Яблоки на снегу

Глава первая В которой яблоки должны были появиться

Есть в мире, среди пушистых сугробов и шепчущих еловых лап, необычный городок под названием Снежинск.

Он не значится на обычных картах — только на тех, что рисуют дети перед сном, макая кисточку в молоко и звёздную пыль.

Городок этот не похож на другие.

Там фонари зажигаются не от электричества, а от смеха прохожих.

Там снег никогда не бывает грязным — даже под калошами он остаётся белым, как первый день зимы.

А главное — в Снежинске случаются чудеса.

Не громкие, не с драконами и не с магическими битвами.

А такие, что приходят тихо — в виде аромата свежеиспечённого имбирного пряника, звона колокольчика на ветру или тёплого слова в самый нужный момент.

И самым главным из этих чудес был обычай двенадцати яблок.

Каждый год, в самую короткую ночь — ту, что прячется между старым и новым годом, — под старой яблоней на главной площади появлялись двенадцать алых яблок, лежащих прямо на снегу. Ни ветер, ни снегопад, ни любопытные вороны не трогали их. Они ждали — ровно до тех пор, пока первые куранты не разольются над крышами, как золотой мёд.

Тогда-то каждый мог подойти, взять одно яблоко — и загадать желание.

Не любое. Только то, что исходит из самого сердца.

И обязательно — с добротой.

Но в этом году…

Яблок не было.

Жила в этом городе девочка по имени Лиза Звонкая, которая не верила в чудеса.

— Чудеса — это когда взрослые не хотят объяснять, как всё устроено, — говорила она, закатывая глаза. — Яблоки на снегу? Да их просто кто-то кладёт! Наверное, Дед Мороз со своими помощницами белками ночью прокрадывается и раскладывает, как в магазине на витрине.

Но, несмотря на все свои сомнения, каждый год в канун Нового года она приходила на площадь.

Сначала — тайком, в шесть лет, притаившись за скамейкой.

Потом — с фотоаппаратом, в семь.

А теперь, в девять, — уже и с фотоаппаратом, и с кожаным блокнотом в руках, на обложке которого золотыми буквами значилось: «Дневник невероятных историй (и разоблачений)».

В этом году она решила прийти за час до полуночи, чтобы запечатлеть «момент чуда» — то есть, как она думала, момент, когда помощники Деда Мороза тайком подкладывают яблоки.

— Если поймаю их на месте преступления, — шептала она, натягивая шапку с помпоном, — напишу целую главу: «Как устроено волшебство в Снежинске. Инструкция для скептиков».

Но когда она просидела в засаде на площади четверть часа и в одиннадцать часов направила луч фонарика под старую яблоню…

Там ничего не было.

Только ровный, чистый снег — без следов, без ямок, без алых блесток, которые так красиво отражали огни гирлянд.

— Это… невозможно, — прошептала Лиза спустя десять минут.

Она огляделась.

Улицы были пусты. В окнах домов мелькали тени: мамы хлопотали на кухне, дедушки проверяли, горят ли огоньки на ёлке, а соседский кот, уютно свернувшись на подоконнике, наблюдал за падающими снежинками.

Все были дома.

Все ждали полночи — самого волшебного мгновения года.

Никто не знал, что чудо, которое уже должно было начаться, не произошло.

Никто, кроме Лизы… и, может быть, кого-то ещё — того, кто украл яблоки.

Лиза сжала блокнот и поежилась. Ветер шепнул ей в ухо:

«Если яблок не будет — Новый год придёт без чуда».

— Значит, — сказала она сама себе, — надо найти того, кто разбирается в загадках.

И тайнах.

И тут её взгляд упал на огромную ёлку посреди площади…

А под её самой макушкой — на заснеженную дощечку:

«Детектив Снегов. Пропало волшебство? Я верну.»

Глава вторая О детективе, который знает слишком много

Лиза быстрыми шагами пересекла площадь, хрустя снегом под калошами. Ёлка в центре Снежинска была огромной — почти до облаков! — и украшена сотнями огоньков, стеклянных звёзд и даже настоящими крошечными снежинками, которые не таяли, а только поблёскивали.

Но Детектив Снегов жил не на макушке, как раньше думала Лиза, — туда ведь фея садилась! — а в уютной снежной будке у самого основания ёлки, рядом с замёрзшим фонтаном, который зимой превращался в скульптуру из льда и инея.

