Звери большого города

Глава 1 Звери большого города. Ворон

Жил-был в Москве ворон. Не просто ворон, а натуральный оппортунист с высшим образованием, полученным на помойке. Он наблюдал за прохожими с таким видом будто писал про них докторскую диссертацию, а заодно подбирал за ними еду — исключительно в целях научного эксперимента. Иногда он воровал блестящие вещицы. Не потому что был сорокой - он их, между прочим, презирал - а потому что был эстетом. Всё добытое он прятал на чердаке старого жилого дома — в своей «резиденции», где укрывался от дождя, холода и, что греха таить, от налоговой.Люди считали его глупой птицей. Ну, сами подумайте: кто ещё будет часами сидеть на проводе и гипнотизировать прохожих? А он в это время анализировал поведение Homo sapiens. Недаром говорят: природа наделила одних птиц ярким оперением, других — голосом, а ворона — способностью отличать Gucci от подделки с Савеловского.

Возможно, наш герой был даже гениален, но проверить это было некому — на Менделеева он не походил, а в кружок юных натуралистов не записывался. Он просто жил в своё удовольствие. Когда становилось скучно, он подбирал камушки и сбрасывал их на прохожих. Это было его любимое развлечение, этакий бесплатный тир. А когда надоедало — гадил на лобовые стёкла припаркованных автомобилей. В этом он находил своё воронье счастье. Но счастье было каким-то… одноразовым. Как картошка фри из Макдоналдса: вроде вкусно, а через пять минут уже хочется ещё.

На своих собратьев он смотрел свысока, считая их инфузориями в перьях. Ну как можно серьёзно относиться к существу, которое не видит разницы между фольгой от «Алёнки» и кольцом с бриллиантом? Он же давно понял: люди сами выбрасывают фольгу, а драгоценности носят как приклеенные. Вывод был прост, как лопата: фольга — мусор, бриллианты — ресурс.

И вот однажды сосед с соседнего чердака начал хвастаться своим богатством. Среди его убожества - рваные носки, огрызки и прочая мишура - сияло женское колье с сапфирами. Откуда у этого кретина такое? Неизвестно. Но факт остаётся фактом: у него было колье, а у нашего героя — нет. Это было недопустимо.

Самое простое — украсть. Но это же западло. Своих нельзя трогать: «ворон ворону глаз не выклюет». Нужен был другой план. И он, как всегда, нашёлся.

Прошлой зимой наш ворон разорил ёлку. Не то чтобы он был вандалом, просто шарики были красивыми. Он снял их все до одного, потому что считал себя коллекционером современного искусства. И вот один такой шарик он и предложил соседу в обмен на колье. Сосед, надо отдать ему должное, долго не думал — схватил шарик и улетел, счастливый, как ребёнок, получивший в подарок щенка.

Наш ворон сидел на ветке и переваривал сделку. А ведь это же бизнес! Самая настоящая стартап-идея. У него шариков — вагон, у воронов — желаний. Почему бы не открыть бартерный пункт?

Слух разлетелся быстро. На чердак потянулись клиенты. Первой прилетела облезлая ворона из сталинской высотки на Красной Пресне. Эта «бизнес-леди» принесла военный орден с бриллиантами. Камни сверкали, но просто так соглашаться было нельзя — торговля должна быть честной и мучительной. Переговоры чуть не переросли в драку: и это при том, что драться, в общем-то, было некому — все приличные вороны уже разлетелись. В итоге старуха улетела с треснутым шариком, который давно мозолил глаза. Взаимовыгодный обмен!

Дело пошло. Вороны прилетали по десять-пятнадцать штук в день. Чердак превратился в филиал ювелирного магазина. Кольца, серьги, запонки, золотые часы, портсигар с дарственной надписью — где они только это доставали?! Но чем больше становилось сокровищ, тем тревожнее становилось на душе у ворона. Он смотрел на кучу золота и понимал: это не счастье, это просто склад неликвидных активов. Счастье — оно, наверное, в чём-то другом. Но в чём?

Приближался Новый год. Ворон сидел на теплом чердаке, смотрел на драгоценности и чувствовал себя миллиардером, у которого всё есть, но почему-то грустно. И вот однажды, пролетая мимо жилой многоэтажки, он увидел девочку. Она наряжала ёлку. Но не магазинными игрушками, а самодельными: бумажными фонариками, шишками, покрашенными серебрянкой, тряпичными зверятами. А потом сняла со своего пальца серебристое колечко и повесила на ветку.

Ворона осенило. Он вспомнил, как плакал мальчик, чью ёлку он разорил в прошлом году. Как бабушка его утешала, а дед грозил вору палкой. И ворон понял: вот она — настоящая ценность. Не блеск, а радость. Надо вернуть долг.

Он нашёл тот самый деревянный дом. Ёлка стояла вся в мишуре и серпантине, но без души. И тогда ворон начал свой великий рейс. Всю ночь он таскал на ёлку кольца, серьги, браслеты, кулоны и часы. Закреплял их на колючих лапах, как умел — неуклюже, но с любовью. Под утро, обессиленный, он рухнул под ёлку прямо на золотой портсигар и уснул.

Утром мальчик выбежал во двор и замер. Его ёлка сверкала так, будто её наряжал сам Дед Мороз с Уолл-стрит. А под ёлкой, на снегу, лежал тот самый ворон. Мальчик посмотрел на деда, который вышел на крыльцо:

— Дедуля! Ты только посмотри, кто нарядил нашу ёлку! — Вижу… Тот самый воришка. — Не смей так говорить! Он хороший! Он не умер, да?!

Дед подошёл к ворону, аккуратно взял его на руки: — Живой, шельмец. Ну-ка, давай его в дом, отогревать будем.

Вскоре ворон сидел на полу возле батареи, рядом стояла тарелка. Туда подкладывали то курицу, то колбасу, то яблоки. Ворон улыбался. Ему никуда не хотелось улетать. Он смотрел на мальчика, который гладил его по голове, и думал: «Интересно, а счастье бывает… с перьями?»

А потом он зевнул, прикрыл глаза и понял, что настоящее воронье счастье пахнет не бриллиантами. Оно пахнет курицей, колбасой и яблоками. И, кажется, домом.

Глава 2 Звери большого города. Пёс

Жил-был в Москве пёс. Обычный дворовый пёс по кличке Бакс. Он жил возле старой пятиэтажки, спал под крыльцом и питался тем, что люди выбрасывали. Но Бакс не был обычным псом. Он был философом. Пока другие собаки гоняли голубей и выпрашивали колбасу у прохожих, Бакс лежал в тени и размышлял. О чём? Обо всём. О жизни. О людях. О том, почему кошки такие наглые. И о том, почему он, такой умный и красивый, до сих пор живёт бездомным.

— Вот скажи, Шарик, — обращался он к соседскому псу - доверчивому молодому дурачку — почему люди гладят пуделей, а на меня даже не смотрят? Я чем хуже?

— Может, ты просто не такой пушистый? — наивно предполагал Шарик.

— Я не пушистый?! — возмущался Бакс. — Да я самый пушистый пёс в этом районе! Просто я не навязываюсь. Я себя уважаю!

Бакс действительно себя уважал. Он считал, что он — потомок древних волков, благородный воин, а не какая-нибудь болонка, которая трясёт своим помпоном ради куска сыра. Он, Бакс, никогда не будет унижаться. Никогда. Ни за что.

И вот однажды, в один из самых обычных дней, произошло событие, которое перевернуло его жизнь.

Бакс обходил свои владения. Он шёл вдоль длинного ряда гаражей, внимательно нюхая углы и столбики. Всё было в порядке: метки свежие, чужих запахов нет. Вдруг он остановился, как вкопанный. Из-за угла на него смотрел пёс. Огромный, чёрный, с горящими глазами. Он стоял неподвижно, будто ждал Бакса. Бакс оскалился:

— Эй! Ты кто такой? Это моя территория!

Чужак посмотрел на него с вызовом, но не ответил. Бакс сделал шаг вперёд. Чужак — тоже. Бакс шагнул вправо. Чужак — тоже. Бакс оскалился сильнее:

— Ты чего, глухой? Я сказал — вали отсюда!

Чужак приоткрыл пасть. Бакс с ужасом заметил, что у чужака… зубы точно такие же, как у него. И даже кончик уха такой же оборванный, как у Бакса. И взгляд — наглый, самоуверенный, будто он тут хозяин.

— Ах ты, наглец! — зарычал Бакс. — Сейчас я тебе покажу, кто тут главный!

Он кинулся на чужака. И врезался носом во что-то твёрдое и гладкое. Лоб заныл, лапы скользнули. Бакс отскочил, потряс головой:

— Чего?! Как он это сделал?

Чужак стоял на месте, ничуть не пострадавший. И, кажется, ухмылялся. Бакс не был трусом. Он был воином. И воин не отступает перед врагом. Он решил атаковать повторно. Разбежался, прыгнул и снова врезался в невидимую стену. Нос болел просто невыносимо.

— Это что, волшебство?! — заорал он.

Чужак, казалось, повторял каждое его движение. Бакс наклонялся — чужак наклонялся. Бакс подпрыгивал — чужак подпрыгивал. Бакс сел и почесал ухо — чужак сделал то же самое. Бакс понял: перед ним не просто пёс, а демон из преисподней, который принимает его облик.

— Так, — сказал Бакс сам себе, — спокойно. Надо думать, как настоящему воину. Если я не могу победить его силой, я победить его умом.

Он начал пятиться задом, надеясь обойти врага сбоку, но чужак тоже попятился.

Бакс застыл на месте, боясь дышать. Минута. Две. Чужак тоже не дышал.

— Это засада... — прошептал Бакс. — Он наблюдает за мной. Ждёт, когда я ослабею.

Он лёг на землю, прикрыл лапами нос и решил переждать. Но это же скучно! Лежать и ничего не делать! Бакс пролежал так около часа, а потом аккуратно приоткрыл один глаз. Чужак лежал в той же позе, пристально глядя на Бакса.

— Ты вообще моргаешь?! — заорал Бакс. — Или ты не живой?!

Чужак, конечно, не ответил. Бакс снова сорвался в атаку. И снова полетел носом в гладкую поверхность. Бакс выдохся. Он сидел в трёх метрах от невидимой стены и тяжело дышал, размышляя. Враг неуязвим! Он повторяет каждое движение! Он не боится! И, главное, он совершенно не пахнет. Вообще никак. Ни собачьим духом, ни человеческим. Будто его нет.

— Призрак... — прошептал Бакс. — Настоящий призрак. Я слышал о таких. Они живут в старых домах и гаражах. Скорее всего, он просто не хочет причинять мне вреда, а хочет выжить меня с территории непонятной магией.

Он решил отступить, чтобы перегруппироваться. Отошёл на пару метров, сел и стал наблюдать. Чужак, естественно, не двинулся с места.

— Ладно... — пробормотал Бакс. — Я вернусь. И приведу подкрепление.

Бакс созвал совет. Собрались все окрестные псы: Шарик, дворняга Жучка, боксёр Барбос и даже какой-то подозрительный пудель по имени Артур, который жил на третьем этаже и выходил гулять в жилетке.

— Братья! — торжественно начал Бакс. — У нас появился серьёзный враг.

— Кто?! — встревожился Шарик.

— Не знаю. Он похож на меня. Как две капли воды. Но он неуязвим!

— Как это — похож на тебя? — не поняла Жучка.

— А вот так! Стоит, смотрит. Я на него — он на меня! Я рычу — он рычит! Я бегу — он бежит! Но когда я прыгаю на него, я ударяюсь о невидимую стену!

Псы переглянулись.

— Может, это твоё отражение? — опасливо предположил Артур, поправляя жилетку.

— Какое ещё отражение?! — не понял Бакс.

— Ну... — пудель замялся. — Это когда ты смотришь в зеркало. Там появляется твой двойник. Глупый пёс вроде тебя просто видит в нём врага. Умный понимает, что это он сам.

Бакс обиделся:

— Ты меня глупым считаешь, что ли? Это что, я, по-твоему, сам с собой воевал?! Нет, это враг, и враг хитрый!

Артур вздохнул и решил уйти, но Бакс остановил его:

— Ладно, допустим, это отражение. Как тогда объяснить, что я не вижу себя в нём? Я такой симпатичный, а там — просто какой-то наглый пёс!

Жучка прыснула в лапу.

— Бакс, это же ты и есть. Просто ты всегда выглядишь наглым.

— Это не я! — топнул лапой Бакс. — Я не наглый! Я уверенный в себе!

Бакс шёл обратно к гаражам, обиженный и растерянный. Псы, конечно, решили, что он сошёл с ума. Но он-то знал: враг существует! Он просто не такой, какой все думают.

Внезапно на забор перед ним опустился ворон. Большой, важный, с блестящим чёрным пером. В клюве у него покачивалось что-то золотое.

— Кру-кру, — каркнул ворон. — Что, пёс, воюешь сам с собой?

Бакс вздрогнул.

— С чего ты взял, что я воюю с самим собой? Ты что-то знаешь?

Ворон усмехнулся (насколько может усмехаться птица):

— Я, брат, знаю много чего. Я сам в своё время любил блестящее, думал, что в нём счастье. Пока не понял, что счастье не в этом. А ты вот воюешь с тем, кого не существует. Смешной ты, пёс.

— Ничего я не воюю! — соврал Бакс. — Просто тут враг появился!

— Враг, — передразнил ворон. — Ты посмотри на него внимательно. Может, это не враг, а ты сам?

Бакс хотел ответить, но ворон уже взлетел, сверкнув в лучах солнца:

— Загляни тому псу в глаза. Может, увидишь там себя настоящего!

Бакс остался стоять. А ворон полетел куда-то в сторону старого дома, где на ёлке сверкали его драгоценности.

Бакс вернулся к гаражам. Чужак, конечно, стоял на том же месте. Смотрел на него своими наглыми глазами. Бакс подошёл ближе. Осторожно, стараясь не дышать. Подошёл вплотную.

— Послушай, — сказал он. — Я не знаю, кто ты. Ворон говорит, что это я. Но я-то знаю, что это не я. Я не наглый. Я просто уверенный в себе.

Чужак смотрел на него. Бакс наклонил голову влево — чужак тоже. Бакс наклонил вправо — чужак повторил.

— И зачем ты передразниваешь меня? — обиделся Бакс. — Я вот к тебе со всей душой, а ты...

Он замолчал. И вдруг понял. Он подошёл ещё ближе, почти вплотную к невидимой стене. Протянул лапу. Коснулся.

Лапа встретила гладкую холодную поверхность. Бакс провёл по ней. И вдруг — совсем неожиданно для себя — негромко сказал:

— А ведь ты красивый, пёс. И гордый. Наверное, ты много пережил, да? Наверное, тебя тоже никто не понимает?

Он замолчал, разглядывая собственные отражённые глаза. И в них он вдруг увидел не врага, не демона, не призрака. Он увидел себя. Такого, какой он есть.

— Прости меня, — тихо сказал Бакс. — Я так долго на тебя бросался. А ты просто... ты просто стоял и ждал, когда я пойму.

Он вильнул хвостом. Отражение вильнуло тоже. Бакс улыбнулся - насколько это возможно пёсьей мордой. Отражение улыбнулось в ответ.

— Ну, Пёс, давай дружить, — сказал Бакс. — Ты — это я, а я — это ты. Похоже, мы сильные. И, наверное, не такие уж и глупые, просто не поняли.

С того дня Бакс перестал бросаться на чужого пса. Он подходил к своему отражению каждый день и просто разговаривал с ним, как со старым другом.

— Ну что, Пёс, как дела? — спрашивал он. — Скучаешь тут один? Я вот тоже один. Но сейчас я нашёл тебя. Значит, мы не одни.

Он научился видеть в отражении не врага, а друга. И, что самое удивительное, он стал мягче: перестал рычать на щенков, гонять кошек, презирать пуделей в жилетках.

— Понимаешь, — рассказывал он Шарику, — я понял одну важную вещь. Когда ты воюешь сам с собой, ты никогда не победишь, потому что враг — это часть тебя. А вот когда ты принимаешь себя, всё становится проще.

Шарик кивал, хотя ни черта не понимал, но он видел, что Бакс изменился. Тот больше не ходил с важным видом, не мерил территорию, не строил из себя короля. Он просто жил, радовался солнцу, бегал за мячиком и иногда даже давал себя погладить.

Однажды мимо пролетал тот самый ворон. Он увидел Бакса, который мирно спал возле подъезда, и довольно каркнул:

— Ну что, пёс, нашёл себя?

Бакс открыл один глаз и улыбнулся:

— Нашёл, брат. Спасибо.

— Не за что, — Ворон переложил в клюве золотое кольцо. — Я тоже в своё время понял, что главное сокровище — не то, что блестит, а то, что внутри.

Он взлетел, на прощание махнув крылом:

— Живи, Пёс. Ты теперь знаешь, кто ты.

Бакс закрыл глаза и снова задремал. Ему снилась огромная кость. И почему-то эта кость была совсем не золотая, а обычная, мясная. И он был счастлив.

Глава 3 Звери большого города. Лисица

Жила-была в Москве лиса. Да-да, самая настоящая лиса, которая почему-то не жила в лесу, а обитала в городском парке, прямо за стадионом «Динамо». Звали её... Впрочем, имени у неё не было. Было прозвище — Патрикеевна. Так её прозвали местные бабушки, которые каждое утро кормили её булочками и семечками.

