Закапывай
Глава 1
О мёртвых, либо хорошо, либо только правду – так гласит один старинный латинизм. Но в народе он стал известен в своей усечённо-лицемерной форме «о покойнике либо хорошо, либо – никак». Говорить только правду всегда чревато недоразумениями, двусмысленностью, а то и серьёзными неприятностями. Тем более, дело неблагодарное, потому как безответное – говорить только правду о покойнике. Да и понятно, что правда, она такая вещь, сугубо индивидуальная. Так вот и живёт человечество – вроде бы с правдой, но по умолчанию.
Может по наличию таких тривиальных мыслей в головах, а может и просто так, но на похоронах Кривцова все имели постные лица и скучающий вид. Начальник Главного Писательского Управления Кривцов отдал богу душу неожиданно резко.
Честно говоря, неожиданность была всё же ожидаема, но ожидаема там, где-то глубоко в мозговой подкорке, на уровне животного инстинкта. Престарелый истеричный король всё равно должен был умереть. Это было неизбежно, ведь таков ход вещей, но на всякий случай всё ГПУ всполошилось.
В конце концов, в этом переполохе был и приятный момент, который заключался в поминках, где и нальют, и накормят бесплатно. А это уже в глазах современной провинциальной писательской общественности является конкретным и необратимым доводом явиться на похоронный банкет во что бы то ни стало.
Банкет - дело святое, а на поминках писательского начальника банкет приобретает такую степень святости, что грех даже думать о каких-то преходящих подготовительных процедурах. В самом деле, одевание, укладывание и закапывание покойника здесь выступает пускай неприятной, но необходимой подготовкой банкета. Значительность банкета может быть разной, а подготовка - это дело техники, которая всегда одна и та же.
***
В автобус садились медленно.
В силу возраста многие влезали в автобус по-старушечьи, враскорячку и, покряхтывая, вскарабкивались по узким ступенькам потёртого «Пазика».
Гробовой ящик с покойником закрыли крышкой, и два поддатых прозаика начали вталкивать его в отдельный микроавтобус. От непривычного груза жёлтый корпус «Газели» покачивался на своих маленьких колёсиках, будто противился вталкиваемому в него трупному содержимому.
- Во как надо, даже мёртвый на отдельном едет, - мрачно заметил один из погрузчиков.
- Дак ему сейчас до метафизического фонаря ведь. Это ж Берёзкин оплатил отдельно, друг ведь как бы, - зло скривился в подобие ухмылки второй погрузчик.
Так, сурово шутя, гроб втолкнули в импровизированный микроавтобусный катафалк. Первым шутником был прозаик Потников, вторым – прозопублицист Громов. Оба смотрели злобно и туманно, находясь в начальной стадии алкогольного опьянения, когда радость и злость ходят в русском человеке рука об руку, а в провинциальном писателе сливаются в одно искорёженное тело внутреннего двуликого мутанта.
Для простого русского человека, пребывающего в такой полупьяной мутноватости, поножовщина становится чем-то диким, но, в принципе, уже не таким неприемлемым средством отстаивания своей точки зрения. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный уже начинает тлеть в потёмках русской души. Если пить дальше, то удар оппонента ножом в грудь сливается в сознании с высказыванием крайнего несогласия. То есть, сказать и сделать уравниваются в правах.
Но такая крайность характерна для простого русского обывателя из глубинки, которому до писательства нет никакого дела, разве что вяленую рыбину можно завернуть в вырванную из книжицы страницу, ну или гвозди. Масса же бесчисленных писателей либо слишком труслива, либо слишком глупа, чтобы ударить ножом по пьянке. Потому им приходится только злобно собачиться друг с другом и то, как правило, вполголоса, и на своей безопасной территории.
Этот извечный разрез между «писателями» и «простым народом» остаётся неизменен и, пожалуй, на его преодолении можно будет создать ещё множество производственных романов и патриотических речей.
Интересно то, что русский «простой народ» продолжает бесконечно верить вначале своим властям, которые всё равно его продают. Потом бросается искать справедливости у писателей. Но и те, в конце концов, разочаровывают своей «народностью», которая также бесконечно далека от народа, как олигарх от понимания проблем полунищей библиотекарши или обманутого пенсионера.
В момент народного прозрения, когда вдруг становится очевидной нелепость попыток искать правды в писателях, в этот момент приходит к власти новый политический герой, и народ опять ему верит.
Всё идёт по кругу, из раза в раз.
Если кто хочет понять значение словосочетания «порочный круг», то пускай изучает историю России. Там, конечно, тоже наврут, продадут и обманут, но хоть немного будет понятна эта круговая порочность – хождение по мукам русской истории. Печальная же реальность существования писателя (а может даже и шире – человека искусства) состоит в том, что он всегда пребывает в неопределённом состоянии. Не имея государственной власти, писатель одновременно с этим не является народом, потому что, обычно, претендует на роль поучающего народ.