Будка была слеплена из плотного, гладкого снега, с дверцей изо льда и маленьким окошком, за которым мерцал тёплый (ну, относительно тёплый — для снеговика) свет. Над входом болталась вывеска из коры:

«Детектив Снегов. Пропало волшебство? Я верну. В приёмные часы: всегда.»

Лиза постучала — не сильно, чтобы не разбудить эхо.

— Входите! — раздался голос изнутри, немного хриплый, как будто говорил сквозь шарф. — Если это про исчезнувшие носки — я уже на пенсии. Если про снежную бабу, которая ушла от мужа — тоже. Но если это про…

Он не договорил. Дверца распахнулась, и на пороге появился сам Детектив Снегов:

Пушистый, круглый, в клетчатом шарфе до земли, с очками, запотевшими от… ну, от чего угодно, только не от жары. В одной лапе — блокнот, в другой — знаменитый «парящий» термос.

— Лиза Звонкая? — удивился он. — В такой час?

— Яблоки пропали! — выпалила она, запыхавшись. — Под яблоней — ничего! Ни одного! Я пришла их сфотографировать, а их нет! Все дома, никто не видел… Я думала, вы сможете…

Снегов замер.

Его угольки-глаза расширились.

Морковный нос слегка дрогнул — как стрелка компаса, ищущая север.

И тут началось…

Бурный мыслительный процесс.

Сначала он застучал пальцами по термосу — тик-тик-тик, как часы.

Потом начал расхаживать взад-вперёд, оставляя за собой следы в виде миниатюрных снежных барашков.

Потом внезапно остановился, приподнял очки на лоб и прошептал:

— В девять вечера… они точно были! Я сам проверял. Значит, пропали между девятью и одиннадцатью…

— Но как они могли быть в девять, если появляются к полуночи? — озадаченно спросила Лиза.

— Но я же проверял! Они должны были быть! Я проверил место, убедился, что всё готово — старая яблоня здорова, снег чист, магический узор под корнями цел — и решил, что значит, всё в порядке, яблоки придут как обычно.

Он резко повернулся к Лизе:

— Кто знал, что вы придёте?

— Никто! Я никому не говорила!

— А вы смотрели под снег? Может, их засыпало?

— Нет! Я расчищала — чисто, как на ладони!

— Следы?

— Никаких. Ни человеческих, ни звериных…

Снегов задумчиво потянул из термоса… но, конечно, не чай — просто выпустил изо рта облачко морозной дымки, чтобы сосредоточиться.

— Это не просто кража, — прошептал он. — Это похищение чуда. И если мы не найдём яблоки до боя курантов…

— …то Новый год придёт без волшебства, — закончила за него Лиза.

Снегов кивнул. На его плече лёгкий снежок уже начал складываться в форму шляпы-федоры — знак того, что детектив полностью включился в дело.

— Тогда, мисс Звонкая, — сказал он, — надевайте варежки покрепче. Нас ждёт самое загадочное расследование в истории Снежинска.

Глава третья Про следы, которые тают

На площади было тихо. Даже часы на ратуше будто затаили дыхание.

Лиза и Снегов подошли к старой яблоне. Её ветви были усыпаны инеем, словно серебряной пылью, но под ней… пустота.

— Здесь должно было быть двенадцать яблок, — прошептала Лиза. — А теперь — ничего.

Снегов опустился на колени (с трудом — снеговикам не очень удобно сгибаться) и приложил ладонь к снегу.

— Не совсем ничего, — сказал он. — Смотри.

Он вынул из кармана ледяную кисточку — ещё один инструмент детектива-снеговика — и осторожно провёл ею по поверхности.

И вдруг…

Снег засветился.

Сначала — едва заметно, как дыхание на стекле.

Потом — ярче: двенадцать круглых отпечатков, словно тёплые яблоки лежали здесь всего мгновение назад.

А от каждого — тонкая, мерцающая тропинка, уходящая в сторону леса.

— Это следы магии, — сказал Снегов. — Но они исчезающие. Чем дольше мы ждём — тем слабее становятся.

— Они ведут в Ледяной бор! — воскликнула Лиза.

Снегов поднялся и стряхнул с коленей снег.

— Тогда у нас нет выбора, — сказал он.

