Жребий несчастья

Русалками убаюканная.

Жребий несчастья.

Двое играли в шахматы.

- Вечно ты белыми, Инейр, ходишь.

- Так твой ход после моего, Яника, тебе удобнее.

- Пожертвуешь своей королевой?

- А ты слоном?

- А может людей посмотрим?

- На что играем?

- На жребий для нашего цветка.

- Не жестоко ли?

- Увидим.

Говорят, что не повезло тому, кто родится в грозовую ночь. А если это еще и ночь духов- так украсть может нечисть и подменыша оставить вместо дитятки. А если украли да вернули - жить с жизнью наизнанку вывернутую. Как рубаху носить вечно швами наружу. Мужику крестьянскому еще простят неряшество да странности. А может на воду горячую с травою лимонную спишут.

Да вот девке с такой меткою - жизнь как полынная отрава будет.

Вот и Лесеньке не повезло. Говорила бабка Прасковья, что украли ее младенцем к себе кикиморы да мавки болотные. На руках качали русалки, в рубаху одной из них заворачивая да ветвях качая как в колыбели. Поговаривали, что пришлая травница за Навью дверцу прошла да дитя обратно вернула отцу да матери. Да наказала строго дитё не крестить, до пятого году с глаз не отпускать. И чтоб до восемнадцати девку замуж не отдавать.

А имя дали как девы той странной - Леслава. Та лишь глазами степной рыси сверкнула да была такова.

Благо батюшка лесник хороший. Жили в лесной избушке. Звери к девочке ластились. Коты лесные подходили близко, пчелы не жалили, самые злые деревенские псы становились тише.

