Зимние скази

Та самая ночь.

Я иду по темнеющему зимнему лесу, осторожно ступая по мягким, удивительно-белым, почти светящимся сугробам. Иду и слушаю, как звенят ветки, чуть прихваченные вечерним морозом, заставляя твердеть едва успевший подтаять за день снег, превращая его в крепкий, плотный и тяжелый. Такой, чтобы пригнуть еловые лапы поближе к земле, а после позволить ветру сроднить их до наступления оттепели.

Солнце здесь уже не светит. Оно давно зашло, спряталось не за горизонтом, а выше – за голыми деревьями, разрезающими небо на необыкновенные фигуры. Подними голову и увидишь ромбы, треугольники, кривые соты, скошенные то вправо, то влево. Это ветки постарались, разделили небо на множество кусков, чтоб стало интереснее смотреть на звезды.

Но мне не надо наверх. Я иду вперед. Чтобы не остаться в полной темноте, чтобы не замерзнуть, когда загорятся первые звезды и луна войдет в свою полную власть. И даже сейчас, без звезд и луны, без одинокого огня фонаря, который когда-нибудь, да и загорится между кустов, я – тень, крадущаяся в поисках добычи.

И приближающаяся ночь – лучшая для этого пора. Когда лишь глупые и несмышленые выглядывают из своих убежищ, лишь слабые и наивные идут гулять по заметенным тропкам. Но я не такой. Я знаю, что ищу. И буду продвигаться дальше, вглубь леса, пока добыча сама не попадется мне.

Вокруг меня тишина. Это наступающая темнота старается пожрать все звуки. Это снег впитывает в себя каждый мой шаг. Не стоит даже хруста или треска ломающегося наста. Потому что я – тень, а этот лес мои охотничьи угодья. Здесь все помогает мне найти и схватить добычу, чтобы пережить новую ночь и день, чтобы снова выйти на охоту, пока остальные трясутся в своих норах и дуплах, дожидаясь там восхода солнца.

Впереди замаячил свет. Я чувствую, как непроизвольно ухмыляюсь. Ведь я знал, что рано или поздно где-то между деревьев запрыгает свет фонаря. Знал, что жертва выйдет из укрытия. Даст мне знать, в каком направлении двигаться дальше.

И я не стану игнорировать ее зов. Не стану делать вид, что мне это неинтересно. Будто это слишком легкая добыча. Нет, в охоте не бывает ничего легкого. В ней важно поймать, обездвижить, победить. А если жертва дает знак куда идти, это еще не значит, что дальше все будет так же просто.

И потому мои стопы направляются в сторону огонька. Подмигивающего, но поджидающего, как задумчивый заяц, застывший ненадолго в средине своего пути. Вот и огонек не прячется среди деревьев, не ныряет в кусты, не старается скрыться от меня. Лишь мигает и порой исчезает за толстыми стволами деревьев. Но едва я выныриваю из очередного сугроба, как он появляется на прежнем месте.

Вокруг все темнее, а фонарь горит все ярче. И каждый шаг дается проще предыдущего. Но нельзя забывать об охоте, о том, что и этот огонек можно спугнуть, заставить вспомнить, где он и что за опасности царят вокруг. Оттого я продолжаю идти медленно, припадая к снегу и осторожно передвигаясь от укрытия к укрытию, заставляя темноту поглотить все возможные звуки и шумы.

И свет вырос в размерах. Он больше не принадлежит какому-то дорожному фонарику. Он исходит от большой лампы, подвешенной на высоком крыльце. И жертва моя оказывается не человеком, не заблудившимся в лесу путником, а строением! Домом с массивными стенами, покатой крышей, резными перилами и ярко-горящими окнами.

Я замираю от удивления, оглядываюсь по сторонам. Неужели моя охота завела меня в ту часть леса, где прежде мне не приходилось бывать ни днем, ни ночью? Неужели темнота обманула и меня? Подманила к ловушке и теперь ждет моего нового решения?

Но вокруг тишина. Этот дом будто повис в молчаливой сказке. Он горит, светится, насколько позволяет ему лес. Но не издает ни звука. Не шелестят еловые лапы, хоть и виднеются какие-то куцые деревья на рядом расположенной поляне. Не шуршит еще не замерзший снег, выпавший на крышу и дорожку за этот день. Не трещат замерзшие кусты. Такая тишина настораживает, заставляет застыть на границе леса и поляны, внимательно оглядеться.

Но тут нет ни одной живой души. Лишь дом, большой фонарь на крыльце и окна, рассеивающие темноту не более, чем на пару шагов от стен.

Я решаюсь на рискованный шаг – выхожу из защищающей тени леса и осторожно, избегая освещенных участков, приближаюсь к одному из окон.

Такие мне еще не встречались – высокие, широкие и почти доходят до земли. Требуется сноровка, чтобы никто не увидел меня, не заметил моей тени.

Но мне удается найти укрытие – пара замерзших, прижавшихся друг к другу кустиков. Листва давно облетела и тонкие ветки торчат во все стороны, но у их основания нашлось место, где достаточно тени для меня и моего наблюдательного пункта.

Даже отсюда я вижу, что свет, струящийся из окон, дает тепло. Настоящее, завораживающее, манящее к себе.

Изнутри слышится какой-то странный, звонкий, пусть и приглушенный звук. Я пригибаюсь к небольшому сугробу и вслушиваюсь. Крик ли это? Возглас? Мольба о помощи?

Нет, в этом звуке не слышится ни отчаяние, ни страх. Но он мне незнаком. В лесу таких не бывает.

Он раздается снова, будто заманивая в ловушку. Но я, не в силах сопротивляться, пробегаю к следующему окну и снова прячусь в кустах. Еще более низких, но кучных. Здесь тонких веток достаточно, чтобы спрятаться и все же иметь возможность рассмотреть, что происходит внутри.

А там, творится что-то странное. Два маленьких человека прыгают вокруг елки, непохожей на те, которыми зарос весь лес. На ней нет снега, инея или наста. Нет паутины, которую любят оставлять пауки в пору охоты. Нет шишек, обычно привлекающих к дереву стайки птиц и белок.

Да и на ветках висят какие-то странные штуки. Одни похожи на сосульки, но не белые, как в лесу, а красные, как рябина, синие, как голубика, и зеленые, как березовый лист. Другие, как огромные ягоды, но отчего-то блестят, будто лужи на солнце – отражают падающий на них свет и крутятся едва к ним прикасается один из маленьких людей.

Я настороженно слежу за ними, за деревом и за человеком, сидящим поодаль. Его почти не видно отсюда. Но можно рассмотреть большое, глубокое кресло и руки, в которых крутится что-то красное и тонкое. Оно завораживает, приковывает к себе взгляд. И мне приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы не сделать шаг на свет, не выдать себя.