Он посмотрел на часы.

— Пора.

Лиза глубже натянула варежки.

Снегов протянул Лизе маленький светлячок-снежинку, который зажёгся в его ладони.

— Держи. Он будет светить только тебе — и только пока ты веришь.

Лиза взяла снежинку. Она не грела — но успокаивала, как обещание.

— Куда теперь? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— За следами, — сказал Снегов. — Пока они не растаяли… как наше время.

Тонкая, мерцающая тропинка уходила… прямо в еловые лапы на самой площади.

— Но это же просто наши ёлки! — удивилась Лиза. — Они тут растут сколько себя помню.

— Были просто ёлками, — мягко сказал Снегов. — Но в эту ночь… они стали дверью.

Он встал, снял с шеи свой самый длинный шарф — тот, что никогда не снимал, даже в оттепель, — и положил его на снег, прямо на следы.

— Держись за край, — сказал он Лизе. — И не смотри вниз. Мы идём туда, куда ведёт магия, а не дорога.

Лиза сжала шарф. Он был холодный, но не ледяной — скорее, как облако в морозный день.

Снегов сделал шаг вперёд — прямо в густую лапу ближайшей ёлки.

И… исчез.

— Подожди! — крикнула Лиза — и шагнула вслед.

Мир на мгновение перевернулся.

Будто она упала в сугроб, но не вниз, а внутрь.

Было тихо. Светло. Пахло хвоей, озоном и чем-то древним.

И когда она открыла глаза…

Они стояли в самом сердце Ледяного бора.

Высокие ели уходили в небо. Снег под ногами шелестел, а не скрипел. Ветер не дул — он пел, тихо, почти без слов.

— Как…? — выдохнула Лиза.

— В канун Нового года, — сказал Снегов, снова надевая шарф, — все деревья помнят, что они — родные. И если просить вежливо… они проводят тебя туда, куда нужно.

Он указал вперёд.

— А теперь — за следами.

И они шагнули в темноту, где между ёлками уже мелькнула пушистая тень с колокольчиком на хвосте.

Глава четвёртая Про белку с колокольчиком и того, кого забыли

Мерцающие следы тянулись вперёд, то вспыхивая ярче, то почти исчезая, и вели прямо в самую чащу.

— Они тают быстрее, чем я думал, — пробормотал Снегов. — Магия напугана.

— Магия может бояться? — шёпотом спросила Лиза.

— Конечно, — ответил он. — Особенно когда её пытаются заставить делать то, чего она не хочет. Значит, мы на верном пути, — сказал Снегов. — Чем ближе к источнику, тем сильнее магия… и тем быстрее она ускользает.

Вдруг из-за ели раздался звонкий перезвон — как будто крошечный колокольчик коснулся ветки.

Между деревьями мелькнула тень — пушистая, юркая, слишком маленькая для человека и слишком проворная для обычного зверя.

— Тсс! — Лиза остановилась.

Из-за ствола выглянула пушистая белка.

На хвосте у неё висел маленький серебряный колокольчик, а глаза — большие, чёрные, полные ужаса.

— Бусинка! — воскликнул Снегов. — Ты здесь?!

Белка метнулась было обратно, но Лиза мягко протянула руку, не касаясь.

— Пожалуйста… мы не хотим тебе зла. Мы ищем яблоки.

— Э-э… — сказала Бусинка и попятилась. — Я ничего не брала.

Снегов медленно присел, чтобы не казаться выше.

— Мы ещё не спрашивали, — сказал он спокойно. — Но раз уж ты заговорила…

Колокольчик тихо звякнул.

— Я просто следила, — торопливо сказала белочка. — Честное снежное слово! Я думала, они опять появятся. Они всегда появляются!

— Ты видела, что с ними случилось?

Бусинка замерла. Потом медленно кивнула — один раз.

И вытащила из-за уха крошечный клочок серебристой ткани.

— Это… его плащ, — прошептала она — тихо, но чётко, как будто говорила не голосом, а ветром в кронах. — Я не хотела смотреть… но он плакал. А слёзы… замерзали в воздухе.

— Кто? — спросила Лиза.

— Тот, кого забыли. Он сказал: «Если меня нет в памяти — пусть не будет и чуда. Пусть все почувствуют эту пустоту».

