Яблоки

Глава 1

Началось все с того, что меня папаша на чердаке запер. За что? Ну, там такая история. Мы с Косым и Лёхой яблоню в соседнем садоводстве тряхнули. Не начисто, а так - по десятку яблок на жало. Вроде все тихо, хозяева в отъезде. Так нет! Нашёлся там один дед - партизан хренов. Он нас видел, а выйти струсил. Или не струсил, ну, в общем, отсиделся. А главное - велик мой засек, гад. У меня велик - что надо. Я над ним месяц потел. Но заделал круче, чем Харлей у байкера. Зеркала там, фары, крыло вздёрнутое. В общем, сам понимаешь. Так вот, когда мы в сад сунулись, велики, как дураки, на дороге бросили. Дед их и сфотографировал. В плане запомнил.

Да, так мы яблоки пригребли, потом на пруд поехали, а там сигнальские. То да сё, они нам дать хотели, но мы подорвали. Два садоводства педали накручивали, но ушли. Это ерунда, главное про яблоки те чёртовы забыли начисто. Пока к пруду ехали - зачавкали по штуке и все. Ну, срыли мы от сигнальских, потом домой поехали и спать завалились - поздно уже было. А утром меня батя за хлебом послал. Я на велик и в магазин. А дед этот, партизан, там меня и закадрил. Он из магазина выползал со своим кефиром вонючим, а тут я подваливаю. Ещё торможу так, с финтом, прямо перед его рылом. Я его запомнил, потому, что он на меня упялился, как на чёрта. Ну, старые в этих садоводствах на нас, а особенно на меня, всегда пялятся. Но этот глядел, прямо прожигал меня сво­ими зенками. Но я чего - глядишь, и гляди себе. Купил что надо, поехал домой, а он тут меня и выследил. Засёк на какой я участок свернул. И прямиком к папаше.

Я хлеб привёз, и чего-то у сарая крутился, не помню чего. Вижу – дед к бате подгрёб, они там трут о чем-то, ну, и ладно. Мало ли кто к бате потереть приходит! Вдруг папаша меня зовет:

- Саня, иди сюда.

Ну, подхожу. Он на меня так спокойненько глядит и спрашивает:

- Ты яблоки из «Ленинградца» крал ?

«Ленинградец» это так то садоводство, чёртово, называлось.

- Не знаю ничего, - говорю. - Из какого «Ленинградца»?

Тут этот дед как подпрыгнет, как заорет:

- Во-о! Врёт ещё! А вы вон у него в чемодане посмотрите, в правом !

Чемоданом этот сморчок мой кофр обозвал. Что? Кофр? Ну, это сумки такие, вроде ящиков, их слева и справа от заднего колеса подвешивают. Так вот, в правом кофре у меня моя доля этих яблок, проклятых, была. Я в карманы не сую ничего никогда: оттопыриваются беспонтово.

- В чемодане, - кричит дед, - посмотрите! - И чуть сам туда не лезет.

Папаша опять спокойно на меня смотрит и говорит:

- Что у тебя там?

Ну, что тут делать? Стою, как дурак, смотрю в землю. Батя говорит:

- Доставай...

Пошёл, достал. Куда денешься? Этот дед и сам бы ко мне влез, только дай. Достаю яблоки - девять штук, как сейчас помню. Держу их в руках, молчу. Батя деда спрашивает:

Они?Партизан ему:

- Они! Точно! Я же говорил, мельба недозрелая. Ах, ты!.. - и начинает на меня гнать. Нотацию читает, прям как в школе. Но батя мой вдруг помрачнел и тихо так деду говорит:

- Заткнись, - у того челюсть отвисла. - Забирай яблоки и уходи.

Дед опять орать - мол, яблоки не его, а соседа, и он не потому, а из принципа, а я, мол, сволочь. Тут батя взял у меня яблоки, всунул их деду, ухватил его за плечи и легонько за ворота вытолкнул. А потом как чесанет его трёхэтажным! Мол, заткнись, и так всё ясно и пошёл отсюда. Деда как ветром сдуло: я же говорил - трус.

А я стою - куда деваться? Папаша успокоился и говорит:

- Пошли...

Иду за ним. Вошли в дом, поднимаемся ко мне на чердак. По пути батя с верстака моток верёвки захватил.

Батя у меня ничего, с ним нормально. Он на меня в жизни не заорал ни разу, понимаешь? Либо спокойный, либо весёлой. Если меня в школе протягивают - только смеётся. Как-то его завучиха вызвала и давай на меня гнать. Он послушал-послушал, потом просто так, ни слова не говоря, прямо посреди ее трендежа встал и ушёл. У старухи зенки на лоб вылезли. Просто прибалдела. Больше батю не трогали, и на родительские соб­рания он не ходит. Как я учусь, чего в школе делаю - ему и дела нет. Ну, то есть если я сам чего расскажу - он всегда слушает, поможет, когда надо. Но сам не лезет. Оценок в жизни не посмотрел, говорит – «это ерунда». Только английский меня учить заставляет, ну, ещё книжки читать, но это мне и самому нравиться. Нет, вообще, батя ничего. Я его очень люблю. У других с родоками вечно проблемы. Синяк посадил - разборка, домой поздно пришел - разборка, закурил – разборка, с хмырём каким поболтал - опять разборка. А моему все это по-барабану. Говорит, если тебе нравиться, значит хорошо. И всё.

Но у него тоже свои фишки. Он мне ничего не объясняет. Понимаешь? Никогда! И не только там, что хорошо, что плохо. Вообще НИЧЕГО! Например, едем на рыбалку. Он крючок на свою удочку каким-то хитрым узлом привязывает. Мне тоже надо, а как - непонятно. Я спрашиваю: пап, как это? А он: ты что, разве не видел? Ну, что? Рассматриваю так-сяк его узел, сам привязываю. Получается.

И ещё у него прибамбас. У него такие штуки есть, когда он говорит НЕЛЬЗЯ, понимаешь? И опять не то, что там курить нельзя, беспорядок в комнате. Другое. Ну, например, к матери на могилу - она давно умерла, я её не помню совсем - без цветов он не ходит. Нельзя. Как-то мы поехали, думали - у кладбища купим. А там ни одного торгаша! А ближайший рынок - в Муходранске каком-то, ехать с час. И холодно было, дождь. Потом - дела какие-то. Я говорю - пойдем так. А он:

- Нет... Понимаешь, нельзя…

Поехали за цветами…

Говорить у матери на могиле тоже нельзя. И ещё кое-что нельзя. Болеть, например. Он мне никогда болеть не разрешает, я и не болею. Как-то раз – давно, я ещё сопляк был, классе в третьем – у меня температура подскочила, там, насморк, ещё какая-то ерунда. А он говорит – нельзя! – и в школу меня погнал. Больше не болею.

Ещё раз такое нельзя было, когда меня Сизый в оборот взял. У него шарага - человек восемь. Я им не понра­вился, подловили меня пару раз, дали. Стал я, как все во дворе им деньги отдавать, штуки там разные. Папаша как-то узнал и говорит - нельзя. Перестал мне деньги давать вообще. День, два. Потом ловит меня Сизый. Где, - говорит, - став? Ну, что. Я знаю, что папаша мне ничего не даст, пока я дело не сковырну. Все, - говорю, - фиг тебе. Ну, дали мне как надо. Из ушей даже кровь текла. А я что – страшно, ясное дело, больно, но - нельзя. Ну, я их всех трёхэтажным. Сизого даже пару раз зацепить умудрился. Они сначала злились, а потом видят, что всё - я уже дохожу, а им хрен с ушами. Так и отвяли. Зауважали даже. К себе звали, но я их послал. Теперь, считай приятели. Если, там, кого из моих друзей, тронут - я им скажу - отлезут.

Да, ну вот. Так, значит, по батиному выходит, что и насчет яблок - нельзя. Только тут его это дело почему-то хорошо задело. Там ещё перед этим фишка была - мы с Димкой слегка каких-то мелких из того садоводства шуганули. Партизан и об этом тоже настучал. Вот, видно, оно все вместе папашу и звяк­нуло.

Ну, вот. Поднимаемся на чердак. Батя дверь закрывает, потом окна. Поворачивается ко мне.

Говорит:

- Ложись...

Я к кровати, а он:

- Нет, на стол.

Ложусь, как дурак, мордой вниз. Батя отрезал кусок верёвки, так, в метр длинной, - а верёвка толстая, жесткая, ворсистая, дрянь, - да вдруг как вмажет мне этой верёвкой поперек спины. Я аж взвыл. Так больно, что в глазах помутилось. А он опять, и опять, да как пошел наяривать! Ва-а… Вспоминать тошно. Я от боли тогда чуть не помер, ей Богу! Что там Сизый со своими ублюдками! Мне даже когда зуб рвали, и то в четверть так больно не было. Дa что тебе объяснять! Вот на своей шкуре попробуешь - тогда поймёшь...

А батя разошелся, как надо. Хлещет - только свист стоит. Я чувствую - кровь пошла, а ему хоть бы хны. Я уже и кричать не могу, только хриплю, как чмурила. Так больно, что я, знаешь, даже думать перестал. Честное слово! Когда что-нибудь плохое с тобой делают, обычно думаешь - скорей бы кончили. А тут я даже этого не думал. Больно и все. У меня уже туман какой-то красней перед глазами поплыл - отключаться стал, серьезно. Тут батя и кончил. Принес ковш воды, на голову мне вылил. Я лежу - шевельнуться не могу. Реву в три ручья, как пятилеток. Злой. конечно. Кричу, шепчу то есть - кричать-то я не мог- бате:

- Сука ты, падла, чтоб ты сдох, - ну, и не так ещё. А он и внимания не обращает. Говорит:

- Я тебя тут запру. Когда захочешь, чтоб я тебя ещё раз выдрал - скажи. Выпорю и отпущу.

Всё так спокойно, обычно. Словно о самых нормальных делах.

- Если спина загноится – позови.

И ушёл. И дверь запер.

***

Да, ну что. Повалялся я, отревелся. Потом кое-как слез и реально на четвереньках, еле-еле, отдыхал два раза, переполз на кровать. И лежу пластом на пузе. Как я батю тогда не­навидел - это сказать нельзя! Если б мог - убил его, наверное. Думал - всё, на всю жизнь с ним развод. Никогда слова не скажу. Уйду, как только оправлюсь. Лучше в подвалах бомжом жить, чем с таким извергом. В общем, много чего передумал. Главное, обидно было. Из-за десяти яблок... Ладно. Провалялся до вечера, а там и заснул. Вот здесь привет и начинается.

Во сне я как-то шевельнулся неудачно: на бок, что ли повернуться хотел. Короче, спину потревожил, больно стало до жути, от того и проснулся. Очухался, сообразил где я и что со мной. Смотрю - вообще-то полегчало здорово. Жить можно, если осторожно. И пить хочется. Посмотрел по сторонам - на столе кувшин с соком. Дохромал до стола, попил. Там ещё хавка была. Я съел что-то - ведь из-за всей этой гадости даже позавтракать утром не успел.

Тут во мне опять обида заиграла. Думаю, уйду прямо сейчас. К чёрту этого батю! Знать его больше хочу. И только подумал – вдруг, понимаю: никуда не уйти. Я же заперт. Ну, положим, с чердака через окно слезть можно. Но я слабый, как котенок, и спина болит. Не выйдет… Понял я все это, лег на кровать и, честное слово, заревел. Ну, так обидно, так одиноко стало, прям смерть. Лежу и плачу. И вдруг слышу - смех.

