предупредил Вьюн. — Это грустные сны. Они проваливаются.

Ида шла первой, потому что у неё были острые ледяные туфельки, которые не скользили. Тимо — вторым, он нёс свирель на вытянутых руках. Крэк ехала верхом на Вьюне, потому что ветру всё равно, куда наступать.

На середине моста они увидели его. Старую ворону. Ворона сидела на перилах и держала в клюве мешочек из бархата.

— Здравствуйте, — сказал Тимо. — Вы не подскажете, где искать желание о прощении?

Ворона взглянула на него одним глазом (второй был закрыт, наверное, спал) и выронила мешочек. Тот упал к ногам Тимо.

— Там, — каркнула ворона. — В мешочке — мамины слёзы. Точнее, одна слеза. Которую мама пролила, когда её сын исчез. Исчез по желанию злой девочки.

Ида вздрогнула.

— Это… мой брат? — прошептала она.

— Не знаю, — ворона склонила голову. — Но слеза помнит имя. Открой мешочек.

Тимо развязал тесёмку. Внутри лежала одна-единственная капля, застывшая янтарём. И внутри этой капли, как в круглом аквариуме, плавала крошечная фигурка мальчика лет пяти.

— Мартин! — закричала Ида. — Это Мартин! Мой брат!

Она бросилась к мешочку, но Вьюн перехватил её.

— Стой. Если ты сейчас схватишь его руками, слеза лопнет. Его можно освободить только одним способом — настоящим желанием о прощении. Не «прости меня», а «я тебя люблю таким, какой ты есть, даже если ты трогаешь мои куклы».

Ида закрыла глаза. Она дышала часто-часто. Потом открыла и сказала негромко, но твёрдо:

— Мартин, я люблю тебя. Даже когда ты берёшь моих кукол. Особенно когда ты берёшь моих кукол. Потому что тогда мы играем вместе, а я этого раньше не замечала.

Мешочек вспыхнул. Слеза-янтарь лопнула, и из неё выкатился настоящий живой мальчик — тёплый, в синей пижаме, с забавной чёлкой.

— Ида! — закричал он. — А я тебя искал! Я провалился в сон, а ты плакала?

— Я больше не плачу, — Ида обняла брата так крепко, что он пискнул. — Теперь я буду только желать хорошее.

— У нас получилось, — выдохнул Тимо. — Второе желание.

Свирель в его руках засветилась ярче. Трещина стала чуть меньше.

— Осталось последнее, — сказала Крэк. — Самое страшное. Желание отдать последнее.

Глава пятая. Снегопад, который падает вверх

Они вернулись на небо, когда уже почти рассвело. Громм сидел на том же месте, но теперь он был ещё старше: его борода побелела совсем, и глаза погасли.

— Осталась одна ночь, — прошептал он. — Если до восхода не родится третье желание, свирель рассыплется. И звёзды угаснут навсегда.

— Но где его взять? — растерялся Тимо. — Я не знаю, что значит «отдать последнее». У меня ничего нет. Нет ни замка, ни сокровищ, ни даже собаки.

— Есть, — мягко сказала Ида. — У тебя есть твоя свирель. И голос. И… ты сам.

Тимо посмотрел на свирель. Она стала тёплой, как живая. Внутри что-то билось — три звука уже были почти собраны. Не хватало последнего аккорда.

— Если я отдам свирель, звёзды оживут, — понял он. — Но я останусь здесь навсегда, да? Без свирели я не смогу вернуться домой?

Громм кивнул.

— Это и есть «последнее». Не вещь. А своё возвращение.

Тимо закрыл глаза. Представил дедушку, который точит старые часы на кухне. Представил чердак с дырявым тазом. Представил деревню Кривое Колено, где его считают странным.

— Я… я люблю дом, — прошептал он. — Но если звёзды погаснут, дома не будет. Потому что дом — это когда веришь. А вера — это когда звёзды падают.

Он поднёс свирель к губам в последний раз — не чтобы играть, а чтобы поцеловать. И вдруг… заиграл.

Сам собой. Свирель треснула окончательно, рассыпалась на тысячу осколков, но из них вылетела музыка — такая чистая, что даже Тьмосборщик заплакал (если у него вообще были глаза). И эта музыка была не мелодией. Это было желание.

Желание Тимо: «Пусть тот, кто прочтёт эту сказку, никогда не перестанет верить в чудо. Даже если никто вокруг не верит. Даже если холодно. Даже если страшно. Пусть у него в кармане всегда найдётся один камешек с дырочкой — для ветра, чтобы тот напомнил: ты не один».

И в этот момент всё небо взорвалось снегом. Не обычным — звёздным. Снежинки падали снизу вверх и на лету превращались в маленькие сияющие звёздочки. Каждая находила своё место. Каждая начинала гореть.