Братья и сестры любимые есть. Семья добрая. Да подружки прибегают погадать да земляникой лесной полакомиться. Да разве от молвы да злобы людской скроешься? Вот и пора уже заневеститься да сватов не пришлет никто. Ни к самой Лесавушке, ни к сестрицам - Аннушке да Марьюшке. Те красавицы, в породу отца да матери - чернобровые с косами смоляными, глазами как как небо июньское нежное. Им давно пора в дома мужей ласковых да детят своих в колыбелях качать. Если братья смекнули да в город подались. Мужчины сильные да справные, кузнецом аль подмастерьем каким. А там молва про сестру-лешачиху не дойдет до городских невест. Хмурился отец. Не прислал сватов отец Николая - любого Марьюшки. Светел парень да живет лишь ей. Вот отец только благословения не даст. Да взял бы Матвей зятя примаком к ним жить. Не согласится же гордый парень. Леслава плакала. Ладно она, ее на супрядки не зовут, подружки все отказались. Говорят, что чуднАя слишком да внешне не вышла. Что делать - в прабабку пошла. Волосы с рыжиной, глаза как у лесной кошки. Брови и ресницы отцовские - темные. Но сестрицы в чем виноваты? Из-за нее проклятой все страдать должны? Не винят ее родные, лишь молву людскую да сердца злом окаймленные. Говорил отец:" Не всё, что иное - от зла идет, Лесеныш мой. Даже змея не нападет просто так. А люди умеют зло построить из своих мыслей и гнили внутри, а потом приправят ложкой меда да святостью объявят. Страшнее любых кикимор и леших сердце человека. Внутри может таиться великое зло или великая серость. Но и сильнее любого зла сердце. В нем может жить любовь к миру и людям. Пока огонь горит в груди, пока он чист - не бойся ничего, милая." И сейчас не боялась Леславушка. Несла хлеба из печи да молока парного. Неделя перед Литой, перед купальской ночью - русалья неделя. Шла в лес, поклонившись солнышку утреннему да туманной росе на поле. Душа замирала девичья, но вело ее нечто сильнее страха. Любовь к сестрам. Пусть самой ей сказали, что не быть лешачихе любимой да желанной. А лечашихой звали, думая, что дочь русалки. А кто русалкин муж? Леший. Дочь лешего, лешачонок, лешачиха. Так дразнили девочку в селе. Ай, задумалась. Наступила ногой на острую ветку. Чуть не уронила гостинцы. - Куда бежишь, дитя человеческое? - На Лесю смотрела дева красы невиданной. Косы золотые гребнем дорогим чешет, рубаха на ней справная, лицо прекрасное да грустное очень. Сидит на ветке зеленой да ногами босыми болтает. - На поклон иду к тебе, русалка - матушка. - Поклонилась девушка нечисти. - И гостинцы принесла мне? Молодец, уважила меня. Нас проклинали молока не пить да хлеба материнского не есть. Пусть матушки моей несколько веков в живых нет. А по свету солнечному скучаю да по смеху детскому. С чем пожаловала, дитя? - Помоги мне, матушка лесная, муж твой хозяин мест этих. Пусть скажет людям, что не его я дочь. Сестрам моим замуж из-за меня не выйти. - Русалочки, слышали? От царя лесного отрекается дева! Ой, уморила. Ну, не сердись на меня. Нас боятся и не любят, редко кто говорит с нами вот так славно. - Говорят, что украли меня в Навь да проезжая травница вернула. Не любят меня в селе, мне невестушкой не быть. А вот сестрицы мои в чем виноваты? У Марьюшки и жених есть. Да ему запрещают на родне нечисти жениться. - Глупые люди. Любишь - так люби. Но не нам сказывать. А вот помню малышку помню. Мы тебя на ветвях качали. Да только вот...Не крали тебя мы. Это ваши дела. Человеческие. - Расскажи, лесная матушка. - Чернить сердце не хочу деве юной, что не убоялась на русалью неделю в лес пойти да Навий мир уважить. Ты еще чистая, светлая. Мы уважаем здесь таких. А узнаешь правду - так обозлишься еще на всех, Леславушка. - Расскажи, смилуйся. - Ну раз просишь так, то скажу. Садись к нам и слушай. Не тронем тебя, у меня дочурка была на тебя похожая, до того, как я утонула в пруду. Много лет назад в Навь женщина пришла. Душа черная как смола, мысли злодейские. Девочку несла на руках, утопить хотела в русальей реке. Чтобы мужчина от жены ушел, к ней пришел. А мужчина тот женат на ее сестре был. - Тетя Марьяша? Та, что пропала? Что была полозом унесена? - Никакого полоза нет тут. Дочь сестры своей принесла, убить хотела да черное колдовство сотворить. Чтобы матушку твою сгубить. А самой к отцу твоему прийти за место оной. Кикиморы защекотали до смерти да чертенята кости на игрушки забрали. Не хмурься, мир Нави суров да справедлив. Поблажек не делает. А девочку мы выловили, в рубаху новой утопленницы завернули. Так и качались мы с тобой на ветвях. Ты не плакала даже. Милое дитя. - Так я человек? - Человек. Но с меткой Нави. Забрала тебе травница. Сильная, смелая. Пришла быстро. Отдали мы тебя, хотя и полюбилась ты нам всем. Не забрала бы - жила бы со мной, была бы дочерью мне. А значит и лесной царевной. На людей не злись, в мире человечьем переплетены злоба и нежность, любовь и коварство. Ступай домой.

Обняла ее жена царя лесного. Та самая русалка, что качала на ветвях плакучей ивы младенца. Вот оно как. Нечисть человечнее людей бывает. Родная тетка погубить хотела. А Русана не дала. Как батюшке и матушке рассказать такое? А придется. Нужно знать им. Неужели простят? Такое прощение Лесе не было понятным. Но что делать ей? Родные любят ее, не попрекают. Да только слезы Марьюшки трогают сердце. Пусть с милым воссоединится. Собрала котомку да ушла по незнакомыми тропками куда глаза глядят. Говорят, что тем, кто иною меркой скроен, судьба положена иная.

Кирена

Сон-травою лететь по ветру.

Душою-странницей неприкаянной.

Маяться -горемыкаться по свету.

Ища танец огня нечаянный.

Только то прОщено молодцу.

Не простят юной девице.

И не быть ей золотцем.

Обругает чужое зеркальце.

Чем красивее да пригожее -

Тем нелюбимее быть судьбой.

Неприкаянная, непохожая -

Словно сшита по мерке иной.

Не любила Кирена эту песню, разошедшуюся по Бурелесью и по всем северным лесам. Не любила морозный запах брусники и морс из болотной клюквы. Всё, что напоминало ей о родном селении.