Тоненький такой, тихий и противный. Я удивился, но больше разозлился. Не хватало, чтоб ещё и ржали тут. Слёзы у меня разом высохли, я подскочил посмотреть - что это за сволочь хохочет? Подскочил - да так неудачно, что от боли застонал и обратно грохнулся. Смех ещё пуще, ещё злораднее. Смотрю - сидит на полу рядом с кроватью чёрт и хохочет. Честное слово, не вру! Ну, не чёрт - чертёнок. Мелкий такой – в три пальца ростом. Чёрный, с хвостом, с рожками. А морда - вообще гнусь. Помесь поросёнка с человеком.

Ну, и этот гад прямо катается по полу, до того ему смешно, падле. Лапами живот обхватил - и ржёт-заливается. Я, конечно, удивился - мне с чертями, знаешь ли, встречаться не приходилось. Я даже в книжках-то про них мало читал. Но обидно было сильнее, чем удивительно. Я и говорю:

А ну, заткнись, а то я тебе сейчас...Он тут совсем зашёлся. Прямо лопнет сейчас от смеха своего.

- Ты? - говорит. - Это ты-то?.. Хи-хи-хи! Ты мне!.. Ха-ха-ха!

Тут я стал подниматься. Он меня так разозлил, что я его серьёзно пристукнуть хотел. А он вдруг – раз! - и оказался на подушке, прямо перед моим лицом. Не прыгал, ничего. А просто - был на полу - и вдруг сразу передо мной. И в руках его откуда-то трезубец взялся. Ну, и он сразу, без разговоров, как всадит его мне в нос. Как иголками ужалил. Больно! Кровища потекла. А он сквозь смех мерзким таким голосишкой говорит:

- Видали, богатырь! Хи-хи! Он меня урезонить хочет!.. Да ты только пошевелись - я тебе сразу глаза повыкалываю!

Тут я струсил. Такой и правда глаз выколет - будь спокоен. Лежу, молчу. А он трезубец выдернул, кровь мою с него слизнул и причмокнул.

- Вкусно! – говорит. – Сладенькая! Хи-хи!

Я опять злиться начал. Тоже, нашёл, рогатый, лакомство! Мою кровь он сосать будет! Через эту злость я даже не заметил, что как только он трезубец лизнул, у меня и рана на носу, и кровь пропали, словно их и не было. Но тогда я просто разозлился и говорю:

- Хватит тебе ржать! Чего надо?

Чёрт воткнул свой трезубец в подушку, оперся на него и говорит:

- Мне от тебя ничего не надо. Это я тебе нужен.

У меня шары на лоб полезли. Нашёлся, тоже, нужный очень!

- Зачем это, - спрашиваю, - ты мне нужен?

Тут чёрт скорчил серьёзную морду и говорит:

- А вот этого я не знаю. Мы - народ подневольной. Когда кому-то помощь требуется – хочешь – не хочешь, а идёшь. Очень знаешь ли, мало приятного. Только чем-нибудь нужным займешься - на тебе. Помогай какому-нибудь хмырю. Но тут другое дело. Ты, я вижу, парень хороший, а отец твой – сволочь.

Меня зацепило. Это, думаю, кто он такой, чтобы моего батю сволочью называть?! Разозлился опять, но дернул плечом, да от боли как взвизгну! И тут как стукнуло меня, словно подсказал кто - погань это, а не батя, так сына увечить. А чёрт уселся, трезубец между лап зажал и трендит:

- Триста лет на свете живу, а такого, чтобы отец родного сына за десяток яблок до полусмерти запорол - не видел. И это ведь только начало. Он тебе что сказал?

Я молчу, говорить противно. А чёрт трёт:

- Он тебе сказал, что будешь взаперти сидеть, пока сам его не попросишь тебя ещё раз выдрать. Это что выходит? Ты к нему на коленях ползи, чтоб он с тебя шкуру спустил? А он спустит, будь уверен! Так спустит, что тебе первый раз сказкой покажется. Жить не захочешь!

Тут я не выдержал.

- Это-то ты откуда знаешь? - спрашиваю.

А он так с достоинством отвечает:

- На то я и чёрт, что на три дня вперед вижу, что с каким человеком и как будет. И тебе о том говорю потому, что жалко мне тебя. Хороший ты парень, а что тебя ждёт и не знаешь!

Я уши развесил.

- А что ждёт? - спрашиваю. Чёрт пригорюнился.

- Ox,- вздыхает. - Мне об этом и говорить-то не хочется. Да только, чтобы тебе помочь. Извести тебя папаша хочет!

- Что?!

- Что-что… Извести. Надоел ты ему. Тринадцать лет он с тобой маялся, теперь всё. Баста. Это он тебя в первый раз выдрал?

- Да...

- То-то! Теперь готовься. Он тебя драть всё время будет. Да так, что у тебя со спины только шкура клочьями полетит. Ты в травме лежал?

- Лежал, - говорю. Когда Сизый с компанией меня отделали пришлось неделю в больнице валяться. Бровь зашивали, губу, ещё что-то. Чёрт этак понимающе головой покачал и спрашивает:

- Понравилось?

- Нет, - говорю. Чего там может понравится?

- Скоро тебе травма самой наилучшей кайфушкой по жизни станет, - говорит чёрт. - Когда тебя батя увечить станет - тебя туда таскать будут. Вот там только и отдохнешь. Домой со слезами возвращаться будешь.

- Вот ещё, - говорю. - Я никогда плаксой не был.

- Оно и видно, - хихикнул чёрт: у меня же от слез щёки мокрые! Но этот гад опять посерьезнел и говорит:

- Это ты раньше плаксой не был. Но раньше тебя и отец не бил, и извести тебя не хотел! А теперь хочет. И уж он постара­ется, будь уверен. Так постарается, что и взрослому мужику плакать в пору станет, не то, что тебе.

Совсем он меня в тоску вогнал, я уже чуть и в правду не заревел и кричу:

- Да за что же?! За что?!!

Черт поудобнее устроился и затёр:

- А за то, что ты ему мешаешь. Он жениться хочет, а милая его тебя не переваривает. Знаешь кто она? Серёжикина мать!

Серёжик это ублюдок такой вонючий, в моем классе учится. Сволочь и стукач. Его у нас терпеть никто не может. Сам двоечник поганый, а на других валит, как из бочки. Мы его за чумового держим. Никто ему ни слова, только если поиздеваться. Пинаем иногда. Он здоровый лось, с двумя бы мог справиться. Но трус дерьмовый. В рёв сразу, в oр и к завучу. Я его особенно не люблю. Раз пять его грел, как надо. Последний раз чуть из школы из-за чего не взлетел. Он у меня на физре деньги стибрил и так подвёл, что я сперва на Игорька покатил. Ну, а потом разобрались, я его в парадной добыл, отметелил хорошо - а тут менты. В отделение меня, к директору, на учет, шуры-муры. Скотина последняя, короче. А мамаша у него вообще паскуда. О ней и говорить не хочу. Хуже завучихи нашей стерва. Я второй такой дряни просто не знаю. Рядом с ней тот дед-партизан, что на меня настучал, просто кайфовый парень. Она считает, что её Серёжик гений и паинька, а все вокруг - мерзавцы и его за то, что он хороший, ненавидят. Причём для нее все в один ряд: и я, потому что Серёжику дыню намял, и завучиха, потому что она Серёжику двойки ставит, и тот мент, что меня замёл, потому что он на меня дело не раскрутил. Понимаешь? Для неё весь мир - гады без разбору. Все, кроме неё и Серёжика.

Ну, вот. Когда чёрт сказал, что батя на этой паскуде жениться хочет, я чуть не сдох. Просто одурел. А он всё трёт:

- Да, на Серёжикиной матери. Он её любит, а она его, за деньги его, тоже. И она ему сказала: пока своего щенка не изведёшь - не женюсь. Вот он тебя и взял в оборот. Теперь месяца за три он тебя доведёт. Либо помрёшь, либо сроешь от него навсегда и тебя где-нибудь урки на ножи посадят. Такие дела…

Тут он заткнулся и стал пальцем по подушке водить. А я лежу и просто сдыхаю от тоски. Всё он во мне своими словами перевернул, падла. Батю я не то что возненавидел. Он для меня ЧУЖОЙ стал, понижаешь? Хуже врага. Хуже самой последней гадины. Это я тогда так думал. Теперь-то понимаю, что если б я тогда мозгами пошевелил, то догадался бы что к чему. Но эта сволочь черномазая так меня охмурила, что я уже никак думать не мог иначе. Лежу и худо мне ужасно. Конец, просто. Совсем растерялся.

- Что же делать? - спрашиваю. Чёрт оживился.

- Что делать? А вот что! Стань сильнее папаши. Победи. Сам его со свету сживи. Вместе с этими гадами – Серёжиком и матерью его.

И пока он это говорил, я вдруг разозлился. Вот, думаю, сколько их, и все против меня. И уже думают, что меня сделали. А как бы не так!

- А как? - спрашиваю.

- Вот, это дело! - обрадовался чёрт. - Я тебе помогу. Только ты и взаправду за себя постоять готов? Сила так просто не даётся.

Это я знаю. Этому меня батя научил. За себя стоять. Ну, и упорству.

- Я, - говорю, - готов.

- И не испугаешься? И боль, и страх пройти можешь? И себя сломать?

- Могу, - отвечаю. Чёрт обрадовался.

- Наш человек, - говорит. - Здорово. Пошли!

Я удивился.

- Куда? - спрашиваю.

- Там узнаешь, - говорит. – Пошли.

- Но как? Я же заперт...

Чёрт расхохотался.

- Хи-хи-хи! Видали, преграду нашёл! Да для нас никакие двери не заперты! А ну, держись.

И протягивает мне свои хвост. А хвост длинный - запросто в руку помещается.

- Берись! - говорит.

Я и схватил чёрта за хвост. Ну, и гадость! Даже объяснить не могу. Ну, как дерьмо в руку взял - вроде и тёплое, и мягкое, а тошнит. Но как я его схватил - он мне словно прирос к руке. Я тут же и думать забыл, что его держать противно, потому что мы полетели. Честное слово! Вылетели прямо сквозь стену на улицу и вверх ринулись. Так быстро, что я внизу ничего и разглядеть не успел. Вокруг ветер воет, блёстки какие-то. И прямо перед нами - луна. Огромная, яркая, как фонарь. Забыл сказать - тогда полнолуние было.

Полёт этот мне трудно описать. У меня тогда всё в голове перепуталось, да и летели мы всего секунду. Но улетели Бог знает как далеко и с размаху грохнулись на какую-то поляну посреди леса. Именно грохнулись. Чёрту этому хоть бы что, он словно резиновой. А я удалился здорово: колени разбил, нос тоже, ну, и ясное дело, спине больно ужасно. Я застонал - и вдруг слышу - опять смех. Причём, не чертёнок мой хихикает, а целая толпа. Ну, этого я не выдержал. Зубы стиснул, вско­чил на ноги, думаю - уж теперь точно кому-нибудь в клюв заеду. Вскочил – и обомлел. Посреди поляны костёр горит огромный, а вокруг - кого только нет. Чертей целая толпа, и разных! И мелкие, как мой, и побольше, и совсем огромные - вдвое выше меня, с бородами. Ещё какие-то уроды: тоже чёрные, с бородами, с козлиными ногами, волосатые, а другие - мелкие, с кабаньими рылами в красных балахонах. И ещё - девчонки и тетки взрослые, и все голые. Честное слово! Ну, ничегошеньки на них не было, одни волосы. Правда их – людей - меньше всего было, в основном уроды. И вся эта толпа - сотни полторы разных тварей - на меня смотрит и ржёт-заливается. А я обалдел и стою-бычусь. Тут не поймешь кому и в рожу-то дать. Но мой чертёнок вдруг как завопит:

- Новенький! Новенький! Он новенький!!!

