Вьюга наступает на хвост

Глава 1

Вот и зима наступила. Вот и пожалуйста! Теперь лапы замёрзнут, крыши льдом покроются, мыши вылезать из нор не будут! Сидеть до весны весь день в доме старухи? Можно-можно. Она и покормит, и с клубком поиграть разрешит. А какая-же у неё удобная подушка! Когда представляю, как на этой подушке можно вытянуться, даже настроение поднимается. Главное, не расплыться от такой сладкой жизни жиром. Такую чудесную грациозную форму надо поддерживать регулярными дразнилками блохастого пса и ловлей мышей на чердаке. Нет, зима сказочной жизни не помеха, когда под шикарной шубой голубая кровь течёт. Я не то, что все эти … дворовые драные кошаки! Я британской породы! Мои предки королям служили! Только я, увы, не на королевском замке высиживаю. Крыша старухиного дома уже совсем гнилая вся. А как оглянуться – так у всех гнильё над головами! В этой глуши из порядочных зажиточных хозяев разве что две семьи, как мне от сюда видно. Остальные либо старики со старухами, либо бездельники последние, которым даже разогнать снег перед порогом в тягость. У некоторых, вон, даже забор вот-вот упадёт. Да уж. Вот бы прыгнуть в сумочку какой-нибудь богатенькой даме, пусть увозит меня отсюда, да подальше. Сил моих нет терпеть эту умирающую деревню. Нет сил! Вот, как ветер с полей подует, голые деревья задрожат, веточки гнутся, опасаясь сломаться, питухи недовольно восклицают, забираясь повыше, кто-то, одиноко идя по дороге, натянет себе на нос красный вязаный шарф, заранее рукавом вытерев сопли. В городе бы такого не было. Там всегда теплее, даже на улице. Я там всего один раз бывал, когда меня внучка старухи к ветеринару возила. У него мне не понравилось, а вот разглядывать высокие, каменные дома - ещё как! С тех пор и посещают меня грёзы о жизни там, где меня нет. Ведь в городах столько людей! А где людей много, там и вредителей не мало. Мыши, крысы, попугаи, хомяки. Последние особенно вкусны! Пёс этот нахальный, Шиш, тихо сидеть себе в будке не может! Сбил меня с мечтаний, опять заладил лаять. Вот надерут ему его большие уши, точно знаю. Носится по двору, на каждого прохожего кидается, ненормальный! А как других собак увидит, или, того хуже, кота незнакомого, так вообще пасть рвёт. Машины, которые по полям осенью ездили, того тише были, хотя пыль поднимали так, что солнца видно не было. Вот, опять он уставился на кого-то. Запрыгнул на будку и пялится на соседский двор через забор, задрав глупую морду. Да так пристально смотрит, что и мне любопытно стало. Забрался я повыше, насколько позволяла крыша, уселся так, чтобы меня самого видно не было, и гляжу. Что-то толстое и рыжее под домом соседей ползёт. Только не этот толстяк! Его я знаю. Это Пухляш. Наглый, вредный, беспардонный и беспородный кот, который хвост родной отдаст взамен за миску ряженки. Хотя хвост у него совсем короткий, особенно по сравнению с остальной тушей, так что толку от этой висюльки не много. Он настолько упитан, что у него даже шеи не видно! Ползёт еле-еле, мохнатая рыжая бочка, медленно ногами перебирая, к нашему двору направляется. Чего ему к нам приспичило? Ну-ка Шиша, покажи, что от тебя толк есть, прогони это чудовище всеядное! А блохастый, как на зло, чует, что бедой от Пухляша не пахнет, только посмеивается над ним, пока тот, качаясь, ковыляет к нам. Пойти, что-ль, самому прогнать его? Раз избирательный охранник не справляется, придётся мне его работу делать. Всё сам! Ну, как всегда… Спустился я как можно элегантнее. Сначала скатился с крыши, словно на санях с горы, затем прыг на соседний навес! А с него на ветку, да так, чтоб снег с неё прям на морду псу упал. С ветки на будку, а с будки на сугроб. Мои мягкие лапки со снегом дружат. Могу ходить и не проваливаться, потому, как талия моя тонка, да походка легка. Никому со мной зимой не сравниться в этом деле. –Ты куда это, Крамол? – разинул пасть блохастый, головой своей вертя. –Тебе какое дело? – гордо фыркнул я на него, даже не обернувшись, - Пойду к гостю нашему, покажу, что ему здесь не рады. –А-а-а… Ну давай-давай. А то он весь снег у нас съест, хе-хе. –Лучше бы он тебя, бездельника, съел. Шиш что-то проскулил сзади меня, даже гавкнул разок. Вот хам! Я ему нос-то расцарапаю, если повторится. Пухляш уже пробрался к нам. Как-то перелез через забор, в кусты свалился, вылез, глубоко дыша. И идёт себе, делает вид, что не замечает меня. Ну-ка понаблюдаю, куда эта туша путь держит. В курятник не пущу, на огород тоже. Если мимо, то пусть идёт себе, ещё силы на него тратить… тоже мне. А если он к нам, то милости просим подальше, мы не гостеприимные. Сел Пухляш на место, где снега поменьше, прям рядом с открытым окном дома, в котором моя пожилая хозяйка что-то готовила, стал нюхать. Тут я уже почуял неладное, встал перед ним, выпрямился, чтобы повыше казаться, спросил: –И что твоя жирная морда забыла на моей территории? –Тише, Крамол, тише, - прошептал тот, водя носом по воздуху, - Спугнёшь нам обед. –Какой обед? – присмотрелся я с прищуром. Как бы не обманывал меня этот хитрый кошак. Он на всё готов, лишь бы поесть. И врага, и друга обманет, да хоть сам себя. –А ты принюхайся. Чуешь, пахнет чем? Смета-а-анка, - протянул он с таким аппетитом и вожделением, что даже у меня в животе забурлило. –Нюх у тебя хороший. Только ты не там нюхаешь. Иди к себе вынюхивай, пока по загривку не получил! Но тот как будто и не слышал меня. Мысли о еде заполонили его непросторный разум. Пухляш ехидно смотрел на открытое окно, облизываясь. –Смятаа-а-ана…, - едва не утопая в слюнях, выл он предвкушавши. А сметаной правда вкусно пахнет. Я у хозяйки любимчик, мне она самые вкусности даёт! Пока Шиш глодает кости, я ем мясо! Но даже мне почти никогда не перепадает шанс полакомиться кисленькой, домашней сметанкой… Я ведь не абы кто, не дворовый кошак, а кот гордой британской породы! Имею право на сметану! Хозяйка оставила глиняный горшочек, доверху наполненный белым счастьем, отдыхать у открытого окна, дабы свежий воздух придал ещё более насыщенный вкус. Я отчётливо видел этот горшочек, как видел и Пухляш, уже приготовившийся к прыжку. –Тебе бы похудеть сначала, - гордо взмахнул я хвостом и мощным рывком запрыгнул в открытое окно, за миг оказавшись рядом с горшочком. Старая попыталась запрятать его среди двух цветов, посаженных в точно такие-же горшочки, наполненные землёй из ближайшего леса. Сама она бегала по кухне туда-сюда, не замечая меня. Пекла какие-то лепёшки, их запах не сравним с молочным ароматом сметаны. Опустил я свою лапку в горшок, макнул разок, затем слизал. Словами не передать, как это вкусно! Хочется мурчать, как тигр! Нет, как ирбис! А Пухляш всё пытается залезть. Уже третья попытка пошла и всё никак! Истратил силы