Заяц-колдун

Глава 1. Электричка

Дорога от домика на болоте до станции была неблизкой. А Лотавуш спешил. Он уже забыл, как это — «спешить» по-человечески, но сегодня обязательно нужно успеть. Как человек: как человек, который не может опоздать, как человек, который весь пропитан заботами и тревогами, как человек, который должен подчиняться расписанию, так он шёл. Этому надо научиться.

Сначала его вела тропинка через болото, от кочки до кочки, среди пружинящих мхов и клюквенных гирлянд. Лотавуш знал эту тропинку очень хорошо, и тропинка знала его не хуже. Со всеми другими тропами, дорожками была та же история — если бы он вдруг захотел заблудиться, то они вывели бы его к дому, они так делали уже много-много раз. Сегодня он спешил не к дому, а от него.

После болота пошел ельник — если не знаешь, как его пройти, то и не получится, как ни старайся, даже если ты заяц. Ели здесь уютно сидят на земле, их лапы сцепляются между собой с соседями; незваных и невежливых гостей они могут отхлестать по всем местам без разбору. Но уж, конечно, не его. Лотавуш с ними хорошо ладил, они слегка расступались, когда он проходил мимо, а он в ответ улыбался им своей густой бородой.

За ельником начались легкомысленные осины, березы, вечно они шелестят без умолку. Серьезному созданию с ними говорить — только время терять: слов много, обстоятельности никакой. А у него всегда времени было — хоть отбавляй, поэтому участвовал Лотавуш тут в разговорах обо всём и ни о чём, в ветреных и в безветренных, со смехом и со слезами — много здесь бесед было. Но сегодня не до разговоров, и все болтушки это понимали, они вовсе не были глупыми.

Вот и опушка. Страшно. Привычная защита осталась за спиной, ноги робко возвращали его в мир людей. Лотавуш на минуту замер. Он шёл слишком долго, солнце уже устало на это смотреть, зевало и собиралось спать. Собиралось, но закатные лучи еще были здесь, они лениво зажигали буйные осенние краски на деревьях; деревья вспыхивали, еле заметно смущались, осознавая блистательность своих нарядов, а лучи уже бежали дальше, чтоб превратить облака в сказочные создания, которые удостоились сегодня чести украсить собой детские сны.

Лотавуш это видел. Он улыбнулся и почти перестал бояться: ему надо было пройти всего несколько сотен метров до места, где люди садятся в электричку. Шаг: на траву, так и не подарившую за лето ни одного цветка из-за частых покосов. Еще шаг: на пыльные каменные осколки — назад пути уже нет. Лотавуш шел вдоль длинного дощатого забора, мельтешащего вечерним светом; он касался ладонью забора, словно доски, отпрыски леса, пусть и мертвые, помогали ему шагать. Чем дальше, тем становилось проще: свет, проходя сквозь забор, стал играть в прятки, а каменная дорога вдруг вспомнила, что такое гостеприимность. Лотавуш шагал без опоры на ограду.

Лотавуш увидел людей: они стекались к станции, и одеты они были совсем не так, как он. Никаких льняных штанов, кафтанов, лаптей он тоже ни на ком не заметил. Страх решил взять реванш: если он будет не такой, как все, — это плохо; опять побьют палками. «Эх, мне бы современную одежду», — подумал Лотавуш.

– Сколько можно хранить это старье!

– Но зачем выкидывать то, что еще хорошее, не порвалось, не протерлось? — мужичок брёл за своей женой, дородной бабой, спокойный и уверенный тон которой не предполагал возражений. Каждый из них нёс по большому цветастому пакету: она — на вытянутой руке, подальше от себя, словно в мешке было что-то грязное, а он — безвольно волочил ношу по земле.

– Я всё равно не позволила бы тебе надеть это, не позорь меня.

Пара поравнялась с мусорным контейнером, он был полон. Дама, оценив ситуацию, поставила пакеты рядом, взялась за мужнину руку, и они двинулись к станции.

Лотавуш понял, что в мешках то, что ему нужно. Он подскочил, оглядываясь на хозяев старья, отволок добычу в укромное место и стал выбирать. Каждую извлеченную вещь он искал вокруг, только увидев на ком-то, откладывал для себя. Вот наряд готов: джинсы, рубашка, куртка на молнии и ботинки. Можно и в электричку.