Все как загалдят! Я чуть не оглох. Визг, вопли, свист, вой, квохтание. Хуже чем в школе на перемене. И главное, что орали они не как попало, а в лад. Из галдежа сложилось что-то вроде мелодии. И они под неё в пляс пустились. Как завертели хоровод - костёр и я посередине — так у меня сразу голова закружилась. Они неслись по кругу с дикой скоростью, и не просто бежали, а скакали, прыгали, рожи строили. Ужас! А они кружатся всё быстрее и быстрее. И вопли всё громче, и рожи всё ужаснее. Меня тошнить стало, и страшно. А особенно гадко было, когда мимо эти тетки и девчонки голые проносились. Знаешь, у парней всегда только и разговоров, как бы под платье заглянуть. А тут - смотри сколько влезет, а только страшно и противно. Голова я так закружилась, что я не выдержал, упал на колени. И тут костер как вспыхнет и в меня столб пламени - вых-х! Я от ужаса закричал, пытался на ноги встать, но упал на бок и выключился.

Очнулся я уже днём. Лежу на какой-то поляне, солнце жарит во всю. Рядом в траве чертёнок мой валяется, стебелек грызет.

- А-а! - говорит.- Очухался? Хи-хи! Как ты давеча струсил-то. Аж позеленел весь. Хи-хи!

Опять меня злить начал. Да я ещё и голодный. А чертёнок всё хихикает:

- Это что! А вот там, куда мы сейчас с тобой пойдем, ты ещё не такую рожу скорчишь. Ты там не зеленым - фиолетовым от страха станешь. И в пупырышках. Хи-хи-хи!

Вот бы врезать ему, сволочи смешливой! Но я помнил, как он у меня перед носом трезубцем махал. Поэтому встал – спина болела ужасно – и спрашиваю:

- Куда идти-то?

- Ого! - хихикает чёрт. - Он из себя гордого строит! Хи-хи! Вдруг он смех прогнал и говорит серьёзно:

- Сейчас ты предстанешь перед самым великим и могущественном, что есть на свете. Ты прошёл первый круг, теперь тебя ждут ТРОЕ. Сильнее их только САМ, но с ним ты вряд ли когда встретишься, ему до людского мира дела нет. Землёй ТРОЕ управляют. Вот они и определят, кто ты такой и как тебе помочь. Понятно?

Я пробурчал что-то, потому что ничего мне не было понятно. Какие ТРОЕ, что за великие и могущественные? А чертёнок вскочил на ноги и говорит:

- Пошли! - и в лес дернул. Я, спотыкаясь, за ним.

Лес едва начался, сразу и кончился. Оказались мы на огромном зелёном лугу, а посреди луга – пологий, но ужасно высокий холм: до самых облаков. Луг и холм были заполнены всяким народом - чертями, другими уродами, попадались и люди. Все что-то делали, но я толком ничего не разглядел: очень спина разболелась, наверное, загноилась, как батя и предупреждал. И солнце жгло ужасно. У меня голова затрещала, ноги как ват­ные стали. Но деваться некуда. Ползу за чертенком моим.

Шли мы долго, я уже не помню точно сколько. Всё в гору и в гору. Мне совсем уже худо. Опять этот чёртов туман красный появился, голова кружится. Я не выдержал. Сел.

- Погоди, - говорю. - Дай вздохнуть.

А чертенок чем выше на холм, тем смирнее становился. Тушуется, будто к завучу в кабинет идет. Как я сдыхать стал, он на меня кинулся. Но уже не хихикает, а шепчет испуганно:

- Ты что?! Ты это! Устал он! Да тебя ТРОЕ ждут, а он устал! Пошли, пошли скорее!

И за руку меня своей поганой лапой дёргает. Ну, я что - делать нечего. Встаю, иду. И тут меня какое-то сомнение взяло. Что же это за трое, думаю? Ну, читал я книжки, как всякие там ранение к разным великим и могучим ходили. Бывало человеку давно помирать пора, а он едва возле этого могучего окажется - сразу от всех ран и болезней вылечится. А тут? Чертёнок городит, что трое - САМЫЕ могущественнее, что они всей землей управляют. А я к ним иду и только хуже с каждым шагом. Какие же они могущественные?

Но тут чертенок остановился и говорит, шепчет то есть еле-еле:

- Пришли... раздевайся!

Это ещё что за дело? Я только рот открыл, но чертенок как подпрыгнет:

- Цыц! - шипит. - Делай, как сказано! Скажи спасибо, что тебе ещё в своей шкуре к ним приблизиться разрешили! - и раз! - сорвал с меня шмотки одним махом. Если б мне хоть чуть получше было - я бы ни за что не дался. Голым даже перед чертями ходить не стану! Но тут меня реальный тормоз взял. Я же говорил - худо было и больно. В общем, не успел я сообразить что и как, как чертёнок меня толкнул и я оказался прямо перед ТРЕМЯ.

Это, я тебе скажу, был фонтан! Даже сейчас вспомнить жутко! Потому что когда я их увидел, я мигом позабыл обо всем на свете. И боль, и усталость, и стыд. Все, в общем. Я даже оглянуться не смел, такая от них исходила сила, такая власть, что ли...

Оказался я посреди огромной поляны - вершины холма - прямо перед постаментом из чёрного камня, а на нем, на трех тронах, сидели три громадных чёрта. Я тебе говорю. ГРОМАДНЫХ! Ростом каждый - даже не описать. Мне казалось - до неба. И в то же время они как-то рядом были, понимаешь? Ну, то есть и громадное, и нормальные сразу, и все трое мне в глаза смотрят. Жуть!

Друг на друга они были совсем не похожи. Слева сидел чёрт пониже, серый, как пепел, с козлиной бородкой и на вид ужасно подлый. Знаешь, бывает увидишь человека, и сразу ясно, что он сволочь. Так и этот чёрт. От него просто веяло подлостью. Глазёнки маленькие, зелёные и такие, ну, словно ненастоящие. Сверху вроде ласковые, но как в них посмотришь - так сразу ясно, что туфта это все. Короче, не чёрт, а подлец-подлецом. И предатель, наверное.

Другой, тот что посередине сидел, он не то. Он мне даже.. Не понравился, нет! Разве ТРОЕ могут понравиться!.. Но он как бы … своим мне показался, что ли. Потому что он был чёрный, как сажа, и сильный. Не то что там - мускулистый, нет. То есть, он, конечно, фигурный был и высоченный - наголову выше двух других. Но сила у него не в мышцах была. Что там мышцы!! На него раз глянешь – и ясно, что он ВСЁ может УНИЧТОЖИТЬ. Понимаешь? Гору снести - это ему лишь пальцем шевельнуть. Миллион людей убить - один раз почесаться. Землю на кусочки разнести - чихнуть как следует. Ну, видел я как-то по телеку ядерный взрыв. Несется волна не пойми чего и все на пути сносит. ВСЁ. Ничто ей не преграда, ничто перед ней устоять не может. А в этом чёрте такая сила была, как в тысяче ядерных взрывов, как в миллионе! Но это я уже и объяснить не могу.

А третий черт - тот был вообще страшный. Я на него лишь один раз попытался глаза поднять – и не смог. Он был синий, то есть смесь такая чёрного с синим. И седой. С громадной бородищей, волосатый, с рогами ветвистыми. Он был ниже двух других, но могущественнее их обоих. Ну, то есть… Как бы сказать?.. Понимаешь, это как бы, ну, врач. То есть стоят рядом качек-громила, который полтонны на плечах снести может, и доктор - дедок хилый, Айболит этакий. Ну, качек этого доктора одним пальцем пополам сложить может. Но доктор-то сильнее. Потому что качек ничего не может с ним сделать – ну, разве что побить или убить, но это всякий может. А вот доктор качка иголкой кольнет – и тот из качка в доходягу превратится. А может наоборот, так сделать, что этот битюг за неделю в два раза сильнее станет. Потому что доктор всё знает, как это делать.

Ну, а этот синий чёрт он не то, что доктор. Он действительно всё знал. ВСЁ, про ВCEX и вообще... Это как бы сама мудрость была, самое-самое. Я когда перед ним стоял – понял, как это можно «без шкуры» перед кем-то быть. Потому что он меня насквозь видел. Ему сразу всё-всё обо мне стало известно: все мысли, все мечты, всё в общем. Даже то, чего я сам о себе не знал. И от этого мне по серьезному страшно стало. Просто смертный ужас взял, ей Богу!

Да, ну, значит, вот какие они были, эти трое. И я стоял прямо перед ними, а они лупили на меня свои поганые зенки. Но продолжалось это совсем недолго - это только мне казалось, что время остановилось, а на самом деле минуты две прошло. Ну, три. И тут ТРОЕ заговорили. То есть заговорил первый - который подлый. Как он говорил, хмырь болотной! Бе-е-е... Это даже вспоминать тошно. Он как рот открыл - так мне до того ему по роже дать захотелось - аж руки зачесались. Лебезит, сука, прямо по земле стелится и блеет:

- О-о-о... Ну-у-у... До чего хороший мальчишечка. До чего славненький. Ягодка. Рыбанька. Тюсечка, - это он про меня то есть, гад! - До чего замечательный. До чего бедненький. Страдалец-сиротинушка. Родитель-злыдень, мачеха-ненавистница. Замучат-затерзают маленького, по миру пустят, до смерти изведут. Бедненький, несчастненький. Ой-ой!.. Горюшко-горе!- тут он даже слезу пустил, а меня реально трясёт от ярости. А он все трёт: - Сиренький, ой, убогонький. Слезинка моя? ы-ы-ы… Сердечко мое по нему болит, глазки от слез мокнут. Ведь помочь-то я ничем не смогу. Нету на него моей силенки. Ой, беда-горе...

В общем, всё, как я сразу говорил. Предатель и сволочь. Развел нытье, душу мне растормошил и послал в задницу. Одно слово - гад. Как он заткнулся - так мне прям дышать легче стало.

Но тут заговорил третий. Тот, что седой, страшный. Голос у него был глухой и мрачный. И сказал он коротко:

- Простак! Не мой...

Про меня, что ли? Я даже не понял. Ясно только, что он меня, вроде, трогать не собирается. И я даже обрадовался. Если бы он что-нибудь со мной сделал - у меня бы мозги поехали. Потому что он ВСЁ знал, а это слишком страшно.

Тогда подал голос средний - самый сильный. Он меня совсем невнимательно рассматривал и говорил так, не задумываясь, мимоходом.

- Я его возьму, - как гром прогрохотал. - Он - боец, мне подходит. Он МОЙ!!!

И ножищей топнул. И тут реально гром грянул жуткий, у меня под ногами земля разверзлась и полетел я прямо ко всем чертям вниз куда-то, через огонь черный, короче, тут уж я совсем ничего не понял и рассказать не могу.

Очнулся на поляне какой-то. Ночь. Сумрачно. Травка мягкая. Где-то рядом костер потрескивает. Тихо, тепло. Я даже подумал, что заснул где-то и все мне приснилось. Но зашевелился - чувствую - спина болит. Значит не сон. Открываю глаза - вижу у костра мой чертёнок сидит. Куховарит что-то в котелке. Он хоть и спиной сидел, но просёк, что я очухался.