Такое состояние неопределённости приводит большинство к состоянию полного ничто, пустого места. Потому что из порочного круга просто нет иного выхода, кроме как вырваться, а это не каждой душе под силу. Вот и крутится писательская биомасса в этом круге до умопомрачения, твёрдо веря, что она и есть цвет, свет и прочие бонусы нации. Конечно, с этим можно поспорить, только спорить придётся не с одним каким-то человеком, не с власть имущими и не с народным невежеством, а лишь с самим собой. Здесь большинство обычно и поворачивает на привычную круговую колею, где что похороны, что рождения, а всё одно – банкет.
***
Но оставим эту дорогу, которая далеко уводит смятенную русскую душу и не приводит никуда. Кривцова уже туда уводить было не нужно, а в земной жизни его бренное тело везли в отдельном автобусе в последний раз.
Сели, поехали.
За окнами автобуса поминальщиков проплывал унылый, липкий, словно паутина, пейзаж. Ползла лента чернильных, чахлых кустарниковых сплетений, и ползли ободранные вертикальные строчки полудохлых, квёлых берёзок.
Тонкие, хлипкие древесные ветки мельтешили и цеплялись к взгляду, как бы впутываясь своей тягостно-назойливой сеткой в глазную сетчатку. Блёклое рваное небо было затянуто до горизонта сыростью, а по автобусной крыше стекали редкие склизкие и мутные струйки промозглого дождя.
- А ведь Кривцов-то был хорошим человеком, - ляпнула не в строчку престарелая поэтесса Сидорова-Вольфганг.
Все молчали. Сказать было нечего.
И вдруг очнулся Потников. Они с Громовым уже изрядно помянули покойника, а в автобусе ещё и добавили, потому оба находились сейчас в том следующем этапе пьяного величия, когда жизненно необходимо рубануть правду матку прямо вот так - как на душу легло. И действительно, правда матка прямо так, в абсолютно голом виде, полезла из человекописателя Потникова, обрызгивая коллег своей неприглядностью.
- Да говна кусок был ваш Кривцов, и всё тут, нечего болтать!
От этих слов Потникова, согласно старой народной поговорке, покойник Кривцов аж в гробу перевернулся.
- Вообще-то, мы не очень разбираемся в сортах упомянутой вами, господин Потников, субстанции, - реплика поэта-эстета Славикова как бы уравновесила ситуацию на пару мгновений.
Но он добавил:
- Хотя, честно признаться, вы на этот раз попали в самую болевую точку, хоть и не письменно, конечно, но с чего-то надо начинать, - Славиков, довольный своей остротой, ухмыльнулся в редкую седенькую бородёнку.
- Ты это намекаешь что ли или как? - Потников попробовал приподняться, но автобус подскочил на ухабе, и он повалился обратно на мягкое сиденье.
- Да нет, что вы, здесь, признаться, дело такое... Честно признаться, покойник был довольно дрянной.
Кривцов перевернулся в гробу ещё раз.
- Да что там говорить-то. Я вот статью тогда, помните, в Литературке тиснул, ну, про провинциальную тяжкую жизнь простого русского писателя из провинции. Помните? Так эта тварь Кривцов потом по всем кабинетам бегал и в нос моей статьёй всем тыкал, а меня, так вообще врагом нашего писательского отделения называл! Мы, говорит, его вскормили, а он нас помоями! Такая тварь, такая тварь... - это подал голос сильно поддатый собутыльник Потникова – Громов.
А в гробу Кривцова после этих слов произошло очередное теловращение.
Поминальщики оживились и завязалось злобно-весёлое обсуждение сплетен, фактов и домыслов. Гам наполнил дребезжащий поминальный автобус. Постепенно страсти накалились до предела. Череда сальных биографических подробностей из жизни покойника обильно примешивалась доносами, а правда мешалась с откровенной ложью. Буйство фантазии и густота мерзких красок достигали в речах второсортных литераторов немыслимых высот и настоящего мастерства. Выяснилось, что почти у каждого за пазухой было что показать, а те, кому показывать было нечего, тут же сочиняли за пустой пазухой факты и вываливали их наружу. Через пятнадцать минут Кривцов вертелся в гробу, как безумный вентилятор. Все гробовые цветы сбились в кашеобразный комок, а галстук на мёртвой шее Кривцова сбился на мёртвую спину.
Непонятно откуда в автобусе взялась мелкая назойливая мошкара, которая лезла в глаза, нос, уши, за шиворот и вообще во все возможные щели. Мошкара лезла и мелко кусала любой открытый участок тела.
- Тварь такая, даже помереть не смог в нормальную погоду, - кричал Потников, отмахиваясь от мошкары старым портфелем.