Здесь становится опасно – слишком много странного, подозрительного, необычного. Маленькие люди бегают из стороны в сторону и за ними развевается блестящая полоса, похожая на засушенную еловую лапу. Они восклицают, но вокруг для них нет опасности. Останавливаются возле дерева, набрасывают на ветку полосу и тут же достают из коробки новую. Уже красную, но такую же мохнатую и длинную.

Третий человек иногда останавливает руки, выглядывает из кресла, глядит на остальных и кивает. А после погружается в свои дела, не обращая ни на кого внимания.

Внутри так много цвета и тепла, что становится не по себе. Это точно ловушка. Не зря же маленькие люди время от времени кричат, прыгают и бегают туда-сюда. Они тоже ищут выход, ищут спасения. Но большой человек следит за ними и им не вырваться – они слишком слабы перед ним.

Засмотревшийся на происходящее там, по ту сторону большого и опасного окна, я слишком поздно замечаю тень. Слишком поздно делаю рывок и не успеваю отпрыгнуть, как огромные тени нападают на меня, накрывают с головой и оставляют в темноте и тишине.

Я пытаюсь вырываться, кусаю что-то мягкое, податливое, такое же теплое, как и свет. Но все тщетно – враг сильнее и больше меня. Он лишь изматывает, чтобы одержать чистую победу. Мне же остается готовиться, копить силы, чтобы, выждав нужный момент, напасть и скрыться в спасительной темноте леса.

Ритмичные толчки говорят о том, что меня куда-то несут. Не тащат, не волокут, а не несут по воздуху. Нет тверди внизу, вокруг темная пустота. И я замираю, жду, готовлюсь.

Но вдруг резкий свет слепит меня, перемешивает все мои планы, застает врасплох. Я выпрыгиваю вслепую, кручусь, стараясь укусить противника, напасть на того, кто окажется рядом. Тень больше не прячет меня, все на виду, мне негде скрыться.

Где-то наверху раздается странный звук. Кажется, это говорит маленький человек. Я не слышал их речи, но это больше не крики. В его голосе нет опасности ни для меня, ни для него. И мне от этого становится спокойней.

Привыкнув к свету, чувствуя на своем теле то тепло, что манило меня к окну, я останавливаюсь, замираю в боевой стойке и оглядываюсь по сторонам.

Теперь их четверо – двое маленьких и двое больших. Их ноги стали оградой для моего круга. Но они беззащитны, достаточно выпустить когти, как тут же прольется кровь. И все же я замираю и жду. Что будет дальше? Что сделают люди?

Один из маленьких опускается ко мне. Добровольно подносит лицо так близко, что я чувствую его дыхание. Я могу напасть, впиться когтями и зубами в самые уязвимые места. А после вырваться из круга и убежать.

Но куда? Где я? Что это за место? Если меня принесли в ту комнату, в которой стоит елка, оттуда нет выхода. Мне его не найти в три прыжка. А больше никто сделать и не позволит. Оттого я продолжаю выжидать момент.

Маленький человек смотрит на меня внимательно, насторожено, но с добрыми глазами. Я вижу, знаю этот взгляд. Такой же был у моей матери – ласковый, незлой, заботливый.

Отчего-то мышцы расслабляются сами собой. Боевая стойка становится менее уверенной. Но я все еще готов. Если ни атаковать, то защищаться.

Рядом опускается второй человек. Он присаживается, внимательно смотрит на меня. Его лицо меняется. Я не знаю этого выражения. И это настораживает, заставляет готовиться к любому исходу.

Вдруг большой человек кладет массивную руку на мою голову, проводит ею до хвоста и из моей груди вырывается предательское ворчание. Мне приятно. Мне тепло. Мне становится спокойно…

- Эй, чего не встречаете? - раздалось с порога, и Алена с Дашей тут же бросили игру с мишурой, наперегонки побежав в прихожую.

- Пап! Мы елку украшаем! – радостно крикнула Алена, стараясь обогнать свою младшую сестру перед проемом, чтобы поскорее врезаться в крепкие ноги отца и почувствовать морозную свежесть зимы.

- Куда ты? – с легким беспокойством и смешком воскликнул пришедший. – Собьешь же. Не маленькая уже.

- Маленькая! – тут же возразила старшая дочь. – Маленькая!

Она остановилась и удивленно уставилась на мешок, который он держал в руке. В нем что-то ворочалось, будто пыталось выбраться наружу:

- А что это?

- Ух, кого я тут повстречал, - загадочным тоном произнес отец и принялся стягивать с себя массивные ботинки, на которые налип снег.

- Кого? Кого? – тут же нетерпеливо запрыгала Даша, едва сдерживаясь, чтобы не схватиться за мешок и не заглянуть в него без разрешения. – Зайца? Белку? Лисенка?

- О! – затянул он, напуская еще больше тайны на свою добычу. – Это удивительный зверь. Необычный гость. Такого нигде, кроме нашего леса не повстречаешь.

Заинтригованные девочки застыли, уставились на него, округлив глаза, и затаили дыхание. Теперь отец смог высвободить ноги из обуви и осторожно скинуть тяжелое, зимнее пальто прямо на стоящую рядом банкетку.

- Олег, ты опять разбрасываешь вещи, - с укором заметила мама, появляясь в светлом проеме. – Сколько раз я просила тебя так не делать. Снег с обуви сейчас потает и все испачкается.

- Не переживай, я на пол не бросаю, - отец прошелся до женщины, не прекращавшей вязать длинный красный шарф, вытягивая нить из корзинки, повешенной на сгиб локтя левой руки, и поцеловал в щеку, обдав прохладой улицы и уколов свежей щетиной. – Пойдем лучше в зал, покажу нашего гостя.

- Кого ты опять принес? У нас в вольерах уже места нет. Олег, нам скоро кроватку покупать новую, а ты зверье в дом тащишь.

Мама не ругалась, но говорила с укором. Она сильно поправилась с лета, но тактичная Алена не говорила об этом, чтобы не расстраивать ее. А Даша не замечала перемен, куда больше интересуясь рисованием или пением. Теперь же младшую захватила елка, которую родители разрешили украсить по своему вкусу.

- Все будет, - задорно ответил папа и с загадочным видом остановился в центре зала, чуть поодаль от елки. – Но пока сюрприз для девочек.

- Люблю сюрпризы! - воскликнула Алена и остановилась рядом с отцом.

Она не просто их любила. Она их ждала каждый раз, когда он приходил в дом с таким же мешком. Порой так в доме появлялись птички, маленькие зайчики, однажды даже слепой барсучонок. Конечно, потом мама заставляла поселить их в вольерах и клетках. А когда те крепли, зверье распускалось на свободу.

Но все равно радость от пополнения каждый раз оставалась прежней. И теперь девочки тоже замерли, ожидая, когда папа улыбнется, откроет мешок и выпустит нового гостя.

Так и произошло. Мужчина опустился на колени, растянул затянутый шнурок и позволил новенькому выскочить на свет.