— Последний снегопад, — выдохнул Громм. — Он бывает раз в тысячу лет. Когда кто-то загадывает желание не для себя.

Тимо почувствовал, что его ноги отрываются от небесного поля. Он падает вниз — сквозь облака, сквозь чердачную крышу, сквозь дыру за буфетом. И приземляется на старый матрас, набитый сеном.

На чердаке.

В своём доме.

Рядом — дедушка. Сонный, в ночном колпаке, с фонариком.

— Тимо? — зевает дедушка. — Ты чего не спишь? И почему у тебя волосы… светятся?

Тимо смотрит на руки. Они горят мягким золотистым светом.

— Дедушка, — говорит он. И замечает, что заикание исчезло. Совсем. — Я был на небе. Я видел звёзды. И я… я привёл их домой, — закончил Тимо и улыбнулся так широко, будто внутри у него зажгли сотню маленьких свечек.

Дедушка Элиас протёр глаза, потом протёр их еще раз. Потом снял ночной колпак, почесал лысину и снова надел колпак задом наперёд — так он делал всегда, когда сильно удивлялся.

— Внучок, — осторожно сказал он, — ты, конечно, можешь ходить во сне. Но чтобы светиться при этом... Это, знаешь ли, даже для Кривого Колена слишком необычно.

— Я не сплю, дедушка. — Тимо поднял руки кверху, и золотистый свет полился с его ладоней на чердачные балки. Там, где свет касался старого дерева, проступали крошечные светящиеся бутоны — они распускались за секунду и тут же осыпались звёздной пыльцой. — Смотри.

Дедушка протянул дрожащую руку и поймал одну пылинку. Она тихонько звякнула о его серебряное кольцо и растаяла.

— Звёздное железо, — прошептал часовщик. — Я думал, это только в сказках бывает. Моя бабушка рассказывала, что если звёздная пыль попадёт на часовую пружину, те часы будут показывать не время, а... а то, что чувствует человек.

— А ты можешь проверить? — спросил Тимо.

Они спустились в мастерскую. Это была самая уютная комната на свете: пахло деревом, маслом, старыми книгами и немного — дедушкиными носками, которые всегда сохли на батарее. На стенах висели сотни часов. Одни спешили, другие отставали, третьи и вовсе показывали восемь часов вечера, хотя за окном уже занимался рассвет.

Дедушка Элиас взял с верстака самые маленькие часики — серебряный медальон на цепочке, внутри которого тикала крошечная пружинка толщиной с волосок.

— Эти часы никто не покупал, — сказал он задумчиво. — Я сделал их для твоей мамы, когда она еще бегала с косичками. Она говорила, что чувствует время сердцем.

Тимо осторожно стряхнул с пальца одну-единственную золотую искорку прямо на открытый механизм.

И часы... запели.

Сначала тоненько, как комарик, потом все громче и громче. И внутри медальона возник крошечный голографический рисунок: маленькая девочка с рыжими косичками бежит по лугу, а за ней — огромный лохматый пес. Потом картинка сменилась: та же девочка, но уже взрослая, держит на руках младенца.

— Мама? — выдохнул Тимо. — Это мама?

— Это ее счастье, — дрогнувшим голосом сказал дедушка. — Часы показывают не время, а самые тёплые ее воспоминания. Ты видишь день, когда она впервые взяла тебя на руки.

Тимо прижал медальон к груди. Он никогда не знал маму — она умерла, когда ему исполнилось всего два года, и от нее осталась только старая фотография, где она почему-то всегда смеётся в сторону. А здесь, в часах, она улыбалась прямо ему. И у нее были такие же рыжие вихры, как у Тимо.

— Значит, звезды правда умеют делать чудеса, — прошептал мальчик.

— Значит, ты их заслужил, — поправил дедушка.

В этот момент за окном раздался странный звук — будто кто-то огромный и мягкий чихнул. Тимо подбежал к окну и распахнул ставни.

По деревне Кривое Колено шли овцы. Но не простые — те самые, звёздные. Они брели по главной улице, тихо позвякивая, и от их шерсти исходило мягкое голубоватое свечение. Соседка тетя Хельга, которая вышла утром доить корову, так и застыла с подойником в руках.

— Эт-то что за звери? — заикаясь (но совсем как вчерашний Тимо) спросила она.

— Это мои друзья, — крикнул Тимо из окна. — Они пришли... они пришли сказать спасибо.

И правда: овцы выстроились в ровную шеренгу перед домом часовщика. Та, что шла впереди — та самая с биркой «Сгорело. Вернуть нельзя», — вдруг подняла голову и превратилась в девочку.

Это была Ида. Но не ледяная, а самая настоящая: в синем платье, заплатанном на коленке, с веснушками на носу и с братом Мартином за руку.