на то, чтобы через наш забор перелезть. Вот потому-то надо знать всему меру. Не наедаться до отвала, а делать как я: всего пару раз лапку макнул, слизал – и сытый. Голодным не остался, а хозяйка и не заметит, что я её опять надурил. Жирный рыжий кошак, взяв короткую паузу, через минуту снова попробовал запрыгнуть, когда я уже думал возвращаться. Он схватился кривыми когтями за деревянные ставни окна, повис и от испуга начал орать, как ошпаренный! Лапой махал, чуть меня не стукнул. Я повалился на спину, уронил и сметану, и цветы, а как на ноги встал, так этот проклятый дворняга уже смываться был намерен. Гляжу – окно в дребезги. Разломал толстяк его своим весом. И тут, как на зло, прибежала услышавшая грохот бабка, схватила меня за шкирку, да так, что я аж замер, не успев понять, что происходит. –Ты чего натворил, негодник! – вопила она, носом тыкая меня в сметану, на пол упавшую, да с землёй из-под цветов смешавшуюся, - Ах ты дрянь! Я думала, ты хороший кот! А ты разбойник! Брысь на улицу! Старуха пинком отправила меня мордой в снег, да ещё и веником огрела. Что за безобразие?! За что так со мной?! Я запрыгнул на забор, уклоняясь от веника и шипя от смятения, с забора сиганул на деревянный столб, тянущий провода от соседа к соседу, да на нём и засел, пока старая своей метлой поганой махала и вопила, что есть мочи: –Ну-ка бегом спускайся! Крамол! Быстро слезай! Да за что ты так со мной, старая карга?! Опомнись же, меня трусливый толстяк подставил! Того и след простыл! Негодяй, вот бы до его шеи добраться! Бабка притихла. Кинула в меня пару снежков, да не попала, косая. А потом ушла. Только Шиш всё лаял, не унимался. Я вцепился в деревянный старый столб всеми когтями, залез на самую верхушку, побитый, обиженный. Никогда она со мной так не поступала! Никогда не била, не кричала. А тут… вспоминать страшно, через что прожить пришлось… Вот старуха… я такого отношения к себе не потерплю. Всё! Ухожу. Найду хозяев получше. Прыгну в машину к проезжающим мимо богатеем и уеду в лучшую жизнь. Надоела мне эта проклятая глушь! Нырнув в сугроб, я пошёл, куда глаза глядят. Только куда-ж мне теперь идти? А, неважно! Главное – подальше от этого места! Найду себе пристанище получше. Тоже мне! Я не собака, меня на цепь не сажают, куда захочу – туда пойду. Ночь пока далеко, морозы не лютуют. Можно никуда не торопиться. По снегу идти не очень-то комфортно. Запрыгну-ка я на ближайший забор. Такому грациозному коту, как я, даже по рыболовной леске идти не труд! Пойду по заборам, поскачу по веткам, по крышам. Отыщу Пухляша, да повыдёргиваю ему усы! Он ещё успеет пожалеть, что сунулся в мой двор. Всё-таки бывшая хозяйка успела попасть по мне один раз веником. Ещё и нос весь в сметане и земле измазала! Сам себе удивляюсь, как такое унижение пережил. Хоть-бы заикой теперь не остаться. Иду я по забору, осматриваюсь, прислушиваюсь, нюхаю. Я же хищник как-никак. Найду любого, от меня не спрячешься! Судя по следам на снегу, словно по нему кабан пробежался, рыжий толстяк удирал прям через чужие дворы к соседней улице. Значит, и мне туда. Надо преодолеть двор жирной противной губастой тётки, имя которой я даже запоминать не хочу. Она-то никого не жалует. Хоть кого-то у себя увидит – сразу кидается. Слыхал от бродяг, что в одного даже кирпичом зашвырнула, да только не попала. А охраняет она свои владения так, потому что цыплят на продажу разводит. А они вкусные, пока молодые. Может, правильно делает, что гоняет всех. Вот я не прогнал Пухляша, и что со мной стало? Нет, я ему не только усы, но и хвост вырву! В общем, решил я, дабы не быть побитым снова, залезть на крышу жирной губастой щекастой тётки, а с крыши на ближайшее дерево, да так в огороде и окажусь. А там пробежать до конца двора, в соседний запрыгнуть – и дело сделано. В соседнем дворе никто не живёт, он сделался заброшенным раньше, чем я родился. Только вот незадача... залез я на крышу, с крыши на дерево, гляжу, а эта жирная глупая жадная тётка в огороде с лопатой копается. Разгребает себе тропинку до уличного туалета и двух курятников. Вот же не вовремя… Как бы мне пройти мимо неё, да не получить по спине лопатой?.. А ждать нельзя. Она такая неповоротливая, глядишь, на бок завалится, как сошедший с дороги поезд. Что-то бухтит себе под нос, пот с красного лба вытирает, носом шмыгает. Тут смотрю, а к ней Пухляш подбегает! Мяукает, об ноги трётся, подлизывается. Вот безмозглый, сейчас ему как достанется! Оттяпает страшная женщина ему хвост, зато мне лапы пачкать не придётся.

Но тут жирная тётка вонзает свою лопату в снег и берёт его на руки. Да так нежно, как бережно, прижимая к груди, чеша левую упитанную щёку. Так она его хозяйка… Сколько лет знакомы мы с этим обжорой, а где он живёт, я не знал. Хотя, можно было догадаться. Они ведь отличаются друг от друга только количеством шерсти на пузе и длинной усов. Подумать бы не мог, что эта страшная жирная глупая тётка может заботиться о ком-то кроме цыплят.Она утащила Пухляша в дом, что-то ласково бормоча ему. Я же смотрел на них налитыми кровью глазами. Из-за этой рыжей бочки у меня теперь дома нет, а сам он в масле катается! Паразит… Дверь в дом захлопнулась с такой силой, что с крыши скатился снег, а дерево, на котором я засел, затряслось и закачалось так, что пришлось вцепиться в него когтями и прижаться к ветке, чтобы не свалиться. Ничего, я ещё доберусь до Пухляша. Это дело чести! А сейчас убираться от сюда надо. На ветках холодно. Найду-ка я себе местечко потеплее. Пока был наверху, посмотрел, из каких дымоходов дым идёт. Дворовые коты часто забираются на чердаки и греются там, возле этих самых дымоходов. Поищу и я такое место. Нет, конечно-же, я не дворняга какая-то! И уподобляться им не имею и капли желания! Однако, подаренными ими знаниями брезговать не буду. Не в том я положении. Придётся выживать, пока ищу себе новых хозяев. Приметил я один домик на окраине. Там, кажется, молодая семья живёт. Топят хорошо, дым из их трубы аж чёрный исходит, как из паровоза! Вот там-то должно быть тепло... Холодает как-то. Ветер поднимается, с полей идёт. Воет что-то, похожее на песню. Или не на песню. Больше на вой охрипших волков похоже. Или на гудение старой машины. Да только всё громче это гудение… как бы вьюга не прискакала. Эта дама со сложным характером, с ней лучше не пересекаться. Пошёл я возле дороги, где снегу поменьше. Впереди меня что-то тёмное, горбатое, низенькое, как для человека, но всё равно большое. Это дед. Кажется, тот самый дед, о котором я много раз слышал… Отойду-ка подальше… Запрыгнул я в ближайший сугроб так, чтобы даже уши видно не было. Для верности, прижал их к голове и стал ждать, пока дед мимо пройдёт. О нём такие легенды ходят... Даже