Патрикеевна была не просто лисой. Она была гением манипуляции. Если бы она умела говорить по-человечески, она бы легко стала министром иностранных дел. Но она умела только тявкать, вилять хвостом и делать такие глаза, что любой человек немедленно вынимал из кармана всё съестное.

— Ну посмотрите на неё! — умилялись бабушки. — Какая хитрая! Какая умная! Прямо как человек!

Патрикеевна согласно кивала - она обожала, когда её хвалят - и принимала очередную булочку. Она жила в норе под корнями старого дуба. Но не думайте, что это была простая нора. Это была элитная многоуровневая резиденция. Три выхода - запасной на случай опасности, гостиная - яма с сухими листьями, кладовая, где хранились запасы. И, конечно, гардеробная — хотя что может хранить лиса в гардеробной, оставалось загадкой. Но, по слухам, у неё была целая коллекция блестящих фантиков, которые она собирала в детстве.

Днём Патрикеевна выходила «в свет» — то есть в парк. Она важно прогуливалась по дорожкам, здоровалась с собаками, которых считала немного глуповатыми, но полезными — они отгоняли чужих котов, трепалась с голубями, сплетницами ещё теми, и внимательно следила за людьми.

Людей она делила на две категории: кормящие — те, кто приносил еду, и некормящие — те, кто проходил мимо с важным видом.

Первых она обожала, вторых презирала и могла незаметно стащить у них что-нибудь блестящее. Не потому что нуждалась, а из принципа — чтобы знали, как проходить мимо такой красоты, как она. Но иногда, лёжа в своей норе и грызя очередную булочку, Патрикеевна задумывалась: а зачем ей всё это? Булочки, фантики, внимание бабушек. Она как будто что-то ищет, но не может понять, что именно. И почему-то вечером, когда парк пустел и она оставалась одна, становилось грустно.

— Счастье, — говорила она себе, — это когда у тебя много еды и все тебя любят. А у меня всё это есть. Значит, я счастлива. Правда?

Но внутри что-то не соглашалось.

Однажды в парке появилась конкурентка. Молодая, наглая, рыжая — почти как Патрикеевна, только без её изящных манер. Она пришла откуда-то с окраины и начала бесцеремонно обходить территорию, делая вид, что парк — её собственность.

Патрикеевна наблюдала за ней с ветки старого дерева - да, лисы умеют лазить по деревьям, просто не любят это афишировать - и кипела от возмущения.

— Ты посмотри на неё! — возмущалась она голубю Архипу, который сидел рядом. — Идёт, хвостом виляет. Думает, если молодая, то ей всё можно?

— А она ничего такая, — философски заметил Архип. — Симпатичная.

— Что?! — Патрикеевна чуть не свалилась с ветки. — Да она же... она же... она простушка! У неё даже маникюра нет! А я... я...

— У лис не бывает маникюра, — резонно напомнил Архип.

— Я знаю! — отрезала Патрикеевна. — Но если бы был, он был бы идеальным!

Ситуация усугубилась, когда молодую лису заметили бабушки. Они, конечно, стали ахать:

— Ой, какая хорошенькая! Наверное, это дочка нашей Патрикеевны?

Патрикеевна чуть не задохнулась от возмущения. Дочка?! Да она даже не знает, кто её родители! И вообще, она сама себе хозяйка! Но бабушки не унимались. Молодую лису назвали Алисой и начали кормить не хуже, чем Патрикеевну. А та, конечно, быстро поняла, где тепло, и теперь каждый день приходила к скамейке, виляла хвостом и получала булочки.

Патрикеевна объявила войну. Она разработала план, который, по её мнению, был гениален: надо просто перестать приходить к бабушкам. Пусть они поймут, что без неё жизнь не та. Она спрячется в норе на пару дней, а когда вернётся, все будут скучать и носить ей еду вдвое больше. План провалился. Патрикеевна не появлялась три дня, а когда вышла, обнаружила, что бабушки уже вовсю носятся с Алисой. А та, наглая, даже не постеснялась занять её любимое место под скамейкой — то самое, где была самая мягкая подстилка из листьев!

— Это моё место! — зарычала Патрикеевна, подходя к Алисе.

Алиса лениво подняла голову:

— Твоё? Тут написано «твоё»? Я не видела никакой таблички.

— Таблички нет, но это мой район! Я тут главная лиса!

— А выглядишь ты не как главная, — фыркнула Алиса. — Выглядишь как старая дева, которая не может поделиться булочкой с молодой красивой лисой.

Патрикеевна аж задохнулась. Старая дева?! Да она ещё ого-го! Она...

Она развернулась и ушла. Гордо. Но внутри у неё всё кипело. Она подошла к пруду, посмотрела на своё отражение в воде и чуть не расплакалась.

— Я не старая, — прошептала она. — Я опытная. Это не одно и то же.

Вечером, когда парк опустел, Патрикеевна сидела на ветке старого дуба и смотрела на закат. Настроение было отвратительное. Она чувствовала себя так, будто её обманули. И ради чего? Ради каких-то булочек?

— Кру-кру, — раздалось сверху.

Патрикеевна подняла голову. На ветке выше сидел ворон. В клюве у него что-то блестело — то ли кольцо, то ли серьга.

— Чего тебе? — буркнула лиса.

— Смотрю, ты совсем расклеилась, — каркнул ворон. — Я вот пролетал мимо, решил проведать. Знакомые тут у меня есть.

— Какие ещё знакомые?

— А ты слышала про пса Бакса? Он у гаражей живёт. Такой важный был, строитель империй. Потом понял, что счастье не в этом. Я ему помог.

Патрикеевна закатила глаза:

— И что? Ты теперь всем будешь помогать? Психолог пернатый?

Ворон усмехнулся:

— А почему нет? Ты, я смотрю, тоже не самая счастливая лисица. Вон вся извелась из-за какой-то молодой конкурентки. А сама не поняла, что дело не в ней.

— А в чём? — насторожилась Патрикеевна.

— А ты сама подумай. Ты чего на самом деле хочешь? Булочек? Так они у тебя были и будут. Внимания? Так тебя все любят. Или тебе надо, чтобы только тебя любили?

Патрикеевна замолчала. Ворон, кажется, попал в точку.

— Ты, главное, не воюй с ней, — сказал ворон. — Ты же лиса. Хитрость у тебя в крови. Придумай что-нибудь получше, чем рычать.

Он переложил блестящую вещицу в клюве и добавил:

— Я, кстати, в прошлом году на ёлку к мальчику все свои драгоценности повесил. Думал, что в них счастье. А оказалось — в том, чтобы кому-то было хорошо.

— Ты про то, что надо делиться? — нахмурилась лиса.

— Про то, что счастье — это не когда у тебя есть, а когда ты можешь отдать. Ладно, бывай. Мне ещё к Баксу залететь надо, проверить, как он там.

Ворон улетел. А Патрикеевна осталась сидеть на ветке и думать.

На следующее утро Патрикеевна вышла из норы с новым планом. Она больше не злилась на Алису. Она решила... подружиться с ней. Но не просто подружиться, а сделать так, чтобы Алиса сама поняла, что Патрикеевна — королева.

Она подошла к Алисе, которая грелась на солнышке, и сказала:

— Слушай, сестрица. Я тут подумала. Мы с тобой обе рыжие, обе умные. Зачем нам ссориться? Давай лучше объединим усилия.

— Какие усилия? — не поняла Алиса.

— Ну, например, стратегическое распределение зон кормления. Ты знаешь, что у западной аллеи стоит мужик с семечками, который даёт орехи? А у восточной — старушка с сырками. Если мы разделим территорию, каждая получит максимум выгоды.

Алиса задумалась. Идея казалась разумной.

— И ещё, — добавила Патрикеевна. — Я научу тебя трюку, который люди любят. Вот смотри.

Она подошла к скамейке, села на задние лапы, подняла переднюю и сделала жалобные глаза. Бабушки, которые как раз проходили мимо, немедленно растаяли:

— Ой, Патрикеевна! Какая умница! Держи булочку!

Патрикеевна взяла булочку, важно повернулась к Алисе и протянула ей половину:

— Видишь? Это работает. Но нужно делать это с достоинством. А не кидаться на еду, как собачка какая-нибудь.

Алиса посмотрела на булочку, потом на Патрикеевну. И вдруг улыбнулась:

— А ты не такая уж и старая дева. Ты прикольная.

— Я знаю, — фыркнула Патрикеевна, но втайне была польщена.

Через месяц Патрикеевна и Алиса стали настоящими подругами. Они вместе ходили к бабушкам, вместе гоняли чужих котов и вместе делили добычу. Патрикеевна научила Алису всем своим хитростям, а Алиса — Патрикеевну новым молодёжным приёмам, например, как делать мордочку «я несчастная сирота». Бабушки были в восторге. Теперь у них было две лисы. Одна умная, другая красивая. Вместе они — идеальный дуэт.

Но самое главное, Патрикеевна поняла, что счастье — не в том, чтобы быть единственной. Счастье — в том, чтобы быть нужной. И когда она делила булочку с Алисой, ей почему-то становилось теплее, чем когда она съедала её одна.

Однажды, пробегая мимо гаражей, она увидела пса Бакса. Тот лежал возле подъезда и улыбался, глядя на закат.

— Чего такой довольный? — спросила Патрикеевна.

— А я счастье нашёл, — ответил Бакс. — Это когда не воюешь ни с кем, а просто живёшь.

— Я тоже, — кивнула лиса. — Я тоже нашла.

Они посмотрели друг на друга — мудрый пёс и мудрая лиса. И каждый понял, что в этом городе, среди людей, машин и высоток, можно найти своё маленькое счастье. Главное — не бояться поделиться им с другими.

А в небе над ними пролетел ворон. В клюве у него что-то блестело — но он уже не думал о блеске. Он летел к мальчику, у которого на ёлке сверкали его драгоценности, и, кажется, впервые за долгое время был по-настоящему счастлив.

Глава 4 Звери большого города. Кот

Жил-был в Москве кот. Не просто кот, а кот с чувством собственного достоинства. Звали его... Впрочем, имя у него было. Но он его никому не говорил. Считал, что имя — это слишком личное. Люди звали его Барсик, но он морщился, когда слышал это.

— Барсик, — фыркал он про себя. — Какая пошлость. Я вам что, домашний питомец? Я — независимая личность.

Барсик жил в подъезде старой пятиэтажки. Не потому что у него не было дома, а потому что он так выбрал. У него была хозяйка — милая старушка Валентина Петровна с четвёртого этажа. Она кормила его три раза в день, гладила и разговаривала с ним, как с человеком. Но Барсик считал, что жить в квартире — это слишком предсказуемо. Он — свободный дух. Он — повелитель подъезда.

Каждое утро Барсик обходил свои владения. Первый этаж — нейтральная территория. Второй — зона влияния - там жил пёс Шарик, но Барсик не считал его серьёзным противником. Третий — стратегически важный - там была батарея, у которой Барсик грелся зимой. Четвёртый — дом Валентины Петровны - пункт питания. Пятый — чердак, личная резиденция Барсика, где он размышлял о смысле жизни.

— Вот скажи, — обращался он к уличному коту Ваське, который иногда заглядывал во двор, — почему люди думают, что мы, коты, — это их собственность? Мы ничьи. Мы сами по себе.

— Мур-р-р, — соглашался Васька, хотя на самом деле просто хотел жрать.

Барсик считал себя философом. Он любил сидеть на подоконнике в подъезде, смотреть на улицу и думать о высоком. Например, о том, почему люди вечно куда-то бегут, что-то ищут, чем-то владеют. А он, Барсик, никуда не бежит. Он просто есть. И это — истинное счастье.

Или нет?

Однажды в подъезде появился чужой кот. Молодой, наглый, полосатый. Он вошёл через дверь, которую кто-то забыл закрыть, и начал бесцеремонно обнюхивать углы.

Барсик, который дремал на батарее, открыл один глаз и не поверил своему счастью:

— Эй, ты! Ты кто такой?

Полосатый поднял голову и лениво посмотрел на Барсика:

— Я Тимофей. А ты кто?

— Я здесь живу, — Барсик приподнялся и гордо выгнул спину. — Это мой подъезд. Так что вали отсюда, пока я не рассердился.

Тимофей зевнул:

— Подъезд? Ты живёшь в подъезде? Вот бедолага! У меня вон — целая квартира, с диваном и кормом премиум класса. А ты тут на батарее, как бомж.

Барсик аж задохнулся. Бомж?! Да он — король подъезда! У него есть лежанка на батарее, у него есть Валентина Петровна, которая приносит ему сметану. Какие ещё диваны?

— Убирайся, — прошипел Барсик. — Или хуже будет.

— Да? — Тимофей усмехнулся. — И что ты сделаешь? Поцарапаешь меня? Так я быстрее убегу. И вообще, ты старый. Тебе уже, наверное, лет десять.

— Мне семь! — возмутился Барсик. — И я в самом расцвете сил!

— Ну-ну, — фыркнул Тимофей и направился к батарее. — Красивое место. Пожалуй, я тут посплю.

Он запрыгнул на батарею, улёгся и закрыл глаза. Барсик онемел. Это наглость! Это... это... Это же его батарея!

Барсик попытался вытеснить нахала. Сначала он зашипел. Тимофей не отреагировал. Тогда Барсик фыркнул. Тимофей зевнул. Тогда Барсик подошёл ближе и слегка толкнул Тимофея лапой. Тимофей открыл глаз:

— Ты чего?

— Это моя батарея! — заявил Барсик.

— А ты не слишком стар для таких игр? — усмехнулся Тимофей. — Иди в свою квартиру, к своей старушке. А тут я посплю.

— Я не живу со старушкой! Я живу в подъезде! Я свободен! Я...

— Свободен? — Тимофей приподнял бровь. — Свободен, но при этом дрожишь за батарею? Звучит не очень свободно.

Барсик опешил. А Тимофей продолжил:

— Вот я — живу в квартире. Меня кормят, меня гладят, у меня есть лоток с наполнителем. И при этом я свободен. Потому что свобода — это не когда ты живёшь на улице. Свобода — это когда ты не зависишь от чужого мнения.

Барсик задумался. В словах полосатого нахала была какая-то правда. Но признавать это не хотелось.

— Всё равно, — буркнул он, — уходи. Это моя батарея.

— А давай так, — предложил Тимофей. — Я посплю тут часок. А ты пока сходи, проветрись. А потом решим, чья это батарея.

Барсик хотел возразить, но не нашёл слов. Он гордо развернулся и пошёл к окну. Сел на подоконник и стал смотреть на улицу. Внутри у него всё кипело.

Вечером Барсик сидел на чердаке и смотрел на закат. Настроение было паршивое. Его, короля подъезда, вытеснил какой-то полосатый нахал. Как это вообще возможно?

Внезапно на трубу опустился ворон. Сверкнул глазом, переложил в клюве что-то блестящее.

— Кру-кру, — каркнул он. — Чего такой грустный, котик?

— Я не котик, — огрызнулся Барсик. — Я — личность.

— Ну да, ну да, — ворон хитро прищурился. — Личность, которая переживает из-за батареи.

— С чего ты взял, что я переживаю? — возмутился Барсик.

— Так по тебе вижу. Я вообще наблюдательный. Я тут ворон, у меня все дела. Я ещё тому псу, Баксу, помогал. И лисице Патрикеевне. А теперь вот ты.

Барсик вздохнул:

— И что ты можешь мне посоветовать? У меня тут... конкурент появился.

— И что? — ворон наклонил голову. — Пусть живёт. Или ты думаешь, что мир тесен?

— Да он мою батарею занял! Понимаешь? Мою!

— А ты умеешь делиться? — спросил ворон.

Барсик задумался. Делиться? Он никогда ни с кем не делился. Зачем? Он же кот, ему всё должно принадлежать ему.

— Я вот, — продолжил ворон, — раньше думал, что всё лучшее должно быть у меня. Драгоценности там, блестяшки. А потом понял — счастье не в этом. Счастье — когда ты можешь отдать.

— Я кот! — возмутился Барсик. — Я не умею отдавать!

— Попробуй, — усмехнулся ворон. — Вдруг понравится?

Он переложил блестящую вещицу в клюве, расправил крылья и улетел. А Барсик остался сидеть на чердаке и думать.

На следующее утро Барсик спустился вниз с твёрдым решением: он попробует жить по-новому. Подошёл к батарее, где всё ещё спал Тимофей. Осторожно толкнул его лапой:

— Эй, Тимофей.

Полосатый открыл глаза:

— Ну чего тебе?

— Слушай... — Барсик замялся. — Я тут подумал. Может, будем делить батарею? Ты спишь ночью, я — днём. Или наоборот. Ну, чтобы никому не обидно.

Тимофей удивлённо посмотрел на Барсика:

— Серьёзно? Ты меня прогонял, а теперь предлагаешь делить?

— Ну... я передумал. Ворон тут один подсказал...

Тимофей усмехнулся:

— Ладно, давай. Только я люблю спать на правом боку.

— А я на левом, — соврал Барсик, на самом деле он любил спать на спине.

— Договорились.

С этого дня Барсик и Тимофей стали делить батарею. А потом — и подъезд. А потом и двор. А потом и вовсе подружились. Тимофей научил Барсика, как выпрашивать у людей еду, а Барсик — как важно сохранять достоинство даже тогда, когда клянчишь колбасу.

Валентина Петровна была в восторге:

— Ой, у Барсика появился друг! Приходите к нам оба — я вас сметанкой угощу!

И они приходили. Оба. Вдвоём. Ели сметану из одной миски и смотрели на мир с философским спокойствием.