— Тимо! — закричала она. — Ты вернулся! А мы... мы тоже захотели вниз. Громм сказал, что звездам иногда полезно гулять по земле, чтобы вспомнить, ради кого они горят.

— А где же Громм? — спросил Тимо, выбегая на крыльцо босиком.

— Он остался на небе. Он теперь не один — Крэк согласилась помогать пасти стадо. Она сказала, что трещинам на Луне надоело просто висеть и хочется пользы.

Из-за спины Иды вылетел Вьюн — он принял форму маленького мальчишки в кепке набекрень и тут же начал кружить вокруг тёти Хельги, отчего ее юбка вздулась пузырём.

— Простите, сударыня! — захохотал ветер. — Я обещал Тимо, что обману хотя бы разок. Вот я и обманул — сказал, что умею открывать только двери, а на самом деле умею еще и чулки сдувать!

Тетя Хельга сначала хотела рассердиться, но потом увидела, как светятся овцы, как смеётся Ида, как Тимо стоит на крыльце и сам светится изнутри — и вдруг заплакала.

— Господи, — сказала она, вытирая слезы кончиком платка. — А я ведь и забыла, как это выглядит — настоящее чудо. Думала, только в книжках бывает. А оно — вот. На моем огороде стоит.

И она протянула Иде самое спелое яблоко из своего сада.

Глава шестая. Прощание, которое не горькое

Три дня звёздные овцы гуляли по Кривому Колену. Они заходили в каждый дом, в каждый сарай, в каждую кузницу. И там, где они проходили, вдруг случались маленькие чудеса:

У кузнеца Филиппа, который десять лет не мог распрямить спину, вдруг перестало болеть в пояснице. Он попробовал поднять молот — и поднял! А потом выковал звёздную подкову, хотя никогда раньше не ковал ничего красивее гвоздя.

У пекаря Марты, у которой не всходило тесто, вдруг поднялись такие плюшки, что они вылезли из печи и запрыгали по кухне. Марта сказала, что это к деньгам. Но на самом деле это было к радости.

А у маленького Фриды, которая год не говорила ни слова с тех пор, как у нее умер котёнок, вдруг вырвалось: «Мама, смотри, звёздочка!» — и она показала пальцем на овцу, которая заглянула к ним в детскую.

— Ты заговорила! — закричала мама. — Ты заговорила!

— А чего молчать? — удивилась Фрида. — Мне просто не о чем было говорить. А теперь есть.

На четвёртый день к дому часовщика пришли все жители деревни. Даже старый рыбак Эйнар, который никого не навещал уже двадцать лет, приковылял с палкой и принёс ведро карасей.

— Тимо, — сказал староста деревни, толстый дядя Урс, который стеснялся своей лысины и поэтому всегда носил шапку даже летом. — Мы тут посовещались. Раньше мы думали, что ты странный. А ты, оказывается... волшебник, что ли?

— Я не волшебник, — Тимо покраснел. — Я просто... просто иногда замечаю то, чего другие не замечают. Тишину. Свет в воде. Грусть у муравьёв.

— Это и есть волшебство, — сказал дедушка Элиас, выходя на крыльцо с подносом, на котором дымились горячие булочки с корицей. — Волшебство — это умение видеть сердцем. А Тимо умеет. И вы, я надеюсь, теперь тоже научитесь.

В этот вечер устроили большой праздник. Играла гармошка, дети танцевали со звёздными овцами (которые оказались очень вежливыми и ни разу ни на кого не наступили), а Тимо сидел на заборе и смотрел на небо.

Там, высоко-высоко, горели свежие звезды — яркие, будто их только что зажгли спичкой. И среди них он заметил одну, которая мигала чаще других и была немного зеленоватой, как весенняя трава.

— Крэк, — догадался он. — Это ты устроилась на новом месте?

Зелёная звезда мигнула три раза подряд — что на звёздном языке означало «А то!».

— Смотри-ка, — раздался голос рядом.

Тимо обернулся. Ида сидела на соседнем столбе забора, болтая ногами в сандалиях. Брат Мартин спал у нее на коленях, свернувшись калачиком.

— Ты знаешь, — сказала Ида, — я когда вернулась домой... мама с папой меня не ругали. Вообще. Они сказали, что все дети иногда говорят злые слова. Но Мартина они все эти годы искали. Оказалось, он не просто исчез — он провалился в твой чердачный таз? Забавно, да?

— Всё в этом мире связано, — ответил Тимо. — Мой дедушка говорит, что даже самый маленький камешек с дырочкой знает, куда дует ветер.

— А что теперь будет с тобой? — спросила Ида. — Ты останешься здесь или... или полетишь на небо?

Тимо задумался. Он поднял с земли плоский камушек, подышал на него и положил в карман.