нет, не легенды... Страшные истории, если быть точным! Его зовут дед Дивий. Страшная фигура, неприятная и кровожадная! Говорят, живёт он один на самом краю, там, где все вокруг померли или разъехались по городам, везунчики. Старик этот настолько беден и одинок, что не брезгует поймать кота или маленькую собаку и сварить из них похлёбку. Помню, сидел я летом на заборе, слушал, о чём птицы на проводах разговаривают. Их сплетни всегда полезны, ибо им всё видно с высоты полёта. Рассказывали они, как орёл поймал змею, а Дивий выстрелил в них, когда орёл взлетел. Из него он сделал суп, а змею зажарил на сковородке. Ещё у него были три собаки. Он грозился и их сожрать, так они убежали от него. Я даже видел их, снующих по улицам. Такая-же мрачная троица, как и их прошлый хозяин тиран, которого я увидел впервые в жизни. Лучше-б мои глаза его не знали. Зрелище и жуткое, и жалкое – всё вместе. Идёт он мимо меня, под ноги себе смотрит серыми глазами, кривой, как рыболовный крючок, и нос у него тоже острый, как у крючка. Под ногтями чёрные подковы, словно он голыми руками землю копал, ноги тяжёлые, обутые в старые дырявые валенки. Голова лысая, даже шапка этого позора не скроет, а вот борода, наоборот, густая, седая и колючая, как хвоя мёртвой ели. Прошёл дед, меня не заметил. Вот что значит маскировка настоящего охотника! Даже тёмная шерсть цвета дыма от растопленного пихтовыми брёвнами костра меня не выдала! А ведь меня зимой хорошо на светлом снегу видно, если не прячусь. У меня, вот, только три лапы белые, кроме задней левой, и грудинка. Белые, как мел, даже белее! Символизируют чистоту души! А, между тем, мой поход на встречу лучшей жизни продолжается. Никого я по пути не встречал, пока не заметил, как кто-то раскидал семечки прям на обочине дороги. Возле этого места уже скопилась стайка воробьёв, позабывших о внимательности. Лёгкая добыча для такого профессионального хищника, как я! Я прижался поближе к земле, стал медленно подбираться, уже предвкушая, как полакомлюсь тёплой добычей. Мой взгляд упал на самого большого воробья, что глотал семечки целиком, не расклёвывая. Съем такого – до конца дня сытым буду! Ещё чуть-чуть… ещё ближе… Я уже почти подобрался на расстояние одного смертоносного прыжка, как вдруг услышал лай позади себя. Знакомый лай, из-за которого все воробьи взлетели и ускользнули от меня. Я даже зацепить коготком никого не успел, а затем и сам дал дёру, прыгнув на ближайшую молодую берёзку, спящую рядышком. Ко мне подбежал Шиш, виляя своим неугомонным хвостом. Этот блохастый негодник постоянно сбегает из дома, пока бабка не видит, и бродит по деревне кругами, дурак, охоту всем портит! –Крамол! Крамол, я нашёл тебя! – гавкал он, подпрыгивая на месте и смотря на меня щенячьими чёрными глазами. –Ты мне всю добычу разогнал, бездарь! – зашипел я на него в ответ, - Кто тебя учил постоянно лаять? Будь он проклят! –Да зачем тебе эти воробьи? Они невкусные! Пошли домой, пока холодно не стало! –Домой? Нет у меня больше дома. Я туда ни за что не вернусь! –Да брось ты, кошак горделивый! Хозяйка уже, наверное, простила тебя. Ты же знаешь, она отходчивая! Ну, если нет, принесёшь ей мышь на порог или что вы там делаете, когда прощения просите? – плевался своей оптимистичностью Шиш, вставая на задние лапы и пытаясь ухватиться зубами за и без того чахлую белую ветвь, на которой я засел. –За что мне просить прощения? Меня подставили, а потом избили и выгнали ни за что! Это Пухляш всё натворил и сбежал, как трус! И ты тоже уходи! –Крамол!.., - гавкнул звонко дурацкий пёс мне в след, когда я стал убегать от него. Не хочу видеть и, уж тем более, слышать его! Пусть идёт в ноги к своей любимой хозяйке! А я ей прощать ничего не намерен. Это ещё и я должен перед ней извиняться?! Делать мне нечего! Чтобы назойливый пёс не донимал мою голову, я перепрыгнул через первый попавшийся забор и оказался в чужом дворе, где было тихо и спокойно. Шиш ещё бегал, разнюхивал что-то, звал меня. Ну уж нет, пусть идёт, куда шёл. Тут он меня не достанет. Я же пойду дальше, искать чем подкрепиться. Голод-то уже успел разыграться, пока на воробьёв охотился. Как нельзя кстати мне на глаза попался с виду приличный курятник. Большой, высокий, свет внутри горит, чтоб птица грелась. Взрослым курам да петухам свет днём не оставляют, а вот цыплятам… Нет, конечно нет! Я не собираюсь брать и так просто отнимать жизнь у новорождённого цыплёнка! На такое пойдёт уличный дикий облезлый кошак, ничего не слышавший о морали, но я-то воспитан светским образом! Цену жизни я знаю и не желаю отбирать её у того, кто ещё не познал её сам. Воробьёв это не касается. А вот яичко свежее утащил бы с радостью. Там ведь ещё нет жизни, под скорлупой. И под моей шубой скоро не будет, если я не поем и не согреюсь… Почти в каждый курятник есть лаз. Обычно их оставляют ласки, хорьки. Те тоже любители полакомиться, только вот далеко не яйцами. Они и взрослую курицу порвать могут! Это я не выдумал, а сам выступал свидетелем подобного кровопролития. В общем, нашёл я один такой проход между забором и курятником. Хозяева, наверное, и не знают о его существовании. Снег раскопан, на нём лежит свежая земля. Кто-то копошился тут совсем недавно… Как бы не нарваться там ни на кого посильнее. Просунул сначала усы. Если усы пролезли, значит, и я пролезу. Просовываю голову, которую сразу обняла приятная теплота. Хорошо тут у пернатых! Высиживают себе яйца в уюте, даже не знают, что зима на улице. Только вот никто ничего не высиживал. Там была лиса. Большая, пушистая, тоненькая. Чем тоньше лиса, тем она совестливее, как говорят. Сидела рыжая злодейка в окружении пернатых, кости на пол кидала. Клуп-клуп. Те на деревянные грязные доски падали, бились друг об друга, трещали, числа разные показывали. А птицы смотрели на них, гадали, что выпадет, кудахтали громко, когда выигрывали, и ещё громче, когда проигрывали. Лиса меня сразу учуяла, глянула хитрым взглядом, пушистым хвостом поближе подойти заманивая. Надо бы быть поосторожнее с этой персоной… –Заходи, котофей, гостем будешь, - сладким, шепелявым голосом сказала она, так невинно улыбнувшись, будто и не мухлюет вовсе. Курицы попятились от меня подальше, одна даже в хвост клюнуть хотела. Но я своей барской походкой горного ирбиса сразу даю понять таким глупцам их место! При виде меня они пугливо закудахтали, дёргано двигая маленькими головами. Ну, вот и правильно. Пока все смотрят на меня, я смотрю на яйца в гнезде. Хотя на гнездо это совсем не похоже. Маленькая бочка, которую доверху набили соломой люди. –Чего пришёл? – не отставала от меня лиса, следя за каждым моим шагом, словно здешняя хозяйка, - Желтком лакомиться хочешь? –Да нет. Предпочитаю сухой корм. Просто