Возвращение Деда Мороза

Глава 1. Последний протокол

Декабрь 1918 года выдался на редкость точным. Мороз – крепкий, ровный, без оттепелей. Снег – пушистый, обильный, ложился чётко по графику, как предписывала многовековая традиция.

Дед Мороз, сидя в своей маленькой, вечно продуваемой всеми ветрами квартирке на окраине Петрограда, мог быть доволен: природный план выполнялся безупречно. Но радости в этом не было. Её выветрило из города вместе со старыми вывесками.

Он знал, что грядёт.

Чуял это по тому, как исчезали с рынков ёлки. Сначала их ставили в дальние углы, потом просто перестали привозить. Запах хвои и мандаринов сменился запахом дыма, керосина и железной решимости. Дед Мороз ждал. Он был мастером ожидания.

Пришли днём, когда серое небо налилось свинцовой тяжестью, предвещая новый снег. Стучали чётко, без суеты. Не вломились – дали время открыть.

На пороге стояли трое. Двое молодых, в шинелях, с винтовками за спиной – просто форма, чтобы было понятно, что вопрос не бытовой. А между ними – человек в поношенной кожанке, с портфелем из грубой кожи. У него было усталое, незлое лицо бухгалтера, проводящего плановую ревизию.

– Гражданин… – Кожаный взглянул в бумагу, приколотую к папке. – Мороз. Мы к вам по поручению Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Впустите, пожалуйста.

Дед Мороз молча отступил. Они вошли, оглядели скудную обстановку: кровать, стол, стул, полка с потрёпанными книгами, в углу – большой, видавший виды мешок из холстины.

Посох с причудливым набалдашником из морозного узора стоял у печки.

Кожаный поставил портфель на стол, расстегнул его.

– Будем кратки. На основании декрета Совнаркома об отделении церкви от государства и школы от церкви, а также циркуляра Наркомпроса за номером… – он назвал длинную цифру, – всякая популяризация религиозно-монархических праздников и связанных с ними персонажей прекращается. Вы попадаете под действие.

– Я не церковный, – тихо, но внятно сказал Дед Мороз. – И не монархический. Я… зимний.

– Зимний, – безразлично повторил кожаный, доставая бланк протокола. – Ваша деятельность классифицирована как «предрассудочная, эксплуататорская, направленная на отвлечение трудящихся масс от классовой борьбы». В частности, вы использовали образ «рождественского волхва» для…

– Я никогда не был волхвом, – перебил Дед Мороз, и в его голосе впервые зазвучала усталая обида. – Я дарил подарки детям. Всем. Не спрашивая, чьи они и из каких.

Кожаный посмотрел на него поверх очков. Взгляд был не злой, а деловой. Как у хирурга.

– В классовом обществе, гражданин, подарок «всем» – это подарок буржуазии. Ибо у пролетария нет ничего, и вы со своим мешком лишь подчёркиваете это неравенство, усыпляя его детей сказками. Это – идеологическая диверсия. Приступим к описи.

Один из красноармейцев взял посох.

– Предмет? – спросил кожаный, обмакивая перо в чернильницу.

– Посох, – сказал Дед Мороз.

– Назначение?

– Помощь в пути. И… чтобы узоры на окнах рисовать.

– Инструмент для создания мистических иллюзий, – бормоча, вывел кожаный. – Изъять. Вещдок номер один.

Красноармеец потрогал набалдашник – тот был ледяной на ощупь, он отдёрнул руку, удивлённый, но посох уже уносили к двери.

– Далее. Мешок.

– Там пусто, – сказал Дед Мороз. – Сезон как-то не задался...

Его вскрыли. Действительно, пусто. Но изнутри пахло мятой, яблоками, воском свечей и бесконечной детской радостью. Этот запах витал в комнате, как обвинение.

– Сам мешок – символ несознательного потребительства, – констатировал кожаный. – Опечатать. Вещдок номер два.