— Я останусь, — сказал он. — Потому что здесь мой дом. И здесь есть кому нужны мои желания. А звезды... звезды теперь умеют падать сами. Ведь люди снова научились загадывать.

Он достал из-за пазухи треснутую свирель — ту самую, что рассыпалась в небе. Но теперь она была целой! Склеенной серебряными нитями, с маленьким выросшим на боку зелёным листочком.

— Громм прислал ее обратно, — улыбнулся Тимо. — Сказал: «На земле тоже нужны пастухи. Не только для звёзд. Для надежды».

И он заиграл на свирели. Негромко, очень негромко — так, что услышали только те, кто стоял рядом. Но от этой мелодии у всех присутствующих вдруг защипало в носу — не от грусти, а от странного, щемящего счастья, которое бывает только тогда, когда ты наконец-то говоришь кому-то «спасибо» за то, что он есть.

Глава седьмая и последняя. Тот самый снегопад

Зимой, когда деревню завалило снегом по самые крыши, случилось еще одно чудо.

Однажды утром Тимо проснулся от того, что в комнате было светло, хотя за окном стояла еще глубокая ночь. Он выглянул на улицу и ахнул.

Снег шёл... снизу вверх.

Миллионы снежинок поднимались от земли к небу, кружась в обратном танце. Они сверкали, переливались, и в каждой снежинке было маленькое отражение — чьё-то лицо.

Тимо увидел тётю Хельгу — моложавую и смеющуюся, какой она была в молодости. Увидел дедушку — мальчишкой, бегущим босиком по росе. Увидел маму — она помахала ему рукой и послала воздушный поцелуй.

— Это последний снегопад, — сказал из-за спины знакомый голос.

Тимо обернулся. На подоконнике сидел Громм — только теперь он был не старым, а... молодым? С русыми волосами и ясными глазами.

— Ты помолодел! — удивился Тимо.

— Звезды меня подлечили, — усмехнулся пастух. — Когда верят в тебя, даже старость отступает. Я пришел попрощаться. Но ненадолго. Теперь, когда дети снова загадывают желания, звёздная отара будет приходить на землю каждую зиму. В тот самый день, когда падает снег, который летит вверх.

— А это когда?

Громм хитро прищурился.

— А это когда кто-то очень захочет чуда. И не побоится в него поверить. В любую минуту, Тимо. Даже сейчас.

Он щёлкнул пальцами, и из свирели Тимо вылетела одна-единственная нота — такая высокая, что ее услышали все дети в деревне. И проснулись. И выбежали на улицу босиком. И закружились в обратном снегопаде, ловя ртами звездные хлопья.

И никто не заболел. Никто не замёрз. Потому что это был не обычный снег. Это была вера — твёрдая, как лёд, и тёплая, как печка.

Дедушка Элиас дожил до ста трех лет. И все это время в его мастерской висели часы, которые показывали не время, а счастье. Каждый, кто приходил к нему чинить будильник или настенные ходики, обязательно задерживался у этих часов. И уходил с лёгким сердцем, даже если забыл дома кошелёк.

Ида выросла и стала первой женщиной-картографом в королевстве. Она рисовала карты неба. На них были отмечены не только созвездия, но и места, где живут забытые желания. «Это для тех, кто ищет, — говорила она. — Все мы что-то ищем. Даже звезды».

Мартин стал стеклодувом. Он выдувал такие тонкие шары, что внутри них можно было хранить светлячков. Правда, однажды он случайно выдул шар, внутри которого поселилась маленькая зелёная звезда. Шар не разбивался уже пятьдесят лет.

Вьюн, как и обещал, обманул Тимо еще много раз. Но каждый раз этот обман оказывался добрым: то он спрячет ключи от сарая, а найдутся они в кармане зимней куртки; то перепутает почту, и вместо счета придёт открытка от старого друга. Люди в Кривом Колене привыкли и даже полюбили ветер-озорник.

А Тимо стал тем, кем хотел — писателем. Только он писал не пером и чернилами, а звёздной пылью на снегу. И каждую свою историю он начинал одинаково:

— Закрой глаза. Положи руку на сердце. Чувствуешь, как там что-то теплится? Это твоя личная звезда. Она никогда не гаснет. Просто иногда ей нужно немного твоего внимания.

И дети закрывали глаза. И клали руки на сердце. И верили. А что еще нужно для чуда? Только вера. Только она.

КОНЕЦ

Сказку написал звёздный пастух Тимо — с помощью дедушкиных часов, одной упрямой трещины на Луне и вечного ветра, который обманывает только по любви.

Если ты, читатель, вдруг увидишь снег, летящий снизу вверх — знай: это я. Я просто решил напомнить, что чудеса не кончились. Они просто ждут своего часа. И своего — Тимо.