Зеленая печать

Глава 1

Никто не помнил, как и когда он появился в «Зеленой печати». Никто не знал, как его зовут. Да, в общем-то, и не хотел знать.

В придорожном трактире людям нет дела до других, а «Зеленая печать» и был самым обычным придорожным трактиром.

Все здесь было так же привычно и понятно, как в других заведениях: и низкий потемневший потолок; и деревянные столы, небрежно протертые сальными тряпками (спасибо и за это, про то, что грязь полагается отскрести ножом, нерадивые служанки здесь, почитай, и не слыхали); и залитая пивной пеной стойка; и толстопузый, красномордый хозяин, раздающий подзатыльники мальчишкам-половым и хлопающий по задницам горничных (выполнявших, помимо прямых своих обязанностей, и прочие - какие гости укажут); и несколько комнат на втором этаже - для приличных гостей (те, что победнее да попроще, спали на конюшне или в сарае со слугами); и сами гости - проезжие купцы, разбойники-душегубы, крестьяне, что едут в город на ярмарку.

И лишь один человек - тот самый, невесть откуда взявшийся, - был непривычным и непонятным.

Проезжие и приезжие, те, кто в пути зашел выпить кружку пива, и те, кто остановился на ночлег - в мягкой постели, с мягкой девкой под боком, - первый раз увидев этого человека, морщили лоб, чесали в затылке или недоуменно поднимали бровь, устремляя на толстопузого хозяина вопросительный взгляд. Трактирщик же в ответ лишь плечами пожимал да кривил лицо, словно хотел сказать: «Не знаю ничего, да и знать не желаю. Господин приличный, за комнату платит вовремя, пиво пьет умеренно. Остальное - не моего ума дело».

Гости понятливо кивали и отходили от стойки, не ведая, что и сам владелец «Зеленой печати» знает ничуть не больше других, хоть и желал бы узнать. Правду сказать, он-то все же помнил, как появился в трактире высокий, одетый в черное, по виду непростой господин.

Случилось это под вечер, годков так шесть или восемь тому. Точно уже не припомнить, но вскорости после мятежа, о коем и сегодня не рискнули бы вспомнить даже тихим шепотом.

Гость вошел в «Зеленую печать», хмыкнул, окинул пронзительным взглядом залу с низким потолком, заплеванным полом и грязными столами, кивнул своим мыслям, словно нашел то, что искал, и найденное вполне его удовлетворяет, махнул рукой мальчишке, чтоб вносил сундуки да короба и, пройдя к стойке, небрежно швырнул на мокрое дерево золотую монету.

– Есть ли у тебя приличная комната, хозяин? - негромко спросил гость.

Трактирщик, занятый выуживанием золотого из пивной лужи, почтительно поклонился:

– Комната-то найдется, мой господин. Только, боюсь, не придется вам по нраву. Заведение у меня скромное, гости - людишки низкие, нрава буйного да непристойного, так как бы вам от сего какого неудобства не случилось.

Человек в черном стянул с руки перчатку тонкой кожи, махнул рукой. Тут-то трактирщик и приметил на пальце гостя перстень-печатку с рубиновым костром, - и аж за стойку присел.

– Меня все устраивает в твоем заведении, почтенный, - усмехнулся гость так, словно укусить хотел. - И название у твоего трактира славное…

И, снова посерьезнев:

– Покажи мне комнату, вели отнести туда мои вещи, да подай ужинать через четверть часа.

Вот так и вышло, что человек в черном поселился в «Зеленой печати». Но с того дня ни трактирщик, ни девки-прислужницы и мальчишки-половые, ни заезжие гости, что случайные, что знакомые, - ни словечка от того господина больше не слышали. Да и перстня больше не видели, потому и думали, что приврал, ох, приврал хозяин, рассказывая про то, как сам нечистый у него поселился.

Неизвестный же господин, хоть и смотрелся в своей одеже, как кладбищенский ворон, нрав имел спокойный, никого не задевал, никому не мешал. Поутру, позавтракав в своей комнате, отправлялся на прогулку: то до опушки леса, то к реке, а то и к дальним полям. Вернувшись к обеду, перекусывал, сидя у огня, и поднимался к себе, спускаясь лишь под вечер, когда в большой зале набивалось полно народа - заезжего да захожего, - и дым от трубок плотным облаком наседал на плечи гостям.

Странный господин ни разу не ездил в город - ни по праздникам, ни на ярмарки, - не ходил по воскресным дням в деревенскую церковь; чем он занимался, сидя у себя в комнате, о чем раздумывал на прогулке, - никто не мог дознаться, хоть поначалу иные и любопытствовали. Шли дни, недели, месяцы, и постепенно и девки, и сам трактирщик, и крестьяне, и даже разбойники-душегубы привыкли к человеку в черном, как привыкают к дыре на месте выбитого зуба или к пустому месту за столом, где раньше сидел сивый дед - сто лет в обед - сидел, пока не упал лысой головой в тарелку, и его не снесли на кладбище.

