Январская сказка

Глава 1

Ночь опускалась на город медленно, неслышно; так в безветренную погоду на землю ложится снег. Долго искрились в воздухе вечерние сумерки, фонарные огни вспыхивали и гасли в них. Вслед за сумерками к городу подбиралась мгла. Она клубилась над рекой, и время от времени то одно, то другое её щупальце протягивалось к берегу, цеплялось за деревья, каменные башни, резные балконы старого города, окутывало дома и дороги, так что свет редких ненадёжных фонарей уже не рассеивал темноту.

И в тот миг, когда город уже готов был скользнуть во мрак и исчезнуть, раствориться в нём, что-то вспыхнуло мягким золотом на горизонте. Потёки света прорезали рыхлую мглу; та отпрянула, заколыхалась и вдруг поднялась навстречу старому месяцу стройной осанистой фигурой. Спящий город лежал в пышном подоле её тёмного платья, широкие рукава стелились по небу. Хищная рука протянулась к месяцу, мазнула по небу острыми пальцами, проливая тьму. Месяц заметался, силясь увернуться, и лунный свет, мерно дрожавший рекой в тёмных берегах, раздробился на блики, замерцал в оконном стекле. Веселина открыла глаза.

Странное чувство, когда просыпаешься среди ночи не в силах понять, что тебя разбудило. Может быть, глубокая тишина, какая наступает со смертью настенных часов в петляющем коридоре? Веселина прислушалась. Нет, часы тикают, особенно чётко в тишине ночной квартиры, без хрипов и фальши. Может, нечаянный шорох шин под окном, отсвет от фар на стене над кроватью? Но не слышно глухого рыка удаляющегося мотора. Отсвет... Свет... А почему не играют на стенах алые и золотые отблески огоньков, переливающихся в тёмной зелени еловых лап?

Веселина выскользнула из-под одеяла, прошуршала босыми ногами по мягкому ковру к высокой, от пола до потолка, ёлке. Где-то в глубине плетения игл, прячась за стеклянными зверями и птицами, вился серпантин, расцвеченный разноцветными лампочками. Опустившись на колени, Веселина нащупала его тонкую нить, потянула к розетке. Окно за её спиной мигнуло прощальным лунным лучом: месяц безжизненно обмяк, потускнел в тонкой руке. Небрежно покрутив его между пальцами, тёмная фигура убрала, как заколкой, его мёртвым серебром волосы.

Только один луч, тот самый, что колотился в окно Веселины, сумел вырваться из цепких пальцев. Пронизав оконное стекло, он ударился в серебристый шпиль, венчавший ель, и поскакал вниз: от фигурных часов, застывших на пороге полуночи, к расписному петушку; сквозь прозрачный шар, высветив призрачным светом крылья притихшей в нём бабочки, и дальше, вниз, туда, где на девичьей шее, под медными завитками волос, мерцала серебряная цепочка. Капля света скользнула по ней и лёгким холодком тронула ключицы Веселины, застыв на них маленьким серебряным полумесяцем.

Веселина неуверенно коснулась груди: она готова была поклясться, что прежде цепочку украшала только крохотная подвеска-капелька. Лунный серп, холодный и острый, обвился вокруг неё затаившейся змеёй – под пальцами почудилась дрожь живого, и вдруг холод разлился по всему телу. Первая робкая снежинка легла на плечо. Веселина подняла голову.

Высоко вверх, закрывая серое, будто подсвеченное, небо, уходили заснеженные еловые ветви. Лес поднимался со всех сторон, тихий, торжественный: ёлки, белые, как праздничные свечи, опушённые снегом ветви шиповника в редких просветах, синеватые в тени деревьев сугробы. Веселина вскочила на ноги, задев головой колючую ветку, попятилась было, но только налетела на иглы соседней ёлки. Ночная сорочка на ней заледенела, саднило босые ноги, увязшие в глубоком снегу, в носу закололо, и только глазам отчего-то было горячо. Готовая заплакать от холода и бессилия, Веселина повернулась спиной к ёлке – той самой, что всего минуту назад поблёскивала игрушками в сумраке тёплой комнаты – и нос к носу столкнулась с огромной пушистой кошкой. «Рысь!» – сверкнуло в голове, и плечи поникли, точно на них свалился целый сугроб. «Съест, – обречённо подумала Веселина. – Съест – и не подавится».

Но рысь только фыркнула и, смешливо качнув кисточками ушей, потёрлась носом о нос дрожащей девчушки. В глазах у Веселины потемнело, кости заломило до треска, заглушившего крик, а когда наваждение схлынуло, она с изумлением поняла, что совсем не чувствует холода, что дышать стало легко и вместе с морозным воздухом она вдыхает запахи: нежной смолы, струящейся под укрывшей её корой, свежего снега и хвои. Запахов было так непривычно много и такие яркие, что нос зачесался. Веселина потянулась было почесать его, да так и застыла с поднятой лапой. Да-да, точно лапой: пышный пятнистый мех, кожистые подушечки и даже когти, что показывались и прятались, стоило только подумать. Веселина осела в снег. Кто знает, сколько бы она просидела, ошалело глядя на собственные лапы, но еловая ветка над её головой вдруг качнулась, и на кошачьи плечи обрушился целый сугроб. Фыркая и отряхиваясь, рысь взвилась с места. На одной из веток, достаточно высоко, чтобы не достала рысья лапа, устроилась крупная ворона. Чёрный, маслянисто блестящий глаз лукаво косил на Веселину. «Тебе-то чего?» – захныкала было девочка, но получилось только хриплое мяуканье. Ворона оживилась:

– Кар!