Наконец, они нашли на полке небольшой ларец. В нём лежали ёлочные игрушки: несколько шаров, покрытых потускневшей серебряной краской, звезда-верхушка, картонный ангел с оторванным крылом, стеклянная сосулька, завернутая в вату.

– Вот оно! – в голосе кожаного впервые прозвучало что-то, похожее на удовлетворение от хорошо выполненной работы. – Прямые материальные свидетельства. Ангелочки, звёздочки… Религиозная атрибутика в чистом виде. Изъять. Вещдоки номер три, четыре, пять…

Он аккуратно, почти бережно, укладывал хрупкие вещицы в коробку, застланную бумагой.

Когда опись закончили, кожаный разложил на столе три экземпляра протокола.

– Распишитесь, гражданин. В графе с пояснениями можете что-то указать, если хотите.

Дед Мороз посмотрел на бумагу. Чернила, которыми она была написана, казалось, ещё не высохли и отливали синевой зимнего неба. Водяные знаки на бумаге – серп и молот – выглядели тяжелыми, неповоротливыми. Он взял перо.

В графе «Пояснения» вывел медленно, с нажимом: «Я возвращаюсь с первым снегом. Всегда».

Кожаный прочитал, усмехнулся одной стороной рта.

– Поэтично. Но не по существу. Подпись здесь.

Дед Мороз подписался: «Мороз».

И тут кожаный задал последний, самый страшный вопрос. Негромко, деловито:

– А где ваша помощница? Так называемая… Снегурочка? По имеющимся сведениям, осуществляла подрывную деятельность среди молодёжи, пропагандируя пассивное, созерцательное отношение к природным явлениям.

Сердце Деда Мороза, веками равномерное и холодное, как лёд в глубине озера, дрогнуло и болезненно сжалось. Он увидел её – смеющуюся, в синей шубке, с косой, сверкающей, как утренний иней. Он представил, как эти люди в шинелях ведут её, а она смотрит по сторонам удивлёнными глазами, не понимая, в чём виновата.

Он соврал. Впервые за триста с лишним лет. Голос его прозвучал хрипло и неубедительно:

– Она… в отпуске. В деревне. У родных.

Говоря это, он почувствовал, как по его щекам, сквозь густую седую бороду, разливается жаркий, позорный румянец. Он покраснел. От стыда. От беспомощности. Оттого, что не смог защитить даже её.

Кожаный внимательно посмотрел на него, записал что-то в блокнот.

– Будем устанавливать. Распишитесь за получение копии протокола.

Когда они ушли, захватив посох, опечатав мешок и унеся ларец с игрушками, в комнате стало не просто пусто. Стало тихо. Не той умиротворённой зимней тишиной, что полна обещаний, а мёртвой, казённой тишиной закрытого дела.

На столе лежала серая бумажка – копия протокола. И отдельно – маленькая справка, выданная на его имя. Дед Мороз поднял её к глазам. Там было написано казённым почерком:

«Дана сия гражданину М.И. Морозу в том, что он более не является Дедом Морозом. Может быть использован на сезонных работах низкой квалификации. Печать. Подпись».

Он прочёл это ещё раз. Потом медленно подошёл к окну. Начинало смеркаться. С неба, скуповато, по-казённому, пошёл снег.

Последний снег этого декабря.

Первый снег следующего года.

«Я возвращаюсь с первым снегом. Всегда», – прошептал он слова, которые только что написал. Но за окном уже была другая зима. Зима без имени.

Глава 2. Бывший

Двадцатые годы текли, как мутная вода оттаявшего, но ещё холодного ручья. Всё двигалось, всё менялось, но как-то боком, неуверенно. Нэпманские шляпы и кожаные тужурки, дореволюционные вывески и новые, кричащие аббревиатуры на стенах. В этой каше из эпох легко было затеряться.

И он затерялся.