Это чудо он уже видел, был готов не удивляться. Еще до прибытия состава, чтобы привыкнуть к новой жизни, Лотавуш челноком ходил по перрону, делал это мягко и почти незаметно, старался не смотреть людям прямо в глаза, но слушал, ловил каждое слово. Здесь устало обсуждали домашние дела, что успели, а что нет; там шумно смеялись, рассказывая шутки друг другу. А эту пару он старался миновать побыстрее – они молчали, но только потому, что ругаться при всех не решались.

Сердце запрыгало, как птенец в гнезде, увидавший родителей с лакомством, – к станции летела электричка. Перрон пришел в движение, сначала беспорядочное, потом выровнявшееся в одном направлении. Двери открылись, Лотавуш влился с потоком в вагон, на ходу выхватывая и запоминая движения других пассажиров. Они выбирали места, занимали их, он, постояв в чутком раздумье несколько минут, поступил так же. Электричка тронулась, колдун, проживший много-много лет в своём болотном домике, ехал в Город. Сердце все еще мнило себя птицей, оно стучало, как никогда раньше, радовалось, как весенняя пташка, хоть вокруг была осень. А она всё чирикала и чирикала, пытаясь улететь высоко-высоко. И даже выше.

– Предъявляем билеты для проверки! — в вагон зашла женщина в красивой форме, строгая, но без всяких сомнений добрая. Взгляд Лотавуша притянулся к ней, колдун залюбовался. Он не обратил внимания на то, как послушно все щелкают кошельками, жужжат молниями на карманах, достают и показывают билеты контролёрше, которая продвигалась по салону и вот поравнялась с его сиденьем. Он распахнул глаза в ее направлении и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ:

– Мужчина, ваш билетик. Пожалуйста.

Тут он понял, что никакого билета у него нет; пташка камнем упала с небес, взгляд его стал растерянным и испуганным.

– Вы что же, зайцем едете?

Лотавуш осмотрел свои руки и ноги — он ехал человеком, не зайцем. Правда, ему захотелось в этот момент обратиться зайцем и спрятаться под сиденьем, но он сдержался.

Он что-то бормотал, какие-то слова из настоящего и прошлого, но из всего этого потока контролёрша смогла понять фразу: «билета нет».

– Проходите к выходу, — с глубоким вздохом произнесла контролёрша, — передам вас на следующей станции.

Глаза ее загрустили. «Вот если бы у меня был билет», — подумал Лотавуш и посеменил к дверям. Он безвольно опустил руки в карманы куртки и… Правый карман был не пуст. Он вытащил этот прямоугольный кусочек пластика и поднял его над головой как флаг. Потом оценил прилетающие со всего вагона взгляды, понял неуместность жеста, повернулся к женщине в форме.

– Это билет?.. — он не утверждал, а спрашивал, потому что уверенности не было, но была надежда.

Контролёрша по-матерински улыбнулась, взяла билет и проверила его, ее глаза опять расцвели:

– Что же вы так? Надо быть внимательнее. — Ее улыбка согрела пространство между ними, и птаха в груди Лотавуша, очухавшись после падения, снова готовилась к полету.

Уже скоро он приедет в Город.

Глава 2. Отшельник

Заяц мчался по лесу, словно молния. Уши прижаты, лапы мелькают, глаза строят оптимальный маршрут. Здесь нет идеальной трассы – канавы, бугры, деревья, упавшие и живые. Он проносится стрелой, нельзя тормозить, быстрее, надо уносить ноги и уши, сколько хватает сил!

Это гонка на пределе возможностей, в неё вложено всё, но… За зайцем никто не гнался. Он летел во весь дух сам по себе, по своему желанию. Потому что так интереснее, захватывающе, гонка дает чувство свободы, окрыленности и беспечности. Свист ветра, который он создал сам, земля в лесу разная: там упругая, тут вязкая, скорость сразу упадёт, если неверно выбрал путь, заяц всё это учёл. Он остановился на вершине холма, победно посмотрел назад. А потом обернулся человеком.