Однажды, серым вечером, когда за окнами «Зеленой печати» шел дождь, низенькие кривые деревца, качаясь, стучали ветками в грязные окна, а в зале с низким потолком гоготали пьяные разбойники, визжали девки и лилось пиво, - дверь трактира отворилась и вошли трое в черном.

Лица их были спокойны и мертвы, а на пальцах, затмевая чадный свет факелов и открытого очага, сверкали перстни-печатки с рубиновыми кострами.

Молча прошли они через толпу пьяных, смурных, веселых, говорливых гостей так, словно трактир был пуст, и подошли к столу, где - в самом темном углу, - сидел странный господин.

– Зло вернулось, - негромко, но отчетливо произнес старший из трех. – Должно вернуться и тебе.

– Как вы нашли меня? - голос спрашивающего был хрипл и слаб, казалось, что, промолчав все эти годы, он с трудом вспоминает звук человеческой речи, пробует каждое слово на вкус, как сладкий фрукт, привезенный из далекой страны.

– Если бы ты и вправду хотел скрыться, нашел бы место с иным именем, - усмехнулся старший.

– Когда-то я был одним из вас, - тихо ответил неизвестный гость.

Так тихо, что никто не расслышал бы его, если бы в трактире не стояла густая тишина, столь густая, что ее можно было нарезать пластами, как мармелад, и намазывать на хлеб.

– Да, когда-то я был не просто одним из вас, но начальствующим над вами, - голос наливался силой и креп. - Вы избрали меня из числа многих сотен издателей, типографов и литераторов, поручили мне отмечать зеленой печатью дозволенные тексты - от скромных листовок торговцев до многотомных изысканий философов и алхимиков. Только я был вправе решать, достоин ли труд выйти в печать, а затем дойти до читателей, не скрываются ли в нем злобные умыслы на государство, правителя, законы и нравы. Только я мог вычеркивать недозволенное, исправлять то, что было или казалось противоречащим указам правителя и его министров. Только я решал, запретить ли писаке, возомнившим себя свободным, издавать памфлет или брошюру, отнять ли у него перо и чернила, запереть ли в тюремной башне или казнить смертью. Так, начавши с нескольких запретных слов, мы дошли до запретных действий: разогнали типографов и издателей, переплавили серебряные литеры на монеты, разбили станки и сожгли все листы, на коих было написано или отпечатано хоть одно слово. Мятежники были уничтожены: кого казнили, отрубив головы, кого наказали, отрубив руки, кого сослали в далекие шахты, где сырость и ядовитые испарения завершат то, что мы не завершили… С той поры, как ведомо мне, указы правителя заучиваются назубок и повторяются глашатаями на площадях. От прочих же книг - вредоносных и крамольных - не осталось и пепла. О каком зле ты ныне ведешь речь?

– Все о том же, господин, - и старший низко склонился перед человеком в черном. - Не ведаю я, какими путями вернулись печатные листы в нашу счастливую страну, кто привёз их из далеких краев и распространяет среди народа, мещан и даже аристократов. Не ведаю я, и кто обучает ныне живущих распознаванию букв и умению складывать их в слова. Ты должен вернуться, найти злоумышляющих на покой и счастье государства и правителя. Только найти. Наказывать будут другие.

– Снова отрубать руки и головы, снова жечь бумажные и пергаментные костры до небес, снова отдавать бездонным шахтам на съедение слабые тела человеческие. Хорошо, я готов.

Человек в черном поднялся со стула. Только сейчас все бывшие в трактире увидели, что он высок, очень высок. Куда выше тех, что приехали за ним.

– Ждите здесь, - властно бросил он троим. - Мне нужно собрать вещи.

Долго, очень долго в испуганной тишине ждали и разбойники, и девки, и толстопузый хозяин, и трое младших чиновников Тайного ордена цензоров.

Лишь когда темная дождливая ночь сменилась серым мокрым утром, осмелились они подняться в его комнату.

Сидевший в кресле человек в черном был мертв, и мертв не первый час. Когда перепуганный трактирщик коснулся его плеча, тело с тяжелым стуком упало на пол.

На столе стоял пустой кубок и лежал открытый перстень-печатка, внутри которого, под рубиновым костром, уже не было ничего.

Рядом же лежал небольшой листок бумаги и перо. Спеша и опасаясь, как бы трое чиновников не заметили, почти не шевеля губами, хозяин «Зеленой печати» прочитал:

«Я виновен в убийстве бессчетного множества миров. Что перед этим грехом - грех убийства живых людей?

Женщины родят новых людей, но никто не родит новых, но прежних книг, навсегда утерянных вселенных чьих-то фантазий и научных изысканий. Нет и не будет мне прощения ни при жизни, ни за гробом.

Я - сам себе высший суд и сам себе…»