Девочки отпрянули, глядя, как золотой комок выскочил наружу и принялся волчком крутиться, скаля маленькие клыки и издавая шипящие звуки. Но вскоре ему это надоело. Он замер и принялся ждать.

Наконец, Алена смогла рассмотреть зимнего гостя. В круге из их ног остановился рыжий зверек. Крохотный, настороженный он изучал обстановку, продолжая скалиться и утробно шипеть. Ему не нравилось, что папа принес его в тепло.

- Кто это, пап? – нарушила тишину Даша и уверенно присела рядом со зверьком.

Она поднесла лицо как можно ближе, не боясь получить лапой по носу, и заулыбалась:

- Это же котенок! Откуда здесь может быть котенок?

Говорила младшая восхищенно, но негромко, чтобы не спугнуть вечернего гостя. Отец кивнул и присел рядом, осторожно положил большую руку на голову котенка и принялся гладить его, чувствуя, как внутри зверька заводится моторчик.

- Мы его оставим? – шепотом спросила Алена, затаив дыхание в ожидании маминого решения.

- Ну, куда деваться, - обреченно согласилась женщина и направилась обратно к креслу. – Но это будет подарок на Новый год.

- Да, я согласна! – воскликнула старшая. – Не надо куклу или новое платье. Лучше его, его оставьте.

Мама улыбнулась такой радости и, осторожно сев в кресло, принялась рыться в большой плетенной корзине, поставленной у правой ножки:

- Хорошо. Пусть будет котенок. Но как ты будешь о нем заботиться?

- Мы будем, - прижав к груди разморенного от тепла и ласки котенка, Даша уже подошла к сестре. Девочка уверенно посмотрела на маму и продолжала гладить своего нового друга. – Будем кормить, чесать, играть с ним.

- И убирать? – с насмешкой уточнила мама.

- И убирать, - согласно кивнула Алена, поглядывая на питомца, чувствуя, как чешутся руки поскорее забрать его себе.

- А назовете как? – уже стянув свитер и оставшись в одной серой футболке, поинтересовался папа, присаживаясь в соседнее с мамой кресло.

В комнате воцарилась тишина. Девочки так обрадовались исполнению желания, что и позабыли о самом главном – об имени. Котенку оно должно подойти и понравиться, иначе он здесь не приживется.

Поглаживая рыжую шерстку, Даша задумчиво предложила:

- Огонек?

- А как подрастет станет Огнем? – не скрывая насмешливой улыбки, уточнила мама.

- Нет, не пойдет, - согласно кивнула Алена. – Надо что-то другое.

Снова все задумались, отгоняя скучные имена на подобие Рыжиков, Мурзиков и Васек. Но в голову ничего не шло. Хотелось только гладить эту яркую шерстку и чесать за ухом у крохотного хищника, яростно сражавшегося за свободу лишь пару минут назад.

- А давайте назовем его Тигром! – громко предложил папа.

И все удивленно уставились на него. Но не смущаясь их взглядов, он пояснил:

- А что? Рыжий кот пришел под Новый год. Да еще какой! Уже завтра наступит год Тигра, так отчего бы его так и не прозвать?

Девочки переглянулись, взвешивая предложение отца. Мама тихо хмыкнула и достала что-то из корзины. Но показывать не стала, дожидаясь решения детей.

- Хорошее имя, - согласно произнесла Даша, продолжая поглаживать будущего Тигра.

- Гордое, - добавила Алена и присоединилась к сестре.

- Значит, так тому и быть, - широко улыбнувшись, заключила мама и распрямила свою добычу.

В ее руках оказался небольшой рыже-черный плед размером с покрывало на маленькой тахте, стоявшей по другую сторону зала. Она протянула его дочерям и Алена, радостно подхватив вязанный подарок, тут же укутала в него своего нового друга.

- Добро пожаловать и с Новый годом, Тигр, - прошептала она и подняла глаза к часам, на которых все три стрелки сошлись в одной точке, а где-то далеко, за пределами леса загудело небо – это вверху принялись взрываться фейерверки, оглашая приход первого дня…

Одна огромная рука успокоила меня лучше, чем мамин язык или суровый взгляд отца. Я застыл и почувствовал тепло, разлившееся по телу. Рука ходила от макушки до хвоста, потом повторяла и повторяла.

И мне хотелось урчать, прикрыть глаза и успокоиться. Еще час назад я был тенью, охотником, свободным жителем большого дремучего леса. А теперь стал Тигром, укутанным во что-то яркое, теплое и сделанное руками того человека, что продолжал крутить красную нить на пальцах.

Мне всегда говорили, что в году есть ночь, которая решает всю нашу будущую жизнь. Я же не верил.

А зря. Сейчас, под часовой бой, в тепле и свете, ласкаемый человеческими руками мне было спокойно. Вот и пришла моя ночь, которая разделяет жизнь на две части. В которой сбываются чужие мечты и мои желания…

Ожидание сказки

- Ну вот, все хотели снега, все его получили, - заметила она, внимательно разглядывая в окно людей, погрузившихся в снежные раскопки тропинок и личного транспорта после двухдневной метели, - Только что-то не вижу теперь особого энтузиазма в этих позах с лопатами. Где же ваша радость – снег ведь выпал. А вы так его ждали, - Лючия ехидно фыркнула на обстановку за окном и спрыгнула с подоконника.

В силу своего здоровья и образа жизни она могла наблюдать за всем, что происходит в мире, только в оно. И потому давно уже оборудовала для себя отличный наблюдательный пункт. Здесь ее всегда ждал толстый и теплый плед из флиса, на котором было удобно сидеть даже если стоял сильный мороз, прихватывающий окна и проникающий внутрь, здесь же всегда ее ждало что-нибудь вкусное, чтобы посвятить просмотру фильма под названием «Реальная жизнь» как можно больше времени, не отвлекаясь на всякую ерунду.

И именно ее общее состояние взрастило в ней особую нелюбовь к людям, которые не умели ценить то, что у них было.

Она отовсюду слышала жалобы прохожих, соседей, домочадцев на то, что происходит вокруг. Им все время либо чего-то не хватало, либо наоборот было с избытком. Но чаще все же не хватало. А когда их заваливало этим, как конфетами под елкой, все начинали жаловаться на переизбыток.

Вот и сейчас ей стало смешно от того, что все долгую неделю страдали от трескучего мороза, не дающего высунуть нос на улицу хотя бы на минутку, и мечтали о снеге, который хотя бы немного смягчит холода. А теперь же, когда что-то там наверху их услышало и принесло белую, кристаллизованную воду, им снова все не нравится.

Только дети радостно бегают, летят на санках вниз по склону и розовощекие бросаются снежками в прохожих, с визгом разбегаясь на ругань и строгие взгляды. Вот уж кто действительно радовался зимнему волшебству и наслаждался каждой снежинкой.