греться забежал, погода испортилась. Ещё бы я ей правду говорил! Бей врага его же оружием, обмани обманщика и воруй у вора. С лисами только так и никак иначе. Однако, рыжая хитрюга, видно, догадалась, за чем я тут. Улыбается игриво, манит своим шаловливым взглядом, злодейка. Лапами, на которых ещё не успел оттаять весь снег, она собрала все разбросанные кости, начав мешать их под маленьким жёлтым стаканчиком, который, видно, нашла где-то в лесу. Затем снова бросила кости. В сумме выпало число 12. Вздохнувшая беленькая курочка побрела к рукодельному гнезду, взяв из него два яйца и отдав их лисе. Ах, какие-же они чистенькие, гладкие, большие, белые. Мне одного такого на долго хватит… –На яйца играете? – спросил я, подойдя ближе и сев в круг, подобрав свой хвост, чтобы его никто не клюнул. –Нет. На будущее, котофей, на будущее, - таинственно ответила лиса, засунув кости под стаканчик, - А ты играть будешь? Есть у тебя какое-то будущее? –Моё будущее слишком славно для этих мест, рыжая. Но, чтобы оно свершилось, мне бы подкрепиться. –Поесть? Поесть у нас найдётся, - протянула лиса, показав лапкой на курочку, что сидела от всех поодаль в углу, в который даже свет не поступал. Та не обращала ни на кого внимание, тихо лежа и изредка делая глубокие вдохи, словно только проснулась от какого-то жуткого сна, затем скромно смотрела в разные стороны, вертя головой и ничего не соображая, и снова прижималась поближе к тёплому полу. –Ножку сломала, - объяснила лиса, - Завтра её – чик! Хозяева двора все потроха обычно через забор выкидывают к соседям, которые только по лету приезжают. Можешь забирать потроха себе. Иди, спроси у больной, можно-ли будет скушать её сердечко или печёнку. Без разрешения не так вкусно. –Ещё бы я ел потроха! – возмутился я, выпятив белоснежную грудь и рыкнув так, что все куры отскочили на один шаг назад, - Тем более, что будет это только завтра, а есть я хочу сегодня. Давай, я выиграю у тебя одно яйцо. Ставлю правое ухо Шиша, моей личной собаки! –А-н нет, котофей, для чего мне собачье ухо? С собаками дружить лучше, - опять заулыбалась лиса. Её улыбка так сверкает, хотя запашок из зубастой пасти исходит неприятный, я бы даже сказал, омерзительный, как и у всех диких животных. –Ты рыбку ловить умеешь? – спросила вдруг она, взмахнув хвостом. –Умею-умею. Но для тебя ловить не стану. Знал я историю про одного волка, что без хвоста остался! Пернатые вокруг захихикали, стали повторять мою речь друг другу разными голосами и только больше смеялись от этого. Люблю, когда с моих шуток смеются. Но те терплю, когда смеются надо мной. –Котя, ты подумал, что я хочу тебя надурить? – выронила свои кости рыжая воровка, одним глазком посматривая на выпавшие цифры, а другим мне на нос, - Я ведь не из сказки пришла, а из лесу. Там озерцо замершее есть, в нём деревенщины дырочки сделали. Можно лапкой рыбку манить и ловить. Очень вкусная там рыбка! Хочешь, я тебе дорогу покажу? Мне от тебя за это ничего не надо, я ведь уже себе два яйца выиграла. –Знаю я вас, лисиц, вы просто так никому не помогаете! – ответил я, смотря на неё так внимательно, чтобы даже шерсть на белёсом лбу слегка закоптилась. –Просто так никто никому не помогает, даже дураки! – сказала та, забрав жёлтый стаканчик с костями и спрятав его в своей тёплой шубке, - Я помогаю тебе, чтобы у меня друг был. У меня есть друзья среди собак, есть среди курей и даже одна знакомая корова! А с котами пока не ладилось. Вот я и пытаюсь тебя, усатого, к себе расположить. Хитра лиса… также хитра, как холодна зима в этом году. Рыбка — это хорошо, конечно, да только не привык я доверять таким хитрюгам. С ними только знай дело иметь, обдурят-надурят, а сам ничего и заметить не успею. С другой стороны, голод не тётка. Если эта лиса только дорогу покажет, то не сможет надурить. А если попробует – выцарапаю глаза. –Хорошо, воровка, пошли к твоему озеру, - наконец, решился дать я согласие, да только лиса остановила меня, усевшись поудобнее рядом с курами. –Куда спешить, котофей? Там сейчас ветер поднимется, нас снегом заметёт, если пойдём. Переждём-уж, я тебе одно яйцо дам. А вы, пернатые! Сидите тихо, не докучайте гостю! Потомки динозавров послушались, вряд уселись у стены и задремали. А лиса не соврала. Только заполучил я заветную пищу в хрупкой, как ложь, скорлупке, сразу курятник задрожал, закачались его стены. Ветер стал кружить свой хоровод, стучать лбом об все преграды, по крыше прыгать, хохотать. Даже больная курица еле-еле отползла от угла, упав на бок, но, взмахнув крыльями, уселась снова. Больно ей жить. По глазам вижу, что больно. Вот, если бы у меня была богатая хозяйка и сломал бы я ногу при ней, меня б по докторам возить начали, пока не вылечат! А ей-то уже жизнь не светит. У неё нет ни богатых хозяев, ни такой обаятельности, как у меня. Надо было рождаться кошкой, а не курицей. Все остальные к ней не подходят, боятся. Забавно, что лиса их не так пугает, глупцов. Когда полакомился я за углом яйцом, чтобы куры не видели и не рыдали, стало теплее. Не только телу, но и душе. Уже и идти никуда не охота. Хотя на озеро всё равно пойду. Если я смогу сам себе рыбу добывать, то мне никакие хозяева и не нужны будут! Стану по-настоящему свободный кот! Но не бродяга, не бездомный, драный кошак, а независимый, какими были мои давние предки! Вдруг лиса, что прежде сопела, свернувшись в клубочек и накрыв морду хвостом, вскочила, как будто на неё кипяток облили, кинулась к лазу, да так, что все куры подпрыгнули, закудахтали. Чуя, что что-то неладно, я за ней побежал. Мы выскочили на улицу, где меня сразу чуть не сдул ветер. Шёл снег, пусть и не сильный, но на усах оставался, мешал смотреть по сторонам, на макушку ложится. –Ты чего, лиса, сбежать собралась? – догнав и даже обогнав рыжую, спросил я. –Да что ты, если бы хотела сбежать – сбежала уже три раза бы! А ты, котенька, шаги не слышал разве? Хозяин шёл курятник проведывать, я уже приноровились его слышать заранее. Действительно. Не смотря на ветер, я заметил, как тяжёлая дверь открылась, кто-то большой зашёл к курам, став причитать по поводу того, что те снесли мало яиц, а одна так и вовсе больная. Глядишь, не только её зарубят, но и тех, что лисе проиграли в кости. Теперь из их костей будет бульон. –Идём, котенька, я покажу тебе дорогу, - выйдя на заранее вытоптанную тропинку, сказала лиса. Я прыгнул за ней, прижав уши и хвост, чтобы нас не заметили. Видно, рыжая тут гость не редкий. Весь двор как свои четыре лапы знает! Шмыг за угол, затем сзади будки с собакой прошла, я за нею. Затем мы подкрались к забору, что разделял нас и задворье. Там дальше только поля и дороги, по которым летом и осенью тракторы ездят. Нюхала что-то лиса, нюхала, прислушивалась