Закатная сказка

Глава 1

Там, где стоит её дом, не ходят поезда и не летают самолёты. Только высокая трава звенит на ветру едва различимо в безоблачной тишине.

Дни текут медленно, как патока. По подушке скользят золотые лучи, и, наблюдая за ними, она щурится по-кошачьи. В маленькой медной джезве которую неделю закипает багровое зелье, и ей остаётся только поддерживать огонь. В час, когда языки заката лижут порог, она выходит на крыльцо и долго вглядывается в сумеречное марево на горизонте. Тени колышущихся стеблей норовят сложиться в человеческую фигуру, и она поминутно встряхивает волосами, отгоняя непрошеное наваждение.

Ветер входит в комнаты через открытые окна. Шелестит страницами раскрытой книги, как будто забытой на низком столике, касается дыханием её кожи, и тогда её плечи покрываются мурашками, а позвоночник натягивается скрипичной струной. Мимо зеркал она проходит, не поднимая взгляда, потому что боится увидеть в них то, что чувствует. Видения всё равно находят её, стоит только звёздной пыли просыпаться с ночного полога на её сомкнутые веки.

Сон, которого она перестала ждать — ей уже и не вспомнить, сколько лет назад, — приходит к ней третью ночь подряд. Просыпаясь в густой, как облако, темноте, она подолгу слушает, как её прерывистое дыхание и неспокойный стук сердца вплетаются в ночную симфонию: в пение сверчков, в стрёкот кузнечиков, в шорох крыльев совок и бражников. Перья под потолком трепещут и вихрятся от сквозняка, лунный свет дрожит в стакане с колодезной водой, тени, выскальзывая из углов, складываются в причудливые узоры на покрывале. Она чертит по ним пальцем, но не находит смысла, и, откинувшись на подушку, вновь закрывает глаза, заранее зная наверняка, что вспыхнет на обратной стороне век.

Три ночи она ищет смысл в переплетениях знаков, но даже рассвет, который она застаёт с открытыми глазами, не приносит ни ответа, ни избавления. Потрёпанные карты рассыпаются рубашками вверх, и она не решается перевернуть ни одной. Поглаживая потемневшие корешки книг, она понимает, что не найдёт в них того, что написано на её сердце, опускает руку и долго стоит в тишине. Солнечный луч подбирается к мыскам её башмаков и замирает, точно бездомный котёнок, — она почти чувствует, как шерстинки щекочут ей щиколотку. Как бы она ни отводила взгляд, глаза всё равно находят резную шкатулку. Странно, она ведь убирала её глубоко в сундуки, заваливала тряпьём — но в этом доме самая нужная вещь всегда оказывается на расстоянии вытянутой руки. Пора бы уже привыкнуть. Пора бы уже решиться. Пальцы дрожат в судорожном движении, и она вдыхает так глубоко, как только может себе позволить, — но воздух застревает в горле, и она заходится кашлем, от которого кружится голова. Ощущение укоризненного взгляда не покидает её до тех пор, пока ночь не скрывает её от глаз.

На исходе третьего дня она выходит на крыльцо и повязывает над дверью ленту из белого шёлка. Невидимая нить натягивается в воздухе, и впервые за долгие годы она видит горизонт так ясно, как когда­-то в детстве. Там, где небо сливается с землёй, нет ничего, кроме колышущегося разнотравья. На плечи будто ложится пуховая шаль. Ветер приносит запахи хлеба и молока. В эту ночь ей не снится ничего.

Он появляется на её пороге следующим вечером. Долго смотрит на ленту, развевающуюся под скатом крыльца, но так и не решается коснуться белоснежного шёлка, словно под его пальцами он может окраситься кровью. Ступеньки не скрипят под его шагами, и он мог бы уйти так же тихо, как и пришёл, если бы не чувствовал на себе пристального взгляда. Наконец он поднимает руку к дверному молотку, но дверь отворяется сама. Запахи хлеба и молока щекочут нос. Он делает шаг внутрь. Полоска света под ногами гаснет, и, отклонившись назад, он чувствует затылком тепло нагретого солнцем дерева.