И сюда песня добралась. Изредка слова менялись далее. И описывалась судьба мавки, купавки или русалки. А еще того гаже - фараонки- это как утопленница, только хвост есть. У одного певца это ведунья, у другого несчастная девица. Суть одна - шла дева в самую топь. И припев от имени матери был неизменен:

-

Лучше дала бы тебя болоту.

Чем пророчить злую судьбу.

Отдала бы лесному богу

Чем душу отдать на сторону ту...

Кирена горько улыбалась. Матушка бы так не сделала. Нет, ее не крали во младенчестве русалки. Хотя ходили слухи о детях, которых качали на ветвях босоногие девы в белых рубахах без обережной вышивки северного леса. Любима была отцом и матерью, в богатом доме росла. Братья старшие баловали да руках носили сестрицу умницу да красавицу. Всем хороша Кирена была. Умна, почтительна к старшим, слово мудрое сказать может к месту, спор любой рассудить ловко или ласково посмотреть на кого - а у человека душа светиться начинает.

Не была ведуньей или колдовкой. Умела дела вести купеческие. Цифры к ней ластились что котята к теплу и запаху молока.

Жених сговорен ей, пусть не люб да дружили с детства с Лареком.

Как ее жизнь пошла по пути неверному да змеиному?

Вот Леська то с детства проклятая и ничего - живет, смеется. Вчера в одной деревне за косы рыжеватые чуть толпа камнями не избила. Насилу отбилась, еле спаслась. А сейчас пьет свой травяной взвар и хохочет как дитя. Словно не ей кричали слова обидные, словно не ей камнем локоть подбило сильно. Тут Кирена задумалась - а сколько еще всего скрывает ее новая подружка за своим заливистым смехом да глазами ясными как озерце лесное.

Тут же изменилось лицо подруги. Как так - только что детский смех и безмятежность, потом дума тяжелая и грозная, затем горечь полынная из глаз брызжет, а после морщинка разрезает чистый лоб...

Такие разные они с подругой. Леся на солнышко в отражении речки похожа, как день погожий. А проклятой считается с рождения да блаженной. Просто сердце, в которое зло не вмещается. А Кирена вот иная. Рассудительная, правильная. Всем хороша была. Пока не попалась на глаза бабке с клюкой. Вовсе не хотела Кира быть не почтительной, воспитывали ее в почтении к старшим. Да углядела пришлая нищенка себе обиду в том, что девушка ее не видела да с дороги не отошла. Как ударила клюкой по плечу да слова злые сказала. " Быть тебе горбатой коль старость не почитаешь. Да помимо красы твоей отниму удачу твою. Проклинаю тебя ветром бродить по земле, ни к одной землице прислониться не сможешь". Пришла Кирена домой в слезах. Не ругал прежде ее никто да невежливой не звал. Поплакала у матушки на плече. Да полно, пора чай ставить да батюшку с братцами кормить. Берет в руки цветочный горшок - цветы вянут. Идет к колодцу - падает оземь. Да так, что еле дух смогла перевести. А как жить то здесь? Думали, что припадочная. Пока бабка одна не шепнула, что проклятая колдунья темная. Те скоры на расправу. Потому и помочь никак нельзя. Нужно уезжать Кирене, может в магический институт у моря поступит. А иначе - горб будет расти. Ведь правда бугорок появился на прежде стройной шее? Да земля с растениями чахнуть будут. Корни ноги заплетать. В пути нужно быть всегда пока проклятье не спадет. Жених тут же отказался от такой невесты. Одно дело ту взять, что дела вести будет, другое - ту, что развалит дело семейное. Младший брат готов был с ней по лесам и дорогам бродить. Да собрала утром девушка узелок и пошла по тропинке куда глаза глядят.

Одна кручинушка, мерки разные.

Кто же соткан слушать ветра. Тот не будет понят другими. В руках лишь тоска, заплаты и прах. Да шаги, что не станут простыми.

Сердце в клочья и в кромешную тьму. На осколки, ошметки изрежет. Лучше так, не туда, в тюрьму. Где рисуют обычное свежим.

Ты привык без кожи бродить. Тебе ярче звезда и закат. Ты же будешь с ума сходить. В том, в чем богаче стократ.

Чудик, чудак и белые перья. Неудачник в сизой судьбе. Ты в ночи целовался с ветром. Чужая мерка — не по тебе.