Человек был совершенно другой. Густая борода, длинные седые волосы – куда уж ему бегать: он – старик. Старик, но не сгорблен, идет уверенно, частыми мягкими шажками. Сегодня он чуть прихрамывает, но это от того, что два дня назад наступил на острый сучок и проколол лапоть. Рану сразу на месте обработал, еще пару дней и всё пройдет. Этот человек – колдун Лотавуш, в этом лесу его знают все. Птицы, змеи, жуки и звери, все его знают и, кажется, уважают.

Он спустился с холма, с того пьедестала, где только что заяц стоял победителем ветра, и направился на восток. Он весь день будет ходить по лесу, приключений искать не будет – зачем они ему. А всякие пустяковые случаи, конечно, повстречаются. Вечером колдун вернется в свой маленький домик на болоте, чтобы завтра опять идти в лес. Но уже в другую сторону, возможно, на север.

Как так получилось, что Лотавуш повредил ногу? Всё его заячьи гонки. Местные про них хорошо знают, снисходительно смотрят, пропускают, если придётся, но не вмешиваются. И уже давно никому и в голову не придет соревноваться. А вот случайные чужаки – другое дело. В этот раз был волк (ну а кто ж ещё?), всклокоченный, с бегающими глазами и постоянным оскалом. Точно не здешний, как забрел сюда? Вот он прилег, может, отдохнуть, а может, другая была причина – теперь уже не узнать этого. А тут заяц несется прямо на него. Без страха, безо всякого уважения, чуть не коснулся ухом, пролетел, подняв в воздух сухие листья, и покатил дальше. Волка задела такая бесцеремонность, да еще и голодный он был. Погнался. Металл в глазах, ноль эмоций, тихо, чтоб не спугнуть. Тихо, но мощно, каждый прыжок приближает к цели. Заяц о погоне не догадывался, пока не услышал лязг зубов в миллиметре от хвоста. Тут бы зайцу стать человеком и всё, волк бы со страху не только погоню прекратил, но и сам бы ноги уносил. Не потому, что волк людей боится, а потому, что все боятся превращений и колдунов. Проверено уже многократно.

Но для зайца гонка – дело принципа. Он с азартом ускорился и помчался дальше, выбирая самый сложный маршрут со множеством виражей и перепадов высот. Волк бежал уже не так близко, как сначала, но и не отставал. На очередном вираже, который лихо заложил заяц, хищник решил срезать. Оценил расстояние: два прыжка и заяц в зубах. Прыгнул. Прыгнул и завяз. Трясина там была, заяц не просто так кругаля давал.

Волк беспомощно щелкает зубами, в глазах плачет не свойственный его натуре страх, а с тропы на него смотрит седой старик. Он даже и не думал помогать волку, с чего бы это?! Серый бродяга, одинокий охотник за головами, его съесть хотел. Вот и получил свое, зачем ему помогать. Но и зла колдун ему не желал, понимал – всё равно ведь не догнал бы, какое там съесть. Вот и подумал: «нашлась бы у волка сейчас опора под ногами, он бы враз выбрался». Волк перебирает в трясине лапами, его движения суетливы, бестолковы и совершенно бесполезны. И вдруг лапа уперлась в корягу. Здоровенную, из тех, что прозябают веками на дне болота, вроде только что ее не было, или просто не попадал на нее волк. Серый уперся лапой, второй, толчок, и он выбрался на кочку.

Спасен? Нет. Кочка посреди трясины, до твердого берега не допрыгнуть. Лотавуш качает головой: «Ну что за скудоумный зверь? На берег надо было вылезать, а он – на кочку». С некоторым раздражением он стал осматривать местность. Раздражение его было чистая показуха, просто не хотел, чтобы все вокруг видели, что ему интересна эта история и он с удовольствием помогает. А видели все: с той стороны трясины наблюдали две елки, на этой стороне березы замерли в ожидании финала. Еще и белка притворилась, что просто присела отдохнуть, а на самом деле заняла место в первом ряду и не сводит глаз со сцены.