В облике её проглянуло что-то хищное, зловещее, угрожающее, и Веселина поёжилась, хоть и знала, что отмахнулась бы от птицы одним ударом лапы.

– Кар! – не унималась та. – Кар! – и вдруг, сорвавшись с ветки, камнем спикировала прямо к рысьей морде. Скрюченные когти сверкнули у самых глаз Веселины, и, хлопая крыльями, ворона унеслась в ближайший просвет между деревьями. «Может, стоит пойти за ней? - подумалось Веселине».

Нырнув лобастой головой под еловые лапы, преграждавшие дорогу, Веселина замерла в недоумении. То, что она сочла тропой, на поверку оказалось мрачной чащобой без единого намёка на проход: угрюмые, седые ели стояли здесь мрачной стеной. Ворона, конечно, как сквозь землю провалилась – или сквозь небо, какая разница? Веселина устало осмотрелась. Дальше идти не хотелось. Лапы с непривычки гудели, тяжелела, клонясь к земле, голова. Тянуло лечь на снег, спрятать нос в мягкие тёплые лапы, закрыть глаза... Остыть, застыть в холодном зимнем лесу... Веки уже опускались, когда Веселине почудилась золотая вспышка. Вздрогнув, она вскочила со снежной простыни, широко распахнутыми глазами уставилась в темноту.

Между деревьями, едва различимый во мраке плотно сошедшихся ветвей, мерцал крошка-огонёк: вспыхнет, погаснет и снова вспыхнет. Делать было нечего, и Веселина побрела на свет.

Шла она долго: глаза слипались, лапы вязли в снегу, с каждым шагом поднимая облако снежной пыли. «Дойду до куста шиповника, – думала Веселина, – и упаду. Дойду до той ёлки – и прилягу». Но всякий раз ей казалось, что сил хватит ещё на пару шагов, а золотой огонёк так призывно мелькал меж ветвей, что она шла, и шла, и шла.

Очередная еловая лапа подалась вперёд под её лбом, и Веселина оказалась на опушке. Низкий бревенчатый домик приветливо подмигнул ей освещённым окошком. Озираясь, Веселина подкралась к порогу и робко поскреблась в дверь. Та распахнулась, приглашая гостью внутрь. Втянув голову в плечи, Веселина переступила порог. Дверь закрылась за её спиной, звякнув щеколдой, и тотчас вновь заломило кости, но на этот раз боль показалась ей едва ли не приятной: как бывает, когда выдернешь занозу. Тело как будто вытянулось; Веселина невольно подалась вперёд, вставая на носочки, и мгновение спустя тёплого дощатого пола коснулись уже босые ступни. Она снова была человеком; снова рассеянно перебирали воздух её пальцы, мягко вилась по шее цепочка, серебряный полумесяц едва касался ключиц. Только ночная сорочка обернулась длинным белым платьем, расшитым прозрачными, как слёзы, камнями, с кружевным воротником и рукавами-фонариками.

– Ну, здравствуй, гостья дорогая, – прозвучал под бревенчатым скатом величавый женский голос.

Вздрогнув, Веселина подняла голову. В кресле у очага сидела высокая осанистая женщина в золотых башмачках. Русая коса струилась вдоль тела, кончик её, схваченный алой шёлковой лентой, висел над полом; тёмные глаза пристально глядели на Веселину.

– Здравствуйте, – пролепетала девочка, невольно потянувшись рукой к лунному серпу на шее.

Хозяйка мягким, текучим движением поднялась с кресла.

– Вижу, вижу, с чем ты пожаловала. Тёмное нынче время, только Ясный Месяц всё одно тебя привёл, уж постарался. Ну, рассказывай, что повидала да кого повстречала. Да не спеши: дай молока тебе налью да хлеба из печи достану, как раз поспел. Садись покуда за стол, да на ту лавку, что к огню поближе.

Побежало по губам парное, живительное молоко, тёплый хрустящий хлеб сам попросился в рот, и Веселина не заметила, как опустела деревянная кружка, а с вышитой скатерти исчезли даже крошки. А после заговорила, удивляясь, как складно сплетаются слова: и о рыси рассказала, и о вороне, и о том, как едва не уснула в снегу, да огонёк вывел. И ещё раньше – о месяце, украсившем цепочку, и о ёлке, обратившейся в целый лес.