к шагам людей, зачем-то решивших выйти на улицу только тогда, когда погода попортилась, затем носиком одну доску оттянула, зубками за неё ухватилась и ещё сильнее потянула так, чтобы образовался проход. Я же в этот проход первым и пролез, оказавшись там, где раньше никогда не был. Вот оно какое, задворье… Ничего нигде нет, всё везде пусто и бело кругом, что даже немного слепит. Тропинка одна, на поля ведущая, и та снегом завалена; парочка деревьев возле неё спит, качается, а дальше только сугробы… сугробы… и сугробы, что сохранили на себе различные следы разного размера и формы. Были тут следы и собак, и моей рыжей знакомой, и даже волчьи! Но не было среди них ни одного человеческого или кошачьего. Зато были такие, что и не поймёшь, хромой волк это прошёл, птица какая-то заморская или трёхногий медведь с двумя пальцами? Но вот что я заметил в последнюю очередь, так это силуэт. Он стоял тут ещё до того, как появились мы с лисой. Высокий, два метра ростом, не меньше, в чёрной одежде и с чёрной элегантной шляпой, которая закрывала собою лицо. Незнакомец повис надо мной, его не пугал сильный ветер. Поэтому напугать его решил я, выгнув спину, оскалившись, зашипев и уже готовясь к броску, как вдруг лиса сзади меня захохотала. –Котя, ты чего, чучело никогда не видел?! – сквозь слёзы смеха, спросила она, чуть не упав на спину. Тут я пригляделся. Да, и правда чучело. Да такое натуральное, такое правдоподобное и… пугающее! Моя похвала тем, кто его создал, но можно было бы, конечно, сотворить не такое ужасающее зрелище. Деревяшка, которую кто-то снарядил в старую одежду, скрипела и шевелилась из-за задуваний холодного воздуха. Лиса ещё немного похихикала, а затем пошла впереди по следам, что сама же и оставила, когда шла сюда. Я за нею. Мы шли, а чучело, казалось, будто следит за нами. Как ни гляну, так оно постоянно в нашу сторону повёрнуто. Жуткая штука! Такая не только птиц отгонит, но и медведя! Только, видимо, лиса его давно не боится. Она даже не обращает внимание на то, что снаряжённая в чёрную одежду деревяшка всё никак не отдаляется, сколько бы мы от неё не отходили…

Не буду говорить про странного преследователя, а то опять засмеёт. Тот, вроде, отстал, когда мы отошли далеко от деревни. А вот мороз, наоборот, догонял. Как схватит меня за холку, что я даже забыл, как идти. Холодно – жуть! Прошли мы всего-ничего, а казалось, что пол мира обошли. Не могу больше…Рыжая только фырчит себе под нос, песенку насвистывает, ей зима не по чём. А вот я не привык к таким заморозкам. Всегда дома сидел, в окно на снегопады смотрел, теплом наслаждался. Куда меня жизнь привела… –Всё, я дальше не пойду, - окончательно потеряв всё желание идти к озеру, остановился я, дрожа, как осенний лист на ветру. –Пошли, котофей, не далеко осталось. В норке у меня погреешься, я пущу тебя, так уж и быть, - настаивала лиса, шевеля большими ушами и смахивая с шёрстки снег. –Не пойду я сказал! Если пойду – не вернусь уже. Меня тут моя лучшая жизнь дожидается, не там. Там только смерть! Лиса смотрела на меня своими непонимающими глазами, словно я говорю какую-то чушь. Нет, я с ней больше никуда! Хоть бы вернуться теперь обратно в деревню… не помереть по дороге. Лапы уже еле идут, тяжело им, когда ветер навстречу дует. Развернулся я, пошёл обратно. И лиса пошла, только уже в другую от меня сторону. Я не оборачивался, не смотрел, как рыжее пушистое пятно всё уменьшается и уменьшается в размерах, пока вовсе не растворилось в белом снегу. Несмотря на то, что ветер притих, я смертельно замёрз. Даже великолепная шуба не спасала. Скоро вечер наступит. Чувствую, если до этого времени не найду тёплое местечко, утро больше никогда не застану. На встречу мне снова вышло то самое чучело. Да, оно точно стояло в другом месте, когда мы впервые встретились. Оно следило за мной, но ничего более не делало. Однако, всё равно страшно мне рядом с ним. Наверное, ему просто любопытно, куда я иду, совсем один, помирающий от холода. Могло бы мне своё чёрное пальто отдать, а не просто смотреть! Ещё и вьюга по пятам идёт, протыкает сугробы своими хрустальными каблуками. Она с полей пришла, почуяла мой запах или просто приметила на фоне белоснежной равнины. Догоняет, кажется. Нагонит – не поздоровится мне. Наконец, пришёл я к двору, из которого мы с лисой сбежали, пролез через забор, прошёл мимо будки, подкрался к курятнику. Проклятие! Лаз закопали! Вот внимательные люди, нашли потайной ход! Куда-ж мне деться? Домой? Да кто меня впустит в дом? Я там теперь чужой, меня не любят. Этой старой бабке глиняный горшок, сметана и два цветка дороже меня. А ведь я был хорошим котом, мышей ловил, хомяков в огороде. Предали меня. Все предали… Вьюга, не боясь ничего и никого, по-хозяйски, самовольно подошла к курятнику, возле которого я переводил дух, взяла меня за шкирку своими длинными голубыми ногтями, стала глядеть, оценивать. Её белые волосы развивались по ветру, а худое лицо было серое, как у мертвеца. Смотрела она на меня, как капризный ребёнок на плюшевую игрушку. Казалось, сейчас выкинет в ближайший сугроб, или, того хуже, собаке отдаст, чтоб поглядеть, смогу-ли я, бедный и обессиленный, убежать от неё. Ну уж нет, так просто я не дамся! Я королевской породы! Мои когти остры, а тело ловкое, как у гадюки! Извернулся я в её хватке, махнул я лапой, цапнул вьюгу прям по голубому глазу, чтоб знала, как котов обижать! Та выронила меня, завыла так, что чуть гром не ударил по небу, а я побежал со всех сил. Тех у меня больше стало, будто второе дыхание от страха открылось! Выбежал на улицу и побежал мимо всех и всего. На встречу мне попался Шиш, возвращающийся со своей прогулки, стая ворон на дереве и трое детей. Я остановился только в конце улицы, когда понял, что вьюга отстала. Она ведь меня теперь так просто не отпустит. Я ей славно лицо расцарапал! Не зря когти об деревянные столбы и старухин диван точил, не зря! Даже веселее на душе стало. Не делась никуда моя гордость, и сам я не пропаду! Не дождётесь! Надо бы только местечко потеплее найти, а то от мороза убежать не так легко, как от вьюги. Та не каблуках, а этот на лыжах! Как раз кстати я очутился в том углу этой дрянной деревеньки, где уже никто давно не живёт. Каждый дом тут худее и печальней предыдущего. Некоторые так и вовсе крышу свою сняли, поставили рядом с собой или разломали, раскидав обломки, которые завалило снегом. Забора, ограждающего брошенные людьми дворы, почти нигде нет. Там, где он ещё каким-то чудом сохранился, от него больше названия, чем толку. Покосившийся, низкий, гнилой, деревянный. Сейчас такие заборы никто не делает. У всех они каменные, железные, один другого выше. Раньше были низенькие, с полтора метра, деревянные, чтоб