Лотавуш увидел мертвый ствол дерева: скользкий, уже без коры, но всё еще прочный; он лежал в метре от тропинки. Тяжелый, но и колдун не был слабаком, он перекинул этот мост прямо к лапам волка. Зверь попробовал идти, но бревно — круглое и скользкое — завертелось, не желая, чтобы кто-то шагал по нему. Лотавуш демонстративно вздохнул и прижал бревно ногой, обутой в лапоть. Волк снова предпринял попытку. Ствол снова ответил капризом, крутанулся сильнее прежнего. Вот тут нога колдуна и соскочила на сучок. Было больно, но он сдержался — смотрят же все. Лотавуш схватил упрямое бревно руками, с силой прижал его всем телом, волк перебрался и бросился наутек. Даже не сказал спасибо, но никто и не ждал этого; вот если бы он остановился и поблагодарил, тогда это было бы чудо. А так — ничего особенного, зрители занялись своими делами, белка пошлепала в сторону орешника.

Он никогда не был мудрецом, и все это знали. Много веков живет в лесу и совершенно неприспособлен к жизни: о зиме, о заготовке припасов думать не думает, никакой серьезности. Шатается целый день, никаких дел у него, только постоянно в пустяковые истории попадает. Иногда может бродить без обеда, вспомнит под вечер, что в животе урчит, — зайцем обернётся и травы пощиплет.

Но всё же его, кажется, уважают. Зла никакого никогда он не делал лесным жителям, наверно, поэтому.

Глава 3. Люди и колдун

Колдун совсем не любит людей. Его мнение разделяют многие, никто не интересуется причинами, разве нужны причины? Да, Лотавуш и сам человек, вернее «как человек» — так его идентифицировали окружающие.

Люди в лесу гости не частые, а если и появляются, то в чащу редко лезут. Домика на болоте не видел ни один из них, Лотавуш оберегает свое жилище. Как? Просто.

Он в лесу давно и научился языку медведей и сов, волков и мышей. И всех других, всех-всех. А еще языку сосен и брусничника, речных лилий и ползучего вьюна. Он даже иногда c ветром, и c дождем ведёт разговоры, одним словом – полиглот.

Язык людей он тоже хорошо знает. И когда они заходят слишком далеко в лес, колдун начинает с ними разговор. При этом он не показывается и говорит не те слова, что понятны человеку, а слова на тех языках, что в обиходе здесь, в таежных дебрях. Редкий человек выдерживает полчаса такого общения – забыв о манерах и вежливости, люди бегут. Лотавуш не дает им заблудиться, направляет их на выход короткой дорогой.

Хуже всего с охотниками. Они не понимают намеков, сдуру идут на голос, злорадно ухмыляясь. Потом, никого не найдя, идут снова на звук, снова и снова, пока сомнения в реальности происходящего не приведут за собой страх. А вечером в далеком от этих мест теплом жилище сочиняют такое, что не одному сказочнику в голову не придёт.

На днях целая бригада тут была. Шумные: палатки, костёр, полночи веселились — все звери в округе разбежались. Кроме одного зайца. Заяц, наоборот, поближе подобрался. На краю поляны, где засела шумная компания, разлеглась собака. Похоже, ей тоже не по нутру эти шутки, хохот среди ночи. Заяц подкрался к собаке на близкое расстояние, давая себя учуять.

Вообще язык собак почти как у лис. Что-то есть и из волчьего. Понять и объясниться можно. Пёс вскинул уши, учуяв зайца. И был совершенно сбит с толку, когда услышал речь на своем языке:

— Привет, отдыхаешь?

— Кто здесь?

— Ты же и сам знаешь кто — заяц.

— Заяц? — Пёс вскочил, морда нацелена на источник слов. — Но... зайцы так не говорят.

— Точно. Обычно не говорят. Но тебе же тоскливо. Поговорить не с кем, а очень надо. Я и пришел.

Пёс с недоверием всматривается вглубь кустов, откуда идет голос. В его дыхании нет охотничьего азарта, он медленно опускается, голову устраивает на лапах.

— С чего ты взял, что мне скучно? Завтра — охота. Веселье.

— От твоего веселья плакать хочется. Может, расскажешь, почему так? Я болтать не буду, если ты такого боишься, я вообще редко с вашими общаюсь.