Лючия вздохнула, бросила разочарованный взгляд на окно, вид из которого с этого угла уже было не рассмотреть, и вышла из комнаты, чтобы немного полежать. Все же сегодня она так долго наблюдала за детьми, собаками и взрослыми, неуверенно выглядывающими из-за дверей и пытающимися выйти на улицу, чтобы оценить масштаб катастрофы, что готова и поспать среди бела дня.

Ей было интересно смотреть, как все реагировали на снег. Кто-то ругался, найдя на месте машины сугроб, махал руками и убегал куда-то, чтобы после вернуться с лопатой. Кто-то падал попой в пушистый и глубокий снег, смеялся, разбрасывал его вокруг и превращался в форменного ребенка, хотя под сбитой снежком шапкой красовалась солидная лысина. Кто-то тащил картон с помойки, чтобы разделить его на равные части и использовать вместо ледянок.

И во всем этом было что-то красивое, настоящее, действительно зимнее. Хотя раздраженных и обозленный на рок, заставляющий теперь торить новые дорожки в глубоком снегу было больше, чем радующихся.

Что ж, всем, как говорится, не угодишь. Так что обойдемся меньшинством. А туда попали дети, которые вместе с метелью почувствовали приближение Нового года, мандаринов на столе и подарков под елкой. И х радость была бесценна. Глядя на них, даже самые суровые и обозленные мужчины, начинали непроизвольно улыбаться, пряча свою кривую и нежеланную радость в высокие воротники, шарф или усы.

Лючии все не давало покоя то, что ей приходится переживать возмущение от человеческого недовольства в одиночку. Все домашние разошлись по своим делам. И немудрено – запертые два дня дома, они невыносимо тосковали по свежему воздуху, работе, школе и хлебу из печки. Впрочем, в холодильнике за это время закончились даже молоко и яйца. А что еще делать, будучи запертым дома? Конечно, есть.

Вот и все ее домашние только и делали, что ели. Завтрак плавно переходил в ланч, а там уже начинался обед, полдник, ужин, вечерний перекус и молоко с печенькой на ночь. В общем, холодильник хлопал, микроволновка звенела, печь могла выдать достаточно килоджоулей, чтобы обогреть маленькую деревню.

Она вздохнула, бросила тоскливый взгляд под шкаф, демонстративно отвернулась от открывшегося вида и пыли, чтобы не думать о беспорядке, который оказался побочным эффектом от двухдневного сидения дома.

Да, все горазды поесть, но не прибраться.

- Вот вернутся, всех построю и заставлю мыть полы, - она дала установку сама себе и уставилась на окно, все время думая, что там может случиться что-то интересное, пока ей вздумалось отдохнуть, - Как раз еще грязи нанесут. И будет повод возмутиться таким кошмаром.

У всех было состояние ожидания праздника, волшебства, невероятного чуда. А у нее – нет. Ей было совсем не до праздников. Возможно, из-за ее общего состояния, возможно, из-за того, что ей каникулы и отпуск не светил впереди, возможно из-за атмосферы в доме, где то жалуются на холода, то на беспросветную метель.

Ей, конечно, тоже хотелось праздника, но никто ей его не дарил. Отчего еще больше хотелось кому-то досадить, чтобы не только ей было непразднично на душе. Но домашние не поймут, а гости после такого снегопада появятся не скоро. В общем, остается только мечтать и наблюдать за детскими забавами из окна…

В двери повернулся ключ, послышалось какое-то подозрительное шуршание и Лючия приоткрыла глаз, удивленно отметила, что еще слишком рано, чтобы кто-то вернулся домой что с работы, что со школы и, недовольно ворча что-то невнятное, направилась в прихожую, чтобы встретить нежданного гостя.

Бояться, что их ограбят или ворвутся в дом с целью похищения, ей никогда не приходило в голову. Что красть в их малогабаритной хрущевке с окнами на старый холм, не снесенный с тех же самых времен, где самым дорогим был холодильник, в котором постоянно не было того, что нужно? Да и похищение… ну, кто и за кого тут сможет дать выкуп?

Она фыркнула своим рассуждениям и внимательно уставилась на дверь. В проеме что-то неуверенно и долго шуршало, но не входило, оставляя интригующую и неширокую щель.

Однако идти к двери и встречать гостя у нее желания не было никакого. Оттого ей оставалось лишь стоять и ждать, когда же дверь откроется достаточно широко, чтобы сорвать завесу тайны, хранящуюся по ту сторону – еще в подъезде. Это и раздражало, и зачаровывало одновременно – шуршание, звон ключей, едва слышное перетаптывание.

Что же и кто же там все никак не может войти? Кто там шуршит? И чем? Это точно не пакеты из магазина, не коробка с почтового отделения и не конверты из доставки. Но что же там такое важное и интригующее? Что так и подмывает ее забыть о гордости и поскорее направиться к двери, чтобы найти разгадку?

И все же она держалась из последних сил, ожидая, когда дверь откроется и ответ не заставит себя больше ждать. Она просто ждала, стараясь сохранять самый непринужденный вид и безразличие к происходящему.

И, наконец, свершилось – дверь открылась, но в дом вошел не кто-то из домашних, в проеме появилось нечто темное, конусообразное, обернутое в несколько слоев целлофана и угрожающе возвышающееся над ней.

Оторопев от увиденного в темной прихожей, Лючия сделала неуверенный шаг назад, стараясь не подавать виду, что чудовище, двигающееся внутрь, как-то ее напугало. Время остановилось, будто кто-то нажал на паузу. Чудовище двигалось вперед, а она, стараясь собрать в себе все оставшееся самообладание стояла, защищая свой дом.

- Привет, красотка, - голосом Андрея заговорило чудовище и Лючия едва удержалась на ногах, когда в прихожей загорелся свет, открывая всю неприятную правду, - Заскучала без меня?

Он принес домой елку. Огромную, упирающуюся в потолок елку, обмотанную в целлофан с макушки до ствола. Она была безобразна в таком виде и не обещала ничего приятного. Но все же она выдохнула, осознавая, что это только дерево, которое по какой-то непонятной причине Андрей притащил в дом.

- И зачем она тебе? - только и буркнула Лючия, демонстративно направившись в спальню, будто и не было этих долгих минут ожидания и ужаса.

- Ну, куда ты уходишь? Посмотри, что я принес, - крикнул Андрей и принялся тороплив снимать с себя верхнюю одежду и ботинки, все еще присыпанные снегом, - Представляешь, я оказался сегодня самым первым. Бывает же, что так везет после долгого снегопада. Смог выбрать самую красивую и пушистую. Но продавец сказал, чтоб я не торопился ее ставить. Надо чтоб она переночевала и отогрелась в таком виде.

- Вот и ночуй с ней, - все еще недовольная собой и испугом, который едва не стал виден людям, произнесла она и скрылась в комнате.