соседей было видно и общаться друг с другом ничего не мешало. А как удобно перелезать через такие заборы! Но, проверку временем они плохо проходят. Из всех четырёх безлюдных домов, что были в моём самопровозглашённом владении, я выбрал один, что был подальше, прям на самом краю деревни. Он ещё держал на себе крышу и даже какая-никакая ограда у него сохранилась! Буду сидеть на чердаке или в летней кухне, что стояла на против основного жилища и была сделана не из камня, а из глины. А как все знают – глина хорошо тепло сохраняет. Своим жаром я и растоплю кухоньку, ибо нет у меня больше никого, кто смог бы натопить печь. Залез я туда через распахнутое окно. Внутри сохранилась вся мебель. Даже икона висела! Только немного криво. Когда я уже попал внутрь и лениво развалился прям на деревянном столе, на котором когда-то ели люди, на улице уже сильно стемнело. Из окошка было видно вьюгу, бродящую по улицам и злобно оглядывающую округу. Кажется, она меня ищет. Ну-ну, удачи, чертовка! Можешь не нести за собой на волосах метели, не протыкать каблуками сугробы – не найдёшь меня! Надеюсь, что найду здесь что-то съедобное. Мыши точно есть, я их чую. Даже вон, мышеловка в углу стоит, только без сыра и уже захлопнутая. Давно она, наверное, пылится тут. В воздухе веет запахом какой-то крупы. Но это не для меня точно. Та крупа, наверное, отсырела уже вся, да пропала, поеденная насекомыми. Немного пахнет каким-то странным мясом, но не могу понять, с какой стороны. Наверное, мне просто мерещится с голоду… Что-ж, придётся охотиться… Перед этим вылижусь весь, дабы запаха не было. Буду делать это прям на столе! Всем котам во все времена запрещали залезать на столы. Даже мне бабка не позволяла. Поэтому я делал это по ночам, когда она уже спала. А сейчас я могу лежать тут столько, сколько сам захочу! Не жизнь, а самая настоящая сказка! Я в этой сказке принц и главный герой. Принцы должны быть ухоженными. Надо почистить лапы от скопившихся комков снега, шубку от пыли, которая напала на меня в курятнике. Даже вон, на конце хвоста остался след от сметаны. Наверное, когда Пухляш всё валил, я обляпался. Не порядок! Этого жирного кошака ещё ждёт несчастливая судьба! Я уже почти закончил, когда увидел в окне промелькнувшую чёрную тень. Шла она медленно, шаркая ногами по снегу. Большая, ростом с среднего человека, горбатая и, на вид, тяжёлая. Некто спокойно вошёл во двор, став приближаться, пиная сугробы. Чутьё подсказало спрыгнуть со стола и залезть под него. Послышался громкий скрип двери, после протяжные вздохи, болезненный кашель, шмыганья сопливым носом. Вот же угораздило… нигде покоя нет! Опять я куда-то угодил… Что-ж за невезучий сегодня день?! Видно, всё-таки место это кем-то обетованное. С виду не скажешь. Кто может жить в такой рухляди, если, разве что, не преданный всеми, желающий лучшей жизни кот?! Надо бежать отсюда, а то, мало-ли, хозяин дома не добряк. Вот, сейчас дождусь удобного момента, когда он подальше от открытого окна отойдёт и выпрыгну, чтоб он только мои сверкающие пятки видел! Но тут неизвестный, словно почуяв мои мысли, закрыл окно, что-то бубня себе под нос сердитым низким и дряхлым, как гнилой пень, голосом. Вот неудача! Осталась дверь, что не закрылась до конца, а продолжала скрипеть какую-то мелодию. Надо только разогнаться посильнее, чтобы толкнуть её и выбежать. Я приготовился, встал в позу, в которой максимально удобно начать резкий побег, но вдруг два больших толстых пальца схватили меня за холку и вытащили из-под стола. Я увидел худое бледное лицо старика Дивия прямо перед собой! Сердце моё, признаюсь, ушло в кончик хвоста, когда я заглянул в его серые очи. Тот осматривал меня, уже думал, наверное, какой вкусный суп из кота британской королевской породы получится! Ну уж нет! От вьюги ушёл, и от тебя уйду, дед проклятый! Я выпустил когти, зашипел так угрожающе, как только умел, но дотянуться не мог – дед не подносил меня близко к лицу, а держал над полом на вытянутой руке и лишь ухмылялся. –Ишь! Какой свирепый! – скалился он, расплываясь в кровожадной улыбке, - И куда ты собрался? Там мороз такой, что глаза стекленеют! А ну отпускай меня, котоядный! Я на сковородку добровольно не лягу, даже не надейся! Старик, видя, что так просто я не дамся, усадил меня на старый, дрожащий толи от холода, толи от моего веса стул, отойдя в сторону и начав копаться в своих пустых полках. Когда я снова попытался удрать, он стукнул по двери ногой, и та захлопнулась. Мой последний шанс на спасение со скрипом и хлопком бросил меня, предал, как бывшая хозяйка, и оставил один на один с дедом Дивиев, наверное, думающим, какая приправа подошла бы ко мне лучше прочих! –Даже не думай. Утром отпущу, а то околеешь, - внезапно произнёс он, вытащив кусок вяленного мяса, которое замёрзло в неотапливаемом помещении, да ещё и было не первой свежести. Он разрубил его на несколько частей большим ножом и кусочек кинул мне на пол, усевшись за стол и достав себе кусок сухого хлеба. –Жуй. Вкуснее ничего нету. Я даже немного опешил. Решил откормить меня перед супом с котом? Что значит: «утром отпущу»? Не в плену я, значит? Если так подумать, на улицу не очень-то хочется. Вьюга как-то всё же нашла меня. Её наполненные ночными звёздами глаза смотрели сквозь окошко на мою шубу с единственным желанием – заживо создать весь чудесный мех с меня своими длинными голубыми ногтями, которыми холодная барышня противно скрипела по стеклу. Я принюхался к неуважительно кинутому мне куску старого мяса. Надеюсь, это не кот и не пёс, а курочка какая-нибудь. По запаху так и не поймёшь, ведь пахнет оно только сухостью и паутиной. Дед свои куски ел так безжизненно и устало, что казалось, будто он с бо́льшим аппетитом съел бы лучше камень. На свой страх и риск я попробовал дважды умершее мясо, надеясь, что не стану каннибалом. Да уж, до каких низов я опустился… А чего ещё остаётся? Времена, когда меня кормили нежнейшим паштетом и куриными сердечками, позади. Теперь ем невесть что в компании деда котоеда под вот-вот готовой упасть на головы крышей на вид заброшенной летней кухни, в которой не то, что зимой, да даже летом было бы неуютно и попросту мерзко находиться. Дивий, чавкая и причмокивания, скрипел гнутой вилкой по тарелке, косо приглядывая за мной, забившимся в ближайший угол и смотрящим в ответ на него, как на страшного хищника. Как же неприятно видеть свою жизнь в руках постороннего. Он ведь со мной всё, что захочет, сделать может. Так почему-же вместо того, чтобы приготовить из меня королевские колбасы, он поделился со мной куском последнего мяса? Почему сейчас подошёл ко мне, взял на руки и потащил в свой дом, прикрывая, чтобы ни мороз, ни бесящаяся вьюга не смогли задеть? Зачем