Снегов побледнел (насколько может побледнеть снеговик).

— Зимород…

— Ты знаешь его? — удивилась Лиза.

— Когда-то… все знали. Он — дух последнего мгновения уходящего года. Тот, кто держит дверь между «прощай» и «здравствуй». Но если о нём перестают помнить… он растворяется.

— И тогда чудо не может родиться, — догадалась Лиза.

Бусинка дрожала.

— Я не должна была говорить… Я дала слово лесу: никому не рассказывать, куда пошёл Зимород. Но… если чуда нет, — прошептала она, — лес тоже начинает забывать. Мои орехи теряют вкус. Мои колокольчики — звук. Я не хочу жить в мире без воспоминаний…

Она бросила на снег ещё одну улику — замёрзшую слезу, внутри которой мерцала крошечная дата: «Старый Год».

— Он пошёл туда, — сказала Бусинка, указав хвостом в глубь леса, где находится камень в форме часов. — Туда, где время замирает… Но вы должны поторопиться.

— Почему?

— Потому что… в полночь он исчезнет навсегда. И вместе с ним — возможность сказать «прощай»… а без этого нельзя сказать «здравствуй».

Снегов посмотрел на Лизу.

— Осталось пятнадцать минут.

— Тогда бегом! — сказала Лиза.

И они бросились сквозь лес, а за их спинами, едва слышно, звенел колокольчик на хвосте Бусинки — не в страхе, а в надежде.

Глава пятая Где время ведёт себя странно

Лес становился гуще.

Ветки цеплялись за рукава, снег под ногами становился глубже, а мерцающие следы — всё бледнее, будто их стирали невидимой ладонью.

Вдруг её передёрнуло.

— Мне… холодно, — сказала она, хотя на улице было не так уж и морозно.

— Это не от снега, — тихо ответил Снегов, не оборачиваясь. — Это от страха, что мы не успеем.

Он остановился, достал свой термос — тот самый, из которого всегда «парило», хотя на дворе было минус пятнадцать.

— У вас… есть чай? — робко спросила Лиза. — Горячий? Чтобы… согреться?

Снегов усмехнулся — изо рта у него вырвалась морозная пыльца.

— Милая Лиза, — сказал он, — я же снеговик. Если я налью себе горячий чай, я превращусь в лужу с морковкой. А этот термос… — он отвинтил крышку с таким видом, будто раскрывал сейф, — содержит не напиток, а порядок.

Он перевернул крышку — и из неё выдвинулась крошечная лупа изо льда, сверкающая, как капля звезды.

— Видишь? Это не просто термос. Это инструмент детектива. А «чай» внутри — ледяной настой из можжевеловых ягод и инея с вершины Северного Холма. Снеговицкий кофе. Бодрит, не даёт таять от волнения и помогает думать, когда время поджимает.

Лиза улыбнулась — впервые за вечер.

— Значит, вы его… не пьёте?

— Только вдыхаю пар… то есть, морозный дух, — поправился он. — Но тебе, — он снял с шеи свой самый тёплый (в переносном смысле) шарф, — дам вот это. Он соткан из первого снега декабря и нитей старинных колыбельных. Надень — и страх уйдёт.

Лиза обернула шарф вокруг плеч. Он не был шерстяным — но сразу стало легче дышать, будто кто-то тихо сказал: «Ты справишься».

Снегов тем временем приблизил лупу к одному из следов.

— Вот! — воскликнул он. — Видишь? В отпечатке — не просто магия. Там… слеза. Замёрзшая. И в ней — дата.

Он аккуратно сдул иней с поверхности. Под лупой проступила крошечная надпись, вырезанная льдом:

«Старый Год».

— Это печать Зиморода, — прошептал он. — Он не украл яблоки из злости… он хотел, чтобы его вспомнили.

Вскоре между деревьями показался старый пень — широкий, покрытый мхом и инеем, с глубокими трещинами в древесине, будто от долгих лет и тяжёлых дум.

На самом краю пня лежал крошечный след — отпечаток ботинка, но не в снегу, а в самом льду, будто кто-то стоял здесь так долго, что холод принял его форму.

— Это пень Первого Снега, — тихо сказал Снегов. — Сюда приходят те, кто хочет остановиться, когда весь мир спешит вперёд.

Он присел рядом и достал свой термос.