— Да, слышу. У тебя акцент. Видно, что язык плохо знаешь, практики нет. Пожалуй, и расскажу тебе. Что я теряю?

Заяц молчит, ожидая продолжения, что-то зловещее увидел пёс на мгновение в этом молчании. Но он был не трус и решил поговорить:

— Я ведь уже не молод. Я умею воевать. Не знаю, кто будет завтра — кабан или медведь, для меня всё равно риск. Охотники в рукопашную не идут, для этого я есть. Не думай, я не боюсь.

— Часто ранен бывал?

Пёс криво улыбается.

— На мне шрамам нет числа. По молодости лез на рожон, как выжил — непонятно. Теперь не так. Но дело своё я знаю.

— Ясно. А что же тогда не так?

— Да всё так. Думать стал много, а это лишнее. Вот люди: они знают про добро и зло и могут выбирать. Никто и ничто их не заставляет, выбор делает каждый сам. И даже когда уже решил, как тебе жить, всё равно выбор есть, можно и передумать. Некоторые люди долго выбирают, но всё же они выбирают между добром и злом. Нам намного проще, у нас нет выбора, наше дело — служить с честью. Но если я начну задумываться — мне конец. Я уже не охотничий. А я задумался, понимаешь?

— Дела…

— Завтра охота, надо быть в форме, а я тут думаю. Ещё и с зайцем переговоры веду.

— Да не будет у вас завтра охоты, — в голосе из кустов звучит холодная твёрдость.

— Как?

— Да сейчас твои только уснут — медведь придёт. Они спьяну перепугаются и свалят. А ты будешь им кричать, что это не медведь, но ещё и получишь за это. Так что не утруждай себя.

Пёс молчит. Он знает своих хозяев: да, сейчас они не в том состоянии, чтоб охотиться.

— «Медведь» — это ты?

— Да, — спокойный и уверенный тон отметает мысли о возможных компромиссах.

— Я тебя сейчас задержать должен. Для выяснения подробностей. — В голосе чуть заметная дрожь.

— Попробуй. Тебе это надо? И если поймаешь, что скажешь? Хвостом вилять будешь? — Теперь там ещё и безжалостная ирония, показывающая абсолютную тщетность сопротивления.

— Просишь меня опять думать?

— Не прошу, ты сам.

Пёс слышит шаги в свою сторону, но это не заячьи шаги. Он подошёл совсем близко, и это — человек.

— Теперь ты не нападёшь на меня, ты правильно обучен, — говорит человек по-собачьи с жутким акцентом. — Служи дальше, мысли твою честь не опорочат, ты ведь не о предательстве думаешь. Ну всё: время медведя.

Человек заговорил по-медвежьи, и дальше всё было так, как он сказал — охоты не было. Пёс подумал, что этот человек очень опасный. Он хуже медведя, хорошо, что охоты не было. Сосна, раскинувшаяся древними ветвями над поляной, поняла мысли пса. «Да, он такой с людьми. Становится сам не свой», — тихо проскрипела она.

Глава 4. Память

Маленький домик колдуна – домик на болоте стоял, конечно, не на болоте, а на холме, с трех сторон окруженном трясиной. Это высокое место в любое время и в любую погоду радовало его глаз, и даже сейчас, в конце октября, когда пламя ярких листьев уже отгорело, а низкое небо было закрыто остывшей золой, он видел в бескрайнем таежном море не только предчувствие скорых снегопадов, но и надежду на весеннее пробуждение.

По сути, это была землянка, но колдуну не нравилось такое название: он всегда называл свое жилище домиком — там не было сырости, центр занимала сложенная из камней печь, свет из окошек под самым потолком являл глазу с трудом втиснутые в помещение лавку и стол.

Лотавуш жил здесь очень давно, но не всегда. Он не любил даже в мыслях возвращаться в своё детство, юность, но это происходило — память никуда не ушла, она всегда была рядом и пробуждалась всякий раз, когда момент казался ей подходящим.