он кладёт меня на ковёр рядом со старой кроватью, поглаживая по спине? Как-то это… неожиданно… неправильно всё. Я ожидал, что уже буду бурлить в кипятке с чесноком и лавровым листом, а оказался в доме, что внутри выглядел хоть и до неприличного бедно, но намного уютнее и теплее, чем снаружи. Пока я пытался понять, не вижу-ли какой-то странный и даже слегка глупый сон, Дивий стал растапливать печь, кидая в жадный огонь полено за поленом, пока по полу не стало пробегать первое тепло, залезая по стенам к потолку, падая на мебель и оседая. Старик перестал казаться мне страшным. Конечно, я продолжал не пускать его близко к себе, отказываясь от чесаний за ухом, решив улечься поближе к печи и, наконец, впервые за день, согреться. Дивий сел на край кровати, задумчиво уставившись в окно, в котором ничего, кроме ночи, видно не было. Чего он там пытается увидеть? Вьюгу, которая поняла, что меня ей не взять, и обижено ушла обратно в поля? Или луну, нависшую над почти умершей деревней? Той, наверное, печально каждую ночь слышать, как дыхание улиц и домов становится всё тише, а света в окнах всё меньше и меньше. Я замурчал, слушая, как дед стал бормотать какие-то истории, которые уже долго не мог никому рассказать, страдая от скуки и одиночества в этом гнилом доме. –Вот так я и живу, котофей, - оглядев свои владения почти без мебели, обоев и хоть небольшого убранства, сказал он, с раздражением посмотрев на кирпичи, выглядывающие из стен, по соседству с которыми растянулись и трещины, - Не богато… не богато. Но, большего не прошу. Крыша есть – уже хорошо. М-да. Невысокие хотения у старикана. Разве кому-то нравится жить в таких условиях? Не знаю никого, кто был бы рад оказаться здесь по собственной воле, имея выбор. –А я тебя знаю, кот. Тебя Крамол зовут, да? Вы живёте на другой улице, - пригляделся ко мне дед, - Ты чего, заблудился? Можно было бы и так сказать. Но заблудиться может только тот, у кого есть цель и дорога, по которой он идёт. Утром у меня была цель - выгнать Пухляша, - чего я не сделал и пожалел. Затем мне хотелось найти какого-нибудь богатея, чудом оказавшегося в нашей тихой деревне, а сейчас… сейчас я хочу не умереть с голоду и холоду, да ещё и не угодить обратно к вьюге, которая второго шанса не даст. Тяжёлый день… слишком уж длинный для короткой кошачьей жизни. –Ну ничего, Крамол, вернёшься утром к своим, - сказал Дивий, - Нагулялся уже, да? Я, вот, тоже целыми днями гуляю. А чего дома сидеть? Ни хозяйства… ни убранства. Как бабка моя померла, так и я загнулся. Эх… А ведь и моя бабка скоро умрёт… Ну, она уже не моя. Она меня предала! Избила, побила и выгнала зиме на радость! Хотя… как бы я поступил на её месте? Вот, если бы кто-нибудь мою вязаную мышь потерял или порвал, как Шиш один раз чуть не сделал, я бы ему глаза выцарапал! Хозяйка не знает, что в сегодняшних проступках виноват отнюдь не я. С её глаз всё выглядело иначе. Да ведь только сметану и цветы уронил Пухляш!.. Я вообще ничего дурного делать не хотел. Я любил хозяйку, она грела меня, целовала, кормила... Вдруг я понял, что очень сильно хочу назад, в наш двор. На душе так тяжело стало... и страшно. Я ощутил очень давящее чувство одиночества, которое чувствует и старик, сидевший напротив меня. Вот только мне ещё есть куда возвращаться. Поймаю мышь поупитаннее или даже крысу, притащу бабке не порог, та и простит меня. А вот Дивию мышь тащить некому, даже если та будет весом с собаку. Жалко мне старика… Мы посидели так ещё примерно полчаса, находясь в разных углах комнаты. Подходить к нему я всё ещё не готов. Чем дольше длилась ночь, тем чаще и протяжнее зевал старик, прерываясь в рассказах, иногда забывая, что говорил. Когда он уже расстелил себе кровать, засунув ноги в дырявых носках под одеяло, под ним в полу что-то зашуршало и заскреблось тихо, но хорошо слышимо. Этот звук мышиных проделок я узнаю из тысячи! По виду деда можно было бы сказать то же самое, потому что, как только звук начался, он замер, почти положив застывшую в воздухе голову на набитую перьями подушку. Лицо его сразу озлобилось, седые густые брови налезли со лба на глаза, а губы сжались в попытке не выпустить из рта бранных слов. –Опять эта мышь! – скрипя зубами, всё же уронил он голову на кровать, - Уже месяц мне спать не даёт. Как чует, что я ложусь, сразу начинает шуметь, покоя не давая! Словно выжить старика из дома хочет, представляешь, Крамол? Мыши – богатый на характеры народ. Много я их за жизнь повидал. Были среди них и благородные, что по ночам не наглели, не воровали всё, что найдут, а забирали только то, что хозяевам дома не нужно, не оставляя за собой следов. А есть мыши, которые целым стадом в сарай ворвутся, прогрызут все мешки, оставят везде свой запах и помёт, поцарапают стены, пожрут продукты. Повезёт, если они не сильно умные. Одна-две мышеловки или опытный кот, как я, и проблема решена! Посмотрим, какого характера мышь завелась у Дивия под кроватью. Я лежал всё на том же месте, пристально смотря в темноту, из которой доносилось шуршание. Всего одного моего «мяу» хватило, чтобы серый подпольный комок, мешающий старику спать, понял, что ему бы лучше быть тише. Когда огонь в камине потух, а луна спряталась за облаками, оставив комнату без даже слабенького луча света, я встал на охоту. Лапы мои легки, уши чувствительны даже к биению крошечного мышиного сердца, а глаза так зорки, что увидят, как на том краю огромного поля кто-то зажёг свечку. Старик храпел, видно, радуясь, что впервые за месяц его посетила ночная тишина. Терпеть не могу этот звук, но он скроет скрип полов, которые выдавали даже мою тихую походку. Я залез под кровать, стал нюхать, пока не учуял знакомую вонь мокрой мышиной шерсти. Трусливая поганка захотела поскорее сбежать, когда почуяла охотника за своей спиной. Я обнаружил её возле маленькой дырки в стене под кроватью, ведущей на улицу и пускающей внутрь холод. Мышиный хвост сразу кинулся туда, но я успел прижать его лапой и притянуть к себе поближе, облизываясь. –Ой, котя, не ешь меня! – сразу заплакала противная мышь, - Я худа! Худа, как старик, у которого даже своровать нечего! Толку с меня тебе? Отпусти, пожалуйста, котя! –А зачем ты, злодейка, спать ему не даёшь? – оскалив клыки для устрашения, прошипел я, сверкая зловещим и кровожадным блеском из глаз. Во время охоты я – страх и ужас! –Да для чего ему спать? Пусть берёт те деньги, что уже кучей в шкатулке скопились, да идёт в магазин хоть за свежим хлебом! Сам же есть хочет, а я и подавно! –Ах, есть ты хочешь? Вон, поля недалеко от деревни. Иди туда, там твоих собратьев много. И семян, и жучков – всего вдоволь. –Ты, вроде, кот, а в мышах не разбираешься! - пытаясь вытащить свой тоненькой хвост из-под моей могучей