- Привет! – говорит. – На-ка, выпей.

И даёт мне свой котелок. Мне пить страшно хотелось и есть тоже. Взял котелок, отхлебну. Какая-то там гадость была: серая, горячая, безвкусная, только горьковатая слегка. Но я все выпил. Я бы тогда и не то проглотить мог. Чертёнок, глядя на меня, усмехнулся одобрительно.

- Молодец! - говорит. - Силён! Перед тремя устоял. Но серый ты был со страху - чистый мышонок. Хи-хи!

Я уже привык, что эта мелочь вечно надо мной прикалывается, так и не злился. Да, после ТРОИХ он мне уже вообще как-то по боку стал.

- Ты, - это мне чертёнок говорит. - Ты второй круг прошёл. Теперь тебя Черный к себе взял. Стало быть так… Эй, слушай в оба уха, мышонок! Хи-хи! Важное говорю.

Ну, я, вроде, слушаю.

- Тебя выбрал Сильный. Значит теперь будешь его учеником. Если пройдешь все испытания, какие Он пожелает – получишь от него Силу. А раз ни Мудрый, ни Подлый тебе помогать не стали, значит ты только сам себе помочь можешь. И только если сильном станешь. Сильнее всех! Сильнее отца, сильнее серёжиковой ма­маши, сильнее всех, с кем только ни встретиться. Ясно?

Ну, тут мало кто не поймет. Сильный в жизни побеждает - это я видел.

- Так вот, - говорит чертенок. - Хочешь свою жизнь устроить - ищи силу. А чтобы сильном стать надо себя победить.

- Это как? - спрашиваю.

- Это просто, - отвечает. - Ты это умеешь. А сейчас докажешь.

Опять темнит. Не люблю я, когда темнят!

- Да говори ты, - говорю, - толком.

- Хи-хи! - ржёт чертёнок. - Опять торопится. Хи-хи, бодрячок! Ты лежи и радуйся, что пока лежишь. Ещё успеешь попрыгать - кровью похаркать.

Начинается! Причем я же уже просёк, что если он какую гадость обещает, то это сбывается. Значит и тут тоже жди кайфа по полной программе. А я и так от страха и боли устал, как чмурила. Но деваться, вроде, некуда. Слушаю.

- Значит так, - чертёнок говорит. - Наш Черный развлекать­ся любит: на драки смотреть. Нынче ночью у него праздник - большие бои будут. Так вот. Будешь драться! Если троих подряд победишь - значит ты силы достоин. Если хоть одному проиграешь - катись домой, пусть тебя папаша гробит.

У меня опять какая-то злоба зашевелилась.

- С кем, - спрашиваю, - драться?

Чёрт смотрит серьёзно.

- Да с такими же, вроде тебя. Может малость покрепче, а может и похилее. Только запомни. Драться надо серьезно. Тут тебе не развлекушки. Тут надо так противника отделать, чтобы он не встал. Чтобы всё - пластом лежал. Ясно тебе?

- Ясно, - говорю. Хотя не слишком ясно. Ты меня знаешь. Я свою дыню не особенно берегу, ну, а чужие - тем более. То есть биться хорошо случалось. И немало. Но такого, чтобы человека отключить - я в жизни не видел. Даже когда меня Сизый с компанией пинал, и то я не выключился. А их восемь было, да половина старше меня! Так что когда один на один и выключить - это только в кино бывает, сам знаешь. Один на один - ну, морду разбить, ну, согнуть пополам, ну, хоть я этого и не видел, говорят, можно руку сломать. Но отключить... А тут - нате! Да ещё три раза подряд. Честно сказать - я приструсил. Главное я ведь голодный. Чертяка меня своим варевом подкрепил, но только самую малость. И спина. Она-то всё ещё болела. Если к ней как надо приложиться - я же сразу сковырнусь. В общем, мало он меня обрадовал. Я даже спасовать хотел. Но тут, словно подтолкнул меня кто-то. Вспомнил вдруг разом все, что мне чертёнок про отца наврал, про то, что со мной сделать собираются. И прям подпрыгнул. Ну, нет, думаю. Я так не дамся. И если для победы надо трем чмурилам по роже настучать - настучу. Сдохну, а настучу. Тем более, что эти суки знают, за что бьются. Знают, что если они меня отрисуют, то мне это, считай, смерть. Так уж нет. Серьёзно, так я тут разо­злился, что лучше, казалось, сдох бы, чем проиграл.

Ну, а чертенок мой всё это понял и время терять не стал. Цапнул меня за руку и мы мигом очутились в темной сплошь каменной комнате. Окон не было, зато горело штук пятнадцать светильников, знаешь, как в сказке: три ноги тонких железных, на них такая, типа, чашка, а в ней пламя. Ещё был каменный стол, стулья и вёдра с водой. У стола сидели два урода, но не чёрта. Голые, чёрные, гладкокожие с огромными обвислыми задницами и большущими грабками. Лысые, безбородые. Но рожи добродушные, хотя и тупые до жути. Как они нас увидели, так подскочили, рты от радости раззявили. И орут:

- Ура! Ура!!! Наконец-то! Наконец-то! А мы волнуемся! Бой идет! Вот-вот выходить! Вас нет! Вас нет!

Я чуть не рассмеялся на них глядя – реальные комики были. Но тут откуда-то снаружи рев донесся, словно из десяти тысяч глоток. Толстозадые заторопились:

- Кончается! - кричат. - Бой кончается! Скорей! Скорей! Счас ещё один, а ты - следующий! Давай сюда!

В общем, взяли они меня в оборот. Я даже не сопротивлялся и не говорил. С одной стороны, больно уроды прикольные, а с другой, как подумаю, что сейчас биться - холодно становиться. А толстозадые быстренько меня вымыли, причесали, насунули шорты какие-то ярко-желтые. И один принялся поучать:

- Слушай! - говорит. - Слушай! Драться можешь как хочешь, единственное правило - за круг не заходить. Если за круг хоть ногой наступил - проиграл. И запомни! Если ты выдержишь три боя, то ты должен выйти из круга сам. Сам, понимаешь? Во! И бей их до тех пор, пока шевелиться не перестанут. Или по­щады не запросят. Понял? Во!

И тут распахнулась дверь и за ней прокричали:

- Следующий!

- Во!!! - рявкнули оба толстозадых, схватили меня за руки, бросились галопом по коридору и вытолкнули меня на... не знаю... арену, что ли... То есть... Ну, представь себе. Стена каменная метра два выcoтой огораживает круг, метров тридцать диаметром. Вдоль стены - в метр шириной дорожка из белого-при-белого мрамора, он прямо сверкал! А за до­рожкой - ровная поляна с мягкой зелёной травкой. Вытолкнули меня прямо на траву, и я понял, что мрамор и есть тот самый круг, на который наступать нельзя. Ладно, думаю, запомним. И смотрю вокруг.

Над стеной ярус за ярусом скамейки, и все заняты. Зри­телей я не разглядел толком: мне прямо в глаза свет яркий алый бил. Да мне и не хотелось - черти и уроды уже заколе­бали начисто.

Тут затрубили трубы и шум сразу умолк. Ясно, думаю, начинать пора. Смотрю, с кем же биться. И вижу... Да… Как увидел, так чуть сразу в штаны ни это самое…

Прёт на меня здоровенный папа лет пятнадцати. Лысый, то есть ёжиком стриженый. Ручищи бочками, кулаки с буханку. Идёт так вразвалочку, гад. Костяшками потрескивает и улыбится. Я аж задрожал, честно. Он же свеженький, понимаешь? Без единого синяка. И такой кабан. Ну, думаю, трендец тебе, Саня. Что ты против такого сделаешь? Но навстречу ему шагнул. А то я у самого круга стою. Заступишь - и пиши пропало. А кабанюка подгреб ко мне шага на три, встал, пялится на меня и говорит:

-Ну, что, щенок. Попрыгать хочешь? Ща, организуем...

И тут меня опять злость взяла. Нет, думаю, сука, так просто ты меня не уложишь! Прыгнул вперед, да как дам ему в поддых! Да только брюхо у него, считай, железное. Не пробить. Мышцы сплошные. Я ещё и сообразить этого не успел, а он уже сгреб меня левой лапой за волосы, рванул назад, да как въедет кулачищем прямо в пятак! У меня искры из глаз, из носу кровища рекой. А он шипит:

- Ты!.. Червяк! Падаль! Да за это я тебя до смерти причешу!

И снова – хрясь в пятак, и ещё, а потом вертанул меня, волосы отпустил и с маху в челюсть. Я так и лег пластом. Кранты, думаю. Голова гудит, кровища изо рта, из носа. А этот кабан меня за руку у подмышки цапнул, вздернул вверх и по спине мне с оттягом въехал. И ещё, и ещё, и ещё… Видит, что мне больно, я не могу - ору, верчусь, и наяривает. А я что… Я, конечно, чего-то пытаюсь, защищаюсь, типа. Да от такого разве защитишься… Достал его раз пять, так он только хуже. Правую руку мне за спину заломил и кулачищем по башке лупит. Будто мне мало! А он бьёт. Потом руку отпустил, прыгнул и опять в челюсть мне. Я лежу. Уже почти не вижу ничего. А он рядом стоит и костяшками поскрипывает.

Тут я понял. Он, гад, ещё и рисовался. Там же зрителей толпа. Так он их, типа, забавлял. Мол, глядите, как я круто с мелким разбираюсь. Давно бы прихлопнуть мог, но ради вашего удовольствия помучаю малость. И от этой его бравады подлой я как-то очухался слегка. То есть злости прибавилось. Не хотелось перед нечистью тряпкой подыхать. Ну, и я его на землю сшиб. Есть такой приём – мне батя показал. Когда лежишь, а над тобой стоят: цепляешь одной ступней человека сзади за щиколотку, а другой его под колено толкаешь. А я даже и не толкнул, а смазал изо всех сил. Кабанина и рухнул. И все зрители заржали. Над ним то есть. Тут бы, пока он не встал, мне на него насесть, да где там! Его смех просто с ума свёл. Так он меня ради потехи бил, а теперь освирепел, как зверь.

Я ещё и на колени не встал, а он уже на ногах. И пяткой мне в рожу. Я опять пластом. А он пошёл ногами мочить по черному. Хорошо, босиком был – сила не та. В тапках бы угробил меня. Но и так выдал как надо. Я хоть голову прикрыть пытался, так он тогда руки мои отдирал, заламывал и кулачищем по башке. В общем, одолел он меня. Запинал. Всё. Я, считай, без сознания валялся. И он тогда успокоился. Перевернул меня на спину, встал надо мной, ноги расставил и на зрителей пялится. А те бесятся от удовольствия и орут:

- Добивай! Добивай!!!

И он стал костяшками хрустеть, чтобы последний раз мне в рожу дать. Опять картинится! А я лежу под ним пластом. Конец, думаю, проиграл. И вдруг, словно батин голос услышал. НЕЛЬЗЯ. Нельзя тут сдаваться. Лучше умереть. А кабан уже кулак сжал, замахнулся... И тут я как дам ему башкой по сливам. Ну, по этим самым… Между ног, то есть. Я же прямо по ним лежал, на спине. И тут сел. Только изо всех сил, со всей мочи. Ну, и удар вышел какой надо. И место соответствующее. Кабан разом пополам согнулся, за член себя ухватил и ротом задышал. А я рванулся, выкатился из-под него, да так, что он рухнул. Я когда его первый раз повалил, колено ему слегка свихнул. Он на правую лапу прихрамывал и бил ей слабее. Вот я его в правый костыль как раз и толкнул. Он с копыт, а я уже на ногах. И слышу рёв дикий, из десяти тысяч глоток:

- Добей! Добей!!!