- Злюка ты, - только и заметил Андрей и, поставив зелено-целлофановое чудовище в угол и без того тесной прихожей, направился на кухню, - А я пойду лучше погреюсь, чаю выпью. Не хочешь со мной?

-Сам пей свой чай, - сама себе огрызнулась Лючия и, немного подумав, вернулась на свой наблюдательный пункт.

По ту сторону окна уже совсем потемнело. В соседнем доме начали по одному загораться лампы и люстры. То там, то тут маячили силуэты обитателей квартир. Где-то включили гирлянду, усеяв оконный проем яркими и озорными огоньками.

Детей на улице становилось все меньше. Они по одному возвращались домой по настоятельному крику родителей, требующих, наконец, идти ужинать и греться. Отчего во дворе становилось тихо и безлюдно. И лишь автомобили, наконец, откопанные своими владельцами, одиноко поглядывали на редких прохожих в надежде, что их сейчас заведут и отправятся на них в долгую дорогу.

- И даже не поужинаешь? – уже переодевшись в домашнее и усевшись на диван, поинтересовался Андрей и демонстративно громко сложил приборы на тарелку.

- Нет, - обижено и возмущенно ответила Лючия и продолжила вглядываться в темноту.

- Там же не видно ничего, - он усмехнулся и включил телевизор, - Составь лучше компанию мне.

- А мне все видно. Я особенная, - она демонстративно продолжила глядеть в темноту прячущую улицу, обделенную фонарями, и не выказывала никакого интереса к происходящему внутри.

-Ну, как знаешь, - Андрей пожал плечами и погрузился в просмотр какого-то фильма, - Мы сегодня все равно с тобой одни.

- И отлично, меньше грязи будет…

Ее утро началось со звона и шуршания, несвойственного дому в такой час. Что-то мешало ей выспаться, хоть она и понимала, что как только все разойдутся, она снова сможет придаться такому замечательному занятию, как сон. И все же стоит выйти и устроить разнос тому, кто посмел нарушить ее отдых.

Уже перебрав все возможные ругательства, подготовившись и набрав воздух в легкие, Лючия переступила порог зала и застыла, затаив дыхание. В темноте раннего утра, сдобренной зимними часами и тусклым светом, бьющимся в окно, стояла она. Нет, стояла Она.

Она искрилась всеми цветами, доступными стеклу и пластику. Играла бликами, отбрасываемыми во все стороны. И слабо, особенно нежно звенела настоящими стеклянными шарами, перешедшими к ним по наследству еще от прадеда.

Эта елка действительно была самой красивой, что она когда-либо видела в своей жизни. Ее пушистые лапы, разбросанные во все стороны, будто для объятий, украшали игрушки, мишура и дождик. Внутри – ближе к стволу – горела и перемигивалась гирлянда, ставшая единственным источником света в комнате.

А вокруг стояла невероятная, волшебная и оглушающая тишина, в которую можно было закутаться, как в одеяло, и уснуть под ней до самого Рождества.

И от этой тишины сверкающая Елка становилась еще более сказочной, ненастоящей и удивительно красивой. От чего Лючия не удержалась, и, забыв вчерашнюю обиду за пережитый кошмар, подаренный ей вместо гостинца Андреем с самого порога, подошла вплотную к вечно-зеленой красавице, манящей своими озорными огоньками.

Она отразилась в ближайшем шарике, расположенном на уровне ее головы, внимательно вгляделась внутрь и блаженно выдохнула, позабыв все обиды и каверзы, подготовленные домочадцам, чтобы сбить с них это праздничное настроение.

И с каждым новым бликом ее душа наполнялась ожиданием чуда, подарков и волшебства, выгоняя оттуда раздражение и печаль от невозможности стать причастной ко всему вокруг.

- Нравится? – Андрей присел рядом с ней и повертел заветный шарик в руках, - Красиво правда?

Она молча перевела взгляд на него, обратно на елку, на шар, застывший в его руках, и выдохнула. Ей, конечно же, нравилось. Но признаться в этом не хватало смелости и гордости. Все же нельзя так быстро прощать. Даже если это очень дорогой тебе человек.

- Ну, если нравится, прекращай на меня дуться и пошли завтракать, - он поднял ее на руки, прошелся пальцами по загривку, по густой рыжей шерсти и направился на кухню.

И она понимала, что теперь в этом доме воцарилась долгожданная сказка, способная исполнить любое желание. А потому в ней пробуждалась та молодая и глупая кошечка, что когда-то была подарена Андрею на Новый год, и она точно знала, что настало время волшебства, когда можно заглядывать под елку в ожидании подарков, в миску в ожидании угощения и в глаза хозяев, зная, что там тоже будут гореть огоньки…

Зимние посиделки

Солнце уже пару часов как собиралось сбежать с небосвода, но горизонт будто поставил огромную заслонку, не пропускающую светило, стремящееся прочь от человеческого глаза. Впрочем, не оно одно пыталось поскорее скрыться, оставить людей наедине с самими собой – вслед за ним торопливо уходило тепло, которому совершенно негде было задержаться. Ни сугробы, ни воздух, ни каменные дома, стройно стоящие по обе стороны дороги и освещающие ее неровными рядами загорающихся окон, не могли уговорить тепло остаться здесь еще на пару минут.

Все вокруг погружалось в пору позднего вечера, когда дети собираются с родителями в одной комнате, чтобы обсудить прошедший день, а старшие рассказывают младшим истории своей молодости и отрочества. Начинались часы настоящего отдыха в кругу близких, долгой подготовки ко сну и запоздалого возвращения домой.

На улице кружил дух предстоящих праздников – то там, то тут в окнах загорались разноцветные огоньки, фонари подсвечивали ледяные фигурки, расставленные городскими службами вдоль дороги, со стороны большой деревянной горки слышался редкий детский смех. Несмотря на поздний час кто-то все еще не хотел возвращаться в тепло, зная, что на этом его забавы закончатся до самого утра, а то и следующего вечера.

Она бежала по снежным сугробам, утопая в них почти пояс. Ее щеки горели от запала и мороза, а пар, вырывавшийся изо рта, больше походил на кучевое облако средних размеров. Глаза горели, будто кто-то зажег в них не тухнущий огонек. На губах играла неопределенная улыбка – то ли она радовалась придуманной забаве, то ли тому, что никто не видел ее передвижение по сугробам, а не по расчищенной дорожке.

И пусть в сапоги набивался снег, быстро таявший от разгорячившегося тела, а щеки и нос щипал быстро наступающий мороз сейчас ее такие мелочи не волновали. Выходя из дома еще утром, она о себе хорошенько позаботилась – теплый пуховик плотно сел на толстый свитер из пряжи пепельного цвета, пальцы тщательно грели плотные варежки на флисовом подкладе, украшенные по внешней стороне вышитыми снежинками, а уши и непослушные кудри согревала двухслойная шапка с озорным помпоном.