Маленькая комната сплошь заставлена сундуками под кружевными салфетками. Единственное окно скрывается за рядами склянок. Травы свешиваются с потолка неровными пучками, и кажется, что идёшь по перевёрнутому полю. Дверной проём занавешен янтарной кисеёй. Бусины солнечного камня струятся в ладонях, как морская вода, когда он раздвигает занавес.

— Как ты узнала? — говорит он вместо «здравствуй», встречаясь с ней взглядом.

С их последней встречи она нисколько не изменилась. Кажется, будто и не было никаких лет, не было никаких расстояний. Будто прошла всего секунда с тех пор, как он так же стоял на её пороге — растрёпанный воробей, мальчишка с непослушными вихрами и с глазами цвета морозного агата. Он нисколько не изменился, думает она, украдкой оглядывая его поверх вязания, сложенного на коленях. Те же вопросы, ответы на которые он знает и без неё, только предпочитает не вспоминать. Тот же белый свитер и чёрный макинтош, в котором ему никогда не холодно и не жарко. Та же корка недоверия в глазах.

То же платье, думает он, скользя взглядом по многочисленным оборкам. Ей всегда шёл коричный, он знает это даже слишком хорошо и не может перестать думать об этом, мысленно примеряя на неё рубашки, от которых давно избавил свой гардероб.

Она сидит в глубоком кресле, сложив руки на коленях, и не спешит отвечать ему чем-то, кроме рассеянной улыбки. Она чересчур верна правилам собственной игры. Он подаётся вперёд, и она жестом предлагает ему сесть. Он утыкается взглядом в столешницу. На гладкой поверхности ему мерещится искрящаяся рябь. Борясь с наваждением, он не замечает, как перед ним оказывается высокая белая чашка с зелёной дымящейся жидкостью. В медвяном запахе ему чудится речной плеск и вскрики коростеля — что-то, забытое так давно, оставленное за спиной без права на возвращение. Веточка розмарина во внутреннем кармане плаща начинает жечь, и он чувствует её даже сквозь свитер.

Она пьёт чай маленькими глотками и как будто не замечает его присутствия, хотя и смотрит ему прямо в глаза. Ему кажется, что он сливается с обстановкой, становится ловцами снов и света, вышитой салфеткой на спинке стула, янтарной бусиной на нити, белой шёлковой лентой, высокой травой, зерном в колоске ковыля. Между ними две чашки и стол, тысячи световых лет, золотой, серебряный и железный век, и всё же он не может отделаться от ощущения её руки, лежащей поверх его раскрытой ладони. Он чувствует себя муравьём в янтаре, застывшем в одном шаге от свободы и воздуха — шаге, растянутом в бесконечность.

Она подаёт голос, когда дно его чашки снова становится белым, — и он слышит каждое её слово внутри себя прежде, чем она заканчивает фразу. До заката всего минута, и эту минуту они танцуют. Он не чувствует ни её веса, ни тепла её кожи. Под его руками будто пустота в паутине летящей ткани, и он знает: это большее, что она может для него сделать. Прикосновение без касания. Близость за тысячу световых лет. Шёлк, скользящий сквозь игольное ушко, — вот что они такое. Если бы он мог умереть, он бы умер, чтобы назвать её имя, — но это такая же непозволительная роскошь, как его имя, слетающее с её губ, чтобы рассыпаться над ними пепельно-серым снегом.

Последний луч солнца вспыхивает в её глазах зеленцой, и он чувствует, как в напоенном солнцем воздухе растекается сладковатый запах болота. Вопросы кружат в его голове, точно фигуры в быстром танце, бьются в виски, словно бражники в стекло фонаря, словно волны о берег. Он ничего не спрашивает, потому что знает: ответом ему будет всё та же рассеянная улыбка — точно стрелка компаса, указывающая ему прямо в сердце. Он опускает руки, делает шаг назад и улыбается ей точно так же, как она улыбнулась бы ему. Молчание давно перестало быть пыткой для них обоих, превратившись в знакомый узор на ковре, по которому водишь рукой перед сном, повторяя изгибы и завитки.