Кирена и Леслава. Если спросить обеих подруг как же они познакомились, вы вряд ли услышите что-то интересное или новое. Две судьбы, скроенные иным лекалом, идеально подошли на одном пути. Кирена не знала куда идти. Маленький горбик на спине не мешал быстро идти. Главное нигде не останавливаться больше одной ночи и одного дня. Леслава же просто шла лесной тропой. Никто не ведал, что пути их пересекутся на ярмарке. Обе девушки остановились у шатра с предсказаниями. Юная цыганка пригласила их войти. - Сейчас погадаю бесплатно. Заплатите потом. Вы обе отмечены меткой, где не быть вам как все. Вы стараетесь, влезаете словно в лягушачью шкурку. Но не быть вам ими. А им - вами. Ваши судьбы пропитаны злым ветром да чужой ненавистью. Одна от молвы людской бежит, другая горб на спине несет. Только куда не пойдешь - всюду себя берешь с собою. Идите к морю. Там одна душу найдет, а другая - смерть свою обрящет. Ай, цыть, яхонтовые мои!

Стояли обе девицы, пылью припорошенные да околдованные. Друг на друга смотрели. Сунулись в кошели - и пусто было. Как же идти теперь? Как искать эту цыганку? Ищи ветра в поле. А тут бежит парень с волосами в солому да шляпой большой, хватает за руки и кричит " Бежим!". Лишь на перекрестке выдохнуть смогли. Смотрели на нового знакомца. - Ну девки, дурные. Никто и разбираться бы не стал, вы украли или у вас. А мошенницу знаю. Тайра. Не цыганка вовсе. Ворует, тумана наведет и такие деревенские ловятся. Куда шли хоть? - Куда глаза глядят. - Понятно. Я тоже по дороге этой иду, у леса меня друг ждет. Там хотите с нами идти, а хотите - своей тропой. - Кто ты? Мы Кирена и Леслава. - Янеком кличут тут. Шут, фокусник, скоморох. Отчасти сказочник. Пыль дорог вся со мной ушла. Путешествую то один, то с друзьями. То на канате хожу, то факелами жонглирую, то истории рассказываю. - Нам расскажи, Янек, как костер разведем. - Останавливаться не станем? - Дольше суток не остаемся нигде, нельзя надолго. - Да и мне с утра бежать нужно.

Янек. Яра осталась с Айки. Вот ведь интересная особа. Сама руки к груди прикладывает, словно сердце ищет свое. Глаза светятся так, что нехорошо становится. Чудная немного. Эти разные чулки в полоску, ношенный кафтан да шляпа огромная. И рыжие волосы убраны в два пучка задорных. В котомке маленькой столько всего нашлось. Да уж, воистину женская находчивость. Как в этот мелкий мешочек влезает столько вещей... Но Айки начинал слушать. Беда, когда у сказочника душа почернеть может. Дед Янека еще говорил, что страшное происходит, когда озлобляются сказочники, боги да шуты. Щелчок по курносому носу :" Помни, Янек, одно. Нельзя допускать гордыню да ум править сердцем. Сердце должно выбирать путь добрый да светлый. Это право и долг сильного. Коли сказочник аль шут пускает такую гниль к груди, то пиши- пропало. Много злых дел уготовано. Слабые творят дела такие. Вроде мелочь - грубость сказать. А по чужому сердцу это хлыст. Нет,глупыш, это не трикстер. Они другие, из темного волокна сотканные да показывать ошибки должны, но у них заветы свои. И им тоже сердце серой гнилью пачкать нельзя. Это не тьма. Это гниль, помои. Тебе нужна помойка внутри? Потому запомни, Янек. Жизнь даст много хорошего. Да отнимет многое. Горькой чашей пройдет судьба твоя, дороги исхлещут отравленными хлыстами, друзья да любимые могут клинки оставить в спине твоей. А ты гнилое не баюкай. Вынимай ножи, убирай далеко. Испей и пройди. Да только честь твоя с тобой, сердце чужой печали открытое. Да и плечи гордо держать не стыдно". Потому и испугался шут, что сказочник в селении измениться может. Добрый Айки с любовью к Розанне, дочке башмачника. Да жизнь такова, что не всем везет быть любимыми. Не полюбила златокосая в ответ. Другой ей люб. Пришла пришлая сказочница, Ярой назвалась, кажется, что глаза Айки проясняются. Вот видит Янек, что Тайра обворовала девчонок наивных. Да только беда похуже им грозить может. Из шатра люди Шейнера смотрят. Рано девицам знать о таком, в приличном обществе не скажешь. Схватил за руки и убежали. Как котята, право слово. Домашние, доверчивые. Только та, что с горбиком, смотрит на него с прищуром. А рыжая улыбается ему как брату найденному. Ой, наберутся девки проблем. Да сам он лучше их был разве? Как доверчивый зверек на любую ласку шел. Пока шкуру не отделали хлыстом да солью. Только слова деда помогли. Ладно уж, сегодня за девчонками присмотрит да подскажет что дельное. Выживут. - Ай, Леслава, сказку тебе. А сказку о сказочниках слушала? Я сотку ее тебе.