Для нее вечер не был мрачным, не был скучным или грустным. Ее не волновали ни снег, снова припорашивающий дорогу, ни обеспокоенные взгляды редких прохожих, ни то, что через пару часов ей придется отправиться в постель. Сейчас она просто бежала по сугробам, пробивая себе путь всем телом.

У нее была цель, задание полученное и требующее безотлагательного исполнения. И пусть по дорожке добраться было проще и быстрее, она не желала идти по пути наименьшего сопротивления. В ее голове давно уже сложилась картина дремучего, заснеженного леса, где за каждым деревом таилась опасность. Ей представлялось, что ни сейчас, так через минуту на нее выпрыгнет волк или над шапкой просвистит сова, пикирующая, чтобы ухватиться за яркий помпон. И от этой фантазии ее маленькое путешествие казалось не только опасным, но и захватывающим, приносящим особые краски в привычное дело.

И даже усталость не чувствовалась, когда опасность шла где-то по пятам. Ноги сами несли ее вперед, стараясь спасти от неминуемой погибели, хоть и выдуманной, но вполне осязаемой среди снегов.

Возможно именно поэтому она с облегчением выдохнула, когда остановилась возле старого трехэтажного дома, подсвеченного многоцветной гирляндой и приглашающего к себе внутрь распахнутыми массивными дверьми подъезда. Ее путь окончен, пора покинуть сугроб, стряхнуть остатки снега с пуховика, прогнать ложную тревогу, выдуманную ради яркого приключения, и войти внутрь. Пора подняться на второй этаж, осторожно, не снимая варежек, чтобы не сбить костяшки, постучать в старенькую дверь цвета мореной вишни и остаться стоять, дожидаясь ответа.

Снова в голову полезли мысли и фантазии – вот где-то в углу зашуршала подозрительная тень, наверху послышались хлопки, будто крылья ночной хищной птицы, ищущей себе добычу, темнота дорисовывала несуществующую реальность, погружая ее в мир сказок, которые так или иначе заканчиваются хорошо.

Шумы и тени исчезли также быстро, как и появились – в замочной скважине дважды повернулся ключ, дверь распахнулась, обдав теплом, светом и ароматов свежеиспеченных пирогов.

- Аленка, ты чего так поздно? – старушка удивленно оглядела свою вечернюю гостью и шагнула в сторону. – Проходи скорее, не запускай в дом мороз. Тебя мама ко мне отправила?

- Да, ты не берешь трубку, - она вошла внутрь, в мир домашней выпечки, детских сказок на ночь и конфет, высыпанных в бумажный кулек. – Опять не слышала звонка?

- Ну, может и не слышала, - старушка помогла снять пуховик, привычным жестом убрала шапку в рукав, не обращая внимание на поджатые губы вечерней гостьи, и повесила его на вешалку, - Чутким слухом я никогда не выделялась. Пойдем лучше я тебя чаем напою, только пироги из духовки достала.

Аленка постояла еще немного, выражая всей своей позой недовольство бабушкиным поведением, но аромат оказался сильнее какого-то возмущения – она сдалась.

- Может, ты его опять не зарядила? – усаживаясь за старенький обеденный стол, покрытый льняной скатертью с вышитыми снежинками и оленями, - Или убрала куда подальше?

- Кто его знает этот ваш телефон, - старушка пожала плечами и продолжила разговор, расставляя сахарницу, чашки и большое плетенное блюдо, заполненное пирогами, источающими аромат самого настоящего домашнего уюта. – Вот раньше не надо было ничего заряжать. Стоит себе телефон на тумбочке в прихожей, звонит так, что все три этажа слышат. И ты всегда на связи, и никто не беспокоится. А теперь что? Ерунда какая-то.

- Ну, бабуль, - возразила Аленка, выкладывая уже третью ложку сахара в свой чай. – Это ж мобильный телефон. Ты его всегда с собой можешь взять. И на улицу, и в магазин, и в поликлинику. А твой старый что? Только дома и звонит. Все слышат, но никто ж трубку не возьмет, если тебя нет.

- Ерунда все это, - сев напротив, фыркнула старушка и придвинула блюдо поближе к внучке. – Вот бери с этого краю, здесь с брусникой и яблоком. Ты такие любишь.

Аленка тут же позабыла про все телефоны мира, вытащила из горки самый пухлый пирожок и принялась жевать его так, будто и не ела весь день. Вслед за ним пошел второй, а там и третий.

Старушка улыбалась и разглядывала свою внучку, не желая рассказывать, что телефон потеряла где-то в доме, что просила соседку померить ей давление из-за головокружения, и что пироги испекла, зная, что к ней сегодня обязательно кто-нибудь наведается. Сейчас она просто радовалась визиту внучки, уплетающей угощение, и делилась идеями, как оформить новогодний стол.

- Ой, забыла совсем, - подпрыгнув с табуретки, но не выпуская пирожок из рук, Аленка побежала обратно в прихожую. – Мама тебе передала лекарства. Сказала, что ты сама знаешь, как их принимать, тебе врач все объяснял. Тут какие-то капли еще, их надо в холодильнике хранить, - она протянула небольшой пакетик, переполненный коробочками, бабушке и осталась ждать, когда та его возьмет.

- Ну вот, зачем мне все это? – старушка положила пакет на стол и недовольно сморщила нос. – Я же совершенно здоровая, мне ничего принимать не надо. Достаточно, чтоб вы иногда заходили ко мне в гости.

- Я ж хоть каждый день к тебе ходить готова!

- Так и ходи, - старушка подлила в чашку еще чаю и погладила внучку по голове.

Пальцы запутались в непослушных вихрах, отчего улыбка бабушки стала еще добрее и шире. Аленка растеряно смотрела на нее и начинала верить, что не нужны никакие лекарства, что нет никаких болезней, что не нужен телефон и беспокойство мамы совершенно пустое.

Внучка села обратно за уютный стол и резко сменила тему разговора:

- А мне сегодня мальчик сделал комплимент.

- Надо же. Это кто-то знакомый? Ты его знаешь?

- Нет, только сегодня познакомились. И тут сразу он мне и говорит – у тебя глаза такие, как трава на лугу. Так уже никто давно не выражается. Какая еще трава?

Старушка рассмеялась на слова Аленки, а у той по сердцу разлилось тепло.

Сейчас она просто хотела сидеть за одни столом со своей бабушкой, рассказывать о всяких мелочах, случившихся за день и ждать, когда позвонить мама, требуя ее немедленного возвращения, потому что за окном декабрь и время близится к десяти часам. Сейчас ей было достаточно этого маленького, детского счастья, когда в доме пахнет пирогами, травяным чаем, а где-то на заднем фоне играет музыка из старого фильма. Достаточно было улыбки дорогого сердцу человека, ее рук, перебирающих пальцами край скатерти, ее мудрых замечаний и советов.