Через месяц Барсик сидел на подоконнике, рядом — Тимофей. Они смотрели на улицу, где вечно куда-то спешили люди.

— Слушай, Тимофей, — спросил Барсик. — А ты замечал, что люди всё время бегут? Куда-то торопятся, что-то ищут. А мы с тобой просто сидим и смотрим. И нам хорошо.

— Ага, — согласился Тимофей. — Это потому что мы — коты. Мы знаем главный секрет.

— Какой?

— Счастье — это не когда ты куда-то бежишь. Счастье — это когда тебе хорошо там, где ты есть.

Барсик задумался. А ведь Тимофей прав. Он, Барсик, всю жизнь думал, что должен контролировать подъезд, защищать батарею и доказывать всем, что он главный. А на самом деле ему просто нужно было расслабиться и позволить миру быть таким, какой он есть.

— Знаешь, — сказал Барсик. — А ты не такой уж и наглый.

— Ты тоже не такой уж и старый, — улыбнулся Тимофей.

Они замолчали. Им было хорошо. Просто хорошо. Без борьбы, без войны, без желания быть главными. Они были собой — и этого было достаточно.

А мимо пролетел ворон. Он посмотрел на двух котов, которые мирно сидели на подоконнике, и довольно каркнул:

— Ну вот. Ещё один нашёл своё счастье. Осталось совсем немного.

Он полетел дальше — к новым историям и новым героям. Потому что в этом городе, среди людей, машин и высоток, всегда найдётся тот, кто ещё не понял, что счастье — не в том, чтобы быть главным. А в том, чтобы быть счастливым.

Глава 5 Звери большого города. Ёж

Жил-был в Измайловском парке ёж. Не просто ёж, а ёж с характером. Звали его... Впрочем, имя у него было, но он его никому не говорил, потому что считал, что имена — это для домашних животных. Он был дикий. Он был свободный. Он был... Тихон.

Да, его звали Тихон. Но он об этом никому не говорил. Стеснялся.

Тихон жил под корнями старого вяза. Его нора была простой, но уютной: вход, пара поворотов, спальня с сухими листьями, кладовая с парой припасённых жуков - на случай голодной зимы. Он не был жадным и не копил лишнего. «Ёж должен быть экономным, но не одержимым», — любил говорить он сам себе. Себе — потому что больше никто не хотел его слушать.

Днём Тихон спал. Вечером выходил на прогулку. Он неспешно бродил по парку, фыркал на прохожих, не со зла, а по привычке, и размышлял о жизни. О чём может думать ёж? Обо всём. И ни о чём.

— Взгляни на них, — говорил он иногда сам себе, глядя на пробегающих мимо собак. — Бегают, суетятся, хвостами виляют. Зачем? А вот я — спокоен. Я ничего не хочу. Я никуда не бегу. Я — абсолютное счастье.

Тихон был уверен, что он — самый счастливый зверь в парке. Ему не нужны были ни орехи, как тем суетливым белкам, ни колбаса, как тем глупым голубям, ни внимание людей. Ему нужны были только сухие листья, тишина и пара жуков на ужин.

Но иногда, когда наступала ночь и парк пустел, Тихон выходил из норы, смотрел на луну и чувствовал... пустоту. Странную, тянущую пустоту, которую невозможно было заполнить ни жуками, ни тишиной, ни созерцанием луны.

— Странно, — бормотал он, сворачиваясь в клубок. — Есть еда. Есть нора. Есть тишина. А чего-то не хватает.

Он фыркал и засыпал, отгоняя непрошеные мысли.

Однажды вечером, когда Тихон вышел на свою обычную прогулку, он обнаружил, что его тропинку перегородили. Прямо посреди дорожки сидел здоровенный пёс — боксёр с грустными глазами. Он смотрел на ежа, свесив голову набок.

— Эй, колючка, — сказал пёс. — Чего такой напряжённый?

Тихон фыркнул:

— Я не напряжённый. Я собранный. Есть разница.

— Ну ты и зануда, — усмехнулся пёс. — Я, между прочим, Барбос. Здесь живу, рядом, в соседнем дворе. А ты кто?

Тихон хотел ответить, но передумал. Не хватало ещё знакомиться с каждым встречным.

— Я — ёж. И мне пора.

Он попытался обойти пса, но Барбос ловко перепрыгнул на другую сторону и снова перегородил путь.

— А чего ты такой бука? — не унимался Барбос. — Вон, погода хорошая. Луна светит. Все гуляют. А ты фырчишь.

— Мне не нужна компания, — отрезал Тихон. — Мне хорошо одному.

— Ну-ну, — пёс скептически посмотрел на ежа. — Сам-то в это веришь?

Тихон хотел ответить, но не нашёлся. Он развернулся и быстро засеменил в сторону своей норы, оставив Барбоса в недоумении.

Но разговор не шёл у него из головы. «Сам-то в это веришь?» А он верит? Он правда считает, что ему хорошо одному? Или он просто привык так думать?

Ночью Тихон не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, что для ежа довольно сложно, учитывая его анатомию, фыркал, вздыхал. А потом решил выйти на прогулку — проветрить голову.

Луна стояла высоко. Парк был тихим. Тихон брёл по тропинке, размышляя. И вдруг услышал чей-то тихий плач.

Он прислушался. Плач доносился из-под куста сирени. Тихон осторожно подошёл ближе и увидел маленького ёжика — совсем крошку, который сидел, свернувшись в клубок, и дрожал.

— Ты чего плачешь? — спросил Тихон, стараясь говорить мягче, чем обычно.

Кроха подняла голову. Это была маленькая ёжиха с огромными испуганными глазами.

— Я... я потерялась, — всхлипнула она. — Я гуляла с мамой и папой, а потом началась гроза, и я испугалась и побежала... и теперь не могу найти дорогу домой!

Тихон вздохнул:

— Ну и что ты предлагаешь? Я не знаю, где твой дом.

— А ты не мог бы мне помочь его найти? — жалобно попросила ёжиха. — Ты же взрослый ёж, ты всё знаешь!

Тихон хотел отказаться. Ему не нужны были проблемы. Он вообще-то любил тишину и покой. Но что-то в глазах этой крохи его зацепило.

— Ладно, — проворчал он. — Но я делаю это только потому, что ты маленькая. Иначе я бы прошёл мимо.

Он пошёл впереди, а ёжиха потрусила за ним.

— А меня зовут Иголочка! — сказала она, пытаясь завести разговор.

— Очень приятно. А меня — Тихон.

— Тихон? — удивилась ёжиха. — Но ты же всё время фырчишь! Какой же ты тихий?

Тихон поперхнулся. Хотел возразить, но не нашёлся.

Три часа они бродили по парку. Тихон показывал Иголочке все свои любимые места: поляну с грибами, старое дерево с дуплом, тихий уголок у пруда. Но дом Иголочки не находился.

— Ты не помнишь, где ты жила? — спрашивал Тихон.

— Кажется, там было много-много листьев! И пахло яблоками!

— Яблоками?! — Тихон остановился. — В Измайловском парке яблони только у входа. Пошли!

Они побежали к яблоням. И точно — там, под старым раскидистым деревом, сидели двое взрослых ежей, которые в панике осматривались по сторонам.

— Мама! Папа! — закричала Иголочка и бросилась к ним.

Тихон остановился поодаль, наблюдая, как ёжиха обнимает своих родителей. Мама-ежиха расплакалась:

— Где ты была?! Мы обыскались!

— Меня вот он нашёл! — Иголочка показала на Тихона. — Он меня спас!

Папа-ёж подошёл к Тихону:

— Спасибо тебе, брат. Ты настоящий герой.

Тихон смутился:

— Да какой я герой... Я просто шёл мимо.

Но внутри у него что-то ёкнуло. Тёплое, приятное, незнакомое.

Тихон вернулся в свою нору под утро. Он лёг на сухие листья, но спать не хотелось. Он лежал и смотрел в потолок - то есть в земляной свод, и в его голове крутилась одна мысль:

«Мне помогли. Я кому-то нужен. Я что-то значу».

Он вспомнил, как Иголочка обнимала его, насколько это возможно с колючками, как её родители благодарили его. Вспомнил, как ему было тепло и хорошо.

— Так вот оно что, — прошептал Тихон. — Оказывается, счастье — не в тишине. И не в покое. Счастье — когда ты кому-то нужен.

Он фыркнул. Сам от себя удивился. Ещё вчера он был уверен, что ему никто не нужен. А сейчас ему казалось, что без этих крошечных ёжиков его жизнь была бы совсем пустой.

Утром Тихон вышел из норы. Солнце светило ярко. Птицы пели. А на тропинке его ждали... Иголочка с родителями.

— Тихон! — закричала крошка. — Мы решили переехать поближе к тебе! Ты ведь не против?

Тихон хотел сказать «против» — по привычке. Но вместо этого почему-то сказал:

— Ну... если вы будете вести себя тихо.

— Будем! — пообещала Иголочка.

Они устроились в норе неподалёку. Тихон не стал признаваться, что рад. Но вечером, когда он услышал, как Иголочка смеётся и играет с листьями, он почувствовал, что его сердце - то самое, которое «ничего не хочет», почему-то наполняется теплом.

Через неделю мимо пролетал ворон. Увидел нору Тихона, заметил рядом другую нору, поменьше. Усмехнулся:

— О, ёж! А у тебя соседи появились?

Тихон фыркнул:

— А тебе что за дело?

— Мне много до чего есть дело, — ворон переложил в клюве золотое кольцо. — Я тут по всему городу летаю, истории собираю. Про пса, который с собой воевал, про лису, которая подругу нашла, про белочку, которая делиться научилась. Про тебя тоже слышал.

— И что ты слышал? — насторожился Тихон.

— Что ты спас маленькую ёжиху. Стал героем. А сам, между прочим, ходил и говорил, что тебе никто не нужен.

Тихон смутился:

— Ну... я раньше так думал.

— А теперь?

— А теперь... — Тихон помолчал. — Теперь я понимаю, что счастье — это когда ты нужен. Когда кто-то ждёт тебя, когда ты можешь помочь. Это... лучше, чем тишина и покой.

Ворон удовлетворённо кивнул:

— Вот и правильно. А я, между прочим, тоже раньше думал, что счастье — в блестяшках. А потом понял: счастье — в том, чтобы быть полезным. Ладно, полетел я. У меня ещё дел много.

— Постой! — крикнул Тихон. — А ты не передашь привет... ну, тем, о ком рассказывал? Псу, лисе, белке?

Ворон ухмыльнулся:

— Передам. Они все теперь знакомы. Может, как-нибудь соберёмся все вместе — чаю попьём.

— Так ёжики же чай не пьют...

— А кто говорит про ёжиков? — загадочно ответил ворон и улетел.

Тихон остался стоять на тропинке. А рядом с ним, из-под куста, вылезла Иголочка:

— Тихон! Пойдём играть!

Тихон вздохнул. Потом фыркнул. А потом улыбнулся, насколько это возможно для ежа, и побежал за ней.

Глава 6 Звери большого города. Белка

Жила-была в Тимирязевском лесу белка. Не просто белка, а белка с амбициями. Звали её... Впрочем, у белок редко бывают имена. Люди звали её просто «рыжая», но она предпочитала, чтобы её называли Инга. Инга Петровна. Звучит гордо.

Инга была не обычной белкой. Она была бизнес-леди. В то время как другие белки беззаботно прыгали по веткам, гонялись друг за другом и грелись на солнышке, Инга носилась по лесу как угорелая. Она собирала орехи, семечки, жёлуди и прятала их в заранее подготовленные тайники.

— Ты почему не отдыхаешь? — спрашивала её подруга Машка, молодая белка, которая любила поспать до обеда.

— Отдыхать?! — возмущалась Инга. — Ты понимаешь, что зима близко? А что мы будем есть, когда выпадет снег? А если придут холода? А если урожай будет плохой? Надо запасаться! Надо работать! Надо копить!

— Но ты уже столько накопала... — Машка обводила лапой ореховые запасы Инги. — Тебе на три зимы хватит.

— Мало! — отрезала Инга. — Надо больше! Надо на пять зим! А лучше на десять! Вдруг яблони перестанут плодоносить? Вдруг орехи станут дефицитом? Вдруг люди вырубят лес?!

Машка вздыхала и уходила греться на солнышке. А Инга продолжала работать. Она таскала орехи, семечки, кусочки коры (на всякий случай), засохшие грибы. Она прятала их в дуплах, под корнями, в старых пнях. Она даже начала вести учёт: сколько у неё запасов в первом тайнике, сколько во втором, сколько в третьем.

К концу лета у Инги было восемнадцать тайников. Она гордилась собой. Она считала себя самой предусмотрительной белкой в лесу. Но где-то глубоко внутри, под слоем ореховой скорлупы и коры, шевелилась маленькая, противная мысль: «А зачем мне всё это?»

Инга отмахивалась от этой мысли. Работать! Копить! Запасаться! Главное — не останавливаться!

Осенью в лесу случилось происшествие. Выяснилось, что в этом году был неурожай орехов. Старые деревья, которые обычно давали много плодов, почему-то стояли почти пустые. Белки заволновались.

— Что мы будем есть зимой?! — паниковала Машка.

— Не переживай, — успокаивала её Инга, с важным видом сидя на ветке. — Я подготовилась. У меня восемнадцать тайников! Я поделюсь с тобой.

Машка чуть не заплакала от счастья:

— Правда? Ты такая добрая!

— Ну... — Инга замялась. Она не планировала делиться. Она вообще не планировала ни с кем делиться. Но вид испуганной подруги разбередил что-то в её беличьем сердце. — Конечно, правда. Вот, держи.

Она сбегала к ближайшему тайнику и принесла Машке горсть орехов. Машка принялась грызть их с таким удовольствием, что Инга вдруг почувствовала что-то странное. Ей стало... тепло? Нет, не от орехов. От того, что она смогла помочь.

Но потом она вспомнила про свои запасы и испугалась:

— Нет, нет, нет! Я не могу раздавать всё! А если мне самой не хватит?!

Она снова убежала проверять тайники. Орехов было много. Но Инге казалось, что мало. Она стала перепрятывать запасы, делать новые тайники, менять старые. Она не спала по ночам, прислушиваясь: не идёт ли кто-то воровать её богатство? Она даже подралась с одинокой старой белкой, которая случайно забрела на её территорию.

— Это моё! — кричала Инга. — Всё моё!

Как-то раз, когда Инга тащила очередной орех в очередной тайник, она услышала сверху насмешливое:

— Кру-кру.

Она подняла голову. На ветке сидел ворон. Большой, чёрный, с блестящими глазами. В клюве у него что-то сверкало — то ли монетка, то ли стеклышко.

— Чего тебе? — подозрительно спросила Инга.

— Смотрю на тебя, — спокойно ответил ворон. — Бегаешь, суетишься. Всё копишь, копишь. А сама не поняла: зачем?

— Как это зачем?! — возмутилась Инга. — Зима близко! Надо запасаться!

— И сколько ты уже запасов сделала?

— Восемнадцать тайников!

— И на сколько зим тебе хватит?

Инга задумалась. Если считать примерно... ну... на пять зим точно. А может, и на семь.

— Ну вот, — усмехнулся ворон. — А говорят, белки — умные животные. Ты что, собралась жить семь зим подряд? Ты же за это время сто раз всё съешь и ещё сто раз соберёшь новое!

Инга растерялась:

— Но... а если случится что-то ужасное?

— А если случится что-то ужасное, то запасы тебе не помогут, — философски заметил ворон. — Вот я, например. Раньше я собирал блестяшки. Думал, что в них счастье. А потом понял: счастье не в том, чтобы копить. Счастье — в том, чтобы делиться и жить сейчас.

— Но... — Инга не знала, что ответить.

— Ты посмотри вокруг, — продолжил ворон. — Вон Машка греется на солнышке. Вон бельчата играют. Вон ёжик гуляет. А ты таскаешь орехи, как будто от этого зависит вся твоя жизнь. А жизнь, между прочим, проходит мимо.

Инга опустила лапы. Орех выпал и покатился куда-то в траву.

— И что мне делать? — растерянно спросила она.

— А ты сама подумай, — ворон переложил блестяшку в клюве. — Вон мальчик в парке стоит, семечки сыплет. Белки к нему бегут, радуются. А ты мимо пробегаешь, даже не замечаешь. Оглянись, Белка. Жизнь-то она вот она.

Ворон расправил крылья и улетел. А Инга осталась стоять с пустыми лапами и пустой головой - впервые за очень долгое время без единой мысли об орехах.

На следующий день Инга решила попробовать новый подход. Вместо того чтобы таскать орехи, она просто... вышла погулять. Впервые за долгое время она не проверяла тайники, не пересчитывала запасы, не воевала с конкурентами.

Она просто бродила по лесу. Смотрела на листья, которые кружились в воздухе. Слушала, как шумит ветер. Наблюдала за тем, как бельчата играют в догонялки, как Машка греется на солнце, как старый ёж шуршит в листве.

— Инга! — окликнула её Машка. — Ты чего такая задумчивая?

— А я думаю... — медленно ответила Инга. — Я всю жизнь копила, копила. А зачем? Я что, жить не собираюсь? Я же только готовилась к жизни, а сама не жила.

Машка удивлённо посмотрела на подругу, но ничего не сказала.

А Инга продолжила эксперимент. Она сидела на ветке и смотрела на прохожих в парке. Маленький мальчик сыпал семечки белкам. К нему сбегались сразу несколько, толкались, вырывали друг у друга. А мальчик смеялся.