Теперь он был «Михаилом Иванычем». Так удобнее. Фамилию, если спрашивали, называл ту же, что и в протоколе – «Мороз». Удивлялись редко. Странная фамилия? Да кому какое дело. Страна была полна людей с обрубками биографий.

Работу он находил сезонную, низкоквалифицированную, как и предписывала справка. Сторожем на дровяном складе у Обводного канала. Истопником в бане для работников Треста столовых. Грузчиком на Центральном рынке, где пахло дешёвым табаком, воблой и вечной сыростью.

Работал молча, исправно, не пьянствовал. За это его терпели, даже немного уважали. Высокий, бородатый, взгляд спокойный и очень далёкий – будто смотрел не на тебя, а куда-то поверх, на невидимую линию горизонта.

Бороду, ту самую, густую, седую, падающую волнистыми прядями, пришлось укоротить. Основательно. До «аккуратной гражданской», как объяснил парикмахер в первой советской цирюльне, водя туповатыми ножницами. Волосы, упавшие на жёсткий линолеум, потеряли свой искристый, инеевый блеск и стали просто седыми, почти грязными.

Но упрямая природа брала своё: через месяц-другой борода вновь начинала отчётливо завиваться на концах, а в морозные дни на ней появлялась лёгкая, почти невидимая изморозь. Приходилось подстригать снова.

Зиму он делал по-прежнему. Чётко, добросовестно, по не писаным никем, но ведомым лишь ему планам. Это была его работа – настоящая. Когда наступал срок, он, стоя на заднем дворе склада или глядя из оконца котельной на грязное небо, делал едва заметное движение посохом – точнее, рукой, как будто державшей посох.

И на город опускался ровный, плотный снегопад. Или затягивало небо в свинцовую, предгрозовую (предморозную) мглу. Или вышибало стылую влагу из воздуха, превращая её в колючий, сухой и звонкий мороз.

Но теперь это называлось не «вот, Дед Мороз стужу нагоняет», а «циклон с севера» или «антициклональный режим погоды».

Никто не благодарил. Никто не ждал. Мороз был обузой – надо было тратить больше дров. Снег – помехой для транспорта. Лед на реках – просто льдом. Волшебство, очищенное от смысла, становилось метеорологическим явлением. Скучным и неизбежным, как налоги для нэпманов.

Дети росли другие. Бойкие, с ранней серьёзностью в глазах. Они знали, что такое «всеобуч», «пионерский отряд» и «враги народа». Они маршировали под барабаны и трубили в горны. Но когда выпадал первый снег, самые младшие из них всё ещё замирали на секунду, а потом с визгом кидались лепить комья.

Или, глядя на причудливые узоры на стёклах, спрашивали у матерей: «А это кто нарисовал?». И матери, оглядываясь, отвечали шёпотом, одним словом: «Мороз». Не «Дед Мороз». Просто – «Мороз». Как говорят «дождь» или «ветер».

Безликая сила природы. Имя стало нарицательным, а потом и вовсе стёрлось.

Он видел это.

Слушая, как на партсобрании в клубе при складе (он стоял у стенки, как беспартийный, но сочувствующий) говорят о перевыполнении плана по заготовке льда, он думал о том, как раньше мальчишки катались на коньках с криками «Дедушка, подержи!». Теперь они просто катались. Без дедушки.

Иногда, очень редко, он ловил на себе пристальный взгляд ребёнка. Не пионера, а просто мальчишки или девчонки из соседнего двора. Взгляд долгий, изучающий, полный немого вопроса.

Он чувствовал, как в его кармане, где лежали лишь щепки да кусок чёрного хлеба, на мгновение появлялось лёгкое, невесомое тепло. Как будто эхо давнего чуда – подарка, которого не было.

Он не смотрел в ответ. Боялся. Боялся, что в его глазах дети прочитают правду, а правда была опасна. Для них. И для него.

Единственным лучом в этой беспросветной серости были редкие, как вымерзшие звёзды в городском небе, вести о Снегурочке.