Это зрители орали. Мне уже. Гляжу на кабана, а он баг­ровый весь, колбасит его от боли, но встать пытается, руки подставляет. Если встанет - мне конец. И тогда я добил. Я в фильме каком-то такую фишку видел. Разбежался, подпрыгнул и прямо на его башку поганую обеими ногами, пятками изо всех сил.

Картинного тут ничего не получилось, потому что на ногах я не устоял - упал. Но удар вышел классный. Кабан вырубился на все сто. Только хрипит и кровью блюёт. А у меня этот прыжок последний все силы отнял. Кое-как отполз, стою на четвереньках. Дрожу, тошнит жутко. И кровищи было – смерть. У меня вся грудь залита.

А зрители орут - с ума сходят. Визжат что-то. Я понимаю, что это, типа, меня хвалят. И даже приятно как-то стало. В общем, хватало сил, чтобы встать. Вижу, нечисть на трибунах в ладоши хлопает, а битюга двое толстозадых за ноги утаски­вают. Там где он меня мочил - лужа кровавая. А я стою, как дурак. Шатает меня. И тут вспоминаю, что мне ещё с двумя драться. Нет, думаю, все зря было. Меня сейчас пятилеток пальцем уложит. Но тут подбегают толстозадые - те двое, что меня перед боем обихаживали. Подхватили меня под руки и мигом отвели в ту же темную комнатушку. Я как туда вошёл, так на пол и рухнул. Только в зеркало успел посмотреть. Ну, и хариус у меня был - это ку-ку, Маша! Синий, в кровище, нос на сторону, губы втрое раздутые, глаз вообще не видно – финики одни. В общем, полный привет. Ну, и всё остальное не лучше.

Пока я на полу валялся толстозадые меня опять этой водой из вёдер окатили, попить дали. Стало чуть полегче. То есть, сложно объяснить. Боль не утихла, синяки, ссадины - все на месте, даже кровь они не смыли. И сил, вроде, не прибавилось. Но как-то я очухался, успокоился. Увереннее стал. А тут меня цапнули, и снова на арену.

Теперь я уже по сторонам не глядел. Нельзя было силы терять. Я весь на бой был нацелен. Как бы в кулак сжался. Иначе бы мне и минуты не устоять.

Заревели трубы и я увидел противника. Ну, тут можно было жить! Парень моих лет. Чуть повыше, зато тоньше. И тоже избитый здорово. Не то, что тот битюжина! Правда, парень-то был куда упорнее. Он, видно, тоже только что бой выиграл и теперь вдвое против прежнего победить хотел. Ну, так и я ведь тоже!

Сходились мы медленно. Кружились друг вокруг друга. Всё выжидали. Зрители буянят, орут:

- Бей! Бей! Бей его!

Но я не спешил. И парень тоже. Сил у нас мало – тут надо наверняка бить.

Я за парнем внимательно следил, а бросок его едва не проглядел. Он мне кулаком в рожу замахнулся, а ударить хотел ногой по этим… Ну, куда я битюгу. Я еле отскочил. Ну, и разозлился сильно. Туда бить – сам знаешь – дело подлое. Разве только когда совсем кранты. А этот сразу хотел. Хоть я ему ровня и вообще… Короче, я ему тут хорошо в ухо въехал, и пошло! Сцепились, как надо. По земле покатились, все дела. Парень крепкий был, но сучок какой-то. Все он норовил то пальцем мне в глаз ткнуть, то за ухо ухватить, кусался, а главное - щипался. Да умеючи так. Больно, до мути в глазах становилось! Но я ему не давался и грел по-нашему. Ну, и оказалось так, что он подо мной был и морды у нас прямо одна к другой. И он меня за нос укусил. Вцепился, как клещ. Больно, кровь... Я от этой фишки как-то совсем озверел. Зарычал даже, рванулся, нос в клочья разодрал, но из пасти вырвал, и башкой – лбом то есть – в дыню ему – на! И ещё, и ещё! Раз десять, наверное. Мне, конечно, тоже не сладко от этих пачек было. Голова трещит, зрение мутится. Ну, меня и заклинило - бить до упора. Только чувствую, вдруг, меня оттаскивают. Я чего-то сопротив­ляться там, вырываться стал и только слышу:

- Стой! На смерть забьешь!

Обмяк я, огляделся кое-как. Меня толстозадые за руки держат. А этот лежит крантами. Морды просто нет, честно. Мешанина какая-то кровавая. Зрители орут-тащатся. Ну, думаю, всё. Выиграл.

Тут этого чмурилу толстозадые за ноги уволокли, а меня отпустили. Думаю, сейчас опять отдохнуть дадут. Хрена лысого! Снова трубы трубят. А я уже такой злой был, что мне все по-фигу. Ещё биться - давайте. Кого хочешь растерзаю.

Гляжу, а толстозадые в круг щенка выталкивают. Ей-Богу, клопа такого, лет десяти. Хилый, как прыщик. Свеженький, правда, но сам понимаешь - мелочь, она и есть мелочь. А этот ещё когда меня увидел - так перепугался, хуже чем я, когда кабана разглядел. Там было от чего. Я просто на монстра был похож. Аж хайратник в крови, хоть выжимай. И ярость прямо пыхала от меня. Типа, как свет от лампочки.

Ну, и вот. Я на взводе был, так что этого щенка мог в минуту загасить. Но тут вдруг меня какая-то фишка зацепила. Гляжу на парня этого, и - ну, не поверишь, - жалко мне его стало. Хилый, мелкий. Дрался-то, наверно, два раза за всю жизнь, и то в детском саду. И на меня смотрит, как на тигра. Глазенки аж лопаются от ужаса. А главное не то. Я тут вспомнил, что мне черт говорил. Если хоть один бой проиграю - труба. Выкинут меня и никакой помощи я не получу. То есть, швырнут домой, чтоб я там сдох. Ну, вот. А когда я на мелкого того смотрел, понял, что ему-то тоже так сказали. Что у него тоже жизнь шляпой накрывается, и если он проиграет – амба ему. И меня тормоз взял. Как же, думаю, я его… Ему же… Понимаешь, в общем. Ну, и тут я вдруг то понял, что чувствовал, а не просёк, когда перед Чёрным стоял. Он не просто сильный был и гордый. Он БЕЗЖАЛОСТНЫЙ был, понимаешь? Совершенно, то есть. И мне, раз я его помощь получить хотел, тоже таким надо было стать. А могу ли?.. Если не смогу – конец. Кругом-то одни безжалостные. Ну, и всё тут у меня в башке перепуталось. Стою козлом и не шевелюсь.

А зрители-гады просто из себя выходят. Им, сволочам, драку поглазеть охота. Ух, как я возненавидел их всех тогда! Вот бы, думаю, кого отвалять по-черному.

Ну, а мелкий, пока я стоял, ко мне тихонько погребал. В глаза мне смотреть боялся. Но деваться некуда. А у меня столбняк реальный. Ну, он и удалил меня. Не помню даже куда – я и не почувствовал. Он же хилый был совершенно. Но как ударил, так я очнулся. Ярости во мне было слишком много, я же тебе говорил. Но гасить я его все равно не стал. Сгрёб в охапку и за круг вытолкал. Он, конечно, сопротивлялся, ревел, всё такое. Но я-то сильнее. Что он может? И как только он на мрамор этот белый ногой наступил, сверкнул свет ослепи­тельный и мелкий исчез. Словно его и не было. Один я стою.

А зрители злятся! Они просто прикончить меня могли, так я им, сукам, насолил. Вместо кайфовой драки – толкучка какая-то. И мне вдруг приятно стало. И ярость вся моя на них ринулась. Я им, гадам, кулаком замахал и ору:

- Что, суки, падлы вонючие?!! Выкусили?! Нате вам, чтоб вы все сдохли.., - ну, и матом их, и по-всякому.

Но тут меня сзади толстозадые сгребли и поволокли. Ну, я и скис. Всё. Силенка кончилась. Повис я в их лапах, и едва с арены сошёл – выключился.

Блин, реально надоело все время тереть: выключился – очнулся! а никуда не денешься. Такие там дела были, в таком напряге держали, что просто подрывало меня. Ну, вот и отключался…

Короче, очнулся я после драки с трудом. Опять с чертёнком моим в лесу на поляне. День. Но сумрачно - тучи наползли, того и гляди дождик зарядит. Колбасило меня – слов нет. Башня гудит, тело всё ломит. Тошнит. И сил совсем нет. Просто не пошевелиться. Я неудобно лежал – левая лапа подвернулась, так даже не мог её переложить поудобнее.

А чертёнок, как всегда, только я очнусь – с трендежом лезет. Мне от его голоса гнусного совсем худо стало. Так худо, что я даже смысла не просекал. Только и мечтал, чтобы он заткнулся. Да разве такой заткнётся!

- Ты! – трещит, - рыцарь хренов! Бла-го-ро-одный!.. Видали?! Видали, жалостливого? Видали заботливого? Бла-го-ро-одный… Маленького пожалел… Сердечко у него дрогнуло. Совесть замучила… Дурак! Тряпка!!! Чего ты совестью своей добьёшься? Чего благородством выиграешь? Молчишь? А я тебе скажу… Могилу сам себе выроешь! И ляжешь в неё, понял? Если ты в жизни за себя постоять хочешь - ты бороться должен. А в борьбе либо он, либо ты! Нет другого! Если сегодня пожа­леешь, завтра тебя жалеть надо будет, да вот только жалостли­вых не найдется. Пожалел от... Ты вот ещё папашу своего по­жалей: он бедненький - несчастненький от любви сохнет, а сын-сука ему мешает. Серёжика с матерью пожалей: они во всём свете одни - одинешеньки и денежек у них мало, и не любит их никто, один только человек нашелся, да и тот с ними быть не может, потому что у него сын такая же сволочь, как все остальные. Ты пожалей, пожалей их, благородный! И уж по­моги тогда им, бедненьким. По-своему, по благородному. Что, не знаешь как? Врёшь! Знаешь! Ножиком себя пырни покрепче и все дела. Давай! На здоровье! Благородствуй, дурак! Вот им всем радости-то будет. Никаких проблем, славный мальчишечка сам все решил! Красота! Давай!!! На!

И сует мне в рожу здоровенный кинжал остро отточенный.

- Что-о? - орет. - Не хочешь? Ты же жалостливый! Ты же бла-го-ро-одный! Тьфу!.. Ну, что? Не хочешь? А если не хочешь, то о благородстве своём дурацком забудь! Сильный тот, кто побеждает. А побеждает только тот, кто врага насмерть уделает. Насмерть! И не важно, какой он – твой враг. Сильный, слабый, благородный или подлюга. Не важно! Он ВРАГ!!! Он от несмертельного удара только сильнее станет. Ты сам, вон, в первом бою это видел. Если удар не насмерть - это для того, кто его нанёс смерть. И нечего тут жалеть! Если ты за себя стоять хочешь, других побеждать должен. Наверняка! На процентов. На тысячу!!! Понял, бла-го-ро-одный?..

Ничего я не понял. Сил у меня не было, говори же. Понял только, что этот чертяка мне втирал, будто я как тот кабан, с кем я первом дрался быть должен. А мне это на собачий хрен! Сам пусть таким будет. Безжалостный... Кабан и был безжалостный, но я-то его загасил. Так чего же он мне нотации суёт?