лапы, пищала мышь, - Я не полевая. Я домашняя! В полях не живу. –Ну, так и я не дворовый, не сельский. Ты вообще знаешь, кто я? Я голубых кровей! И ничего, как видишь, мне хватает сил терпеть здешнюю жизнь. –Ну ладно-ладно, уйду! Только не кушай меня! – плакалась и в слезах обещала мелкая дрянь, - На утро уйду, только отпусти хвост! Больше не буду шуметь, обещаю. –Иди отсюда, пережидай ночь на кухне, - отпустил её я и сразу увидел, как маленький комок жалости и страха протиснулся в дырочку и нырнул в снег. Не часто я мышей отпускаю. Что-то со мной стало не так после сегодняшнего дня. Какое-то странное чувство стало появляться, не помню его. Кажется, оно называется... сострадание. Я так редко его испытывал раньше. Особенно к мышам. Ну ладно, если я этого грызуна противного ещё хоть раз увижу – второго шанса у него не будет. Мышь что-то про шкатулку говорила, указывая в другой угол кровати. Там действительно что-то стоит. Что-то старое и не сильно тяжёлое. Закрою-ка я этим дырку на улицу, чтобы ни паразиты, ни сквозняк не совали сюда свои любопытные носы. Толкать шкатулку пришлось лбом. Всё больше чувствую себя не королевской элитой, а простой рабочей дворнягой с подстриженными дурацкими детьми-живодёрами усами! Внезапно шкатулка сама открылась, ибо старая она уже, по виду, старше даже деда, храпящего надо мной. Механизм у неё не крепок оказался, распахнулась она и посыпались оттуда бумажки купюры, которыми шкатулка была набита доверху. От неожиданности я даже отпрыгнул. Вот, чего не ожидаешь увидеть в доме бедняка! Тот, словно почуяв, что его драгоценность мною нашлась, перевернулся на другой бок и на пару минут перестал храпеть. Да уж, спать рядом с ним будет тяжело. Ещё и простыл весь, пока на мышь охотился возле дырявой стены. А печь уже даже не тёплая, хоть прямо в пепел и сажу садись. На подоконниках и не буду пытаться ложиться, там сквозит так, что кости дрожат. Только вот луна такая красивая… Я хоть и не волк и даже не блохастая собака, но даже мне завыть хочется, глядя на ночное светило. А то как будто улыбается мне в ответ, взмахивая совиными крыльями и летя дальше по небосводу, облитая звёзды, одна другой ярче, иногда кокетливо прячась от моего пристального взора за облаками и выглядывая оттуда играючи. Забавная дама. Совсем не такая противная и холодная, как убежавшая с позором обратно в поля и лесополосы вьюга.

Единственным тёплым местом в доме оказался бок старика, что даже не почувствовал, как я прижался к нему и свернулся в калачик. Раньше я никогда так не делал. Не любил прижиматься к окружающим и даже касаться их. Однако, сегодня многое изменилось в моей треклятой жизни.Так мы и проспали до самого утра, пока я не проснулся, увидев, что за окном ещё только-только начало светлеть. Поточил когти об старый ковёр, ещё раз обошёл весь дом в поисках мышей или крыс, но никого не нашёл. Дивий тоже очнулся, не успело взойти солнце над заблестевшими от его первых лучей полями, которые как будто объял огонь. Хорошо, что старики, подобно котам, просыпаются рано. Их не приходится долго ждать, как молодых. –Ну что, Крамол, поймал мышь? – улыбнулся мне Дивий, протяжно зевнув и протерев левый ещё не проснувшийся глаз, будя его. Всем своим гордым видом я указал на подтверждение удачной, хоть и не кровавой охоты. Мыши старика больше тревожить не будут. Может, хорошо, что я ту дурную бедолагу отпустил. Теперь она всем своим собратьям расскажет, какой свирепый хищник защищает сон Дивия. Тот, как только встал с кровати, даже не одевшись, сразу засунул под неё руку, не обнаружив шкатулку там, где оставлял в прошлый раз. На его лице всего на мгновение загорелась паника, но он всё же нашёл и достал своё сокровище, собрав все разбросанные мною случайно деньги и сразу успокоившись. –Ой, Крамол, помогай, а то я не разогнусь потом, - встав на четвереньки и засунув бородатую голову под кровать, прокряхтел он. Чем смог, я помог, в зубах таская ему купюры, которые тот засовывал обратно, прижимая к себе шкатулку, словно она – самое дорогое, что у него есть. –Это всё – моя пенсия. Уже три года коплю, чтобы внучке на учёбу отправить, - тепло улыбался дед, разглядывая свои накопления, - Знал бы ты, Крамол, какая мелочная, до стыдного, зарплата у меня! Почти всё складываю сюда, сам ем один раз в день и только перед сном, чтобы утром не голодать. Зато у меня будет самая образованная внучка! Странный люди народ. Готовы голодать ради других, жить в таких местах, в которых даже бездомные коты жить бы не хотели. К страху, я теперь начинаю понимать их. Хоть бы самому в человека не превратиться. Дивий снова растопил старую печь, мы посидели с ним, попрощались. Когда я почувствовал, что согрелся и на улице не замёрзну, то дед сразу же открыл для меня дверь. Я шагнул одной лапой в сияющий утренним блеском снег, которого за ночь стало больше, затем второй лапой, потом всеми остальными. Дивий, которого все напрасно и наивно считали маньяком и монстром, мило и с добротой, сочащейся из самого сердца, провожал меня, стоя на пороге. Я перелез через заваленный забор, вышел на улицу, где опять расхаживала тонкая, как молодое деревце, вьюга с опущенными плечами и головой. Увидев меня, она растопырила свои синие ногти, на что я, подняв повыше голову и распушив хвост, зарычал, как настоящий тигр, заставив злодейку сделать шаг назад и чуть не наступить на своё серебристое длинное платье. Вьюга, обиженно надув бледные щуки, роняя выпадающие из глаз льдинки, побежала прочь, поскальзываясь на утреннем гололёде. А я направился домой. Первыми меня встретили Шиш и, к моему удивлению, Пухляш, сжимающий в зубах сырую рыбу. Он положил её к моим лапам, когда я уже хотел выпустить когти и надрать ему рыжие уши. –Прости, Крамол, что тебя из-за меня выгнали. Держи, я познакомился с одной лисой, которая научила меня ловить рыбу, и поймал тебе чудесного серебристого карася, - проурчал он, облизываясь, когда глядел на собственный улов, - Забирай скорее. Только зла на меня не держи. –Знаком я с той лисой, - ответил я, взяв зубами рыбу за хвост, - Ладно, пушистая бочка, прощаю. Только по нашему двору не шастай больше. За такой подарок можно и простить. Признаюсь, злобы у меня уже почти не было к толстому соседу. Уж больно много я пережил, чтобы сердиться на него. Шиш громко и до противного голосисто залаял, бегая вокруг, пока я тащил рыбу, что была больше меня, к порогу хозяйки. Я положил карася у порога, сев рядом и уставившись на дверь. Та медленно открылась. Вот я и вернулся, хозяюшка… Изнутри родного дома уже через час запахло ухой, приготовленной лично для нас с блохастым вездесущим псом. Пожалуй, я пока не хочу покидать нашу тихую деревню. Порой тут довольно хорошо. Особенно дома.