Он узнал, что она теперь – «товарищ Снегирёва». Случайно увидел её фамилию в списке выступающих на афише лекции «Новые формы культурного досуга масс» в Доме просвещения.

Потом услышал, как двое комсомольцев, грузивших ящики рядом с ним, обсуждали какую-то «шумную затейницу из Отдела агитмасс».

«Снегирёва, она же… ну, раньше с тем Дедом Морозом работала. Теперь голову морочит пролетариату про спортпраздники да живые газеты. Ловко вертится!».

Он молча перетаскивал ящики, и каждый удар сердца отдавался в висках словами: «жива, здорова, при деле».

Однажды, уже в конце двадцатых, он увидел её. Случайно. На улице, с портфелем, в аккуратной тёмной шинели и берете. Она шла быстро, уверенно, что-то обсуждая с коллегой. Не смеялась, а говорила чётко, отрывисто, тыча пальцем в бумагу.

Она была прекрасна. Но эта красота была отточенной, холодной, как лезвие. Лёгкая походка, от которой раньше звенели бубенчики, теперь стучала каблучками по булыжнику. Он замер в тени подворотни, боясь дышать. Она прошла мимо, не повернув головы. Не почуяла. Либо научилась не чувствовать.

В тот вечер, вернувшись в свою каморку при котельной, он сел на табурет и долго смотрел в маленькое заиндевевшее окошко. За окном шёл его снег – честный, белый, бессмысленный. Он положил на стол свои большие, потрескавшиеся от работы и холода руки. Руки, которые умели дарить. Которые умели держать посох. Которые теперь умели только колоть дрова и воротить ящики.

– Потерпи, – сказал он тихо, повторяя слова, которые, он знал, она сказала бы ему. – Время такое.

Потом добавил, глядя на узоры, которые сам же и нарисовал на стекле без помощи посоха, силой одной лишь тоски:

– Я знаю. Я и есть время.

Он был Временем. И у Времени, как ему казалось тогда, было одно свойство – оно текло только вперёд. Обратной дороги не было.

Глава 3. Инструкция по отмене чуда

Совершенно секретно (Для служебного пользования)

Циркуляр № 047/КД Народного Комиссариата Просвещения Всем отделам народного образования, комиссарам по делам несовершеннолетних, заведующим детдомами и школами-коммунами.

Тема: О мерах по ликвидации стихийных календарно-мифологических практик и предрассудочных ожиданий среди детского населения и педагогически отсталых элементов взрослых.

Преамбула.

Рабоче-Крестьянская власть, сокрушившая оковы религии и царского мракобесия, столкнулась с новой, тонкой формой идеологического саботажа. Речь идёт о так называемых «праздниках» конца декабря – начала января, исторически связанных с религиозным догматом Рождества, а ныне маскирующихся под «нейтральные» зимние народные обычаи.

Наиболее живучим и потому опасным пережитком является комплекс антинаучных представлений, концентрирующихся вокруг фигуры условного «дарителя» (в просторечии – «Деда Мороза») и вечнозелёного дерева (ели).

Данный комплекс, эксплуатируя естественную детскую впечатлительность, внедряет в сознание будущих строителей коммунизма идеи:

а) Пассивного получения благ без труда.

б) Иррационального, волшебного объяснения природных явлений.

в) Культа личности мифического «старика», замещающего собой коллектив.

г) Буржуазно-мещанского культа семейно-индивидуального, а не общественного потребления.

I. Меры идеологического противодействия.

1. Подмена понятий. Всякое детское ожидание, связанное с концом года, должно быть немедленно переключено на общественно-полезную деятельность и политически выверенные даты.

Пример.

Вопрос ребёнка: «А что будет в конце декабря?» – должен встречать мгновенный, радостный ответ: «Будет подведение итогов социалистического соревнования нашего пионерского звена!» или «Будем готовиться к смотру художественной самодеятельности к дню памяти В.И. Ленина!»

2. Научное развенчание.

По теме «Мороз».