Ну, в общем, долго я ещё на той поляне валялся. Отходил. Только не очень-то это получалось. Отпинали меня так, что там на месяц отходняка хватило бы. Но чертёнок позаботился. Oн мне сказал:

- Ты Чёрного своими выходками дурацкими не порадовал, но третий круг прошёл. Зато в четвёртом будет тебе накрутка. Жди!

И исчез. Пока его не было, меня ещё одна мысль зацепила. Вот он говорит насмерть надо бить. А когда у меня с Сизым была заваруха, кто кого насмерть бил? И что вышло?

Но тут опять чертёнок появился. С двумя тетками голыми. Фу-у! Мерзость какая! Но эти дуры за меня хорошо взялись. Натёрли травам какими-то, отваром горьким напоили, песенки непонятные надо мной попели – и нормально. Раны затянулись, финики исчезли, даже нос сросся и на место встал. Серьёзно говорю. За полчаса они меня новеньким сделали. То есть не совсем. Спина-то как была поротая, так и осталась. С батиным гостинцем они ничего сделать не смогли, или не захотели. Но все остальное исчезло начисто!

Ну, я ожил. Встал. Только на тёток всё равно смотреть тошно. Но они и не мелькали. Сели верхом на мётлы и улетели. А чертёнок приплясывает вокруг меня и говорит:

- Ну, рыцарь, пошли. Сейчас поглядим, поумнел ты, или нет.

Цапнул меня за руку и опять началось.

Оказались мы на огромной поляне и снова в целой толпе всяких уродов. Только теперь никто на меня внимания не обращал. Все они выли, песни пели и плясали вокруг костра. То есть не все плясали. Кто-то сидел и глазел на пляски, кто-то просто стоял кучками, тёр между собой. В общем, сейшен такой у них. Чертёнок огляделся и говорит:

- Черный здесь! Гляди, не оплошай на этот раз.

Я стал башкой вертеть. Где же, думаю, этот громила? А чертик мне:

- Дурак! Чего гляделки лупишь? Ты его всё равно не увидишь, хоть бы у тебя и сотня глазьев была. Зато он тебя видит. Всегда!

Спасибо, думаю, утешил. А тут, вдруг, проталкивается к нам старый такой рогатый чёрт с бородищей и говорит:

- Этот следующий?

И на меня рогами кивает. Мой чертёнок отвечает:

- Этот, этот. Он у нас благородный.

Старый как заржёт:

- Благородный, хо-хо-хо! То, что надо! Хо-хо-хо! Сейчас поглядим на евоное благородство!

И повел нас прямо к костру. Протолкались через толпу - и вижу я – перед костром столб резной черный, к нему за руки девчонка привязана, а какой-то урод низенький, толстоногий, пузатый ее кнутом лупит. Девка уже даже не орет. Только вздрагивает от удавов. Кровища по всему телу. А урод лупит и хохочет. И все вокруг хохочут! Прямо визжат от кайфа. У них, оказывается, весь праздник из-за того, что этот уб­людок девку бьет. Все пляски и песни. Короче, суки там все были - редкостные. Хуже Сизого с кодлой.

Да, ну, тут все вдруг завопили:

- Хватит! Хватит! Следующего!

Низенький ударил последний раз и бросил кнут. У него, прям, горе на морде было, так ему ещё хлестать хотелось. Ну, сволочь! Девчонку от столба отвязали и унесли куда-то. И тут меня к столбу толкнули. Я подумал - ну, привет, сейчас меня драть будут, в вышло куда хуже. Оказался я перед столбом, а передо мной девчонку поставили. Лет двенадцать, наверное. Худая, перепуганная. Босиком. Платье какое-то, как мешок с дырками для головы и рук. Волосы длинные, перепутаные. А мне в руки седой чёрт верёвку суёт и говорит:

- Вяжи её!

Девчонка задрожала, но руки сложенные мне протянула. Меня тут предчувствие гадкое взяло. Но, думало, на может этого быть. Связал ей руки тихонько - чтоб не больно. А старый чёрт кричит:

- Не-ет! Не пойдет! Накрепко вяжи!

Перевязал накрепко.

- Цепляй ее за крюк!

Там в столб этот черный крючище был вбит здоровенный.

- Цепляй! - орет.

Подошли мы с девчонкой к столбу, она руки вытянула - они у нее прямо ходуном ходили, так дрожали. Я ее приподнял и зацепил перевязкой за этот крюк. А сам уже тоже дрожать начинаю. Старый чёрт рогами кивнул и командует:

- Раздевай её!

Я просто охренел! Не столбом - скалой тупой встал.

- Что?.. - спрашиваю.

- Раздевай её! - орёт чёрт. - До гола раздевай! Рви платье!!!

У меня глаза вылезли и просто полный столбняк напал. Не могу и пальцем пошевелить. Реально, не могу!

Черти орут:

- Раздевай! Раздевай! Бей eё!!

А у меня дыхание захватило. Как представил, что я сейчас… и всё. А седой уже озверел, выхватил откуда-то вот такенный трезубец, машет им у меня над башкой и орёт:

- Раздевай! Да раздевай же, гадёныш!!!

И тут девчонка заплакала. Не заревела, не заныла, ничего. Просто у неё слёзы из глаз полились. Тихие-тихие. И никто их не видел, только я один. А под рукой у меня чертёнок очутился. И шипит скороговоркой:

- Ты, что? Ты что?! Опять?! Опять начал?! Да её все равно бить будут. Не ты, так другой. Ты же ей только муки растяги­ваешь! Делай, что говорят! Делай!!

И он меня как-то смутил на миг, что ли. Сделал я к девчонке шаг. И затихло всё. Смолкло намертво. Даже костер перестал трещать. На всех мордах ожидание повисло, понимаешь? То есть толпа гадюк, и все ждут, когда я платье с этой девчонки сорву, чтобы разоржаться. Посмотрел я на девчонку, а она плачет - тихо-тихо, слезинки редкие, и она ещё пытается так незаметно их о столб стереть. А под ногами у неё кнут лежит, которым я ее бить должен. Вдруг, седой чёрт мне в самое ухо голосом таким сдавленным, еле слышно:

- Ну…

И тут я просто с ума съехал, реально. Бросился вперёд, схватил кнут, развернулся, да как въеду этим кнутом седому с маху по роже! А потом чертёнку моему поперёк хребта. А потом заревел как зверюга и с кнутом в руках на толпу кинулся. Что тут началось! Все от страха как заорут, завизжат. Да как кинутся от меня в разные стороны! А я на них и впаиваю кнутом изо всех сил. По башкам, по рукам, по задницам - куда попадет. Ужас, какая меня ярость на все это быдло поганое взяла. Убить их хотелось, сволочей. И они это поняли, потому что драли от меня, как от смерти.

Только недолго всё это продолжалось, потому что вдруг возникла передо мной какая-то гора черной темноты, вздёрнула, меня в воздух и швырнула прямо в огонь. И тут я такую боль почувствовал, что подумал - всё. Вот теперь - действи­тельно смерть...

Но смерти-то никакой и не было. Боль эта дикая меня в одну секунду наизнанку вывернула, всех сил лишила и я тут же грохнулся на песок. Ух, ну, и горячий он был. Как сковородка, не вру! Ну, и чертёнок мой, конечно, рядом. Прыгает перед моей рожей, трезубцем размахивает, а глазенки так и сверкают от ярости.

- Псих!- орёт.- Идиот! Гад паршивый! Да я тебя убью! Изувечу! Чтоб ты сдох, погань!

И как влепит мне трезубцем в нос.

- Дрянь вонючая! - вопит. - Ублюдок!

И опять трезубцем колет. А я и ответить не могу. Прилип к этому песку. Реально, как прирос. Пальцем по­шевелить не могу, говорить даже. Жуть как погано! Лежи и морду этой гадости подставляй. Но чертяка быстро успокоился. Ткнул ещё раз пять и исчез.

- Лежи, - говорит. - Думай, дурак.

И пропал. А я что? – лежу, думаю. И ничего у меня умного не выходит. Вроде, кажется, всё, накрылись мои кайфушки. Раз я ту девчонку не удалил - значит меня выкинули. И ничего я уже от них не получу. Ни силы, ни... привет, в общем. Но почему же я тогда на песке этом, а не дома? Обещали домой швырнуть, а швырнули вон в пустыню какую-то. И чертенок вернуться обещал. Так что похоже – нет, не отказались они ещё. Значит, есть надежда. А на что? Тут действительно так при­задумаешься, что мозги дыбом встанут. Если я в этом их кругу спасовал, значит они для меня новое испытание ещё похлеще придумает. То есть ещё большую гадость делать заставят. А смогу ли? Положим, смочь-то, смогу. Но вот сделаю ли? То есть и девчонку ту побить, и парня мелкого загасить я мог. Но не стал. И не стану, чёрт меня дери! Я не сука, и быть ей не хочу! Жалеть нельзя, жалеть нельзя ... Безжалостным стань. Насмерть бей, только тогда победишь – так, ка­жется, чертёнок говорил. Это я, может быть, и согласен. Но он же сам говорил - безжалостным к врагам надо быть. А что мне та девчонка - враг была, что ли? За что ее бить? И мел­кий тоже. Как чёрт тер, так и они врагами получаются. Но плохого же они мне ничего не сделали! Я их даже не видел никогда, и не увижу больше, наверное. Это что же выходит? Кого не встретишь, тот тебе и враг? Весь мир, все люди враги, выходит? Нет уж, спасибо! Это у серёжиковой швабры весь мир враги, а я таким как она ни за что не стану! Нет уж! Ну, положим, я согласен - ecли мне какую дрянь делать станут, я рожу подставлять не буду. Я тому сам под рожу подставлю. Кулаком и как надо. Но если человек мне ничего не сделал плохого, я на него кучу валить не стану. Хрен вам! И тут меня опять заколебало. Да, думаю. Как же. Такой ты красивый! А с яблоками теми как же? Что мне хозяин того сада сделал? Да я его в глаза не видел. А он те яблоки растил, радовался. Урожай ждал... Но ведь то - яблоки. Ерунда. У нас с папашей, положим, тоже всё время из сада что-то тибрят. Клубнику, вон, мы вообще не попробовали - в одну ночь как корова языком смела. Так я даже этого как-то и не замечал некогда. Ну, спёрли и спёрли. Чего достраиваться? Всё равно не вернётся. А батя тем более. Ему все эти кражи - по-барабану. И все-таки я даже, кажется, понял, за что он меня бил. Не все же такие как мы. Кому-то этот сад дачный - лучшая кайфушка по жизни. Есть такие - над каждой ягодкой трясутся, как над ребенком.

Да. Ну, в общем, много я чего передумал, не важно всё это. Короче, долго - недолго, но явился ко мне опять этот чертёнок поганый. Хмурый, как туча. На меня даже не смотрит.

- Ты, - говорит, - Чёрного оскорбил. Он тебя совсем бросить хотел, до сердце у него доброе. На, получай свой шанс! Ты на острове сейчас, кругом море, а тут - один песок. Выбирайся сам, как знаешь. Выберешься - тогда посмотрим. А нет - сдохнешь тут от жажды. Пока!