- Да ты что, а что там, куда он бегал-то? Бегал говоришь? Ох, Владик, Владик, всё бегал, кричал, вот и добегался... Куда бегал-то, в отдел культуры что ли, опять жаловаться? - мизерная головка с юркой мордочкой лирической поэтессы Гришкиной вертела носом во все стороны, нюхая воздух и востря уши. Казалось, что эта головка живёт своей отдельной, какой-то слишком дёрганой жизнью. Распухшее тело Гришкиной просто не успевало за головкиной нервической активностью. Казалось, что даже мошкара не кусала эту вертлявую головку, так как не успевала на неё усесться.
- Такая тварь... - бубнил задрёмывающий от покачиваний автобуса Громов. Ему было уже плевать на мошкару, и та с благодарностью облепила квадратные скулы прозопублициста. Несколько мошек пытались приземлиться на нос, но Громов потряхивал головой в такт качающегося автобуса и делал в полусне странные носовые движения, резко и с глухим свистом выпуская из ноздрей воздух.
- Да всё у него было не по-человечески, и все писульки его такие ж мелкие, подлые. Всё строчил, всё всех дрянью считал, а сам-то, - Потникову теперь уже было нечего терять. Он переживал сейчас что-то вроде экстатического упоения, которое можно примерно описать так - все мосты сожжены, а правду никто не скажет, да так, чтоб ясно и рублёно, чтоб до каждой душонки дошло, чтоб знали! Потникова несло без поворотов и тормозов.
- А вы знаете, кто в полицию заявление на Петрова накатал, а? То-то, не знаете, а ведь Кривцов и накатал, чтоб подвинуть Петрова-то. То-то! Вот как он, уважаемый товарищ Кривцов, «избран-то» был, вот вам и досрочное избрание, единогласное. То-то! - Потников попытался изобразить на своём помятом лице нечто вроде иронии, но у него получилась такая страшная рожа, что по испуганным лицам собратьев-сочинителей даже будучи пьяным Потников понял, что иронию лучше не изображать.
***
Впереди автобуса сидел и молчал Берёзкин. Они с Владиком Кривцовым были как бы друзья, и поддерживать беседу Берёзкину было вроде как неудобно. «Да и вообще, что бы понимала эта пьянь бездарная», - успокаивал себя Берёзкин.
Хотелось поорать на всех, показать им кузькину мать. Раньше он так бы и сделал, а потом пошёл бы играть дома на балалайке. Балалайка всегда успокаивала Берёзкина. Ещё со времён учёбы в Литинституте все знакомые знали об этой его странной слабости.
- Я настоящий сибиряк! - говорил Берёзкин на каждом литературном вечере и покачивал балалайкой, как бы дразня своих коллег. Он и вправду считал, что игрой на народном инструменте приобщается к чему-то изначальному, по-язычески настоящему, а остальные просто ничего не понимают. Но сейчас всё казалось дико бессмысленным и беспощадно наваливалось этой бессмысленностью на несчастную трезвую голову Берёзкина.
***
Приехали на кладбище. От дождя все грунтовые проезды развезло тяжёлой, безразмерной, глинистой грязью. Глубоко на территорию заезжать не стали и остановились на трассе, прижавшись к кладбищенской обочине.
По краям всё пространство кладбища заросло дикой полынью и коноплёй. Место выбрали подешевле, чтобы вглубь не тащить и по буеракам не мочиться. Дождь всё сучил и сучил, бросал на землю плевочками брызг, и так с самого утра. Кладбищенская земля расквасилась и выскальзывала из-под ног.
С трудом удерживая равновесие, выволокли и донесли до разрытой ямы гроб. Сочинители сбились в кучу в сторонке и обсуждали предстоящий поминальный обед. Некоторые похрапывали в автобусе, и будить их никто не стал, себе дороже.
Берёзкин подошёл к установленному на краю ямы гробу и немного приподнял крышку. Постаревший мёртвый Владик Кривцов лежал повёрнутый затылком к одинокому зрителю, уткнувшись носом в гробовую подушку. Посередине гроба вверх выпирали крупные бугры натруженных многолетним сидением писательских ягодиц. В ногах у покойника набилась в один сплошной ком цветочная масса.
Берёзкин подумал, что растрясли пока везли, а ещё подумал, что сейчас Кривцов похож на лягушку, которая долго работала лапками, упав в горшок с молоком, но вместо горшка - гроб, а вместо сбитого куска масла - ком цветочного силоса.
- Эх, Владик, как жил ты дураком, так им и закопаем, - тихонько пробормотал Берёзкин и захлопнул крышку гроба.
И там, под захлопнутой крышкой, Владик Кривцов, прозаик, публицист, так и не определившийся сторонник то правых, то левых сил и уже бывший начальник Главного Писательского Управления, там, под захлопнутой крышкой гроба, Владик Кривцов перевернулся ещё раз – последний раз.
Берёзкин так и не узнал, что именно он, своей последней фразой помог другу улечься в гробу в нормальное человеческое положение.
- Забивай, - скомандовал Берёзкин гробовщикам. - И закапывай.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