Сказка Янека о сказочниках и пылающем сердце.

Сказочник, сердце и наковальня.

Принес сказочник свое сердце. Положил на наковальню. Красное, живое, пульсирующее.

Поднял молот… Да не смог ударить.

Тук- тук- тук.

Подходит торговец и спрагишивает.

— Айки, ты что делаешь такое?

— Сердце мое казнить нужно.

— Зачем?

— Глупое оно.

— Дык… Не абак это. Не посчитаешь. На то и сердце.

Стоял сказочник. На наковальне ярко- алым сияло сердце. Стучало и стучало.

Шел мимо шут.

Увидел сначала, что глаза отекшие от слез и красные, нос красный и опухший. Да кости плохо вправленные.

— Вижу я дурная забава и у сказочников завелась. Ребра себе вскрывать, доставать сердце и предлагать на ладони. Не взяли?

— Я и не просил ничего. Лишь светил. Да свет не таков.

— Авось образуется. Вон оно какое красивое. Не спросило дадут ли свое взамен, на место окровавленное. Ведь тогда зарастает ребро снова. А коль без расчета и еще живое… Дык жалко его.

А коль решишься- айда над пропастью ходить. Нам нужные рисковые — сердце отдавать, когда в мире все мухлюют.

Ушел шут. Приходили другие. Спрашивали, говорили, смеялись, плакали, ругали.

Шел другой сказочник. Да одет смешно. Залатаны ветром лишь лохмотья его. Гольфы разные и шляпа накребень.

— О, брат мой. Сердце свое почто мучаешь?

— Что делать, брат. Глупое оно. Казнить нужно, а не могу я.

— О. Да вот скажу тебе. Все сердца глупы одинаково, условий не просят. Но загвоздка еще. Все сердца умны. А ты умнее сердца стать решил. Вот и вышло.

— Так что ж делать мне с ним?

— Обратно в грудь не вставить. Кому нес — не принял? Не принял, не дар ему вовсе, а обуза. И такое бывает. Сердце же искреннее, рассчитать не могло. А кому еще и не подаришь, ведь для кого-то одного стучит.

Есть кое- что…

— Что, брат мой названный?

— Ты сказку сложи да сердцем своим питай. Оно у тебя яркое да звездами наполнено.

— Как я сказку такую людям подам? Я ж от боли дышать не могу, от слез голова болит, в груди болит и давит. Чернота душу сдавила — хоть топись.

— Да не одинок же ты ,брат Айки. Сказка не только добрая бывает, но и печальная. Иногда боль разгоняется, когда знакомое чует.

Тут упала шляпа нелепая. Девка стоит. Рыжая. Пучка два на голове с лентами разными.

Сказочница перелетная.

— Яра я, брат Айки. А совет мой помни. Не пытайся умнее сердце быть, не кори себя за руку протянутую. Так жизнь иногда полынью ткется. А ты сказку из сердца тки. Не торопись, оно мудрое.

-Только вот не знаю я, остается ли сказочник в том селении аль ушел куда. Может лежит еще с больной душой, плачет. А может оправляется, заставляет улыбаться других. - Янек грустно смотрел на костер. - Утром пойдем дальше. А вам бы к морю идти. Училище для магов там есть. Может и посоветуют вам что обеим.