И исчез. А у меня сразу столбняк прошёл, и дырки, что он мне трезубцем на морде натыкал, исчезли. Пошевелил руками, ногами. Встал. Солнце пылает - прямо жжет. А вокруг песок раскалённый, только марево знойное над ним трясется. Повертел башкой, вижу - позади, хоть и далеко, полоса зеленая. Море. значит, там. Ну, ладно, делать особо нечего, повернулся, пошел к нему, к морю то есть. И сразу пить захотелось. Это, знаешь, всегда так бывает: пока не думаешь о чём-то тебе и не нужно этого, а скажут - и ты уже ни о чем другом и помыслить не можешь. Так и тут: сказал чертёнок – помрёшь от жажды, вот пить и захотелось. Но пока ещё ничего, терпимо. Иду к морю, значит.

***

Топал я долго и измучался страшно. Солнце шпарило дико. Хорошо ещё, что я на даче загорел, а то бы сжегся к тренделям. А главное - песок. Он горячий, как смерть. А я босиком. Ноги жгло - жутко, как по огню шёл, реально. Пятки у меня потом все в волдырях были. До моря уж и не знаю как и доплелся. Тут хоть песок был мокрый - прохладный, ну, и вообще, как-то свежестью веяло. Я на этот песок мокрый брякнулся, полежал, отдохнул. Потом думаю, дай искупаюсь. Вода теплущая - просто полный кайф. Ну, наплавался, нанырялся, как надо, вылез, сел так чтобы мне волны на ноги накатывали и думаю - что же дальше-то?

За морем я берег разглядел. Точно так расстояние не определить, но далековато - километров пять-шесть. Я классно плаваю, та знаешь, но тут для своей силенки многовато было. Не доплыть. А чёрт сказал выбирайся. Значит ничего не поделаешь, надо до берега как-то. А раз мне так не выплыть, то надо бы какую-нибудь фигню плавающую - доску там, или бревно. Буду её перед собой толкать, а когда устану - подержусь за нее отдохну. Вот и решил я: пойду берегом, пока что-нибудь не найду. Уж хоть какой кусок дерева наверняка волны выкинули!

Встал и пошел. Только идти оказалось тяжелее, чем раньше. Не был я раньше на море никогда, так и не знал. Зря я ку­пался! Вода-то соленая и тёплая очень. Ничего она меня не подбодрила, а только разморила. Кожа вся коркой солёной покрылась, на губах - тоже соль. От неё уже реально пить захотелось. Но, делать нечего, иду.

Блин, пришлось тогда потопать как надо. Солнце уже к западу покатило - а я все иду. Вернее, уже не иду - ползу кое-как. Жажда доконала в конец. И солнце. А главное, я уже трусить стал. Ничего я за целый день не нашёл. Ничего, понимаешь?! Ни одной деревяшки! Только водоросли, тростник ломаный, ракушки, да медузы дохлые иногда. И ни хрена больше! Ничего волны не вынесли. А пить к вечеру хотелось до чертей квелых. Рот высох, язык - как щетка. И все мысли - только о воде.

Ну, и я уже совсем отгибаться стал. Думал - все. Сейчас лягу тут и помирать буду. Как вдруг - нате вам. Лодка. Честное слово! Стоит на песок подальше от воды вытянутая здоровенная лодка: с мотором, с вёслами, со всеми делами. Я до нее дохромал и первое, что увидел - канистру. Канистру железную. Так и цапнул её. На дне там что-то бултыхалось. Открыл, понюхал - вода. Так и присосался к ней. Хлебал эту, воду, пока в глазах не замутилось. Потом морду ополоснул. Хотел ещё хлебнуть - но остановился. Там совсем немного оставалось. А ведь воду привез кто-то, думаю, ему тоже надо. В общем, я духом воспрянул. Напился, лодка есть, придут хозяева - уж подкинут меня до берега. Только что им сказать - как я тут очутился? Ну, ладно, придумаем. Вылез я из лодки, растянулся под бортом, где тень била, и прямо свечусь от счастья. Эх, думало, хорошо бы, чтоб на этом вообще все кончилось. Добраться до берега, домой поехать... Но ведь дома... Блин...

Ну, и только я опять раздумывать стал, как вдруг вижу - бредет по берегу пес. Здоровенный, серый. Но еле живой. Хвост поджал, голову свесил, язык до земли вывалил. Шатает его, беднягу, ноги заплетаются. И подгребает он прямо ко мне. Ложиться, падает почти, на песок, смотрит на меня и скулит тихонько. А глаза мутные, плёнкой как бы затянуты. Всё я понял. Собаку кто-то привез на остров, да от жажды подыхать бросил. Как чёрт меня. А я когда со зверьем себя скотски ведут - просто не могу. Человека - хоть бей, хоть убей - мне особо и дела нет. А зверей если - просто бешенство берет. Они же НИЧЕГО в ответ сделать не могут, понимаешь? Ничего!

Ну, и тут я, не долго думая, влез в лодку, покопался там, нашел какую-то плошку, вылил в нее остатки воды из канистры и псу дал. У него еле сил хватило лакать. Но все выпил, до капли. Хвостом мне слегка вильнул, к борту лодочному притулился и заснул. А я на него поглядел и думаю – здорово он придумал! Неплохо бы и мне ухо подавить. А то о тех пор, как все эти дела начались, я и не спал не разу по-человечески. Все только вырубался. Улегся я рядом с псом, да только неудобно как-то было. Голову не на что уложить. А в лодке в какую-то фигню видел - не помню уже что, только мягкое. Как раз под чайник подошло бы. Встал я, влез в лодку, стал эту штуку искать. Я когда для пса плошку искал - здорово там все расшвырял - реальней бардак вышел, так просто ничего не найдёшь. Ну, вот. Ищу я это, и вдруг слышу:

-Эй!

Поднимаю голову. Вижу - накручивают к лодке галопом два мужика. У обоих ружья, патронташи и по целой связке птиц стреляных через плечо. Охотники, типа. Бегут - ружья наперевес и в меня целятся.

- Стой, гад! - орут. - Попался!

Растерялся я, а они уже тут как тут и первой без разговоров как въедет мне в рожу. Я так и вылетел из лодки. Реаль­ное сальто получилось. Чуть пса не задавил. А пес вскочил, со страху тявкнул и рванул прочь. Мужики орут:

- Что-о? С кобелем? Стреляй его, Сева!

Тут один ружьё всунул и Бах! Бах! из обоих стволов по очереди. Только в пёску он не попал. Они же оба пьяные были в хламину. Я только сейчас разглядел. Первый заматерился, стал ружьё перезаряжать, а второй орёт:

- Брось его, Сева! Лохматый ушел - голый остался,- и в меня пальцем тычет и ржёт. Это он, сука, на мой прикид намекает - на мне же не было нечего, кроме шортов этих, что толстозадое перед боем дали. Ну, вот. А этот Сева швырнул ружьё в лодку, присел, сцапал меня за хайратник и сипит - я чуть не задохнулся, так от него водярой разило:

- Что-о? Попался, ворюга!?

И хрясь меня мордой о песок. Если думаешь, что не больно - сам попробуй. И больно дико, и песок всюду набился - в глаза, в рот, в нос. А он ещё мне на затолок давит и прямо закапывает мою рожу. Я взрываться стал, а он волосы отпустил, на спину меня перевернул, уселся мне на грудь, ножищами в бахилах на руки наступил, вытащил нож здоровенный, к горлу мне приставил и говорит:

- Что, ворюга, покукарекать хочешь?

Ну, и испугался я! Он же пьяный, прирежет и не заметит. А второй в лодке уселся, через борт свесился и ржет:

- Давай!- клеит, - Сиськи ему отрежь, - и матом меня. А первый:

- Хорошая мысль! - говорит. - Пусть его, вора поганого, всегда видно будет. - И вдруг ко мне. – Ты, сволочь, нашу лодку два дня назад обчистил?

Я говорю - нет, мол, я здесь первый раз вообще... А он мне левой лапой бац в дыню и орёт:

- Врёшь! Ты!! - и ножом слегка колет. Легонько - а страшно. Кровь уже потекла, сейчас нажмет - и кранты. Тут я со страху затараторил как сорока. Что, мол, меня забыли, я уже второй день здесь, а у них только и взял - воды... Сева этот как завопит:

- Толик! Погляди! Эта сука, кажись, нашу воду выжрала. Да я его прибью за это! Нам же мотор без нее не завести!..

В общем, не хочу я больше об этом рассказывать. Ни слова они не слушали меня, решили, что я вор, избили страшно, столк­нули лодку в воду и привет. Хорошо, хоть не зарезали...

Отлежался я кое-как. Встал. И горько мне стало, до жути. Да что же это, думаю, за жизнь пошла? Все бьют и бьют. Как из дому ушел - всё время что-то болит, - всё время плохо. Который раз уже смерти пугался. Сколько раз злился. И сволочи вокруг - одна другой хуже. Одно и попалось душевное существо - пёс. Он мне хоть хвостом повилял. И так мне плохо стало, что я разревелся. Причем, необычно как-то. Как та девчонка, которую меня бить хотели заставить. Иду по берегу, а из глаз слезы текут. И ничего больше. Такие дела...

И тут вдруг, откуда ни возьмись, ко мне тот самый пёс подбегает. Радуется, что меня нашёл. Скачет, хвостом крутит. Прыгает - в морду меня лизнуть хочет. Как я ему, серому, обрадовался! Встал на колени, глажу его, треплю. А он мне всё лицо вылизал. Я и не сопротивлялся. Наоборот, считай, даже. Потому что он меня отогрел своей радостью.

В общем, вытер он мне слезы, встали мы и дальше пошли. Там уже совсем ночь была. Небо черное-черное, звездами утыканное. И луна яркая, а от нее по воде до­рожка серебряная. Море тихое-тихое, как зеркало. Только волны маленькие на берег накатывают: ш-ш-ших, ш-ш-ших... Красота! Иду я, рядом пес бежит. И хорошо мне. Так бы, думаю, всю жизнь идти, да ни о чем не думать.

Только у меня не думать не выходило. Ночь-то она не навсегда. Пройдет - и снова день, снова пекло. Как-то выби­раться надо. И тут вижу - вдалеке огонёк. Пёс уши поднял, насторожился. Оглядывается на меня тревожно. Словно говорит - давай, не пойдем туда. Мне и самому не слишком хотелось опять на охотников нарываться и в морду получать. Да только что же делать? Выбираться-то надо! Присел я, погладил пса и говорю ему:

- Никак нам с тобой нельзя к ним не ходить, понимаешь? Давай только по-тихому.

И пошли мы еле-еле. Как индейцы, прямо. И тут повезло. Там каких-то кустов были заросли, вот костер за ними и горел. Возле огня - три мужика: дед седой, папик и парень лет шестнад­цати. Ружья рядом стоят. Птицы стреляные навалены. Тоже, значит, охотники. Но не то, что те двое. Была у них поллитра, но одна на троих, они и то - половины не выпили. Сидят, чаёк при­хлебывают и беседуют. А у самого берега - далеко от них, за кустами - лодка. Подкрались мы с псом к ней, и тут я опять заколебался. Может, думаю, подойти к ним, всё-таки. Может они не как те ублюдки? Но пес мой ощетинился и дрожит весь. Посмотрел я на него, посмотрел на ружья - и решился. Навалился на лодку, столкнул её в море, влез вслед за псом, да на весла навалился. Гребу изо всех сил, чтобы сразу подальше уплыть. Но охотники ничего не услышали. Не погнался за нами никто.