Ночь опускается на крышу большой тёмной птицей, закрывает крыльями окна — и мир за дощатыми стенами оживает, заводит свою вековечную песню без начала и без конца. Он слышит каждый звук так ясно, точно мелодия рождается в его собственном сердце и разливается вдоль позвоночника, собирается в горле и плещется на кончике языка, но он не решается вплести свой голос в песню жизни, зная, что ему дано лишь оборвать её. Сбросив макинтош, он садится поверх покрывала и встречается с ней глазами. Ночь проходит в молчании.

Всё, что могло быть сказано ими друг другу, сказано, кажется, тысячи лет назад. Прикосновения давно стёрлись с кожи, но он готов поклясться, что она тоже чувствует отметины его пальцев — на запястьях и на ключицах, на затылке и за левым ухом. Это как незримые ожоги, думает он, не помня, что эта мысль уже приходила ему при их прошлой встрече. И при той, что предшествовала прошлой. Тысячи и тысячи встреч.

У неё в глазах, как тысячи встреч назад, плещется неизжитая, нерассказанная боль. И, как тысячи встреч назад, она молчит, воздвигая взглядом незримую стену, за которой высится всё, что она не позволит ему увидеть.

Маленькая медная джезва.

И лес.

За пеленой их молчания зелье меняет цвет на изумрудно-зелёный. Вены дорог далеко-далеко наполняются кровью и взбухают цветами. Над рекой собирается гроза. В густой тишине запевают лягушки. Мир творит себя заново из пыли и серебра. Его глаза из серых становятся карими. По её платью растекается морозный узор. Ничто не бывает прежним, кроме их встреч, раз за разом спасающих их обоих от смерти и мир — от бессмертия.

…Когда отблески рассвета рассыпаются по половицам осколками розового стекла, он поднимается с несмятого покрывала, берёт макинтош и долго-долго смотрит ей в глаза. Она не сводит с него спокойного взгляда. Ему хочется закричать, чтобы тишина обратилась в мелкое крошево, чтобы стена в её глазах рухнула и всё, что она так надёжно скрывает, хлынуло на него ледяной горной рекой, — но крик застревает в гортани, и он лишь незаметно сглатывает поднявшийся в горле ком и оборачивается, чтобы уйти.

Прикосновение к плечу настигает его прежде, чем он успевает сделать шаг. Под веками вспыхивает алым, в груди хрипит и клокочет, на выдохе изо рта вырывается язык пламени и… ничего. Её рука по-прежнему лежит на его плече, но он ничего не чувствует. Только позвоночник ещё пронизывает мелкая дрожь, но и она растворится прежде, чем её невесомая рука плавно соскользнёт с его плеча. Только огненный цветок останется на коже, чтобы спустя годы напоминать ему ответ на любой из его вопросов.

— Впрочем, ты всё равно забудешь, — говорит она.

В её голосе не звучит ни горечи, ни насмешки, и он не находит, чем ей возразить. Дёргает плечом, сбрасывая её руку, и поспешно выходит, легко преодолевая струящуюся преграду кисеи. Дверь плавно затворяется за его спиной, и он снова чувствует, как обрывается незримая нить. Больше ничего не тянет его обратно. Он сходит с крыльца, и высокая трава смыкается позади него, скрывая его из виду.

Стоя на краю поля, он смотрит на стену дождя, надёжно укрывшую её дом. Когда тучи рассеиваются и последние капли, блеснув в солнечных лучах, оседают в траве, поле пусто. Только заросли крапивы подсказывают, что когда-то здесь стоял дом. Он не знает, куда белая лента позовёт его в следующий раз и сколько лет пройдёт, прежде чем это случится. Не знает, будет ли там шуметь море или звенеть кедры. Идёт ли там дождь или снег.

Лишь одно он знает наверняка: она совсем не изменится. Сколько бы лет ни прошло.