За сказкой.

Нагнал Янек Яру уже на развилке лесной. - Бежишь ты быстро, о сказочница. - Иду я просто, Ян. Куда мне бежать. Мой дом - путь под ногами да небо ясное. - Айки в селении остался? - Пока да, каждый сам лучше знает как боль свою лечить. Иногда она такая, что захватывает весь мир. Ни дышать, ни думать не можешь. Грудь обручем сжимает. Чернота беспросветная баюкает тебя, не отпускает. Спать не можешь, есть не можешь. А коль уснешь - от крика своего просыпаешься. Да утро как казнь, душа помнит как ее крылья оборваны, а сердце птицей рвется ввысь, поверить в самое страшное для себя не хочет. Два часа спишь, в остальное время боль обнимает рукой холодной. - Ты говорила, что его Эрхи зовут? - Зовут так. Да. - Ты сама руку к ребру прижимаешь, но мимо боли Айки не прошла. - Услышал ли? Больно ему так, что не достучишься внутрь. - Ненавижу этого твоего Эрхи. Ты так мучаешься, а он знает же. Мне смотреть на тебя больно. Даже камень бы плакал. Как жесток этот Эрхи. - А я не могу его ненавидеть, - Яра отвернулась, смотря на верхушки деревьев. Словно там есть что важное. По щеке предательски покатилась слезинка. Как ни кусала она губы, а слезы катились и катились из глаз. - Древние говорили, что тот, кто чувствует остро, наказан с рождения. Эрхи просто не такой, он человек просто. - Спой мне песню, что Айки напела. Ту самую.

Яра не стала отнекиваться да смущаться. Голос у нее не был звонким и высоким. Она запела тихо, низким голосом, почти мужским. Что выглядело так неожиданно при этой нежности взгляда, игольчатой черноте ресниц.

Пусть не коснется и крылом Тебя черное пророчество. Пусть не коснется враг мечом, Мое химер высочество. Пусть на груди не спит змея. И будут только верны руки. Пусть не коснется тебя яд. Лишь я умру от этой муки. В хладном утре, в мраке ночи Пусть будет милому тепло. Я не приду под твои очи. Ушла из замка засветло. Не нужно видеть нелюбимых. О ком сердечко не стучит. Я навязала нитей черно-синих, Чтоб ткать тебе защиту в миг. Из крови сердца заплету я сказку. Ее не вспомнишь вскоре по утру. Ты берегись от злого мрака. Ведь ты умрешь — и я умру. Да не коснется и крылом Тебя черное пророчество. Да не коснется друг мечом, Мое любимое высочество.

Песня уводила, затягивала. Хотя и не была точна, не была изящна. Не было в ней дворцовой стати, дорогого фарфора и позолоты, правильности линий. О, Янек уже наслушался за годы странствий. Но горькое предчувствие, отчаянная любовь вопреки всему - это было ему так знакомо. Печально знакомо. Он не предал свою любовь, до последнего сражался. Да разве на одном крыле улетишь? Не получится. В любви двое нужны. Сплестись перьями, сердцами, кровью, лететь на двух крылах как единая птица, что миру неведома. А коль крыло твое лишь...Да кто слушает. Он не слушал. Обреченную любовь с глазами самой темной ночи ждал. Ни секунды сейчас не жалел, что не отказался. Так и Яра скорее всего. Такие любят пока мир не рухнет мир. А может и дольше.

- Так твой возлюбленный принц химер? Корвен Эрхи из рода Черного Ворона? Я понял, где видел тебя раньше. Княжна Ярослава.

Когда перышко белое, а солнце черное.

Когда перышко белое в черном крыле. Как шерстинкой в буром мехе. Прошлое сгорит в золе. Оставляя скалам эхо.

Кровью свиток и печать. Пальцы смазаны в чернилах. Не вернутся реки вспять. Такое людям не под силу.

Лишь птичий крик в горах Лишь бело перо твое. Крыло не ломай в сердцах - Легче лететь вдвоем.