Родился Лотавуш в большом селе, и когда он был еще совсем мал — его дом опустел. Сейчас он уже не помнит, что случилось с его родителями и другими близкими — болезнь, война или еще что — в те времена это было обычным делом. Он остался один; соседи называли это чудом, но правда ли это было чудо и какой смысл в таком спасении — никто не понимал. Лотавуш не отчаялся, не озлобился, не погрузился в уныние, может, потому, что был тогда совсем мал. Соседи помогали ему, кто чем мог; он взрослел понемногу в гулком родительском доме, учился жить сам, чему-то так и не научился.

Он очень любил играть. Даже когда подрос и положено было немного остепениться, Лотавуш бегал с детворой по улице, соревновался в скорости, ловкости и веселости. Ему было около десяти, когда он впервые в азарте забав и шалостей превратился в зайца. Неожиданность такого события напугала детей, да и сам Лотавуш был в смятении. Больше с ним никто не играл, соседи перестали помогать, все чаще он слышал слово «колдун» в свой адрес. Сначала не прямо, потом шепот сменился резкими, как выстрел, возгласами. Он вынужден был оставить родительский дом в центре села и перебрался в пустующую избушку на отшибе. Старался жить как прежде, не пускал в сердце злые мысли, наивно отгонял все тянущиеся к нему лапы отчаяния, безверия и страха. Но однажды пришла беда. Беда наведалась не в его дом, она накрыла всё село, это была Болезнь. Она косила и больших, и малых, шутя убивала сильных, брезгливо расправляясь со слабыми.

От горя не было спасения, цепляясь за самые иллюзорные шансы, селяне обратили безумные взоры на колдуна: «Это он наслал на нас мор!»

Лотавуш сидел на траве своего двора, обхватив себя руками, улица была скрыта от него за кустами смородины. Он не видел толпы, он видел, как к его дому приближались колья и палки.

Палки ворвались во двор, калитка даже не пыталась их сдерживать, она с легким укором скрипнула, печально улыбнулась на прощание и была растоптана беспощадной злобой.

Конечно, палки убили бы его, их удары оставляли не только на теле рваную кожу и переломы, они колотили обнаженное сердце. Но он уже был колдун, он научился обращаться зайцем сам, когда ему этого хотелось, а сейчас этого захотелось очень.

Примерно через год заяц заскочил в родное когда-то село. Его изгнание не помогло – Болезнь ушла, только насытившись окончательно: от большого и шумного села остались три живых двора. Колдун не испытал злорадства, но не испытал и боли. Он развернулся и больше уже никогда не выходил из леса.

Первое время он метался между злобой и тоской, плотные темные тени окружили его. Они преследовали его, были с ним непрестанно, занимая все его сны ночью и хозяйничая в его глазах днем. Мысли о мести чуть не превратили его в чудовище, он пытался научиться обращаться не зайцем, а беспощадным хищником, упорно стремился к этому и добился определенных успехов.

Понимание, что это путь к смерти, причем и своей тоже, пришло внезапно. Кто и откуда прислал эту мысль, неясно, но она высветила яркой молнией ночь, в которой он пребывал, и боль, которая еще только должна была явиться. Лотавуш почувствовал, как его окунули с головой в холодную чистую воду, подержали там минуту крепкой рукой, а потом дали возможность подняться на поверхность. Глаза его стали другими. Не только глаза, он весь изменился, он переродился, он понял, что значит стать колдуном.

С тенями вокруг себя расстаться было очень непросто, на это ушло много лет, и даже сейчас иногда они снова проявляются. Но Лотавуш не даёт им спуску, старается не подчиняться больше темным порывам, хоть это всегда дается с трудом.

Лотавуш получил подарок после своего перерождения: его желания всё чаще стали исполняться. Правда, желаний у него было немного, да и не обращал он внимания на новый дар. Он никогда не хотел зла приходящим в лес людям; где-то глубоко осознавая, что такие желания не сбудутся, он не мог удалить из сердца воспоминания, но старался удалить людей из своего мира.

Мир очень изменился за пределами леса. Люди приходят в новых, непохожих одеждах, несут с собой новые инструменты, механизмы и оружие. А домик на болоте не меняется. Колдун по-прежнему помнит то, что давно уже забыли все, держит это в дальнем уголке своего сердца.