– Что до месяца добралась, мне давно ведомо, – задумчиво проговорила незнакомка. – А что тебя он сюда привёл... Что ж, кого, как не тебя? Вишь ты, какая смелая: ни темноты не побоялась, ни шерсти рысьей, ни чащи лесной – как тебя ни стращали, всё одно пришла. Только то не страх был, а так, присказка; сказка-то впереди будет. Сказка – о том, чтобы месяцу новому помочь родиться; а иначе не ступать тебе по земле, света белого не видеть, потому как лунный луч на тебя упал, и ходила ты уже в рысьей шкуре, и вороний глаз тебя заприметил.

Говоря, она не стояла на месте, а двигалась по комнате в плавном, медленном танце, и с каждым движением её руки что-то неуловимо менялось. А когда хозяйка, наконец, остановилась за плечом Веселины, девочка увидела, что со стола исчезли чашка и блюдце, а на их место лёг длинный нож из чёрной стали. Рядом с ним возвышался точёный хрустальный кубок с искристой водой, а за ним высокая витая свеча.

– Перво-наперво, – молвила хозяйка, пронося нож над пламенем свечи – отблески на чёрном клинке на мгновение сложились в причудливую картину, – нужен пепел твоих волос. Я срежу одну прядь, у виска: там, где волосы лучше всего слышали биение твоего сердца.

Пропел нож; затрепетало пламя; чёрная пыль припорошила воду.

– Теперь, – она понизила голос, – твоё дыхание. Я удержу один вздох на острие ножа: он станет ветром этой воды.

Веселина выдохнула; ей показалось, что на чёрном лезвии и впрямь задрожало белое облачко, но стоило ей моргнуть, и оно тотчас рассеялось в зыбком воздухе над кубком.

– Третье и последнее, – прошептала хозяйка, – капля жертвенной крови. Это ты должна сделать сама, потому что жизнь дают добровольно.

Костяная рукоять, как влитая, легла в девичью ладонь. Занеся руку над кубком, Веселина едва коснулась лезвием тонкой кожи. Нож оказался острым – багряная капля, ненадолго застыв в невесомости, сорвалась вниз, расцветив воду. Теперь в ней смешались мертвенное серебро и алая жизнь.

– А теперь, – шёпот незнакомки зазвучал у самого уха девочки, – нужно отпустить последний луч старого месяца – тот самый, что блестит у тебя на шее. Сними цепочку и погрузи её в кубок... В кубок...

Веселина потянулась было к цепочке, но стоило ей коснуться застёжки – и руку прошило током, стряхнув оцепенение.

– Не буду снимать. – Она помотала головой. – Вы же сказали: последнее, что нужно, – капля моей крови.

Внимательный взгляд тёмных глаз скрестился с её взглядом. Выждав минуту, хозяйка удовлетворённо кивнула:

– Верно говоришь. Ты умна и отважна, и сердце в тебе доброе. Ступай с миром.

Она протянула Веселине руку, которую до того прятала в складках платья, и раскрыла ладонь.

– Это клубочек. Брось его на землю, он тебя к твоей ёлке и приведёт. Да вот ещё... – Сбросив вдруг башмачки, незнакомка протянула их Веселине. – В них-то, поди, скорей добежишь.

– А вы как же... – начала было девочка, но хозяйка перебила её, строго приложив палец к губам:

– Мой это лес. Моё ко мне и вернётся. Ну, теперь месяц на волю выпустим – и ступай, покуда не рассвело.

Отворив окно, она выплеснула кубок прямо в небо. Горизонт полыхнул серебряно-алым и вновь погас.

Скрипнула входная дверь, и в дом потянуло стужей. Пристальный взгляд хозяйки метнулся к бледному лицу гостьи, задержался на мгновение.

– Долгих тебе дней, Веселина, – произнесла она. – Долгих дней и ровной дороги. Месяцеву памятку не теряй, пригодится ещё в пути.

Клубочек, давно дрожавший в девичьих пальцах, выскользнул из руки и покатился, смешно подпрыгивая, сперва по ступенькам, а затем, ровно и весело, по снежному пологу. Веселина вскрикнула и помчалась за ним.

В золотых башмачках бежать и правда было легко: вскоре она без труда нагнала клубочек и уже не задумывалась о том, чтобы поспевать за ним – ноги сами несли. Наконец, он остановился у стройной ели, похожей на ту, что стояла у Веселины в гостиной. Опустившись на корточки, девочка погладила клубочек кончиками пальцев; затем сняла башмачки и поставила их рядом. Выпрямилась, обернулась, откуда пришла, обвела взглядом тихий, заснеженный лес и выдохнула, зная, что её слышат:

– Спасибо.

Снова опустившись на колени в глубокий снег, Веселина потянулась руками к ёлке. Пальцы тотчас нащупали плетёную нить гирлянды. Комнатное тепло обняло плечи, мягкий ковёр приласкал ноги.

До рассвета оставались считанные часы. Ласковым светом горела ёлка, цветные игрушки кружили на ней, точно в калейдоскопе. Веселина спала, свернувшись клубочком, на ковре у еловых лап. На её ключицах мягко поблёскивал серебряный лунный серп.