Сейчас Аленка была просто девочкой, которую мама отправила по важному заданию, а бабушка кормит самыми вкусными пирожками, которые никто и никогда так не сможет испечь. А взрослой она может стать и завтра, когда прозвонит будильник или позвонит начальник, когда придет время сдавать отчет или требовать скидку в магазине.

Все это будет завтра, а сейчас ей достаточно быть такой, какой навсегда ее будет помнить бабушка…

История в лоскутах

В детстве Агата любила зиму. Любила заснеженные улицы, хвойный аромат, царивший в квартире до середины января, сладкие игрушки, которые можно было снять с елки перед завтраком. А еще ей нравилось украшать дом к празднику, гулять по улочкам, наблюдая за резвящимися детьми и слушать сказки, которыми была богата бабушка.

Их прогулки редко переходили в обычные и привычные окружающим зимние забавы. Агата не каталась на санках – она всегда шла, держась за руку бабушки, чтобы та не поскользнулась и не упала. Не спускалась с деревянной горки, залитой водой на три слоя, не лепила снеговика и не играла в снежки. Но не чувствовала, что детство проходит мимо нее. Не ощущала потери или обиды, что на прогулках приходится держаться бабушки, которая давно отказалась выходить из дому – ни одна, ни с кем-то другим, кроме Агаты.

Девочка все равно радовалась тому, что имела. Ведь она считала себя богаче большинства. У других бабушки сидели на лавках и приглядывали за своими внуками издалека. Или кричали на обидчиков, размахивая тростью, будто это булава. А то и вовсе выглядывали изредка из окна, чтобы позвать Васю, Петю, Алену, Машу (или какое еще могли в те времена дать имя ребенку современные родители) домой, чтобы пообедать, поужинать, сделать уроки, искупаться или просто ложиться спать, потому что на улице горит последний фонарь.

Встречала Агата и таких, кто никогда не видел своих бабушек – то ли их и вовсе не было, то ли жили далеко (например, в деревне или даже в другом городе). Этих детей она не жалела, но сочувствовала оттого, что знала, чего они были лишены. И еще больше радовалась тому, что имела сама.

В старших классах девочка узнала, что бабушка больше не пойдет гулять. Не потому, что ее внучка выросла и хочет встречаться с парнями и ровесниками, что предпочитает дискотеки, вечерние прогулки с подругами и сплетничать, сидя на лавочке, освобожденной старушками, загнавшими своих внуков домой. Может, бабушка и хотела бы такого для своей девочки – чтобы ее жизнь была яркой, веселой, наполненной смехом – но внучка не слушалась ее… как и ноги.

Теперь ее сил хватало только на самостоятельное передвижение в пределах своей скромной двухкомнатной квартиры с проходным залом, на лепку вареников, готовку голубцов, варку холодца в канун праздников для большой семьи, а то и свежую побелку потолков, но не спуск с пятого этажа и прогулку по обледеневшим дорожкам. Даже если идти под руку с помощником.

Не желая становиться обузой, бабушка занималась домашними делами и никогда не просила Агату заглянуть к ней в гости вечером. Ей хотелось, чтобы у девочки была жизнь подростка, а не няньки. Но она забывала, что внучка принимала решения сама и под предлогом встречи с подругами или дискотеки приходила к ней, чтобы лепить пельмени, смотреть старые мультфильмы и все так же слушать добрые сказки под чашку дымящегося чая со свежеиспеченным пирогом.

А к Новому году Агата и вовсе еле дожидалась вечера, когда с работы вернутся родители, поужинают, обсудят планы и отпустят гулять. Еле высиживала устоявшийся ритуал с чаем и сушками, составление списков продуктов, гостей и мероприятий до конца декабря. Еле сохраняла спокойствие, надевая старенькие теплые брючки, подбитые флисом, и смешную шапку с серыми лисьими ушками. Ей не терпелось поскорее выскочить из дому, чтобы за десять минут пробежать два километра, на ходу здороваясь с прохожими, влететь на пятый этаж и припасть к дверному звонку.

Каждый вечер она с замиранием сердца прислушивалась к тишине, воцаряющейся после того, как затихнет пронзительная трель, и чувствовала, как снова начинает что-то стучать в груди, когда в замке поворачивался ключ.

Вместе с теплом из квартиры всегда вырывались ароматы выпечки и звуки музыки – бабушка очень любила музыкальный канал. Агату окутывала едва уловимая дымка радости, которую не каждый мог заметить и уж тем более ощутить.

Она прошмыгивала в небольшую щель, выскакивала из своих разношенных сапог, оставляя их на пороге, ловко вешала пальто на крючок и складывала брючки, под которыми всегда оставались легкие бриджи, на нижнюю полку, чтобы не упариться в тепле. Бабушка стояла рядом и спокойно улыбалась, простирая руки для приветственных объятий.

- Чай будешь? – отпуская внучку, интересовалась она и, не дожидаясь ответа, направлялась на кухню. – Я пирожков напекла с брусникой.

- Буду, - Агата стягивала с себя свитер, оставляя лишь легкую майку, и следовала за бабушкой.

Под рассказ о прошедшем дне они пили чай, ели пирожки, придумывали новую начинку. У внучки всегда была уйма новостей. Она специально копила их, начиная с самого утра, а к вечеру перебирала, чтобы рассказать самые интересные – о новом праздничном оформлении центральных улиц, о монтаже елки, которую собрали уже наполовину, о внезапной контрольной, с которой ей удалось справиться без подготовки, о мальчишках, умудрившихся собрать двухметрового снеговика и дворнике Федоре, натаскавшем воды, чтобы того самого снеговика залить и увековечить до самой оттепели. Реже Агата говорила о парнях и совсем молчала о родителях. Тут, она считала, все должно исходить из первых рук, а не из уст подростка.

Бабушка слушала, подливала чай, смеялась над яркой жестикуляцией внучки. Порой поглядывала в окно, мельком, ненароком, будто в густой темноте зимнего вечера увидела прохожего или кошку, трущуюся об обледеневшее стекло. Порой улыбалась широко, но грустила глазами, стараясь скрыть это от гостьи.

Правда Агата замечала все. И все запоминала, зная цену каждой минуте, проведенной вместе. Отчего едва глаза бабушки начинали терять свой бойкий блеск, внучка тут же ловко убирала чашки со стола, ставила их в раковину и утягивала ее в зал.

В вечернее время (с декабря по февраль) здесь царил легкий полумрак – горели гирлянды, любовно развешанные по стенам и шкафам, ярким квадратом сиял телевизор, будто контролирующий всех гостей и проходящих мимо. Несмотря на возраст у бабушки сохранился острый слух, отчего музыка струилась негромко, мерно и не раздражала ни жильцов, ни соседей.

Но для их посиделок света все же не хватало. Его требовалось больше, чтобы работа спорилась.