Щёлк — и из крышки выдвинулась ледяная лупа, тонкая, как паутинка.

— Смотри, — прошептал он, передавая лупу Лизе.

Через неё след стал чётче. А вокруг него — крошечные капли инея, выстроившиеся в едва уловимый узор:

Клочок серебристой ткани,

Крошка замёрзшей коры,

И… один-единственный отпечаток ладони на боку пня, будто кто-то прислонился к нему в отчаянии.

— Он был здесь, — сказал Снегов. — Совсем недавно. Просто… остановился. Чтобы не исчезнуть совсем.

Где-то впереди раздался тихий звук.

Не шаг. Не треск ветки.

Будто кто-то очень осторожно перевернул последнюю страницу года.

Снегов взглянул на небо. Луна дрогнула, как стрелка.

— Десять минут до полуночи.

Лиза крепче сжала шарф — тот самый, что согревал не телом, а надеждой.

— Тогда не будем терять ни секунды, — сказала она.

И они шагнули вперёд — туда, где тот, кого забыли, ждал, чтобы ему сказали: «Прощай… и спасибо».

Глава шестая О том, кто живёт между “прощай” и “здравствуй”

Куранты ударили впервые — далеко, глухо, как будто из другого мира.

В тот же миг по лесу прошла дрожь.

С верхних ветвей посыпался иней — не снег, а тонкая серебряная пыль, будто время стряхивало с себя последние секунды.

Лиза и Снегов бежали сквозь лес, снег под ногами взлетал фонтанами, но следы магии почти исчезли — осталась лишь тонкая серебристая нить, едва видимая между деревьями.

Светлячок-снежинка в ладони Лизы дрогнул. Его свет стал слабее — не потому, что она перестала верить, а потому что времени оставалось всё меньше.

— Там! — выдохнул Снегов, указывая вперёд.

В центре поляны, окружённой кольцом ледяных сосен, стоял Камень Времени — гладкий, тёмно-серый, похожий на старинные часы без стрелок. На его поверхности мерцали отражения прошлых новогодних ночей: дети с фонариками, смеющиеся старики, первый снег, падающий на ладонь…

— Это… воспоминания? — прошептала Лиза.

— Да. — Снегов нахмурился. — Те, что не успели сказать вслух.

А у подножия камня, на снегу, обняв колени, сидел он.

Зимород.

Он был высокий, худой, в плаще, сотканном из теней полуночи и старых снежинок. Его лицо — не размытое, но трудное для памяти: стоило отвести взгляд — и уже не вспомнишь, карие у него глаза или серые. В руках он держал ледяную шкатулку, из которой слабо светились алые огоньки — последние искры яблок.

— Это он, — прошептала Лиза.

Снегов остановился.

— Не подходи резко. Он не злой. Он… забытый.

Они медленно вышли на поляну.

Зимород поднял голову. В его глазах — глубокая, старая грусть, как у того, кто долго ждал и уже перестал верить.

— Вы не должны быть здесь, — сказал он тихо. — Это не ваше время.

— Это время всех, — ответила Лиза, делая шаг вперёд. — Потому что без тебя… без тебя нет настоящего прощания. А если не попрощаться со старым годом — как встретить новый?

Зимород опустил взгляд и сжал шкатулку.

По её поверхности пробежала тонкая трещинка — как по льду весной.

— Люди перестали вспоминать меня. Раньше они шептали: «Прощай, старый друг…» — перед тем как бить бокалы и смеяться. А теперь… теперь они просто ждут подарков. Я — момент между годами. Ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Но если обо мне не думают… я исчезаю.

— И ты решил забрать яблоки? — спросил Снегов.

— Я хотел, чтобы они почувствовали пустоту. Чтобы поняли: без меня — нет чуда.

Он посмотрел на Лизу.

— Но ты пришла. Значит… кто-то ещё помнит?

Лиза замерла.

На мгновение ей показалось, что он сейчас откажется. Что закроет шкатулку. Что светлячок в её ладони погаснет окончательно.

Но она всё равно протянула руку.

— Я не знала, что помню, — сказала Лиза. — Но когда яблок не стало… я почувствовала, что чего-то не хватает. Не подарков. Не огоньков. А… окончания.

Она посмотрела на шкатулку.

— Давай сделаем так: одно яблоко — тебе. Чтобы тебя помнили. А остальные — людям. Чтобы чудо родилось.