— Вот оно, — прошептала Инга. — Радость. Она не в орехах. Она в том, чтобы бежать к тому, кто тебя ждёт.

Она спрыгнула с ветки и побежала к мальчику. Тот испугался сначала, но потом увидел, что белочка подбежала к нему и села рядом, доверчиво глядя на него. Он протянул ей семечко. Инга взяла его, но есть не стала. Она просто сидела рядом с мальчиком и чувствовала, как её сердце наполняется теплом.

Через несколько дней в лесу стало холодно. Начались первые заморозки. И тут выяснилось, что запасов у Инги... хватает. Не то чтобы много, но хватает. А у некоторых белок запасов не было совсем.

— Как же так? — удивлялась Машка. — Все же знали, что нужно готовиться!

— Не все умеют, — грустно ответила Инга. — Кто-то болел, кто-то молодой был, кто-то просто не успел. Вот, держи.

Она отнесла часть своих запасов старой белке, у которой не было сил собирать орехи. Потом ещё часть — семье бельчат, которые остались без мамы. Потом — ещё одному бельчонку, который только начал жить самостоятельно.

Машка смотрела на это и не могла поверить:

— Инга, это же твои запасы! Ты столько копила! А теперь раздаёшь!

— А знаешь, — улыбнулась Инга, — мне почему-то легче, чем, когда я их собирала. Раньше я боялась, что потеряю что-то. А теперь я чувствую, что приобретаю. Странно, да?

Машка обняла подругу, насколько это возможно у белок:

— Ты самая добрая белка в лесу!

— Ну... — Инга смутилась. — Я просто поняла одну вещь. Счастье — это не когда у тебя много. Счастье — когда ты можешь поделиться с теми, кому нужно.

Наступила зима. Снег укрыл землю белым одеялом. Инга вышла из норы и посмотрела на лес. Он был красив — тихий, белый, загадочный. А она была... спокойной.

Она вернулась в нору, достала немного орехов — свои собственные, для себя. Села и начала есть, глядя на снег за окном, ну, за входом в нору. И ей было хорошо. Не потому что орехи были вкусные. А потому что она знала: где-то в дупле старая белка тоже ест её орехи. И в семье бельчат тоже ужинают. И все они помнят, что кто-то поделился с ними.

Инга доела орешек и зевнула. Теперь она спала по ночам. Не просыпалась, не прислушивалась, не бегала проверять тайники. Она просто жила. И это было самое большое богатство.

А весной, когда снег растаял, к ней снова прилетел ворон. Он сидел на ветке, грелся на солнышке и смотрел на Ингу, которая беззаботно гоняла бабочку.

— Ну что, Белка? — каркнул он. — Поняла, в чём счастье?

— Поняла, — улыбнулась Инга. — Счастье — не в том, чтобы иметь. А в том, чтобы быть.

— Мудро, — кивнул ворон. — Прямо как пёс Бакс говорил. Или кот Барсик.

— Это те, кто тоже нашли своё? — спросила Инга.

— Они самые. Все нашли. И ты нашла.

Ворон расправил крылья и полетел в сторону города. А Инга посмотрела ему вслед и подумала: «Как хорошо, что в этом большом мире есть те, кто напоминает нам о главном».

А потом она побежала к мальчику, который уже ждал её с семечками.

Глава 7 Звери большого города. Заяц

Жил-был в Битцевском парке заяц. Не просто заяц, а заяц с богатым внутренним миром. Звали его... Впрочем, зайцам имена обычно дают люди, когда видят их в зоопарке или в мультиках. А этот заяц был дикий. Он сам себе придумал имя. Оно звучало гордо: Космос. Потому что уши — как антенны, а сам он — как будто побывал в невесомости. Ну, или что-то в этом роде. На самом деле он просто любил смотреть на звёзды.

Космос был... ну, как бы это сказать помягче... осторожным. Очень осторожным. До такой степени, что другие зайцы посмеивались над ним:

— Космос, ты опять под кустом сидишь? — фыркала зайчиха Люся. — Иди побегай, повеселись!

— А вдруг там лиса? — отвечал Космос, выглядывая из-под куста. — Или сова? Или собака? Или человек?

— Ты же заяц, — вздыхала Люся. — Тебе положено бегать!

— А вдруг я побегу и упаду? — рассуждал Космос. — Или споткнусь о корягу? Или подверну лапу? А потом прибежит лиса и...

— Всё, хватит! — Люся закатывала глаза. — Ты безнадёжен.

Космос не обижался. Он считал, что его осторожность — это не трусость, а осознанный риск-менеджмент. Он просто просчитывает все варианты заранее. Это же разумно, правда?

Соседями Космоса были две белки — Инга и Машка. Инга, та самая, что раньше собирала орехи на пять зим вперёд, теперь стала спокойнее и даже делилась запасами с соседями. Машка так и осталась беззаботной — прыгала по веткам, гоняла бабочек и совершенно не думала о последствиях.

— Космос, — кричала Машка с дерева, — пошли на поляну! Там земляника поспела!

— А вдруг там лиса? — отвечал Космос.

— Лисы там нет! — Машка спрыгивала с ветки и приземлялась прямо перед носом зайца. — Я только что оттуда. Никого там нет!

— Но вдруг она прячется...

— Кто? Лиса? За кустом? — Машка закатывала глаза. — Ты параноик, Космос.

— Я реалист, — поправлял заяц и оставался под кустом.

Инга, которая теперь стала мудрее, пыталась его успокоить:

— Космос, я понимаю твою осторожность. Но жизнь — это не только безопасность. Иногда нужно рисковать, чтобы получить что-то хорошее.

— А вдруг, если я рискну, со мной случится что-то плохое? — спрашивал Космос.

— А вдруг, если не рискнёшь, ты пропустишь что-то хорошее? — парировала Инга.

Космос задумывался. Но потом всё равно оставался под кустом. Безопасность — превыше всего.

Однажды в Битцевском парке случилось ЧП. Маленькая девочка гуляла с бабушкой по тропинке и случайно уронила в овраг свою любимую игрушку — плюшевого зайца. Игрушка упала на дно, зацепилась за корягу и повисла там.

— Моя Зайка! — заплакала девочка. — Достаньте мою Зайку!

Бабушка попыталась спуститься в овраг, но склон был слишком крутым. Позвала на помощь, но рядом никого не было. Девочка плакала всё громче. А в кустах сидел Космос и наблюдал за этой сценой.

Его заячье сердце сжалось. Он видел, как девочка плачет, как она переживает за свою игрушку. Он хотел помочь, но... овраг! Это же опасно! А вдруг склон обвалится? А вдруг он поскользнётся? А вдруг там змея? А вдруг...

— Ну что ты сидишь? — раздался насмешливый голос сверху.

Космос поднял голову. На ветке сидел ворон. С блестящей монеткой в клюве.

— Она же плачет, — сказал ворон. — А ты сидишь и боишься.

— Я не боюсь, — возразил Космос. — Я оцениваю риски.

— Риски? — ворон хмыкнул. — А ты знаешь, какой риск — пройти мимо, когда кто-то нуждается в помощи?

Космос замер. Он никогда об этом не думал.

— Но... а вдруг я сорвусь? — прошептал он.

— А вдруг не сорвёшься? — ответил ворон. — Слушай, белочка Инга рассказывала, что ты всё время боишься. А я тебе скажу: настоящая смелость — это не когда тебе не страшно. Настоящая смелость — это когда тебе страшно, но ты всё равно делаешь. Выбор за тобой.

Ворон расправил крылья и улетел. А Космос остался сидеть в кустах. Девочка продолжала плакать. Бабушка безуспешно пыталась достать игрушку палкой. А Космос... Космос вдруг почувствовал, что ему очень стыдно. Не за то, что он боится. А за то, что он даже не попробовал.

Космос выскочил из кустов. Он подбежал к краю оврага, посмотрел вниз и сглотнул. Склон был крутой, покрытый скользкими листьями. На дне — коряги, камни, неизвестность. А где-то в середине склона висела плюшевая Зайка.

— Эй, зайчик! — удивилась девочка, увидев Космоса. — Смотри, бабушка, настоящий заяц!

— Осторожно, милый, — пробормотала бабушка. — Не упади.

Космос глубоко вздохнул. Сердце колотилось как бешеное. Внутри всё кричало: «Не надо! Это опасно! Вернись под куст!» Но он вспомнил слова ворона: «Настоящая смелость — когда страшно, но ты всё равно делаешь».

И он прыгнул.

Он не рассчитал траекторию. Вместо того чтобы приземлиться рядом с игрушкой, он поскользнулся на листьях и кубарем покатился вниз, задевая коряги и камни. Он ударился боком, потом головой, потом снова боком. Он был уверен, что это конец. Что он разобьётся, сломает лапу, попадёт в лапы лисе... Но вдруг его лапы зацепились за какой-то корень, и он остановился.

Вися вниз головой, Космос открыл глаза. Прямо перед его носом, на коряге, лежала плюшевая Зайка.

— Ну, привет, — прошептал Космос. — Знакомиться будем?

Космос осторожно высвободился, схватил игрушку зубами и начал карабкаться наверх. Это было нелегко. Склон был крутой и скользкий. Несколько раз он срывался и падал, но снова поднимался. Уши мешали, лапы скользили, сердце колотилось. Но он лез.

— Смотри, бабушка! — кричала девочка. — Зайчик тащит мою Зайку!

— Господи, — ахала бабушка. — Да он же герой!

Наконец Космос добрался до верха. Он вылез на тропинку, осторожно положил плюшевую игрушку у ног девочки и отскочил на безопасное расстояние. Девочка подхватила Зайку, прижала к груди и расплылась в улыбке.

— Спасибо! — закричала она. — Ты самый лучший заяц на свете!

Бабушка полезла в сумку и достала оттуда морковку:

— Вот, держи, герой! Угощайся!

Космос нерешительно подошёл, взял морковку и быстро убежал в кусты. Он не привык к такой благодарности. Внутри всё дрожало — то ли от страха, который ещё не прошёл, то ли от гордости, которая появилась впервые в жизни.

Вечером Космос сидел под своим кустом и грыз морковку. Внутри было тепло и спокойно. Он всё ещё немножко дрожал — от пережитого. Но вместе с этим он чувствовал что-то новое. Что-то, чего раньше никогда не чувствовал.

Подошла Люся:

— Эй, Космос! Я слышала, ты спас девочке игрушку?

— Ну... — смутился заяц. — Было дело.

— Ты же боялся!

— Боялся, — честно признался Космос. — Очень боялся. До сих пор дрожу.

— Но ты всё равно прыгнул?

— Прыгнул.

Люся посмотрела на него другими глазами:

— А ты не такой трус, как я думала.

Космос улыбнулся, насколько это возможно для зайца:

— Понимаешь, я понял одну вещь. Быть смелым — это не когда тебе не страшно. Это когда тебе страшно, но ты всё равно делаешь то, что нужно. Я боялся, но я не мог оставить её плакать. Это было важнее.

Люся задумалась. Потом кивнула:

— А может, ты будешь не так бояться? Теперь?

— Буду, — честно признался Космос. — Но, наверное, это нормально. Я всегда буду бояться. Но теперь я знаю, что могу сделать что-то, даже когда мне страшно. И это... это приятно.

С тех пор Космос не перестал бояться. Он по-прежнему осторожничал, по-прежнему прятался под кусты и по-прежнему просчитывал все риски. Но теперь, когда он видел кого-то в беде, он знал: страх — это нормально. Но не делать ничего — это хуже. И иногда он всё-таки решался на маленькие подвиги.

Через неделю в Битцевский парк снова прилетел ворон. Он нашёл Космоса под кустом — заяц, как обычно, осторожничал и наблюдал за миром.

— Ну что, герой? — каркнул ворон. — Жив?

— Жив, — ответил Космос. — До сих пор лапа побаливает. Но морковку давали вкусную.

— Больше не боишься?

— Боюсь, — честно ответил заяц. — Ещё как боюсь. Но теперь я знаю, что страх — это не слабость. Это нормально. Важно то, что ты делаешь, когда тебе страшно.

Ворон довольно кивнул:

— Вот именно. А я, между прочим, слышал, что ты спас игрушку маленькой девочке. И она теперь каждый день приходит в парк — ищет тебя. Морковку приносит.

Космос смутился:

— Правда?

— Правда. Говорят, она называет тебя «храбрый зайчик».

— Я не храбрый, — возразил Космос. — Я просто... я...

— Ты просто сделал то, что нужно, даже когда боялся. Это и есть храбрость, — сказал ворон. — Ладно, полетел я. У меня ещё куча дел. Кстати, белка Инга просила передать тебе привет и сказать, что гордится тобой.

Ворон улетел. А Космос остался сидеть под кустом и смотреть на звёзды. Он думал о том, что жизнь — это не только безопасность. Жизнь — это ещё и маленькие подвиги. И, оказывается, они делают тебя счастливым.

А утром на тропинке появилась девочка. Она несла морковку и озиралась по сторонам:

— Храбрый зайчик! Ты здесь? Я принесла тебе угощение!

Космос выглянул из кустов. Ему было страшно. Но он всё равно вышел навстречу.

Глава 8 Звери большого города. Бобр

Жил-был на реке Яузе, в парке между Свиблово и Медведково, бобр. Не просто бобр, а бобр-архитектор. Звали его... Впрочем, у бобров имена тоже бывают, но они их не произносят вслух, потому что зубы мешают. Но этот бобр сам себе придумал имя. Он считал себя инженером, поэтому назвался Прораб. Просто Прораб. Звучит солидно.

Прораб был не просто бобром. Он был строителем с большой буквы. Он строил плотины с таким энтузиазмом, что другие бобры только диву давались:

— Прораб, ты уже третью плотину за месяц построил! — говорила его жена Бобриха. — Ты бы хоть поел нормально!

— Поесть я всегда успею! — отвечал Прораб, таская очередную ветку. — А вот если плотина развалится, что тогда? А если вода уйдёт? А если берега оголятся?!

— Но у нас уже есть одна плотина. Отличная! — возражала Бобриха.

— Мало! — отмахивался Прораб. — Нужно ещё! А вдруг первая сломается? А вдруг весной будет паводок? А вдруг люди придут и всё разрушат?!

Прораб работал с утра до ночи. Он таскал ветки, камни, глину. Он строил, чинил, укреплял, перестраивал. Он не обращал внимания на других бобров, которые мирно плавали в пруду и грелись на солнышке. Ему было не до отдыха. Он был инженером. Он отвечал за результат.

— Счастье — это когда всё под контролем, — любил повторять Прораб. — Когда всё построено, укреплено, защищено. Вот это счастье!

У Прораба была мечта. Он хотел построить идеальную плотину. Такую, которая простоит сто лет. Такую, которой будут восхищаться все бобры в округе. Такую, которую нарисуют в учебниках по бобростроению.

— Понимаешь, — объяснял он Бобрихе, — это не просто плотина. Это будет шедевр! Я сделаю её из лучшего дерева, укреплю камнями, свяжу ветками. Она будет выше, длиннее и прочнее, чем любая другая плотина на Яузе!

— Зачем? — удивлялась Бобриха. — У нас и так есть отличная плотина. Мы в ней живём. Всё работает.

— Но это же не предел! — восклицал Прораб. — Я могу сделать лучше! Я могу сделать идеально!

Он начал строить новую плотину чуть ниже по течению. Он трудился неделями. Таскал брёвна, собирал камни, месил глину, переплетал ветки. Он даже не замечал, что вокруг происходит. Что Бобриха скучает. Что бобрята растут без него. Что солнце светит и птицы поют. Ему было некогда.

Когда плотина была готова, Прораб отступил на шаг и полюбовался. Она была огромной. Мощной. Идеальной. По крайней мере, так ему казалось.

— Вот! — заявил он. — Это лучшая плотина на всей Яузе!

Он был счастлив. Но почему-то внутри, под слоем гордости и самодовольства, шевелилось странное чувство. Пустота. Словно он построил плотину, но что-то важное потерял по дороге.

— Странно, — пробормотал Прораб. — Я построил то, о чём мечтал. А счастья нет. Почему?

Через месяц случилось то, чего Прораб не ожидал. Начались сильные дожди. Яуза вздулась и вышла из берегов. Вода поднялась, и новая, идеальная плотина Прораба не выдержала. Она треснула, начала протекать и в конце концов рухнула, развалившись на брёвна и ветки.

Прораб стоял на берегу и смотрел на обломки своей мечты. Внутри всё рухнуло. Он так старался! Он так много работал! Он построил идеальную плотину! А она не выдержала. Почему? Где он ошибся?

Рядом с ним появилась Бобриха:

— Я же говорила. Ты слишком увлёкся. Нельзя строить всем наперекор природе. Нужно слушать реку, чувствовать её.

— Но я хотел как лучше! — воскликнул Прораб. — Я хотел, чтобы всем было хорошо!

— А ты видел, кто живёт вокруг? — спросила Бобриха. — Ты заметил, что утки свили гнездо у старой плотины? Что рыбаки приходят к ней советоваться? Что бобрята играют рядом с ней? А у твоей новой плотины никого не было. Потому что ты строил её не для жизни, а для гордости.

Прораб замер. Он не думал об этом. Он строил плотину, чтобы доказать, что он лучший. А нужно было строить, чтобы всем было уютно.

Вечером, когда Прораб сидел на берегу и смотрел на обломки своей мечты, рядом приземлился ворон. С медной пуговицей в клюве.