Так странно обрывалась песня грустная песня, что пела Ярослава. Иногда она пела без рифм, без решения истории. А Янек видел ворона, что парил над замком в скалах и ронял белое перо к ногам красавицы в белом платье. Он помнил, когда был еще юношей, он был в скалах Серых Кристаллов вместе с дедом. В то время шла осада крепости. А на стене замка стояла девушка в белом платье, длинные рукава рвал ветер, швырял ей в лицо огненные волосы. А глаза горели огнем истинной волшебницы слова. А теперь рядом с ним идет, те же тропки без жалоб топчет. Ей бы простор гор да править княжеством. Ни на секунду ему не пришло в голову, что новая подруга может быть плохим правителем. А сейчас идет рядом простая рыжая девица в разных чулках да с нелепыми пучками. Что не ровесница Лесавки той же по морщинкам у глаз понял да по глазам, что сразу и внутрь смотрят, и на других, прямо в душу, в нечто неведомое и незримое. - Не устала, Яра? - Мне идти легче, Янек, так простор предо мной, словно небо перед ястребом. Лечу я вперед, как воздух крылья держит, так и меня держит дорога. Сколько троп неисхоженных, сколько мест, что глаза мои не видели. - Ярослава, расскажи мне... - Что княжна делает на тропе шута? Так дорога моя змеиста, не стоит ворошить. Про себя расскажи лучше, что девчонкам наворотил. Небось сказку про Айки приукрасил. -Как угадала. - Хорошие девочки, пусть у них иначе сложится. Не пропадут. Хочешь если, навестим их потом. - Расскажи про Эрхи, княжна. Да и как ты прошла это. Не уходит княжеская дочь из дому, не месит пыль дорог. - Расскажи ты, Янек, что глаза печалит твои. Что жизнь три шкуры содрала да не раз друг отравленное питье приносил - вижу. Гнали от порога, кнут по спине прошел и по сердцу. Но глаза твои полны печали, а цыганка Лачи тоску не смогла унять жаркой ночью. Дело в любви. - Ты права. Да только я сын скомороха, внук скомороха, правнук.. - Я слушаю тебя, сын и внук скомороха.

Еще юный Янек переболел любовью к соседской девочке Беатрисе. Золото локонов, личико как дорогой фарфор, глаза как небо и светлые длинные ресницы, тонкий голосок и нежность. Да только с треском развалилась любовь, когда услышал он как насмехается над ним та, которою он мнил ангелом. И что шут, и что волосы соломой, и что устала от него, а замуж нужно выходить за того, кто дом даст и порядок. Стоял за углом и слушал. Воистину говорят - земля разверзлась под ногами, небо под ноги упало чашей и распалось на осколки. Теперь он видел пустые глаза, глупый смешок, отсутствие своих мыслей. А тогда казалось - стеснительная, скромная. Через неделю уехали они с дедом далеко. Сколько жизнь помотала его. Никто не помнит горящие факелы, никто не помнит твои танцы на канате, никто не помнит первый удачный прыжок. Но запомнят одну осечку, выроненный зонт и испорченный грим. Жизнь шута - смешить других, когда сердце горит отравленным огнем. Тем самым синим пламенем, от которого нет спасения.У него нет выходных. Даже когда умирал дед, Янек стоял на площади и смешил детей. Друзья и враги - всё унеслось и осело старой пылью. Сколько дорог прошел, сколько дерзких губ перецеловал, сколько ножей в спине нашел, сколько хищных улыбок нашел под личиной доброты. Думал, что сгорел там - когда стоял за углом. Да только Сурейю встретил. Тут все правила и опали к маленьким ногам красавицы старой мишурой. Шелк прямых черных волос, чернота глаз и смуглая кожа, еще по-юношески пухлые щеки и лукавый изгиб губ. Маленького росточка, хрупкая как статуэтка. Ничего не видел кроме глаз ее, словно Тьма обняла его нежно, приняла в свои объятия материнские. Кожа девушки словно горела огнем, обжигала как песок в пустыне. От нее пахло солнцем и солью, страсть ее походила на песчаную бурю в пустыне, на смерчи в степях далекой Антании. Варила она ему кофе. Горький и терпкий как ночь, подавала в тонкой пиале вместе с лукумом и горстью орехов с медом. Все свои запреты забыл, все свои правила. Дышал ей, жил ей. В шали черных волос, что отливали синевой, в маленьких руках с узорами коричневой хны. Только иногда девушка была словно не с ним. Казалось бы секунду назад его опаляло жаром всех пустынь. А теперь он стоит один на горе, обдумываемый всеми ветрами, дрожащий всем разогретым телом., с обнаженным сердцем, с размякшей от страсти и ласки душой. Годы шли. Купил Янек дом в два этажа. Строил террасу рядом. Чтобы детям с глазами ночи было удобно играть. - Сурейя, выходи за меня. Я дом купил. На жизнь нам хватит, я заработал и заработаю еще. Будем детей растить. Назовем их именами из твоих легенд., что ты часто рассказываешь. - Ян, не могу я. - Качала головой любимая, переводя разговор. - Тебе рассказать почему меня так зовут? - Расскажи. Это " сияющая как звезды на небе"? Ведь твой отец из Осаннии. - Это отец уже переделал мое имя. Когда-то мать попала в плен далеко от дома. От родного солнца, что так любила сильно. В край, где есть снег и дождь, много воды. Там она приглянулась купцу, он освободил ее и женился на ней. На языке матери Сурья - "солнце", о котором она так скучала. На языке отца - Сурейя Бейяз. - Ты как луна, как будет на языке твоей матери? - Чандра. - Моя Чандра, моя луна. - И обо всем забывал Янек, потянувшись снова к алым губам, к горячей смуглой коже и блеску черных глаз. Даже спросить, почему любимая не может выйти за него, почему уходит от ответа.

