Златолист

Глава 1

Из всех деревьев могучих, долгие века проживших, один лишь Златолист, что за Грибными холмами, хранил секреты силы безмерной. Вздымались его корни кручёными буграми, тянулись к небу сучья толстые, золотой листвой изукрашенные. Ходили к нему крестьяне с деревень окрестных, посидеть в тени старого дерева да поразмыслить о насущном.

Сядет иной раз какая-нибудь бабёнка в платочке, пожалуется на скудный урожай, а может, и жениха себе попросит. Глядит наверх – тянет ли к ней ветви свои Златолист, шелестит ли кроной ласково, и коли да, так слетались с кроны пташки пёстрые, и одна из них с собой непременно несёт какой-нибудь подарок – яблоко ли, грушу ли, гроздь ли ягод. Значило это, что дерево привет передаёт, надежду и веру внушает.

Богат был на плоды Златолист. Боялись его, но уважали, почитали как старшего брата, как мудрого старца, во всём слушались, и уж если передал какое послание он человеку, перечить тот не смел.

Плод подаренный вкусил – желаемое обрёл. Плода не получил – не время ещё, терпи, значит. Так и жили крестьяне в ладу со Златолистом. Древо им - благословение, они древу - почитание. Испокон веков так было.

Жила в селе неподалёку девчушка, удалая, юркая, заводная. Майей её звали. Не девка, а юла! Коли волю ей давали, всю деревню на пляски подымала, всех юношей да девушек в хороводы собирала. Мать с отцом охают, ахают, домой зазывают – а она смеётся заливисто да прячется. День ли, ночь ли – а ей всё равно, лишь бы веселиться, лишь бы петь да пританцовывать! Устали не знала, цвела и хорошела, и заглядывались на неё все парни. Что ни вечер, а под окнами у Майи целый балаган – стоят сваты в ряд да женихов нахваливают. Да только не интересны Майе были чувства, к чему ей любовь да воздыхания тяжкие – молодость свою цветущую прожигать, что ли, понапрасну? Не хотела она становиться пленницей чьей-то, заложницей, не хотела платок поверх головы завязывать, да куковать на лавочке с остальными замужними.

Так думала она – а время всё шло, и всё менялось, один лишь Златолист стоял, как и прежде – расписной, яркий и мудрый. Поменялась и Майя, румянец девичий с щёк сошёл, губы утончились, тело красотой налилось. Кончалось время плясок да веселий, покинула голову хмельная юность – тут-то и беда нагрянула в деревню.

Проезжал мимо села иноземец в мундире, молодой, задорный, с усами подкрученными и выправкой солдатской. Спешился с жеребца белого, заметил девок-красавиц на лужке, да бочком к ним придвинулся. А они и рады стараться – глазки прячут, ленты перебирают, хохочут от души. Одна лишь Майя вопреки своему нраву буйному за спины подружек спряталась, незнакомцу показываться не желает. Стучит сердечко, в горле дух перехватывает – не знала раньше Майя, каково это, влюбляться. А он как назло, приметил из всех красавиц её одну.

И так, и сяк к ней подлезает – медалью сверкнёт, кушаком взмахнёт, рассечёт крапивную поросль острой шашкой. А Майя всё дальше пятится в смущении да испуге. Вдруг спотыкается о камень, падает, краснеет – а все на неё глядят; солдатик вроде бы заботливо, а подруги завистливо да чуть ли не с ненавистью.

Хотела б каждая, чтоб на неё тоже обратил взгляд незнакомец. Окружили они его, переманили, завертели в плясках. И никто из них не подошёл к упавшей Майе, подняться не помог.

Вскочила она, побежала прочь, заливаясь слезами жгучими. Влюбилась бедняжка, запало сердечко на чужеземного красавца. И одно лишь место было, где исповедать свои страсти потаённые могла бы Майя – подле Златолиста, что за Грибными холмами растёт.

Ушла она туда, никому не сказавшись. Села на корнях, поплакала, рассказала Златолисту про беду свою. Всё ждала, что смилостивится дерево, что протянет плод заветный да утешит её. Но смотрит Майя – не склоняет древо ветви, не опускает золотую крону к девушке. Она уж и так, и этак его уговаривала – всё без толку. Напала на Майю печаль, и зарыдала она, упав на траву шелковистую.

Спустилась к ней пташка малая, села на плечо, защебетала:

- Не тоскуй так, Майя! Пройдёт влюблённость, всё забудется. Не умеешь ты ещё любить, рано – живи пока жизнью полной, каждым свободным вздохом наслаждайся, забудь о чужеземце. Приехал он из мест далёких. Слов ласковых наговорит, зацелует и уедет – будет на чужбине других ласкать, а о тебе и не вспомнит. Сядешь на завалинке и вздыхать станешь по нему каждое утро. Так и зачахнешь. Забудь о нём.

И Златолист, ветвями покачивая, шумно повторял за птичкой: забудь, Майя, забудь его.

Вскочила девушка. Брызнули слёзы из глаз голубых. Топнула она ногой раз, другой.

Закричала на дерево, горло надрывая:

- Помоги мне! Всем помогаешь, а меня в беде бросаешь? Да чем же я тебе со своей любовью не угодила?

Долго кричала она, кору алую царапая ногтями, корни пытаясь вырвать, до листьев золотистых достать. Так и не сжалился Златолист. А птичка, покружив над девушкой, вернулась к стайке своей.

Возвратилась Майя в деревню, затаив на Златолист злобу лютую. К подружкам и подходить побоялась – авось, засмеют ещё, да и чужеземец, должно быть, вовсю с ними потешается – чего сердечко бередить?