— Ну что, инженер? — каркнул он. — Плотина рухнула?

— Рухнула, — мрачно ответил Прораб. — Всё зря. Я так старался.

— А может, не зря? — ворон переложил пуговицу. — Может, ты просто строил не то и не для того?

— Как это — не то? — не понял Прораб. — Плотина — это моя работа. Я бобр. Я должен строить.

— Должен? — ворон хмыкнул. — А для чего ты строишь? Чтобы плотина была? Или чтобы кому-то от неё было лучше?

Прораб задумался. А действительно, для чего он строит? Для себя? Для гордости? Или для того, чтобы река стала безопаснее, а жителям — уютнее?

— Помнишь свою старую плотину? — продолжал ворон. — Ту, у которой утки гнездятся, а рыбаки советы получают? Вот она — настоящая. Она не идеальная, не самая большая. Но она нужна. А твоя новая — она была красивая, но никому не нужная. Поэтому и рухнула.

Прораб молчал. Ворон сказал правду. И эту правду было больно слышать.

— Что же мне делать? — спросил Прораб. — Как построить хорошую плотину?

— Не строй как можно больше, — ответил ворон. — Строй то, что нужно. Не для гордости, а для жизни. Слушай реку, смотри вокруг. И тогда у тебя получится.

Ворон улетел. А Прораб остался сидеть на берегу. Он думал. Долго. О том, что такое настоящая плотина. И о том, что такое настоящее счастье.

Прораб начал строить заново. Но на этот раз он не торопился. Он не хотел строить «как можно больше и как можно выше». Он хотел построить так, чтобы всем было хорошо.

Он отремонтировал старую плотину, укрепил её, почистил берега. Он сделал небольшую запруду для уток, чтобы им было уютно. Он не рубил деревья бездумно, а выбирал только те, что всё равно нужно было убрать. Он даже оставил ветки для бобрят, чтобы они могли играть.

— Что ты делаешь? — удивлялась Бобриха. — Раньше ты строил огромные плотины, а теперь какие-то маленькие запруды делаешь?

— Понимаешь, — ответил Прораб, — я раньше думал, что главное — размер. А теперь понял: главное — польза. Пусть моя плотина будет маленькая и неидеальная. Зато она будет нужна. И все будут довольны.

Прошло несколько недель. Старая плотина стала ещё крепче. Утки свили гнёзда у запруды. Рыбаки приходили к берегу и хвалили бобров за порядок. Бобрята весело играли в воде. А Прораб... Прораб сидел на берегу и смотрел на всё это хозяйство. И внутри у него было тепло и спокойно.

— Вот оно, — прошептал он. — Счастье. Оно не в том, чтобы построить самую большую плотину. Счастье — когда твоя работа приносит пользу другим.

Через месяц к Прорабу пришли молодые бобры. Они хотели строить свою плотину и просили совета.

— Прораб, — сказал молодой бобр Боря, — как построить хорошую плотину? Большую, красивую, чтобы все восхищались?

Прораб улыбнулся:

— Не строй для восхищения. Строй для жизни. Посмотри, где река просит помощи. Где берега слабые. Где зверям нужен дом. Вот там и строй. Не для себя. Для всех.

Боря задумался. А потом спросил:

— Но ведь это же не так красиво. Не так внушительно. Не так...

— Знаешь, — перебил Прораб, — я однажды построил огромную плотину. Самую большую на Яузе. Она рухнула через месяц. А эта маленькая, которую я делал для уток и бобрят, стоит уже три года. И она нужна всем. Вот в чём секрет.

Молодые бобры ушли, задумавшись. А Прораб вернулся к своей семье — к Бобрихе и бобрятам, которые ждали его у входа в хатку. Он больше не пропадал на стройке днями и ночами. Он успевал и строить, и играть с детьми, и сидеть вечерами на берегу, глядя на закат.

Ворон прилетел следующей весной. Яуза снова разлилась, но старая плотина выдержала. Утки выводили птенцов. Бобрята барахтались в воде. Рыбаки сидели с удочками. А Прораб сидел на берегу и смотрел на всё это.

— Ну что, инженер? — каркнул ворон. — Плотина держится?

— Держится, — кивнул Прораб. — Вторую зиму пережила. Все довольны.

— И счастье? — спросил ворон. — Нашёл?

— Нашёл, — улыбнулся Прораб. — Только оно оказалось не там, где я искал.

— Где же?

— Я думал, счастье — в большой плотине. В строительстве. В результате. А оно — в том, чтобы видеть, как твоя работа приносит пользу. Как утки гнёзда вьют. Как бобрята играют. Как люди улыбаются. Вот это счастье.

Ворон довольно кивнул:

— Вот и правильно. А я, между прочим, тут мимо пролетал, про зайца слышал историю. И про белку. И про ежа. Вы все разные, а смысл нашли похожий. Счастье — в том, чтобы быть полезным. Только каждый по-своему.

Прораб задумался:

— А кто ещё так думает?

— Да все! — усмехнулся ворон. — Бакс, Патрикеевна, Барсик, Инга, Тихон, Космос... Теперь и ты. Скоро, может, соберёмся все вместе, чаю попьём.

— Бобры же не пьют чай, — удивился Прораб.

— А кто сказал, что чай будет у тебя? — загадочно ответил ворон и улетел.

Прораб посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на реку. Утки плавали, бобрята играли, плотина стояла. И на душе у него было спокойно и хорошо. Потому что он знал: то, что он делает, — нужно. И это — самое главное счастье.

Глава 9 Звери большого города. Лось

Жил-был в Национальном парке «Лосиный Остров» лось. Не просто лось, а лось-великан. Звали его... Впрочем, лоси не особо нуждаются в именах — они и так огромные, их все узнают по рогам. Но этот лось сам себе придумал имя. Он называл себя Лось Непокорный. Потому что был гордым, независимым и никого не слушал.

— Лось Непокорный, — говорили другие лоси, — ты бы поосторожнее. Вон там забор заканчивается, а за ним — город. Люди, машины, шум.

— Подумаешь! — фыркал Лось Непокорный. — Я — лось! Я — царь леса! Мне не страшны никакие заборы!

И он гордо шагал по парку, потрясая рогами и не обращая внимания на предостережения.

Лось Непокорный был уверен, что он — самый главный зверь в парке. Он никого не боялся. Ни людей, хотя те иногда пугали его фотоаппаратами, ни собак, хотя те лаяли, ни даже машин, хотя те гудели. Он был гордым, сильным и... очень одиноким.

Но он не замечал этого. Он думал, что одиночество — это признак силы. «Мне никто не нужен», — говорил он себе. «Я сам по себе. Я — Лось Непокорный».

Однажды, в конце лета, Лось Непокорный решил, что ему тесно в парке. Ему надоели одни и те же тропинки, одни и те же деревья, одни и те же лоси, которые вечно советовали ему быть осторожнее.

— Я хочу увидеть мир! — заявил он сороке, которая сидела на ветке. — Я хочу узнать, что там, за забором!

— Там город, — предупредила сорока. — Там опасно. Там машины, люди, шум...

— Я — лось! — гордо ответил Лось Непокорный. — Мне не страшно!

И он побежал. Он разогнался, перепрыгнул через забор, который для него был не выше травинки, и... оказался в городе.

Сначала всё было интересно. Асфальт, дома, заборы, машины. Лось шёл по улице, гордо подняв голову, и чувствовал себя путешественником. Люди смотрели на него с удивлением. Кто-то фотографировал, кто-то кричал, кто-то просто стоял с открытым ртом.

— Вот оно! — радовался Лось. — Настоящая жизнь! А вы говорили — бояться!

Но через час восторг начал проходить. Асфальт оказался твёрдым и непривычным. Машины — громкими и пугающими. Люди — странными: они то подходили близко, то убегали, то махали руками. А главное — вокруг не было ни одного дерева! Только дома, дома, дома.

Лось остановился посреди улицы и огляделся. Он не знал, куда идти. Он не знал, где еда. Он не знал, где вода. Он не знал, где безопасность. В парке он знал каждую тропинку, каждый куст, каждое дерево. А здесь — всё чужое.

— Ну и где тут лес? — растерянно пробормотал Лось. — Я, кажется, заблудился.

Лось Непокорный бродил по городу до вечера. Он зашёл в какой-то двор, потом на какую-то площадь, потом опять во двор. Он пытался найти дорогу назад, но все улицы выглядели одинаковыми — серые, шумные, чужие.

— Эй, лось! — крикнул какой-то мальчик, который качался на качелях. — Ты чего тут делаешь?

Лось остановился и посмотрел на мальчика. Мальчик не боялся — он смотрел с любопытством.

— Я... я потерялся, — тихо сказал Лось. — Я искал лес, но не нашёл.

Мальчик засмеялся:

— Лес? Тут нет леса! Тут дома и дороги. Тебе надо в парк!

— Я из парка, — вздохнул Лось. — Из Лосиного Острова. Только я не помню, как туда вернуться.

Мальчик слез с качелей и подошёл поближе:

— Слушай, а у тебя есть имя?

— Я — Лось Непокорный, — гордо ответил Лось, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Непокорный? — удивился мальчик. — А чего ж ты тогда потерялся?

Лось ничего не ответил. Ему было стыдно. Он так гордился своей независимостью, а теперь не мог найти дорогу домой.

Мальчик задумался:

— Я знаю, где твой парк. Он вон там, за тем мостом. Но туда идти долго. И тебе придётся переходить дорогу. А там машины...

Лось посмотрел на дорогу. Машины неслись туда-сюда, мигая фарами и сигналя. Ему стало страшно. Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно.

Пока Лось стоял в растерянности, рядом притормозила машина. Из неё вышел человек в форме. Это был полицейский.

— Ого! — сказал он. — Лось! Прямо в городе! Ты как тут оказался, красавец?

Лось хотел гордо ответить, но вместо этого жалобно промычал. Полицейский, кажется, понял.

— Потерялся, да? — сочувственно сказал он. — Ладно. Сейчас мы тебе поможем.

Полицейский достал рацию и начал с кем-то говорить. Потом подошёл к Лосю и сказал:

— Слушай, дружище. Мы тебя проводим до парка. Только не дёргайся, ладно? Не бойся.

— Я не боюсь! — гордо заявил Лось, хотя его ноги дрожали.

— Конечно, не боишься, — улыбнулся полицейский. — Ты же у нас храбрец. Просто иди за мной, хорошо?

Полицейский сел в машину и медленно поехал впереди, включив проблесковые маячки. Лось шёл за ним. Ему было страшно — машины гудели, люди смотрели, глаза болели от фонарей. Но он шёл. Потому что кто-то показывал ему дорогу.

Через час Лось снова был у знакомого забора. За ним — родной парк, знакомые деревья, привычные тропинки. Лось остановился и посмотрел на полицейского.

— Ну что, красавец? — сказал полицейский. — Иди домой. И больше не убегай. Тут, в городе, без нас пропадёшь.

Лось хотел ответить, но не знал, как. Он никогда никого не благодарил. Он вообще никого не признавал. А теперь... теперь он понял, что без помощи других он бы не выжил.

Он склонил голову — не так гордо, как раньше, а скорее смущённо. Потом развернулся и перепрыгнул через забор. Назад, в лес.

Но в этот раз он не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя... другим. Более мудрым? Более скромным? Он ещё не понимал, что с ним произошло. Но что-то в нём изменилось.

Вечером Лось Непокорный сидел на поляне и смотрел на звёзды. К нему подошли другие лоси:

— Ну что, Непокорный? — спросил старый лось. — Нагулялся?

— Нагулялся, — тихо ответил Лось. — Я... я думал, что я самый сильный и независимый. А оказалось, что без помощи я бы пропал. Мальчик мне подсказал, полицейский проводил. А я даже не знал, куда идти.

Старый лось понимающе кивнул:

— Никто не может быть полностью независимым. Даже мы, лоси. Мы думаем, что мы великаны и нам никто не нужен. Но на самом деле все мы нужны друг другу.

Лось задумался. А потом услышал карканье. На ветке сидел ворон. С красной пуговицей в клюве.

— Слышал твою историю, — сказал ворон. — Потерялся в городе?

— Потерялся, — признался Лось. — И испугался. Впервые в жизни.

— И что ты понял?

Лось помолчал, собираясь с мыслями:

— Я понял, что быть сильным — это не значит быть одному. Это значит — уметь просить помощи и принимать её. Мальчик, полицейский... Они помогли мне, хотя я им никто. И это... это было приятно.

Ворон довольно блеснул глазом:

— Вот и правильно. А я, между прочим, тоже когда-то думал, что я сам по себе. А потом понял — счастье не в том, чтобы быть независимым. Счастье — в том, чтобы быть связанным с другими. Когда тебе помогают — и когда ты помогаешь.

Лось задумался. Это были совсем новые для него мысли.

— Но я же — Лось Непокорный, — пробормотал он. — Я не должен никого слушать.

— А ты прислушайся, — усмехнулся ворон. — Может, твоё имя давно пора сменить? На что-нибудь более подходящее.

Лось хмыкнул. А ворон расправил крылья и улетел.

Через месяц к Лосю подошли молодые лоси:

— Слушай, а расскажи, как ты в городе побывал! Говорят, ты там потерялся и тебя полицейские спасали?

Лось смутился, но кивнул:

— Было дело. Потерялся. Испугался. Но нашёлся. Благодаря людям.

— А ты больше не хочешь убежать? — спросил молодой лось.

— Хочу, — честно ответил Лось. — Но теперь я знаю: если убегу, то сначала узнаю дорогу. И не буду думать, что я — самый главный. Потому что самый главный — это тот, кто умеет просить помощи и благодарить за неё.

Молодые лоси переглянулись. А Лось Непокорный... Он так и не сменил имя. Но внутри он стал другим. Он по-прежнему любил гулять один, смотреть на звёзды и считать себя великаном. Но теперь он знал: даже великанам иногда нужна помощь. И это — не стыдно.

А иногда, когда он смотрел в сторону города, он вспоминал мальчика на качелях и полицейского с маячками. И внутри у него становилось тепло.

— Спасибо вам, — шептал он. — Вы меня спасли.

И в ответ откуда-то издалека доносилось тихое карканье — как будто ворон слышал его и улыбался.

Глава 10 Звери большого города. Кабан

Жил-был за гаражами, на пустыре между Битцевским парком и спальным районом, кабан. Не просто кабан, а кабан с амбициями. Звали его... Впрочем, кабанам имена обычно дают охотники. Но этот кабан сам себе придумал имя. Он считал себя солидным и основательным. Поэтому назвался Хрюндель. Звучит весомо.

Хрюндель был огромным. Настоящая гора мышц, щетины и клыков. Он весил килограммов сто пятьдесят, не меньше. Когда он шёл по пустырю, земля дрожала. Когда он фыркал — стёкла в ближайших домах, казалось, звенели. Когда он рыл землю — получались настоящие траншеи.

— Я — хозяин этой территории! — любил говорить Хрюндель сам себе. — Всё, что вижу, — моё. Все эти помойки — мои. Эти кусты — мои. Эти ямы — мои.

Он действительно считал себя царём пустыря. Он никого не боялся. Бродячих собак — разгонял одним видом. Котов — игнорировал. Людей... ну, люди обычно обходили пустырь стороной, увидев его силуэт.

Но, как это часто бывает с большими и сильными, внутри у Хрюнделя было... пусто. Он был один. Совсем один. Другие кабаны остались в парке, а он ушёл сюда, поближе к помойкам, потому что там было больше еды. Но еда не заменяла общения.

— Хрю, — вздыхал Хрюндель вечерами, лёжа в своей яме. — Хорошо быть большим и сильным. Но почему-то так одиноко.

Люди во дворах за пустырём знали о существовании Хрюнделя. Кто-то боялся, кто-то удивлялся, кто-то даже пытался его подкармливать.

— Ой, смотри, — говорили бабушки на лавочке. — Опять этот кабан к помойке пошёл. Какой страшный!

— Ага, — поддакивали другие. — Ужас! Детей страшно гулять отпускать!

Но один мальчик, Даня, не боялся. Ему было лет десять, и он жил в доме напротив пустыря. Он каждый день смотрел в окно и наблюдал за кабаном.

— Мама, а почему он один? — спрашивал Даня. — У него нет семьи?

— Наверное, потерялся, — отвечала мама. — Или его прогнали. Или он сам ушёл. Не знаю, Даня. Только ты к нему не подходи, ладно? Он дикий.

— А мне кажется, он не злой, — задумчиво говорил Даня. — Он просто... одинокий.

Мама вздыхала и не спорила. А Даня продолжал наблюдать.

Однажды вечером, когда Хрюндель, как обычно, рылся в помойке, он услышал странный звук. Кто-то скулил. Тонко, жалобно, где-то рядом.

Хрюндель поднял голову и прислушался. Скулили за кустами. Он пошёл на звук и увидел маленького щенка. Тот сидел под кустом, дрожал и плакал.

— Ты чего? — удивился Хрюндель. — Ты чей?

— Я потерялся, — всхлипнул щенок. — Я гулял с хозяином, а потом побежал за кошкой и... не могу найти дорогу домой. А тут темно, страшно...

Хрюндель хмыкнул. Он вообще-то не любил собак. Они вечно лаяли на него. Но этот щенок был маленький и беззащитный. Выгнать его? Но куда он пойдёт ночью?

— Ладно, — проворчал Хрюндель. — Сиди здесь. Утром найдём твоего хозяина.

— А ты не будешь меня есть? — испуганно спросил щенок.