Разъяснять, что мороз – это физическое явление кристаллизации воды при отрицательных температурах. Персонализация явления – пережиток анимизма (веры в одушевлённость природы), характерного для дикарей и эксплуататорских классов, стремившихся держать народ в страхе.

По теме «Ёлка».

Разъяснять, что ель – хвойное дерево семейства сосновых. Обычай её наряжать произошёл от языческих ритуалов германских племён и был использован церковью в своих целях. В гигиеническом отношении нахождение хвойного дерева в жилом помещении повышает пожароопасность и способствует распространению насекомых.

3. Критика «подарка». Акцентировать, что в мире трудящихся нет «даров из мешка». Всё, что имеет ребёнок (паёк, образование, возможность отдыха в летних лагерях) – заслуга Революции и результат труда его родителей и всего рабочего класса. Концепция «тайного дарителя» реакционна, ибо скрывает истинные, общественные источники благ.

II. Практические мероприятия.

1. «Неделя научного зимоведения». В последнюю неделю декабря во всех детских учреждениях провести цикл бесед и опытов: - Измерение температуры, замерзание воды в формочках. - Изучение свойств снега и льда. - Беседа о полярных экспедициях (как пример победы человеческого разума над стихией). - Коллективное изготовление кормушек для птиц (перевод энергии ожидания «подарка» в русло заботы о природе).

2. Организация «Антиёлочных дежурств». Наиболее сознательным пионерам и комсомольцам поручить в предновогодние дни дежурство в местах возможной стихийной торговли хвойными деревьями (рынки, вокзалы) с целью ведения разъяснительной работы среди отсталых граждан.

При обнаружении фактов установки ёлок в квартирах – сообщать в жилкомиссию для проведения воспитательной беседы с родителями.

3. Создание «Красного календаря». Разработать и внедрить наглядный календарь, где дни конца декабря и начала января будут заполнены портретами героев революции, датами трудовых рекордов, диаграммами роста выплавки чугуна и стали. Цель – создать ощущение непрерывного трудового подъёма, исключающего «пустоты» для дореволюционных пережитков.

III. Работа с кадрами.

1. Особое внимание уделить педагогам и родителям старой закалки, которые могут проявлять «слабость» и потворствовать детским предрассудкам. Рекомендовать проведение закрытых партсобраний и родительских собраний с повесткой «О нашем идеологическом фронте в быту».

2. Все случаи изготовления или хранения «ёлочных игрушек» (шары, фигурки, блестящая мишура) рассматривать как факт идеологической неблагонадёжности и проводить соответствующую работу по изъятию и утилизации указанных предметов.

Заключение.

Зима должна быть воспринята не как время сказочного безделья,а как время упорной учёбы, подготовки к весеннему севу и новых трудовых побед. Мороз – не дед, а физическое явление. Дерево – не украшение, а сырьё для бумаги или строительства. Радость – не в получении тайного подарка, а в сознательном участии в общем деле построения светлого будущего.

Борьба с «дедом Морозом» – это борьба за научное, материалистическое мировоззрение подрастающего поколения. Упустить этот фронт – значит допустить контрреволюцию в детские головы.

Народный комиссар просвещения: (Подпись)

Приложение №1

Примерная схема диаграммы роста промышленного производства для оформления «Красного уголка» вместо ёлки.

Приложение №2

Список рекомендуемой литературы для бесед («Происхождение религиозных праздников», «Физика для самых маленьких», «Как Петя перестал верить в сказки»).

---

Примечание (на обороте копии, не для циркуляции).

Документ был отпечатан в декабре 1930 года. Бумага для циркуляра была низкого качества, серая, шершавая.

Чернила, которыми была поставлена подпись наркома, легли на лист с казённой густотой, но, как показало время, оказались не такими уж стойкими. Они выцвели быстрее, чем исчезла в детских сердцах память о запахе хвои и ожидании чуда.