Отправилась она к ведунье, травнице местной, что почти уже не видела ничего из-за старости, выпросила у неё записи древние, на бересте нацарапанные, унесла домой и читала несколько дней. Водила пальцем по буквам, нашёптывала каждое слово. Мать да отец лишь плечами пожимали – то чертовку в дом не загнать, то она захирела, на улицу носа не кажет. Даже на празднества в Златолистову честь не явилась, будто нарочно стараясь прогневать старое древо.

И одной ночью тёмной, когда небо устлалось покрывалом цвета черники спелой, а на нём звёзды в созвездия собирались искристые, и луна выкатилась, точно мельничный жёрнов, вышла девушка со свечой заговорённой и в тёмный лес побрела. Вычитала она давеча из записей ведуньи, что как Златолист есть на белом свете – древо жизни, так существует и враг его извечный – Морок. Живут они бок о бок, соперничая всё время, и ни один другого не может побороть.

Долго плутала Майя по кручам, оврагам да болотам. Продиралась через ельники, на дно крутояров спускалась, речушки вброд переходила. Дрожала всем телом – продирал её, покрытую одним платьицем тоненьким, холодный ветер. Искололи ей ноги кустарники, по земле стелющиеся. Всё ближе становился Морок, всё больше воздух вокруг леденел, и вышла Майя наконец к широкому озеру, с водой чёрной, точно смола, и густой, будто жир гусячий. Поднимались от воды испарения ядовитые, мелькали там спины и хвосты жаб, тритонов и прочих гадов премерзких.

Обратилась Майя к Мороку, и позвал её он хриплым шелестом в самое лоно своё, в глубь чёрного озера. Захватило у девушки дух от страха - да сильна была на Златолист обида, а ещё и Морок ей нашёптывал на ухо, сулил любовь неземную да красоту безмерную. Мол, даст он ей силу дивную, чтоб очаровать красавца приезжего и жить с ним в счастье до конца своих дней.

Прилетела тут ниоткуда птичка, засвистела испуганно на другое ухо:

- Что ты делаешь, Майя? Вернись! Счастья ты всех лишишь, коли Мороку душу доверишь, коли в воды тёмные окунёшься!

Отмахнулась Майя – силён слишком был озёрный искус. Обернулась только, чтоб проклятье пташке назойливой послать вдогонку – а той и след простыл. Лежат лишь несколько пёрышек на воде, а кругом гады болотные мельтешат. Пожрали, стало быть, пичужку.

Шаг за шагом – и вот уже по пояс вошла в воду Майя. Холодно ей, страшно – руки-ноги трясутся, кругом нечисть снуёт, зазывает, подталкивает к самой глуби. Ещё миг – и провалилась Майя в омут, засосало её в ил озёрный. И крикнуть-то она не смогла - в горло полилась жижа зловонная. Руки сильные на самое дно потащили.

Сгинула Майя…

Наутро, как первые петухи пропели, отправились деревенские на поклон Златолисту. И стар, и млад – все пошли, прихватив дары скромные – кто молока плошку, кто хлеба краюшку, кто просто со словом добрым.

Пришли они к дереву – обомлели. Стоит на самых корнях Златолиста Майя – в глазах лукавость да нахальство плещутся, руки острый нож сжимают. Нож этот Майя со дна Морока подняла – нёс он в себе силу тёмную, обращал живое в труху. Занесла девушка клинок над головой, ударила Златолист. Побежали вмиг по стволу глубокие борозды, дерево на несколько частей раскалывая. Сбежала златой струёй с кроны листва, окутала девушку с ног до головы. Вылетели пичужки, что охраняли Златолист, хотели было порхнуть на Майю, да полезли вдруг из-за корней затаившиеся чудовища, гадкие бестии крылатые. Бросались они на птичек, ломали крылышки хрупкие, глотали бедных живьём.

Крестьяне дары все свои побросали, на колени упали да молиться начали. Только что в этом проку? Сгубила Майя Златолист… Плакало дерево, капали золотые слёзы на землю. Поползли вверх гады болотные, срывать стали плоды заветные.

Превратилась листва старого дерева в красивое платье для девицы загубленной. Стояла она, улыбалась, а слуги тёмные ей всё фрукты да ягоды подносили. Обчистили Златолист до последней веточки.

Ни плода, ни листика – ничего не осталось. Выдохнул Златолист тяжко и замолк.

- Померло счастье наше, - сказал кто-то из старших, и склонили люди головы в грустном почтении.

Майя же, плоды все с земли подобрав, ушла за Грибные холмы – и никто её больше не видал. Слыхали лишь, как уходя, выкрикивала она: «Моё! Всё моё теперь! Всё счастье моим будет!». То-то же – унесла она в подоле платья своего лиственного волшебные плоды, уповая на то, что принесут они ей благо. А так ли это, никто не знает – Майю с той поры не видали.

К дереву старому больше с поклоном не обращались. Поговаривали, что вокруг Златолиста поросло всё бурьяном да тёрном. А сам он, осквернённый Морока ножом, превратился в дерево иное, тёмное, невзгоды да неурожай приносящее.

Падали с него горькие колючие плоды, сморщенные и несъедобные, а среди сухих ветвей прыгали и бесновались твари болотные. Пошла про дерево худая молва, а потом его и вовсе прозвали Гнилолистом, и ближе чем на версту не подходили.

Так поговаривали, а правда ли то – никому уже не ведомо…