— Я кабан, а не тигр, — фыркнул Хрюндель. — Я ем жёлуди и коренья. И иногда вкусности с помойки. А щенков не ем. Они слишком костлявые.

Щенок улыбнулся, насколько это возможно для собаки, и прижался к тёплому боку кабана. Хрюндель был тёплым. И большим. И рядом с ним было не страшно.

Утром Хрюндель вывел щенка к дороге. Там уже бегали люди, лаяли собаки, гудели машины. Щенок озирался по сторонам и не знал, куда идти.

— Ну что, — сказал Хрюндель. — Ищи своего хозяина. А я пойду. У меня дела.

Он развернулся и пошёл обратно к пустырю. Но через несколько шагов услышал за спиной топот. Обернулся — щенок бежал за ним!

— Ты чего? — удивился Хрюндель. — Иди домой!

— А я не знаю, где мой дом! — жалобно сказал щенок. — Можно я с тобой поживу?

Хрюндель хотел отказать. Он был один. Он никого не пускал в свою жизнь. Но щенок смотрел на него такими глазами...

— Ладно, — буркнул Хрюндель. — Но только до тех пор, пока не найдём твоего хозяина. И не вздумай лаять по ночам.

— Не буду! — радостно пообещал щенок и побежал за кабаном.

Прошла неделя. Щенок, которого Хрюндель прозвал Шуруп, потому что он вечно вертелся и не сидел на месте, так и не нашёл хозяина. Зато он нашёл... друга. А Хрюндель нашёл... того, кто ждёт его вечером.

— Хозяин! — лаял Шуруп, когда Хрюндель возвращался с помойки. — Ты принёс что-нибудь вкусненькое?

— Я тебе не хозяин, — ворчал Хрюндель. — Я тебе так, сосед.

— Ну да, сосед! — соглашался Шуруп и вилял хвостом. — Самый лучший сосед!

И Хрюндель, несмотря на своё ворчание, чувствовал, как внутри у него что-то тает. Он больше не был один. Вечерами он ложился в яму, Шуруп прижимался к его боку, и обоим было тепло и спокойно.

Однажды вечером к пустырю подошёл Даня. Он тихонько пробрался через кусты и увидел кабана и щенка, спящих вместе.

— Вот это да! — прошептал Даня. — Они друзья!

Хрюндель открыл один глаз:

— Ты чего тут делаешь, мелкий?

— Я смотрю на вас, — честно сказал Даня. — Ты такой большой и страшный, а щенка пожалел.

Хрюндель фыркнул:

— Не пожалел. Просто он липнет ко мне. Не отогнать.

— Ага, — улыбнулся Даня. — Не отогнать. Сам-то не хочешь, чтобы он уходил.

Хрюндель хотел возразить, но не нашёлся. Даня был прав. Он не хотел, чтобы Шуруп уходил. Ему было хорошо с ним.

Через месяц к пустырю прилетел ворон. Он уселся на старый забор и посмотрел на Хрюнделя, который валялся в яме, а рядом с ним спал Шуруп.

— Ну и дела, — каркнул ворон. — Кабан и собака. Удивительная дружба.

— А тебе чего надо? — проворчал Хрюндель. — Я спать пытаюсь.

— Слушай, я по всему городу летаю, истории собираю. Про лося, который потерялся, про бобра, который плотины строит, про зайца, который боится. А ты тут... оказывается, не такой уж и страшный.

— Я страшный! — возмутился Хрюндель. — Я вешу сто пятьдесят килограммов! У меня клыки!

— И при этом подобрал бездомного щенка, — усмехнулся ворон. — Ну-ну. Страшилище.

Хрюндель смутился:

— Ну... он просто прилип ко мне. Не отогнать было.

— А ты и не хотел отгонять, — сказал ворон. — Ты, кабан, не злой. Ты просто одинокий был. А теперь у тебя есть друг. И это — хорошо.

Ворон улетел. А Хрюндель долго лежал и думал. Может, ворон и прав? Может, он не такой уж и страшный? Может, он просто... одинокий?

Шуруп перевернулся во сне и ткнулся носом в бок Хрюнделя. Хрюндель вздохнул и улыбнулся, насколько это возможно для кабана.

— Ладно, Шуруп. Спи. Я тут.

Прошёл год. Хрюндель и Шуруп стали настоящей легендой двора. Бабушки больше не боялись кабана — они приносили ему яблоки и морковку. Даня приходил каждый день — гладить Шурупа и разговаривать с Хрюнделем.

— Хрюндель, — говорил Даня, — а ты знаешь, что ты счастливый?

— Это почему же? — удивлялся кабан.

— Потому что у тебя есть друг. И ты больше не один.

Хрюндель задумывался. А потом смотрел на Шурупа, который бегал за бабочками, и на Даню, который сидел рядом, и чувствовал, как внутри у него разливается тепло.

— Да, — соглашался он. — Наверное, счастливый. Раньше я думал, что счастье — это быть большим, сильным и никого не бояться. А теперь понимаю: счастье — это когда есть кому ткнуться носом в бок.

Шуруп подбегал и тыкался носом в бок Хрюнделя. Тот фыркал, делал вид, что недоволен, но на самом деле был очень доволен. И так они и жили — кабан, щенок и мальчик. На пустыре за гаражами. Которые теперь уже не были пустырём. Они были домом.

Глава 11 Звери большого города. Мышь

Жила-была в библиотеке на окраине Москвы мышь. Не просто мышь, а мышь-библиотекарь. Звали её... ну, мышам редко дают имена, но эта мышь сама себе придумала. Она назвалась Книжник. Книжник — потому что обожала книги. Она читала их запоем, с самого детства.

Книжник жила за старым стеллажом, в стене, где была маленькая норка. Место было отличное: тепло, сухо и рядом — бесконечный запас историй. Она знала здесь каждый томик. Знала, где какая книга лежит, что в ней написано и стоит ли её читать.

— «Война и мир» — это на четыре ночи, — бормотала она, пробегая по полкам. — «Приключения Шерлока Холмса» — на одну. А вот это, голубчик, вообще читать не стоит — скукотища смертная.

Книжник была, пожалуй, самым образованным существом в этом районе. Она читала классику, детективы, приключения, даже энциклопедии. Она знала, как устроен космос, почему идёт дождь, кто написал «Евгения Онегина» и сколько весит самое большое животное на Земле.

Но была одна проблема. Она читала чужие истории и не могла рассказать свои. Она мечтала написать книгу. Свою собственную, увлекательную, такую, чтобы читатели ахали! Но как это сделать? Она же мышь! Крошечная, серая, живёт в стене. Кто будет читать книгу, написанную мышью?!

— Эх, — вздыхала Книжник, сидя на стопке старых журналов. — Быть маленькой — это так обидно. У меня столько идей, но кто меня услышит?

Библиотека, где жила Книжник, была старой и тихой. Сюда приходили в основном бабушки за детективами и дедушки за газетами. Иногда забегали школьники — сдавать или брать книги по программе. Но в последнее время библиотека пустовала. Всё меньше людей приходило. Все читали с телефонов, планшетов, компьютеров.

— Нам нужно привлечь читателей, — говорила библиотекарша Мария Ивановна своей коллеге. — А то нас закроют!

— А что мы можем сделать? — вздыхала коллега. — Молодёжи не нужны бумажные книги. Им бы интернет.

Книжник, которая подслушивала этот разговор из-за стеллажа, возмущалась:

— Как это не нужны?! Да в этих книгах — целые миры! Если бы молодёжь знала, что они пропускают, они бы сюда бегом бежали!

Но высказать это вслух она не могла. Она же мышь. Кто её будет слушать?

Однажды ночью, когда библиотека была пуста, Книжник сидела на столе и смотрела на книгу, которую она «читала» последние несколько дней. Это была толстая тетрадь — чистый блокнот, который кто-то забыл на столе.

— А что если... — прошептала Книжник. — Что если я напишу свою историю?

Она огляделась. Ручки лежали рядом. Бумага была чистой. Идея была безумной, но... а почему нет? Она достала ручку, обмакнула её в чернила, открыла пузырёк, который стоял на столе — для подписи документов, и начала писать.

Она писала всю ночь. Маленькими лапками, выводя кривые буквы, она заполняла строчку за строчкой. Она писала о том, как живёт в библиотеке, о своих приключениях среди книг, о том, как однажды чуть не утонула в чашке с чаем, о том, как подружилась с пауком и как однажды спасла важную рукопись от пожара.

К утру тетрадь была исписана. Книжник посмотрела на своё творение и осталась довольна.

— Ну вот, — сказала она. — История готова. Теперь нужно, чтобы кто-нибудь её прочитал.

Она положила тетрадь на стол, сделала на обложке надпись: «Книга для тех, кто думает, что всё уже прочитал» и спряталась в свою норку. Уставшая, но счастливая.

Утром в библиотеку пришёл мальчик. Лет десяти-одиннадцати, с рюкзаком и скучающим лицом. Мария Ивановна обрадовалась:

— Даня! Ты пришёл! А я думала, ты больше не придёшь!

— Меня мама отправила, — буркнул Даня. — Говорит, я слишком много сижу в телефоне. Иди, говорит, книжку почитай.

Мария Ивановна улыбнулась:

— Ну, выбирай, что тебе интересно.

Даня лениво прошёлся вдоль полок. Всё книги — скучные, толстые, старые. Он уже хотел уйти, как вдруг заметил на столе тетрадку. Необычную, с надписью: «Книга для тех, кто думает, что всё уже прочитал».

— А это что? — спросил Даня.

— Не знаю, — удивилась Мария Ивановна. — Я такое не помню. Наверное, кто-то забыл.

Даня подошёл, открыл тетрадь. И начал читать.

Он читал. И читал. И не мог оторваться. Истории были смешные, добрые, увлекательные. Про мышь, которая живёт в библиотеке. Про паука, который плетёт паутину между стеллажами. Про приключения, которые происходят в тишине, когда никто не видит.

— Кто это написал? — спросил Даня, дочитав до конца.

— Не знаю, — пожала плечами Мария Ивановна. — Может, кто-то из читателей?

— Это же здорово! — воскликнул Даня. — Это же лучше, чем в телефоне!

Он взял тетрадь и сел читать ещё раз. А Книжник смотрела из-за стеллажа и не верила своим глазам. Её книгу читали! Настоящий читатель! И ему

Через неделю Даня пришёл снова.

— Мария Ивановна! — закричал он с порога. — Я показал книгу своим друзьям! Они тоже хотят прочитать!

— Какую книгу? — удивилась она.

— Которая на столе лежит! Та, где про мышь!

Мария Ивановна подошла к столу и увидела, что тетрадь лежит на месте. Но рядом с ней — ещё одна тетрадь! И ещё одна! Книжник, вдохновлённая успехом, написала продолжение. И ещё одну историю. И ещё!

— Откуда это всё берётся? — удивилась Мария Ивановна.

— Наверное, у нас завелось привидение-писатель, — пошутила коллега.

А Книжник сидела в своей норке и чувствовала себя... счастливой. Её истории читали. Их передавали друг другу. О них говорили!

— Эх, если бы я могла рассказать всем, что это я пишу, — мечтала она. — Но это же невозможно. Кто поверит, что мышь умеет писать?

Однажды ночью Даня остался в библиотеке. Он спрятался за стеллажом и ждал. Он хотел узнать, кто пишет эти удивительные книги.

И он увидел.

Маленькая серая мышь выскользнула из норки, подбежала к столу, схватила ручку и начала писать. Быстро, сосредоточенно, не замечая ничего вокруг.

Даня замер. Он не верил своим глазам. Мышь... пишет?!

Книжник дописала строчку, подняла голову и увидела мальчика. Она замерла. Они смотрели друг на друга несколько секунд.

— Ты... — прошептал Даня. — Ты пишешь эти книги?

Книжник хотела убежать. Спрятаться. Но почему-то не двинулась с места. Она смотрела на мальчика, и мальчик смотрел на неё. И в его глазах не было страха. Только удивление и восхищение.

— Я... — пискнула Книжник. — Я не думала, что кто-то узнает.

Даня улыбнулся:

— Ты. Ты всё это написала? Все эти истории?

Книжник кивнула.

— Это же невероятно! — воскликнул Даня. — Это же... это лучшие истории, которые я читал! А ты такая маленькая!

— Маленькая, — согласилась Книжник. — Но это не мешает мне мечтать.

С тех пор Даня приходил в библиотеку каждый вечер. Он приносил Книжник новые тетради и ручки, маленькие, удобные для мышиных лапок. А Книжник писала. Она писала всё больше и больше историй.

Скоро библиотека стала знаменитой. Люди узнали, что здесь живёт необыкновенная мышь, которая пишет книги. Истории о Книжник и её творчестве разлетелись по всему городу. В библиотеку потянулись читатели. Мария Ивановна была счастлива — библиотеку не закрыли, а наоборот, сделали ремонт и стали называть «Домом сказок».

А Книжник... Книжник сидела на стопке своих книг и чувствовала себя самой счастливой мышью на свете. Её мечта сбылась. Она писала, и её читали. Она была маленькой, но её истории были великими.

Прилетел ворон — уселся на подоконник и заглянул в окно.

— Ну что, писательница? — каркнул он. — Сбылась мечта?

— Сбылась! — радостно пискнула Книжник. — Я думала, когда ты маленький, тебя никто не услышит. А оказывается, нужно просто писать. И тогда тебя услышат. Обязательно услышат.

— Правильно, — кивнул ворон. — Я, знаешь, тоже истории собираю. По всему городу летаю. Про зайца слышал, про бобра, про кабана, про куницу. Все вы разные, а мечта одна — быть услышанными. Ты только начала, а уже вон сколько читателей собрала.

Книжник посмотрела на свои книги, которые лежали стопками:

— Я буду писать ещё. Ещё больше. Чтобы все узнали: даже самая маленькая мышь может рассказать великую историю.

И она продолжила писать. А ворон улетел — собирать новые истории, чтобы рассказывать их другим и вдохновлять их на великие дела.

Глава 12 Звери большого города. Куница

Жила-была в старом особняке в центре Москвы куница. Не просто куница, а куница-невидимка. Звали её... Впрочем, кто бы её вообще называл? Её никто не видел. Она была тенью. Незаметной, бесшумной, ловкой.

Она жила на чердаке заброшенного купеческого особняка XIX века. Красивое здание с колоннами и лепниной, но уже лет тридцать как пустовало. Внутри — пыль, паутина, старые вещи. Идеальное место для той, кто не хочет, чтобы её находили.

Куница была маленькой. Очень маленькой. Всего сантиметров сорок от носа до хвоста. Но при этом — грозой всех окрестных крыс, мышей и голубей. Она охотилась ночью, бесшумно скользя по чердакам и подвалам. Никто не знал, что она существует. И это её устраивало.

— Я — тень, — говорила она сама себе. — Меня никто не видит. Меня никто не знает. Я сама по себе. Я свободна.

Она гордилась своей незаметностью. Считала, что это — высшая форма существования. Быть и не быть — одновременно. Видеть всех, но не быть видимой.

Но иногда, долгими зимними вечерами, когда за окнами выл ветер, а на чердаке было холодно и пусто, куница чувствовала странную тоску. Ей хотелось... чтобы кто-то узнал о ней. Чтобы кто-то сказал: «Привет, куница. Как дела?» Чтобы кто-то заметил, что она существует.

— Глупости, — прогоняла она эти мысли. — Мне никто не нужен. Я сама по себе. Я свободна.

Однажды утром куница проснулась от непривычного шума. Кто-то ходил внизу, стучал, разговаривал. Она осторожно выглянула из своего укрытия и увидела: в особняк пришли люди. Рабочие. Они носили инструменты, снимали пыльные чехлы с мебели, мыли окна.

— Что происходит? — удивилась куница.

Она наблюдала несколько дней. Оказалось, особняк решили отреставрировать. Здесь собирались сделать музей или культурный центр. Пришли строители, потом дизайнеры, потом какие-то важные люди в дорогих костюмах.

Куница была в панике. Её дом — захватывали! Её чердак — скоро обнаружат! А если найдут — что с ней сделают? Поймают? Прогонят? Повезут в зоопарк?!

— Надо уходить, — решила она. — Но куда?

Она выглянула в окно. Вокруг — огромный город. Машины, люди, дома. А она — маленькая, незаметная. Кому она нужна? Кто её примет?

Куница заметалась по чердаку. Она не знала, что делать. Бежать? Прятаться? Ждать?

Строители уходили вечером. Особняк погружался в темноту. Куница выползла из своего укрытия и пробралась вниз, в комнаты. Всё было перевёрнуто: мебель сдвинута, полы вскрыты, стены ободраны.

— Мой дом, — грустно прошептала она. — Мой единственный дом. Что же мне делать?

Вдруг она услышала писк. Мыши! Они тоже жили в особняке и тоже были в панике. Они собирались в углу и возбуждённо обсуждали что-то.

— Они нас найдут! — пищала одна мышь. — Они нас выгонят!

— А может, не выгонят? — сомневалась другая.

— Выгонят! Точно выгонят! Что нам делать?!

Куница неслышно подкралась ближе. Мыши её не видели. Они вообще никогда её не видели — до сих пор. Она всегда охотилась на них, но так, что они не понимали, что происходит. Просто пропадали мыши — и всё.

— Эй, — тихо сказала куница. — Хватит пищать.

Мыши замерли. Они обернулись. Увидели куницу. И... не узнали её. Потому что никогда не видели.

