Я от скуки накалякал на обоях под ковром

Дурак

Жил-был на свете человек, и звали его Дурак. Кто звал? Все звали.

Куда ни пойдёт, на что ни глянет — всё-то ему клёво, всё нравится. Бабочка летит — клёво, речка течёт — нравится, забор гниёт — тоже клёво, и всё остальное тоже нравится. Вот такой невыносимый человек был, вот так.

Больше всего на свете Дурак любил играть на балалайке и петь: тра-ля-ля, тра-ля-ля. К нему однажды даже приходил милиционер — от весёлой песенки перестали лаять соседские собаки. Непорядок.

Дурак тогда пожал плечами и повесил балалайку на крючок в коридоре. А когда милиционер ушёл, снова снял её и запел. Вот такой он был непонятливый, этот человек.

Раньше, очень-очень давно, Дурака, конечно, звали не Дураком, а по-другому, каким-то именем. Кто звал? Вроде кто-то звал, он сам-то уже не помнит. Забывчивый такой человек был. Глупый очень. В общем, дурак.

Люди, разумеется, над ним смеялись и дразнили. Отправляли к нему милиционеров, шушукались о нём, чудаком называли, даже иногда тюкнутым называли, сторонились его всячески. Боялись, может.

Но Дурак чихать на них хотел. Бывало, раз чихнёт, два чихнёт. Три чихнёт. Полезет в шкаф за носовым платочком, достанет один из стопки. Рядом другие мелочи валяются, но Дураку они не нужны, Дурак за платочком лезет. На платочке полоски разноцветные, кто-то давно дарил. Клёвые платочки.

Потом балалайку снимет с крючка, выйдет за дверь. Сядет на развалинах своего дома и запоёт. Тра-ля-ля, тра-ля-ля.

Про девочку, которая жила вечно

Жила-была девочка, которая сильно болела. С каждым днём она становилась всё белее, всё слабее и прозрачнее, говорила меньше и больше спала. Если сначала девочка ещё могла садиться на кровати и пить бульон, то уже совсем скоро она лишь открывала глаза и слушала, что говорят врачи. А потом и вовсе слушать перестала.

А врачи говорили ужасно скучные вещи, которые нисколько девочке не помогали.

— Если ты будешь так плохо дышать, — говорил врач, простукивая её рёбра со спины, — твои лёгкие откажут.

— И что же мне делать? — спрашивала девочка.

— Если твоё сердце будет биться так слабо, — продолжал врач, — то оно остановится.

— И как же это исправить? — снова спрашивала девочка.

— Если ты не перестанешь худеть, — упрямствовал врач, — то твои руки будут слишком тонкими.

— И что же тогда случится? — не отставала девочка.

— Тогда тебе не подойдёт ни один шприц, и мы не сможем тебя вылечить, совсем-никак, — подводил итог врач.

— Понятно, — с пониманием дела соглашалась девочка.

Но худеть она не переставала, как ни пыталась, сердце её отказывалось биться как следует, а каждый следующий вдох давался тяжелее предыдущего. Поэтому девочка закрывала глаза, сливалась с подушкой и чего-то ждала. Только косички выделялись двумя узелками на бледной наволочке, но и они тоже чего-то ждали.

Потом она открывала глаза и думала, что очень неприятно будет умирать осенью или зимой. Это самое тёмное, самое невыносимо долгое время, и умереть прямо в него значит, что следующего лета ты не увидишь. Умирать весной тоже весьма неудобно, ведь до лета остаётся совсем чуть-чуть, было бы обидно не дождаться, когда оно так близко.

Ну а лето — кто вообще умирает летом? Это страшная глупость.

Так и жила девочка вечно.

Призвание

Жил на свете Фонарщик. Каждый вечер он выбирался из дома с крошечной свечкой и к утру успевал обойти весь город.

Конечно, находились те, кто ворчал, мол, спать тяжело, мол, мелатонин хуже вырабатывается, но всё-таки люди радовались, что рядом есть Фонарщик. Потому что, когда вокруг такая тьма, что хоть глаз выкалывай, человеку только и остаётся спать, чтобы не видеть эту тьму и не пугаться. А если на улице горит хоть один фитилёк, то становится уже не так страшно, можно даже в окно выглянуть.

Фонарщик был единственным, кто ни капли не боялся темноты. Он вообще всегда мечтал нести людям свет и считал работу своим призванием, поэтому тоже радовался.

И всё шло хорошо, пока не случилась беда. Внезапный ураган ужасающей мощи обрушился на город. Фонарщик в это время откупоривал новую канистру керосина в погребе, а когда вылез, обнаружил, что на улицах остались одни пустые дома и сквозняк.

Но он всё равно зачем-то продолжал зажигать фонари. Заглядывал в каждый переулок и подносил крошечную свечку к фитилькам, хотя пугаться темноты было некому. По привычке, наверное.

А редкие путешественники, случайно оказавшиеся в городе проездом, смотрели на Фонарщика и восхищались.

— Надо же, какая преданность делу, — говорили они. — Образцовый сотрудник.

Про Несмеяну

Жила на десятом этаже одна принцесса, которая всегда плакала, потому что у неё была очень чуткая душа. Придворные обитатели королевской квартиры тихонько вздыхали и изредка закатывали глаза, но относились к слезам благосклонно, ведь не следует указывать такой важной государственной особе на размазанные сопли.

Звали принцессу Несмеяной, потому что более точное имя не позволял использовать придворный этикет. Нытиком не назовёшь, Нюней тоже, и Рёвой-Коровой нельзя, хотя очень хочется. Одни ограничения.

Больше всего на свете Несмеяне нравилось глядеть в окно. А за ним всегда — ну просто ужас: собачки всякие бегают и хвостиками тротуары подметают, котята, повизгивая от удовольствия, пускают в молоке пузыри. Очень трогательные зрелища происходят за окном. Оттого Несмеяна и ревела дни напролёт прямо в форточку.

Однажды в дверь королевской квартиры на десятом этаже постучал управдом и сказал, мол, он, конечно, не имеет ничего против и даже готов в знак верности сесть кому-нибудь на колени перед королевской семьёй, но не могли бы вы, Ваше Высочество, плакать в другую форточку, а то дворник жалуется, что от слёз козырёк подъезда проржавел насквозь, и теперь прятаться под ним от дождя — всё равно что под дуршлагом.

Принцесса внимательно выслушала управдома, вежливо высморкалась в королевский носовой платок, сделала скромный реверанс и отправилась в кухню, к другой форточке.

К счастью, под кухонным окном красовалась большая клумба, где тоже бегали котята и время от времени пищали собачки, так что клумба всегда оставалась тщательно политой, и уже к следующей весне жители дома получили невиданный урожай маргариток.

Песенка Шута, которого многие мечтали укокошить, но почему-то не стали

Если пятка зачесалась хоть тебя и окунали

В воды Стикса или Волги или в мартовскую лужу

Почеши её конечно но ведь лучше если верный

Твой товарищ без свистулек без маслят или похуже

Благодушно и послушно обещает охранить

Песенка заканчивается, Шут уворачивается от копья, очаровательно улыбается и убегает. Солдаты пожимают плечами и возобновляют осаду Трои.

Если стало слишком душно от ниспосланных пожарищ

И все сливки опиата для народа на штыки

Разом требуют акт веры совершить но ты запомни

Дипломатия излишня не приносит ништяки

Пусть все знают как вертлива и как взвинченна она

Песенка заканчивается, Шут подмигивает судье, очаровательно улыбается и убегает. Люди на Кампо-де-Фьори пожимают плечами и бросают факел в костëр.