И снова уезжал с труппой по городам и королевствам. Однажды он вернулся раньше. В одном королевстве их не пропустили, тогда он поехал к своему дому. Любимая была с другим. Эти шелковистые локоны, эти смуглые руки, что царапали темными ногтями спину, эти яркие губы, что шептали на старинном языке что-то в порыве страсти. Всё теперь было для другого. Он усмехнулся, сел на крыльцо ее дома. Она вышла в тонком восточном одеянии, вышитом золотом. - Видел? Знаешь. Ну так даже лучше. Сговорена я с Умаром да отец разрешения не давал пока тот золото не заработает. Говорил, что за местного идти должна я. Мог и тебе отдать, предложи ты мне имя свое и выкуп. - Не любила ты меня, Сурейя, никогда. Или хоть чуточку? Хоть миг? Зачем шептала эти слова, зачем согревала телом? - Ты был приятен, Янек. Ты ласковый, добрый. Ты не только золото дарил, но и ласку. У нас, женщин пустынь, такое редкость. Наши мужчины грубее, жестче. Жизнь замужней женщины моего народа сложна, с тобой я могла жить как обычная горожанка. Но я не такая, мой северный принц. Моя судьба с тем, кого я люблю. Янек выслушал ее. Молча положил тяжелый золотой браслет на крыльцо и ушел, не оглядываясь. Постичь странную душу этой женщины он не смог. Выбрать рабство вместо свободы... Не белое солнце, его черное солнце. Личное затмение.

Яра слушала его историю, не перебивала. Так и видела низкорослую красавицу-смуглянку, что рождена с памятью матерей, впитала с молоком суровость той земли, которую не видела, покорность, которая уже не нужна в этой стране, чтобы выжить. Она так и видела красный платок с монетами, что передается от матери к дочери. Как завет помнить долг. Грусть охватывала Яру, гордость и свободу ценила она больше всего. Как отнять у другого это? Скольким девушкам носить этот невидимый плат? Увы. Услышала в голосе Янека она и то, что не расскажет. Что не только Сурейя состарится раньше срока. От сложной судьбы, от побоев и суровости законов. Но и дочь. И дочь дочери. Редко у кого есть сила разорвать цепь... Не нужно другу знать, он пойдет выручать. Каждому свое.

- Я рассказал, Ярослава. Скажешь может, что дурень наивный. Да только боролся я за свое чувство как мог. Ты скажешь, что не летят на одном крыле. А я пытался вытащить двоих. Ведь и ты такая. Потому я пойму. Ты пройдешь реки и леса, не испугаешься гроз и штормов, свернешь горы и станцуешь с джинном. Всё ради любви своей. Пока не сгорит она без остатка. И ты не погаснешь в последнем упрямом угольке. - Ты свободен от старого пути. Как и я. Не зови меня Ярославой, она осталась на камнях чужого замка.