— Ты кто? — спросила одна мышь.

Куница растерялась. Она не привыкла, чтобы её спрашивали, кто она. Она привыкла быть невидимой.

— Я... я куница, — неуверенно сказала она.

— Куница? — переспросила мышь. — А чего ты тут делаешь?

— Я тут живу, — призналась куница. — На чердаке.

Мыши переглянулись. Потом одна из них спросила:

— И что ты собираешься делать? Люди пришли. Они нас выгонят!

Куница задумалась. А потом, сама от себя не ожидая, сказала:

— Не выгонят. Я придумаю что-нибудь.

Куница действительно придумала. Она была маленькой и незаметной — это её недостаток. Но это же и её преимущество! Она могла проникнуть куда угодно, увидеть всё, узнать все секреты.

Она стала следить за строителями. Днём она пряталась, а ночью изучала их планы, слушала разговоры, запоминала, что они собираются делать. И вскоре поняла: строители собрались уничтожить её чердак! Убрать старые балки, заменить крышу, сделать там... что-то вроде выставочного зала!

— Они хотят убить мой дом! — возмутилась куница. — Но я не позволю!

И она начала действовать. Ночью она прогрызала дыры в мешках со строительным материалом. Рассыпала гвозди. Путала провода. Прятала инструменты. Утром строители приходили и не могли ничего найти.

— Что за чертовщина?! — ворчал прораб. — Куда делись шурупы? Почему провода перепутаны? Кто рассыпал гвозди?!

— Может, крысы? — предполагали рабочие.

— Какие крысы?! — злился прораб. — Тут же всё замуровано!

Куница хихикала в своём укрытии. Она была маленькой, но очень умной. Она срывала строительные работы день за днём. И ей это нравилось. Она защищала свой дом.

Но однажды ночью, когда куница возилась с проводами, она услышала шаги. Кто-то шёл по лестнице! Она замерла, прижалась к полу и приготовилась бежать. Но было поздно. В комнату вошли двое: мужчина в дорогом костюме, видимо, начальник, и женщина с фотоаппаратом, видимо, журналистка.

— Вот здесь будет музей, — говорил мужчина. — Планируем открыть через полгода.

— А что на чердаке? — спросила женщина.

— Пока не решили. Или склад, или выставочный зал.

Женщина подняла глаза... и увидела куницу. Куница замерла. Женщина замерла. Мужчина ничего не заметил и продолжал говорить.

— Ой! — вдруг воскликнула женщина. — Смотрите! Там, на балке! Это же куница!

Мужчина обернулся. Куница не успела убежать — она застыла от неожиданности. Щёлк! Женщина сделала фото. Куница наконец опомнилась и юркнула в темноту.

— Не может быть! — воскликнул мужчина. — Куница?! В центре Москвы?! Это же уникально! Они тут почти не водятся!

— Надо сообщить в природоохранную организацию! — воскликнула женщина. — Это же редкий вид! Это нужно сохранить!

Куница, спрятавшись за трубой, слышала этот разговор. Она не понимала, что происходит. Её заметили! Нарушили её невидимость! Но почему-то... не прогнали. Не выгнали. А обрадовались?

Через неделю куница проснулась от необычного шума. В особняк снова пришли люди. Но это были не строители. Это были люди с камерами, блокнотами и в форме.

— Где она? — спрашивали они. — Где куница?

— Вон там, на чердаке! — показывали рабочие.

Куница выглянула из-за балки. Перед ней стояли люди и смотрели на неё с восторгом.

— Какая красавица! — говорили они. — Какая редкая! Какая ценная!

— Мы хотим сохранить её дом! — объявил главный человек. — Мы не будем трогать чердак. Наоборот, сделаем здесь заповедную зону. Чтобы куница могла жить спокойно!

Куница не верила своим ушам. Она думала, что её прогонят. А её... оставляют? И даже хотят сохранить её дом?

Подошла та самая женщина-журналистка:

— Я написала статью о тебе. Ты теперь знаменитость. Тебя все знают!

— Знаменитость? — переспросила куница, хотя не была уверена, что люди понимают её язык.

— Да! — улыбнулась женщина. — Ты теперь под защитой. Мы даже табличку повесим: «Здесь живёт куница. Просьба не беспокоить».

Через месяц особняк открылся как культурный центр. Люди приходили, смотрели выставки, слушали музыку. А на чердаке была специальная смотровая площадка — с табличкой: «Зона обитания куницы. Просьба вести себя тихо».

Куница сидела на балке и смотрела на людей. Они приходили, смотрели на неё сквозь стекло, улыбались, фотографировали. Больше она не была невидимкой. Она была звездой!

Прилетел ворон — сел на карниз и усмехнулся.

— Ну что, невидимка? — каркнул он. — Видят тебя теперь?

Куница смутилась:

— Видят. Я... я не привыкла к такому вниманию.

— А ты присмотрись, — посоветовал ворон. — Тебе ведь нравится. Разве не приятно, когда тебя замечают?

Куница задумалась. А ведь действительно — приятно! Она больше не была одна. О ней знали. О ней заботились. Её дом сохранили. И всё потому, что кто-то её увидел.

— Раньше я думала, что счастье — быть незаметной, — тихо сказала куница. — А теперь понимаю: счастье — быть замеченной. Когда ты есть, и об этом кто-то знает.

Ворон довольно кивнул:

— Вот и правильно. Я, между прочим, много историй знаю. Про зайца, который боялся. Про бобра, который строил. Про кабана, который нашёл друга. И в каждой — одно и то же. Счастье — в том, чтобы быть связанным с другими.

Куница смотрела на людей, которые улыбались ей через стекло. И внутри у неё разливалось тепло. Она больше не была тенью. Она была — куницей. И это было замечательно.

Глава 13 Звери большого города. Конь

Жил-был в конной полиции Москвы конь. Не просто конь, а конь-полицейский. Звали его Фараон — за гордую осанку, тёмно-гнедую масть и важный вид. Фараон был огромным: сто шестьдесят сантиметров в холке, шестьсот килограммов чистого достоинства. Когда он шагал по брусчатке, казалось, что дрожат витрины магазинов.

У Фараона был напарник — полицейский дядя Валера. Сорокалетний, спокойный, с усами и неизменной фуражкой. Дядя Валера любил своего коня, как родного сына. Разговаривал с ним, советовался, доверял ему важные дела.

— Фараон, — говорил дядя Валера, почёсывая коня за ухом, — мы с тобой — опора закона. Мы должны быть примером для всех. Ты понимаешь?

Фараон понимал. Он кивал головой и тихо ржал в ответ. Ему нравилось быть полицейским. Он чувствовал себя важным, нужным, значимым. Он охранял порядок! Он защищал людей! Он делал мир безопаснее!

Но была у Фараона одна особенность. Он был... ну, как бы это сказать... впечатлительным. Очень впечатлительным. Голуби, которые внезапно взлетали из-под копыт, заставляли его подпрыгивать на месте. Шумные машины, которые сигналили рядом, заставляли его нервно прядать ушами. А яркие воздушные шарики, которые несли дети, вообще выводили его из себя — он считал их опасными летающими объектами неизвестного происхождения.

— Фараон, — вздыхал дядя Валера, — ну ты чего? Это же просто голубь. А это просто шарик. Ты же полицейский конь! Ты должен быть невозмутим!

— И-го-го! — возмущался Фараон. — А если это террорист с шариком?! А если голубь — шпион с камерой?!

Дядя Валера не понимал лошадиного языка, но по интонации догадывался, что его напарник спорит.

— Ладно, — вздыхал полицейский. — Пошли патрулировать парк. Там спокойно.

Фараон любил патрулировать. Он важно шагал по аллеям парка Горького, и все — ну, почти все — расступались перед ним. Дети смотрели с восторгом, взрослые с уважением, а бабушки с лавочек говорили:

— Ах, какая лошадка! Какой красавец! Настоящий полицейский!

Фараон чувствовал себя героем. Он поднимал голову выше, шагал горделивее, и только голуби портили всю картину — вечно они выскакивали из-под копыт, заставляя его вздрагивать и подпрыгивать.

— Фараон, спокойно, — говорил дядя Валера. — Это голуби. Они безобидные.

— И-го-го! — отвечал Фараон. — А вдруг они собираются в стаи и атакуют?! Вы, люди, не знаете их планов!

И в этот момент случилось то, что Фараон предчувствовал. Огромная стая голубей вспорхнула с площади и с громким хлопаньем крыльев пролетела прямо над его головой.

— И-го-го-го! — заорал Фараон и встал на дыбы.

Дядя Валера еле удержался в седле:

— Тпру! Тпру, Фараон! Это же просто голуби!

Но Фараон уже был в панике. Он рванул с места и понёсся по аллее, сметая всё на своём пути. Люди шарахались, мамы хватали детей, а дядя Валера кричал:

— Держите его! Держите!

Фараон нёсся по парку, не разбирая дороги. Он уже пробежал мимо фонтана, мимо кафе, мимо детской площадки... как вдруг перед ним выросла большая толпа людей.

— Что там?! — закричал Фараон - мысленно, потому что вслух он умел только ржать.

Толпа была огромной и возбуждённой. Люди кричали, махали руками, а в центре что-то происходило. Фараон притормозил, потому что даже в панике он оставался полицейским. А полицейские обязаны знать, что происходит.

— Что там? — спросил дядя Валера у прохожего.

— Да вон, какой-то тип на дерево залез! — ответил тот. — Говорит, что за ним бандиты гонятся. А сам пьяный, наверное. Никого там нет.

Фараон посмотрел на дерево. На верхней ветке сидел мужик в майке и трусах, обнимал ствол и кричал:

— Не подходите! Они там! Они хотят меня убить!

Фараон почувствовал, как в его лошадином сердце закипает гнев. Вот это безобразие! Этот тип пугает людей! Срывает патрулирование! Ведёт себя неподобающе!

— И-го-го! — грозно заржал Фараон и направился к дереву.

Дядя Валера понял замысел напарника:

— Спокойно, Фараон. Я сейчас вызову наряд, и они его снимут.

Но Фараон не стал ждать. Он подошёл к дереву, встал на задние ноги и... упёрся передними копытами в ствол. Он начал трясти дерево, как грушу.

Мужик на дереве заорал:

— А-а-а! Лошадь! Лошадь меня трясёт!

— Слезай! — скомандовал дядя Валера. — Иначе конь тебя сбросит!

Мужик, видимо, протрезвел от страха. Он быстро спустился вниз, а Фараон гордо стоял рядом: большой, грозный, недовольный.

— Спасибо, Фараон, — сказал дядя Валера. — Отличная работа.

Фараон фыркнул. Он был доволен. Он поймал преступника! Настоящего! Правда, преступник оказался просто пьяным дебоширом, но для Фараона он был — злодеем, посягнувшим на общественный порядок.

После этого случая Фараон стал ещё увереннее в своих силах. Он думал: «Я — великий полицейский конь! Я ловлю преступников! Я восстанавливаю порядок!»

Но однажды случилась настоящая беда. Фараон и дядя Валера патрулировали набережную, когда увидели странного человека. Он быстро шёл, оглядываясь по сторонам, и нёс в руках большой чёрный пакет.

— Что-то тут нечисто, — сказал дядя Валера. — Фараон, давай проверим.

Они направились к человеку. Тот, увидев полицейского, побежал. Дядя Валера пришпорил коня, и Фараон рванул за ним.

— Стой! — кричал дядя Валера. — Полиция!

Человек бежал быстро, но конь был быстрее. Через минуту Фараон поравнялся с ним, и дядя Валера наклонился, чтобы схватить его. Но тут произошло неожиданное.

Человек обернулся и... швырнул пакет прямо в голову Фараону!

Фараон не ожидал такого. Он рефлекторно уклонился, потерял равновесие и... поскользнулся на мокром асфальте.

— И-го-го! — закричал Фараон и рухнул на бок, скинув дядю Валеру.

Дядя Валера покатился по земле, человек побежал дальше, а Фараон лежал на боку и не мог подняться. Нога была вывернута, и острая боль пронзала её при каждой попытке пошевелиться.

— Фараон! — закричал дядя Валера, подбегая к коню. — Ты чего?! Ты поранился?!

Фараон жалобно заржал. Он не мог встать. Он был огромным, сильным, полицейским, но... он был беспомощен.

Фараона увезли на специальной машине для перевозки лошадей в ветеринарную клинику. Врачи осмотрели его и сказали, что у него вывих ноги. Через месяц он будет в порядке, но сейчас ему нужно лежать и восстанавливаться.

Фараон лежал на соломе в клинике и смотрел в потолок. Ему было стыдно. Он — такой большой, такой сильный, такой важный полицейский конь — поскользнулся на ровном месте и подвёл напарника. А человек так и убежал.

— Я никудышный полицейский, — вздыхал Фараон. — Я испугался пакета. Я упал. Я не защитил дядю Валеру.

Каждый день дядя Валера приезжал к нему в клинику. Привозил морковку, яблоки, сахар. Гладил его по морде и говорил:

— Фараон, ты мой герой. Ты не виноват. Всё нормально. Ты поправишься, и мы снова будем патрулировать.

Но Фараон не верил. Он считал, что подвёл всех. Что он больше не может быть полицейским конём. Что он — просто большой трусливый жеребец, который боится голубей и пакетов.

Однажды, когда Фараон лежал в клинике, в окно влетел ворон. Он уселся на подоконник и посмотрел на коня сверху вниз.

— Ну и дела, — каркнул ворон. — Великий полицейский конь лежит, как бревно. Что случилось?

— Я упал, — мрачно ответил Фараон. — Я подвёл напарника. Я не поймал преступника.

Ворон хмыкнул:

— А ты знаешь, что этот преступник — известный вор? Он ворует сумки у прохожих. Мы, вороны, за ним давно наблюдаем. Только поймать не можем — слишком быстрый.

Фараон вздохнул:

— Вот видишь. Я не смог его поймать. Я плохой полицейский.

— Плохой? — переспросил ворон. — А ты знаешь, что после твоего падения дядя Валера вызвал подмогу? И что полицейские нашли того вора по описанию, которое дал дядя Валера? Он уже сидит в участке.

Фараон удивлённо поднял голову:

— Правда?

— Правда, — кивнул ворон. — Ты, может, и не поймал его лично. Но ты помог его найти. Без тебя дядя Валера не успел бы его выследить.

Фараон задумался. А потом ворон продолжил:

— Слушай, я много историй знаю. Про зайца, который боялся. Про бобра, который строил. Про кабана, который нашёл друга. Про мышь, которая писала. И знаешь, что я понял? Счастье — это не в том, чтобы быть идеальным. Счастье — в том, чтобы делать добро, даже когда у тебя не всё получается.

Фараон посмотрел на ворона с удивлением:

— Но я же упал. Я испугался пакета. Я...

— Ты живой, — прервал его ворон. — Ты чувствуешь, ты боишься, ты ошибаешься. Это нормально. Не нужно быть идеальным, чтобы быть хорошим. Ты хороший конь. И хороший полицейский. Просто иногда даже лучшие из нас падают. Главное — подняться.

Через месяц Фараон поправился. Он снова вышел на службу. Дядя Валера гладил его, давал морковку и говорил:

— Ну что, напарник? Готов патрулировать?

Фараон гордо поднял голову и заржал. Он всё ещё боялся голубей. Он всё ещё вздрагивал от неожиданных звуков. Он всё ещё был впечатлительным.

Но теперь он знал: страх — это не слабость. Это часть жизни. Главное — не сдаваться. И когда он снова шагал по аллеям парка, люди говорили:

— Смотри, это тот самый конь, который упал! А он снова в строю!

— Молодец! — говорили они. — Герой!

Фараон чувствовал, как от этих слов внутри разливается тепло. Он не был идеальным. Но он был нужным. И это было главное.

А ворон сидел на дереве, смотрел на патрулирующего коня и улыбался:

— Хороший конь. Настоящий. Не идеальный, но настоящий.

Глава 14. Звери большого города. Жираф

Жил-был в Московском зоопарке жираф. Не просто жираф, а жираф-аристократ. Звали его Граф. Полное имя — Граф Африканский, но для друзей просто Граф.

Граф был огромным. Шесть метров ростом — выше любого дома в зоопарке. Когда он стоял в своём загоне, его голова возвышалась над всеми деревьями, заборами и даже над крышей соседнего павильона. Посетители задирали головы, ахали и фотографировали.

— Какой величественный! — восхищались они.

— Какой грациозный! — шептали дамы.

— Какой высокий! — удивлялись дети.

Граф слышал эти слова и чувствовал себя... ну, величественным, грациозным и высоким. Он считал себя самым красивым животным в зоопарке. Ещё бы! У него была самая длинная шея, самые длинные ноги, самые красивые пятна! Он был аристократом среди простых зверей. Он смотрел на них свысока — в прямом смысле слова.

— Посмотрите на этих бегемотов, — фыркал Граф, глядя вниз. — Вечно валяются в грязи. Никакой грации.

— А эти львы! — продолжал он. — Целый день валяются на солнце. Лентяи!

— А обезьяны! Прыгают, кричат, корчат рожи. Никакого достоинства!

Граф был уверен, что он — самый лучший. Он был высок, красив, элегантен. Ему не было равных. Он был Граф! Он был аристократом!

Но иногда, долгими зимними вечерами, когда Москву засыпало снегом, а в загоне было холодно и тоскливо, Граф вспоминал... саванну. Жаркое солнце, жёлтую траву, высокие акации, вкусные листья. Он вспоминал, какой была его жизнь на родине, в Африке.