Греб я быстро и скоро устал. Бросил весла, повернулся берег посмотреть - куда плыть-то? Вижу, а там целая куча огней. Городок, наверное. Ладно. Сел на весла, заворочал не спеша. Под ногами пес клубком свернулся и посапывает уютно. Хорошо! И тут, когда я уже у берега был, меня как громом прошибло. "Боже ты мой, - думаю, - а ведь черти-то добились своего! Заста­вили меня подлым быть. Охотников-то я без лодки оставил. Как же им теперь? От жажды подыхать? Я даже весла бросил, обхватил голову руками и сижу. Спасибо, пёс хоть всё понял: проснулся, сел и голову мне на колени положил. Всё легче. Но не намного. Как же быть, думаю? Оно конечно, раз я за один день там две лодки встретил, значит туда часто охотники наведываются. И эти трое тоже кого-нибудь найти могут. Тем более, что у них и воды, и еды запас есть. А вдруг нет? Вдруг, туда вообще больше никто целую неделю не приплывет? Как же им?

В общем, решил я, что доберусь до города и сдамся. То есть найду кого-нибудь и все ему расскажу. Если он меня на фиг пошлет - к другому пойду. Если в ментовку сольёт – ну, и ладно. Всё лучше. По роже, конечно, получать опять не хотелось. Но тут уж, думаю, никуда не денешься. Хочешь – не хочешь, а за воровство мне жало начистят наверняка. Но я уже и привык за эти дни, что все время бьют, так и не парился особо.

А тут и берег. Заскребла моя о лодка по песку и встала. Я выскочил за борт - воды било меньше чем по колено - ухва­тился за нос, выволок лодку на песок - мы на пляже очутились. Пёс выпрыгнул, потянулся. И вдруг, как взвизгнет, задрожал весь, да со всех ног рванул вон. Аж завыл от страха. Я обалдел, озираюсь по сторонам и вдруг слышу знакомое:

- Хи-хи!

Понятно, кого пёс испугался. Такого не мудрено испугаться. Только я-то уже пуганый! Смотрю - сидит на песке мой чертенок. Издевается, как всегда.

- Ну, что, - трёт, - благородный? Дружка себе завел? Достойный дружок! В одиночку полсотни блох кормит. Хи-хи-хи!

Я его и не слушал. Укрепил лодку в песке, повернулся и следом за псом к городу пошел. А чертёнок уже передо мной.

- Ты куда это? - спрашивает. Я говорю:

- У тебя, падлы, разрешения попросить забыл. Уйди с дороги!

Чертёнок аж сморщился и ядовито так зашипел:

- Иш-ш... Иш-ш-ш как-кой! Как это он, а? Сказанул-то? Гордый. Самостоятельный. Нашего брата презирает. Ну, иди-иди. Посмотрим, что у тебя получится. И посмеемся! Хи-хи-хи!

Я вздрогнул. С чего это он надо мной смеяться собрался? А тут как раз и пляж кончился. Вышел я на улицу и вижу: прямо мне навстречу кодла накручивает - папы-мамы лет по двадцать. Веселые все, пьяные слегка, с магнитофоном. Мне со своей мордой изукрашенной и в таком, как был, прикиде мало улыбалось им показываться. Да только подорвать некуда. Позади – пляж, по бокам - заборы каменные с железными воротами. Ну, пошёл кодле навстречу. И надо же так! Прямо перед ними я за что-то ногой зацепился и во весь рост рухнул. Заругался от боли, валяюсь у них под ногами – ну, прямо-прямо под ногами, понимаешь? А они НЕ ЗАМЕТИЛИ. Вообще ничего! Не услышали меня и не увидели. Перешагнули все через меня и дальше рулят. Я разозлился, вскочил.

- Эй, вы! - кричу. А они ноль внимания. Тогда я их догнал и одну девицу за хайратник как дергану! Не замечает. Тогда я папе - ее соседу - смачного пендаля воткнул. А он и не по­шатнулся - тоже ничего не просёк. Вот тебе и раз! Кинулся я тогда к ближайшим воротам, заколотил в них, что есть силы. Ворота - цельнее листы стальные. По ним пальцем тюкнуть - загремит, как выстрел пушечный. А я кулаками со всей силы мочил - и ничего. Ни звука. Так я и сел. Прямо на дорогу. А чертёнок уже рядом. Смеется, конечно.

- Ну, что? - говорит, - дурак? Ещё попробовать хочешь?

- Как же так? - я удивляюсь. Чертёнок палец поднял.

- Пока я с тобой - тебя никто не увидит и не услышит. И ты никому ничего сделать не сможешь, если только я или сам Черный тебе не разрешим. Понял?

Понял. Чего тут не понять? Опять старая петрушка начинается. А чертёнок трендит:

- Ну, рыцарь блохастый, четвертый круг ты, хоть со скрипом, но прошёл. Теперь будет тебе пятый и самый главный. Если прой­дешь его - считай всех на свете победил. Пошли!

И потянулся ко мне своей лапой. Я отстранился.

- Убери грабки, - говорю. - Мне их трогать противно. Они у тебя как дерьмо.

И вдруг – Бах! - и чертёнок у меня на шее оказался. Вцепился, как клещ.

- Дерьмо?!! - кричит. - Да это ты дерьмо! Вперед, дерьмо! Поехали!

И тут мне в ноги, словно бес вселился. Они как не мои стали. Сорвались с места и как понесутся! Ну, и выдал я кросс! Так бы, когда захочешь бегать... Ни велика, ни тачки не понадобилось бы. Потому что наяривал я просто с дикой какой-то скоростью. Машины обгонял - только так. Людей вообще разглядеть не мог: они лишь мимо мелькали: раз! раз! Эх, если бы не чёрт на шее, я бы - просто тащился.

Короче, в один миг пригнали мы на другой конец города и оказались во дворе какого-то, типа, санатория. Тут я и остановился. И даже не запыхался, честно! Чёртик спрыгнул с меня и хохочет:

- Хи-хи-хи! Какая резвая лошадка! Хи-хи-хи! Теперь всегда на ней скакать буду. Не лошадка - а прелесть, что такое! Хи-хи!

А я стою - оглядываюсь. Вокруг - людей толпа. Гуляют, трут между собой. На лавках газеты читают. Все сытые, веселые, одеты красиво. А нас с чёртом никто не замечает. Ни один чело­век! Хоть мы прямо посреди толпы стоим.

- Ну, - говорю, - Чего тебе теперь от меня надо?

Чёрт рожу скорчил.

- Не мне от тебя, - отвечает, - а тебе от меня. А надо вот что. Ты - дурак. Чёрный на тебя за все эти штучки благородненькие сердит и силы ты от него не получишь. Но сердце у него доброе. Поэтому он тебе, все-таки, поможет. Даем тебе шанс. Учти, он один такой будет! Сейчас сможешь сам свою судьбу решить. Раз и навсегда. Пошли!

И - раз! - очутились мы в каком-то занычнике - типа подсобки. Темно почти совсем, трубы какие-то, рубильники, грязь. Чёрт мне шепчет в ухо:

- Погляди! - и на окошко какое-то тычет. Заглянул я туда - и меня прямо передернуло. А ещё и черт рядом сипит:

- Видишь?.. Они!

За окошком этим комната была - дворец, а не комната. Окна во всю стену и прямо на море. Пальмы какие-то в кадушках растут, цветы разные. Я посредине всего этого дела сидят Сережик с матерью в таких кайфовых креслах и арбуз жрут. Загорелые оба, толстые. Рожи - просто смотреть тошно. А к рукам у них какие-то проводочки подключены. И в дальнем углу у аппаратов всяких девушка в белом халате стоит. Это, значит, процедура у них такая. Оздоровляются, типа. Кайфушку ломают. Ох, и возненавидел я их! Как вспомнил, чего я из-за них на­терпелся... И эти, думаю, хмыри откормленные - против меня! Только и думают, как меня со свету сжить... Блин! А черт мне шепчет:

- Вот они! Они-и! Это они, ага! Понял?.. Слушай! Пока они живы - ты жизни знать не будешь. Гляди!

И тычет мне лапой на здоровенный такой чёрный рубильник.

- Дерни его! Дерни!! И все... Понимаешь? Все!!! Их так током шибанет, что они даже не заметят, как сдохнут. Ну?!

И подпихнул меня к рубильнику. И руку мою на него положил. И шипит:

- Давай! Давай же!! Человек ты или тряпка? Мужик или нет? Ну!!!

Сжал я пальцы на рубильнике. И мне стало страшно. Так, как никогда не было. Ни когда дрался, ни когда от жажды сдыхал, ни когда в огне горел, ни даже когда перед ТРЕМЯ стоял. Я теперь знаю, что мне уже никогда страннее не будет. Никогда, понимаешь? Потому что нет ничего страшнее! Люди смерти бояться, боли, ну, несчастья какого-то. Но это все ерунда. Потому что придёт и уйдет потом. Или потому, что вообще этого бояться не стоит, потому что нет этого. А вот тут было. И я понял, что было. Что если я это сделаю, то это навсегда, понимаешь? Что если сделаю, то уже никогда... вообще никогда оно не исчезнет. И я скис. Совершенно. В пепел какой-то. И вспомнил сразу. Все вспомнил. И яблоки те проклятые, и парнишку, что я из круга выкинул, и девчонку, и охотников, что на острове бросил. Всё. И отца тоже. И то, как бил он меня. И то, что чёрт врал. И... Ну, все в общем. Посмотрел ещё раз в окно, на сволочей этих, на чёрта поганого. Посмотрел - и пальцы разжал. Потом опустил руку. Медленно-медленно. Сел. Колени руками обхватил. И в глаза чёрту посмотрел. Первый раз за все время. А глаз-то нет! Вообще нет! Просто угли какие-то. В них и смотреть легко, потому что нет их. Посмотрел я на черта, вздохнул и сказал:

- Нет...

Тихо-тихо так сказал. По другому не мог. А чёрт вдруг расти стал. Быстро-быстро. За одну секунду он все вокруг заполнил. Громадный, тёмный, холодный. И понял я, что это САМ передо мной появился. Он весь мир заполнил. Огонь кругом, гром, молнии. И ещё ненависть. Ко всему миру, ко всем людям, ко мне. Ничего больше не было, только чёрт и я. А потом кончилось всё. Исчезло...

Лежу я в канаве, что за димкиным домом. Вечер. Дымом тянет. Где-то люди смеются. А у меня болит всё. Просто до жути болит. Словно все раны, все удары, что я наполучал, пока с чёртом летал, разом вернулись. То есть снаружи ничего не заметно было. Но боль терзала - адская. Иначе просто не скажешь. Так больно было, что мне уже на всё наплевать. Встал я, из канавы выбрался и домой пошел. Кажется, не встретил никого. Доплелся до нашего участка. Мостик перешёл. Подхожу к дому. Велик мой на земле валяется. Топор в колоду воткнут. На крыльце, на нижней ступеньке батя сидит. Курит. И грустный он, просто как будто плачет. Хотя я в жизни его слез не видел. И не увижу.

Подошёл я к нему. Обнял. Он мне слова не сказал.. только тоже обнял. Осторожно очень - он же знал, как у меня болит всё. Ну, а я тоже молчу. Только и сказал:

- Пойдем...- и опять очень тихо. Поднялись на чердак. Связывать он меня не стал - я сам лег. И не шевелился, пока он меня порол. Не кричал даже. Плакал только. Потому что больно, когда тебя бьют.

Потом слез я с чердака, еле ноги держали. Отцу на колени сел. Он меня обнял, поцеловал и говорит:

- Больше я никогда тебя не ударю. Никогда в жизни. Клянусь...

А у меня тут туман опять красный перед глазами поплыл, сердце в ушах застучало и я сознание потерял. Только и успел ему сказать:

- Глупый ты, папка... Взрослый, а глупый... Разве ты можешь?..