Куранты ударили во второй раз.

Зимород долго молчал. Потом трещинки на шкатулке перестали расти — и медленно начали затягиваться, как лёд в мороз.

— Но… я не могу быть на празднике. Я — тишина перед боем.

— Тогда стань ею, — мягко сказал Снегов. — Не гостем. А частью. Пусть каждый, кто скажет «прощай» перед полуночью, коснётся тебя сердцем.

Зимород медленно открыл шкатулку.

Яблоки вспыхнули — алые, тёплые, живые. В каждом будто билось маленькое ожидание.

Третий удар курантов прокатился по небу.

С ветвей снова посыпался иней — уже не тревожно, а словно с облегчением.

— Быстро! — воскликнул Снегов. — Надо вернуть их под яблоню до первого удара в новом году!

— Но как? — спросила Лиза. — Мы не успеем!

Снегов улыбнулся — и снял свой шарф.

— Кто сказал, что нам нужно идти пешком?

Он бросил шарф на снег — и тот превратился в сани изо льда и ветра.

— Забирайся! — крикнул он Лизе, помогая ей взобраться.

Зимород сел последним, прижимая шкатулку к груди.

— Держитесь! — сказал Снегов. — Мы летим на последнем вздохе старого года!

И сани взмыли в воздух, уносясь сквозь кроны деревьев, навстречу последним ударам курантов…

Глава седьмая Последний удар и рождение чуда

Сани изо льда и ветра ворвались на площадь в ту самую секунду, когда куранты замолчали перед последним, двенадцатым ударом.

Город замер. Люди высыпали из домов — в шапках, с фонариками, с хлопушками и улыбками. Но никто не знал, что чудо ещё не родилось.

Сани мягко коснулись снега под старой яблоней.

Лиза, Снегов и Зимород спрыгнули на землю.

— Быстро! — прошептал Снегов. — У нас три секунды!

Зимород открыл шкатулку.

Двенадцать яблок засияли, как алые сердца.

— Одно — тебе, — сказала Лиза, беря одно и кладя его прямо на ветку яблони, как новогодний шар. — Чтобы тебя всегда помнили.

Остальные она аккуратно разложила на снегу — ровно, с паузой, как положено.

Куранты ударили в одиннадцатый раз.

— А теперь… — сказал Снегов, — скажи вслух то, что все забыли.

Лиза глубоко вдохнула морозный воздух и громко, чётко, на весь город произнесла:

— Прощай, старый год. Спасибо за всё.

И в этот момент…

Зимород улыбнулся — и начал растворяться, не исчезая, а превращаясь:

В тишину перед боем,

В иней на окне,

В первый вдох января.

Куранты ударили в двенадцатый раз.

И тогда…

Яблоки засияли.

Не просто блеснули — ожили. Из них вырвались двенадцать светлячков-желаний, завертелись над площадью, коснулись ладоней детей, щёк бабушек, носов собак — и исчезли, оставив после себя лёгкое тепло в сердце.

Город ахнул.

Кто-то заплакал от радости.

Кто-то обнял соседа.

А маленький мальчик подбежал к яблоне, осторожно поднял одно яблоко — и прошептал:

— Я хочу, чтобы все были счастливы.

И яблоко стало теплее в его руке.

Эпилог О том, что остаётся после полуночи

На следующее утро Лиза проснулась от запаха свежих блинчиков и звона колокольчика за окном.

На подоконнике лежал короткий снежный шарф и рядом — алое яблоко, гладкое, прохладное, с лёгким блеском.

Внизу, у ёлки, Детектив Снегов уже принимал нового клиента — кота, который утверждал, что его миска с молоком исчезла в облаке дыма.

— Значит, — говорил Снегов, делая пометку в блокноте, — молоко было тёплое… пропало в 3:14 ночи… и при этом звучала скрипка? Интересно… Очень интересно.

А на главной площади, под старой яблоней,

Все двенадцать яблок лежали на снегу —

Как будто чудо никогда не исчезало.

Но Лиза знала правду.

Чудо — не то, что просто случается.

Чудо — это то, о чём мы не забываем сказать «спасибо».

И она улыбнулась, надевая шарф, сотканный из снега и колыбельных.

Конец

(или, точнее… новое начало)