— Эх, — вздыхал Граф. — Здесь так холодно. И небо такое серое. А в Африке — солнце! А в Африке — тепло! А в Африке — настоящая жизнь!

Он мечтал вернуться. Он считал, что его настоящее место — там, под жарким африканским солнцем, а не здесь, в промёрзшей Москве.

Соседями Графа были различные звери. С одной стороны — бегемоты. С другой — зебры. А напротив — обезьяны.

Бегемоты не обращали на него внимания. Они валялись в бассейне, хрюкали и плескались. Зебры иногда подходили к забору и разговаривали с Графом через ограждение. А обезьяны... обезьяны постоянно дразнили его.

— Эй, Граф! — кричала мартышка Машка - та самая, что гоняла бабочек в Битцевском парке, но теперь переехала в зоопарк. — Как там погода наверху? Холодно?

— Очень смешно, — обижался Граф. — Я, между прочим, на вас даже не смотрю. Вы слишком низко.

— А ты слишком высоко! — парировала Машка. — Так высоко, что, наверное, забыл, как нас, простых зверей, замечать!

Граф фыркал и отворачивался. Ему было неприятно. Он считал, что эти обезьяны просто завидуют его грации и красоте. Они же низкие, серые, некрасивые. А он — величественный, пятнистый, совершенный!

Но в глубине души его что-то задевало. Слова Машки «забыл, как замечать» — почему-то не выходили из головы.

Однажды зимой в Москве случился сильный снегопад. Снег валил три дня, не переставая. Зоопарк засыпало. Деревья согнулись под тяжестью снега. Пруды замёрзли. А Граф... Граф стоял посреди своего загона, и снег ложился на его длинную шею, на его пятнистую спину, на его гордую голову.

— Холодно, — дрожал Граф. — Как же холодно! Я замёрзну! Я превращусь в сосульку!

Он попытался спрятаться под навесом, но навес был слишком низким для его шеи. Он попытался зарыться в сено, но сено закончилось. Он попытался согреться, прыгая на месте, но это не помогало.

— Я не выживу здесь! — стучал зубами Граф. — Я — африканское животное! Я не создан для этого холода! Я хочу домой, в саванну!

На третий день снегопада к загону Графа пришла девочка Лена. Она была маленькой, в синем пуховике и вязаной шапке с помпоном. В руках у неё была коробка.

— Здравствуй, жирафик! — сказала Лена. — Я знаю, что тебе холодно. Я принесла тебе тёплый шарф!

Граф с удивлением посмотрел на девочку. Шарф? Ему? Зачем? Он же жираф! Ему не нужны шарфы! Ему нужно солнце!

Но Лена уже разворачивала коробку. Внутри лежал огромный вязаный шарф — длинный-предлинный, как будто специально для жирафьей шеи. Такой длинный, что его можно было обмотать вокруг шеи три раза и ещё останется на хвост!

— Моя бабушка вязала его три недели, — объяснила Лена. — Она узнала, что тебе холодно, и решила помочь. Вот! Примерь!

Граф наклонился, как смог, и позволил Лене обмотать шарф вокруг шеи. Шарф был тёплым, мягким и очень уютным. Граф почувствовал, как тепло разливается по его длинной-предлинной шее.

— Спасибо, — тихо сказал Граф, насколько это возможно для жирафа. — Спасибо тебе, девочка.

Шарф действительно спас Графа. Больше он не мёрз. Он стоял в загоне, укутанный в вязаное чудо, и чувствовал себя почти уютно. Снег падал на шарф, но не касался его шеи. Ветер дул, но шарф защищал.

А через несколько дней к загону подошла целая группа посетителей. Взрослые и дети, все с фотографиями, все с улыбками.

— Смотрите! — кричали дети, — Жираф в шарфе! Это же так мило!

— Какой прекрасный шарф! — говорили женщины. — Кто это придумал?

— А вон та девочка, — отвечал кто-то. — Лена. Она принесла ему.

К Графу пришло много людей. Они смотрели на него, улыбались, фотографировали. Кто-то принёс ещё один шарф. Кто-то — тёплое одеяло. Кто-то — пакет с яблоками и морковкой.

Граф был удивлён. Раньше на него смотрели просто как на диковину — «Ой, жираф!». А теперь на него смотрели с теплотой — «Бедный жираф, надо ему помочь!». Он вдруг почувствовал, что он здесь... свой. Что люди заботятся о нём. Что им не всё равно!

Через неделю, когда снегопад закончился и выглянуло солнце, к забору загона Графа прилетел ворон. Он уселся на перекладину и посмотрел на жирафа.

— Ну что, африканец? — каркнул ворон. — Не замёрз?

— Не замёрз, — ответил Граф. — Мне шарф вязаный подарили.

— Знаю, — кивнул ворон. — Девочка Лена. Я её в парке видел — она там с бабушкой гуляет. Хорошая семья. Добрая.

Граф задумался. Потом тихо сказал:

— Знаешь, я раньше думал, что моё место — в Африке. Я мечтал вернуться. Я считал, что Москва — не мой дом.

— А теперь? — спросил ворон.

— А теперь... — Граф посмотрел на шарф, на людей, которые стояли у забора и махали ему. На девочку Лену, которая прибежала после школы проведать его. — А теперь я думаю, что дом — это не место. Дом — это там, где тебя любят. Где о тебе заботятся. Где тебе не всё равно.

Ворон довольно кивнул:

— Вот и правильно. Я много историй знаю. Про зайца, который боялся. Про бобра, который строил. Про кабана, который нашёл друга. Про куницу, которую заметили. Про мышь, которая писала. Про коня, который упал. И во всех — одна мысль: счастье — не в том, где ты живёшь и какой ты красивый. Счастье — в том, что тебя любят за то, какой ты есть.

Граф улыбнулся, насколько это возможно для жирафа:

— Да. Теперь я понимаю. Я не просто живу в Москве. Я — здесь. Это мой дом.

Прошла зима, наступила весна, потом лето. Граф по-прежнему жил в зоопарке. По-прежнему был самым высоким. И по-прежнему считал себя красивым. Но теперь он не был таким заносчивым.

Он здоровался с бегемотами, они, правда, не отвечали. Разговаривал с зебрами - они были приятными собеседниками. И даже не обижался на обезьян, когда они дразнили его.

— Эй, Граф! — кричала мартышка Машка. — Не забудь шарф, когда выпадет снег!

— Не забуду, — улыбался Граф. — Он мне теперь как родной. Как символ того, что меня здесь любят.

А шарф висел у него в загоне. На специальной подставке. Рядом с табличкой: «Подарок от Лены и её бабушки». Граф посматривал на шарф каждый день и чувствовал тепло в груди. Тёплое, мягкое, вязаное. Как напоминание о том, что он — дома.

Глава 15 Звери большого города. Лев

Жил-был в Московском зоопарке лев. Не просто лев, а бывшая звезда цирка. Звали его Цезарь. Величественное имя для величественного зверя. Цезарь тридцать лет выступал в цирке: прыгал через горящие кольца, стоял на задних лапах, «здоровался лапой» со зрителями и даже катался на специальной тележке. Он был любимцем публики. Зрители аплодировали ему, дети визжали от восторга, а директор цирка говорил:

— Цезарь — наша звезда! Он приносит нам миллионы!

И вот много лет прошло. Цезарь постарел. Уже не тот был запал, не та ловкость. Директор цирка решил, что пора отправлять льва на пенсию. И отправил его в зоопарк.

Теперь Цезарь жил в вольере, больше не выступал, не слышал аплодисментов. Он сидел на камне, который заменял ему цирковую тумбу, и смотрел на посетителей. Люди приходили, смотрели на него, фотографировали, но... не аплодировали. Они просто смотрели. Как на вещь. Как на экспонат.

— Зачем вы на меня смотрите? — хотелось крикнуть Цезарю. — Я не экспонат! Я — звезда! Я умею прыгать через кольца! Я умею стоять на задних лапах! Почему вы не хлопаете?!

Но он не мог кричать. Он только рычал — глухо, устало, без прежней мощи.

Цезарь часто вспоминал свою цирковую жизнь. Как звучала музыка, как светили прожекторы, как зрители затаивали дыхание перед его выступлением. Он вспоминал, как выбегал на арену — грациозный, мощный, величественный — и замирал под светом софитов. А потом — аплодисменты! Шквал аплодисментов! Люди кричали «Браво!», дети свистели, взрослые хлопали. Это было лучшее чувство в мире.

— Эх, — вздыхал Цезарь, глядя на серое московское небо. — Где те времена? Когда я был звездой. Когда мной восхищались. Когда я был нужен.

Теперь его не замечали. Ну, то есть замечали, но не так. Люди проходили мимо вольера, говорили «О, лев!» и шли дальше к слонам или к пандам. Никто не замирал, не ахал, не хлопал. Цезарь был просто ещё одним животным в зоопарке.

— Я не хочу быть просто животным, — ворчал он. — Я хочу быть звездой! Я хочу, чтобы мной восхищались! Я хочу аплодисментов!

Однажды к вольеру Цезаря подошёл мальчик. Маленький, лет пяти, в зелёной курточке и с большим синим рюкзаком за плечами. Он остановился у прутьев и уставился на льва круглыми глазами.

— Пап, смотри! Это же лев! Настоящий! — закричал он.

— Да, сынок, — ответил папа. — Это царь зверей.

Цезарь навострил уши. Царь зверей? Ага! Вот именно! Он — царь! Он — звезда! Мальчик правильно его называет!

Он выпрямился, вздыбил гриву и гордо посмотрел на мальчика. А потом... замер. Мальчик не хлопал. Мальчик просто смотрел — огромными, честными, немного грустными глазами.

— Пап, а он старый? — спросил мальчик.

— Старый, — вздохнул папа. — Он раньше в цирке работал, а теперь на пенсии.

— А он счастлив? — спросил мальчик.

Цезарь замер. Счастлив? О таком его давно никто не спрашивал. Он и сам не знал, счастлив ли он. Раньше, в цирке, — да! Счастлив! Аплодисменты, овации, любовь публики! А теперь... теперь он сидит в вольере и смотрит на серое небо. Разве это счастье?

— Я не знаю, сынок, — ответил папа. — Наверное, он привык.

Мальчик задумался. Потом полез в свой рюкзак, достал бутерброд с сыром и протянул его сквозь прутья:

— На, дядя лев! Ешь! Тебе надо кушать, чтобы силы были!

Цезарь удивлённо посмотрел на бутерброд. Потом на мальчика. Потом снова на бутерброд. Он не привык к такой доброте. В цирке его кормили по расписанию — сырым мясом, которое приносили рабочие. А тут — бутерброд с сыром. От маленького мальчика.

Он осторожно взял бутерброд зубами, прожевал и... почувствовал что-то странное. В груди разлилось тепло. Не от бутерброда. От того, что кто-то проявил о нём заботу. Не потому что он звезда. Не потому что он царь. А просто так. Потому что мальчик добрый.

— Спасибо, — рыкнул Цезарь, насколько лев может сказать «спасибо».

Мальчик улыбнулся. И ушёл вместе с папой. А Цезарь остался сидеть и думать.

Вечером, когда зоопарк закрылся, а посетители ушли, к вольеру Цезаря прилетел ворон. Он уселся на прутья и посмотрел на льва.

— Ну что, царь? — каркнул он. — Как жизнь на пенсии?

— Скучно, — вздохнул Цезарь. — Я привык к аплодисментам. А теперь никто не хлопает.

— А ты сам себе хлопай, — посоветовал ворон. — Или лучше подумай: а что тебе на самом деле нужно?

Цезарь задумался. А действительно, что ему нужно? Аплодисменты? Слава? Внимание? Или что-то другое?

— Я не знаю, — честно признался Цезарь. — Я всю жизнь думал, что счастье — это когда тобой восхищаются. А теперь... а теперь я не понимаю.

Ворон хмыкнул:

— А помнишь мальчика, который дал тебе бутерброд?

— Помню, — кивнул Цезарь. — Странный мальчик. Он не хлопал. Он просто... пожалел меня.

— Вот именно, — сказал ворон. — Он не хлопал. Но он сделал тебе добро. Просто так. Не потому что ты звезда. А потому что ты живой. И знаешь, что я тебе скажу? Это и есть счастье. Не когда тобой восхищаются, а когда о тебе заботятся.

Цезарь молчал. Он думал. Долго думал. А потом тихо сказал:

— А я ведь никогда не думал о других. Я думал только о себе. О своих аплодисментах. О своей славе.

— Ну и зря, — сказал ворон. — Но не поздно научиться.

Прошло несколько дней. Цезарь по-прежнему сидел в вольере. Но теперь он смотрел на мир по-другому. Он замечал, что рядом с ним, в соседнем вольере, жила старая пантера. Она была больная и слабая. Ей приносили еду, но она почти не ела. Сторож вздыхал и говорил, что она скоро умрёт.

Цезарь смотрел на пантеру и вспоминал мальчика с бутербродом. И впервые в жизни ему захотелось сделать добро не для себя, а для другого. Но как? Он же лев. Он не может перелезть через ограждение. Он не может принести ей еду.

И тут он заметил, что пантера лежит на холодной земле. А рядом — куча соломы, которую сторож принёс, но не разложил. Цезарь вдруг понял, что может помочь!

Он подошёл к краю своего вольера и... начал зубами вытаскивать солому из-за ограждения. Пучок за пучком. Ему было трудно — солома была колючая, мешала грива, и вообще львы не созданы для такой работы. Но он не сдавался. Он таскал солому и складывал её у ограждения, ближе к пантере.

Пантера приподняла голову и посмотрела на льва. Удивлённо. А Цезарь продолжал таскать.

Потом пришёл сторож. Увидел солому, сложенную возле пантеры, и удивился:

— Ого! Кто-то уже расстелил подстилку? Ну, спасибо, приятель!

Он взял солому, разложил её в вольере пантеры, и та с довольным вздохом улеглась на тёплую подстилку.

А Цезарь смотрел на неё и чувствовал... гордость. Но не ту, которую давали аплодисменты. А другую — тихую, тёплую. Гордость от того, что он сделал что-то полезное. Не для себя. Для другого.

С тех пор Цезарь стал замечать, что быть добрым — приятно. Он больше не ждал аплодисментов. Он находил радость в мелочах: лучи солнца на песчаном полу, птицы, которые садились на край вольера, тихий вечерний ветер.

А ещё он заметил, что посетители стали относиться к нему теплее. Девочка Лена - та самая, что подарила шарф жирафу, приходила и приносила ему морковку. Мальчик Даня, который когда-то нашёл книгу мыши, тоже захаживал — просто посмотреть и сказать: «Привет, Цезарь!». А тот самый малыш в зелёной курточке иногда приходил с папой и махал льву рукой.

Цезарь понял, что люди не хлопают ему. Но они его любят. Они заботятся о нём. И это — лучше любых аплодисментов.

Однажды к нему снова прилетел ворон.

— Ну что, царь? — спросил он. — Нашёл счастье?

— Нашёл, — ответил Цезарь. — Оно не в аплодисментах. Оно в тепле. В том, когда ты кому-то нужен. Когда ты делаешь добро — даже маленькое, даже незаметное. И когда рядом есть те, кто тебя любят.

Ворон довольно кивнул:

— Вот и правильно. Я много историй собрал за это время. Про зайца, который боялся. Про бельчонка, который научился делиться. Про ежа, который был нужен. Про кота, который перестал быть одиноким. Про лису, которая обрела семью. Про бобра, который понял, что главное — польза, а не размер. Про лося, который научился принимать помощь. Про кабана, который нашёл друга. Про куницу, которую заметили. Про мышь, которая писала. Про коня, который поднялся. Про жирафа, который нашёл дом. И про тебя — про льва, который нашёл счастье не в славе, а в доброте.

Цезарь улыбнулся, насколько это возможно для льва:

— Передавай им всем привет. Мы все — разные. Но мы все — нашли своё счастье.

Наступила весна. Московский зоопарк наполнился посетителями. Цезарь лежал на своём камне — не как на цирковой тумбе, а просто — и смотрел на людей. Ему больше не нужны были аплодисменты. Ему было хорошо.

И тут он увидел их. Ворона — того самого, что разговаривал с ним. А рядом с вороном — целую процессию зверей. Они шли по дорожке мимо зоопарка. Вернее, они просто оказались рядом: заяц из Битцевского парка, бобр с Яузы, лось из Лосиного Острова, кабан с пустыря (а рядом с ним — маленькая собачка Шуруп!), куница с чердака, мышь из библиотеки, конь с дядей Валерой, жираф в шарфе... Они все смотрели на льва.

— Привет, Цезарь! — крикнул ворон. — Мы решили навестить тебя. Устроить встречу всех героев наших историй!

Цезарь улыбнулся. Он смотрел на зайца, который когда-то боялся, но сделал доброе дело. На бобра, который понял, что главное — не размер, а польза. На кабана, который нашёл друга. На мышку, которая писала книги. На всех них.

И он понял, что счастье — не в том, чтобы быть царём. Счастье — в том, чтобы быть частью большой истории, в которой каждый — важен. Каждый — нужен. Каждый — любим.

— Спасибо вам, — тихо сказал Цезарь, глядя на всех. — Спасибо, что вы есть.

Ворон взлетел и закружил над зоопарком, над городом, над всей Москвой. И в его карканье слышалась радость: он собрал все истории. Он помог всем найти своё счастье. И теперь эти истории будут жить — пока их читают и рассказывают.