Усадив бабушку в кресло, Агата включала верхнее освещение, доставала из длинного шкафа, занимавшего большую часть стены, корзину, и ставила ее на журнальный столик, расположившийся между двух кресел.

Здесь хранились сокровища понятные только им – разноцветные лоскутки, крохотные моточки пряжи всех окрасов, игольница в форме тыковки, утыканная булавками и иглами разного размера и назначения, тощие рулончики белой и серой канвы, мулине, смотанное на бобины, собранные на колечки, а на самом дне покоилась небольшая коробка, до краев заполненная пуговками.

Каждый год корзинка что-то отдавала, что-то получала взамен. Агата приносила новые лоскуты и нитки в течение года, накапливая полезные мелочи к Новому году, чтобы в декабре приходить к бабушке и под ее рассказы творить волшебство.

- Мешочки, - неуверенно начинала старушка, выкладывая на столь ткань. – Раньше ценились больше. В них хранили все – от грибов до белья. Помню нашла как-то мамин мешочек. Он был пустым, но таким красивым, что я не удержалась и стащила себе. Она вышивала по нему тончайшей гладью. Хоть сейчас спроси, что на нем было, отвечу – васильки. Целое поле васильков, а вдалеке небо, птички и краешек солнца. Красиво, - бабушка посмотрела куда-то вперед, в пустоту и улыбнулась. – Я складывала в него конфеты, которыми порой угощали гости, родственники и папины сослуживцы. А когда он переполнился – вернула маме в комод, где лежало ее белье. Как же она смеялась. Спрашивала, кто же так ее порадовал. Я молчала, но ей и не нужен был ответ. С тех пор каждый праздник под моей подушкой находился новый маленький мешочек с вышитыми белочками, зайчиками, лисятами и разнообразными цветами. Порой в них умещалось не больше двух конфет, а то и вовсе лежал единственный леденец – когда наступали трудные времена. Но уже и сам мешочек был для меня подарком.

Бабушка складывала лоскутки, комбинируя их по цвету, фактуре, размеру. Одни убирала обратно в корзину, другие протягивала Агате, которая ловко сшивала их в одно полотно. Ее ловкие пальчики быстро справлялись со своей работой, создавая красивый праздничный узор. Он не был пестрым и не резал глаз. Лишь раз взглянув на него, на лице расплывалась улыбка, а на душе становилось тепло.

- Она подкладывала мне мешочки до самого замужества, - продолжила бабушка, принимая от внучки полотно и начиная шить из него задуманное. – А потом стала вручать их открыто. На рождение сына, дочери, на все Дни Рождения и каждый Новый год. Но самый главный мешочек она вручить не успела.

В комнате вдруг наступила тяжелая тишина. Агате показалось, что даже телевизор замолк на мгновение, то ли ожидая продолжения, то ли застыв от догадки. Бабушка отложила мешочек, сшитый по бокам и на дне, и скрылась в спальне.

Оттуда послышался звук открывающейся дверцы, шуршание и тихое бормотание. Она что-то искала, перебирая содержимое полок. Вскоре снова наступила тишина, дверца шкафа закрылась, а бабушка вышла из спальни, держа в руках небольшой сверток.

- Мама готовилась ко всему заранее. И к внукам, и даже к правнукам. Хоть и знала, что не дождется. Но это ей не мешало думать и мечтать. Даже когда пальцы ее стали плохо слушаться, а, чтобы вставить нитку в иголку, требовались лупа и вдеватель. Даже тогда она продолжала вышивать.

На стол лег сверток – кусок льняной ткани, нетронутый временем, будто и не прошло больше двадцати лет. Бабушка развернула его и на свет показался мешочек – такой же льняной, как и сверток, но выбеленный до бела, на нем не было ни васильков, о которых только что рассказывали Агате, ни лисят, ни зайчиков, ни полей, ни птиц.

Этот мешочек и вправду был особенным. На его льняной поверхности прабабушка изобразила крохотную, но очень четкую картину – спиной к стороннему наблюдателю стояли четыре фигуры. Все они были женскими и держались за руки, глядя на рдеющее закатное солнце. Слева стояла старушка в темно-зеленой кофте и юбке в пол, ее седой волос собран в хитрый пучок, заколотый гребнем. Справа от нее женщина помоложе в темном ситцевом платье с мелким цветочным рисунком, ее волос еще темен, но уже окрашен в редкие седые прядки. Вслед за двумя взрослыми женщинами за закатом наблюдала молодая стройная красавица в юбке по колено и блузке с тонким зеленым узором. Ее волос был собран в тугую, короткую косу, а правая рука держала девочку. Маленькую, растрепанную девочку, наряженную в бледно-голубое платье. Малышка повернула голову к маме, отчего можно было легко разглядеть ее профиль – острый носик, вздернутый кверху, длинные ресницы и очаровательную улыбку, в которой можно утонуть не хуже, чем в закате.

Агата удивленно разглядывала женщин, чувствуя, что знает их всех. Даже крайнюю левую, ту, что не дождалась ее рождения.

Бабушка улыбнулась ей и кивнула:

- Это твоя прабабка. Пусть хоть так она будет всегда с тобой.

- Но почему ты не подарила его маме на мое рождение? – не понимая происходящего, спросила Агата.

- Твоя мама всегда считала подобные подарки глупостью. Тряпица с красивой вышивкой. Что в ней полезного? Для хранения есть вещи и более практичные – коробки, банки, контейнеры, пакеты, в конце концов. Зачем ей маленький мешочек?

Агата покрутила в руках неожиданный подарок и почувствовала все тепло и любовь, с которыми прабабка его вышивала. Ей даже привиделась она сама, сидящая в кресле и поднесшая ткань поближе к глазам, чтобы не ошибиться в процессе и не пропустить стежок.

- Но ты ему найдешь и применение, и цену, - продолжила бабушка, возвращаясь к заготовке. – А возможно и продолжишь ее традицию, раз мы с твоей мамой так оплошали.

Она улыбнулась внучке тепло и с надеждой в глазах. Ей хотелось верить, что это не последний подарок. Что мешочки, которые они шьют вместе к Новому году тоже найдут своих благодарных хозяев и что девочка не забудет ни ее, ни прабабушку, пусть они никогда и не были знакомы.

Агата знала, о чем думает бабушка. Знала и хотела того же. Потому уже сейчас старательно выводила на светлом кусочке ткани простой рисунок небольшой елочки и пары подарочных коробок. Чтобы после придать им объем, цвет и немного волшебства, на которое была способна и прежде, пусть никто ей об этом не говорил.

Она уже видела каждый из них, наполненный сладкими подарками, маленькими игрушками и мандаринами. Видела радость на лицах тех, кому будет их вручать. И точно знала, что самый главный, самый ценный и самый большой мешочек она вышьет бабушке, потому что задолжала ей конфет за многие годы.