---

А мороз за окнами канцелярии, где его подписывали, в тот год, как на зло, стоял особенно крепкий, сказочный и неопровержимо реальный.

Глава 4. Человек, который услышал

Харьков в 1935 году был городом, который сделал рывок из прошлого в будущее, но слегка споткнулся на пороге. Бывшая столица, отдавшая свой статус древнему Киеву, не опустела, а словно переключилась на другую задачу – стать городом-лабораторией, образцом нового быта.

Широкие проспекты, здания в стиле конструктивизма, похожие на собранные из детских кубиков, и среди них – монументальное, немного тяжеловесное здание бывшего Дворянского собрания.

Теперь здесь был Первый Всесоюзный Дворец пионеров и октябрят. Царский подарок, как иронизировали некоторые старые большевики. Но дар, как известно, нужно использовать.

Павел Петрович Постышев, член Политбюро, секретарь ЦК КП(б) Украины, человек с репутацией жёсткого, но эффективного хозяйственника, обходил залы не спеша. Его сопровождала взволнованная заведующая – женщина в строгом костюме, сыпавшая цифрами и фактами, как из дозатора.

«…тридцать два кружка, Павел Петрович, от авиамодельного до хорового. Собственная обсерватория. Тираж стенгазеты – двести экземпляров. За прошлый кварец проведено сорок семь лекций на антирелигиозные темы и сто три – по техническому творчеству…»

Постышев кивал, смотрел. Всё было так, как и должно было быть: чисто, светло, правильно. Пионеры в зале химии с важным видом переливали жидкости из колбы в колбу. В спортивном зале звонко стучали мячи. В радио-кружке трещал искровой передатчик.

Дети были заняты. Целеустремлённы. Дисциплинированны.

Именно это в какой-то момент и начало его беспокоить.

Он остановился у двери в огромный актовый зал, где группа октябрят под руководством вожатой репетировала «живую газету». Мальчик с нарисованными углём усами изображал Гитлера, девочка в красной косынке тыкала в него пальцем, читая гневные стихи. Всё было идеально с точки зрения агитпропа. Но на лицах детей, когда они думали, что на них не смотрят, лежала печать усталой серьёзности. Не детской озабоченности игрой, а взрослой усталости от постоянного «правильного» поведения.

– А просто поиграть? – негромко спросил Постышев, обращаясь скорее к самому себе.

– Простите, Павел Петрович? – заведующая насторожилась.

– Игрушки. Кубики. Что-нибудь… для радости, – уточнил он, подбирая неловкое, почти запрещённое слово.

Заведующая растерялась.

– Ра… развлечения у нас тоже имеются. Шахматы, шашки. Бильярдный стол поставлен. Но приоритет, конечно, за развивающими…

– Я вижу, – перебил её Постышев.

Он подошёл к окну. На улице кружился первый по-настоящему декабрьский снежок. Двор был пуст. «Должны были бы кататься с горки, лепить снеговика», – мелькнула мысль. Но снеговик – это тоже, пожалуй, пережиток. Бесформенное, неорганизованное занятие.

Он внезапно вспомнил собственное детство в Иваново-Вознесенске. Бедность, потогонная система на фабрике, но в конце декабря – поставленная в угол ёлочная ветка, украшенная тряпочками и крашеными шишками.

И ощущение чуда. Несмотря ни на что.

Потом – подпольные кружки, марксизм, борьба. Радость была иной – от сознания правоты, от риска. Но та, детская, первая… она была другой. Не от идеи, а просто от бытия.

И его, старого большевика, прошедшего тюрьмы и ссылки, осенила простая, почти еретическая мысль: «У них всё есть. Кроме точки отсчёта для счастья. Кроме простой, глупой, иррациональной радости, которую не объяснишь диаграммами».

Он обернулся к заведующей.

– Что у вас в конце декабря планируется? Подведение итогов соцсоревнования между кружками?

Та закивала с явным облегчением – вопрос был в её поле.

– Именно так, Павел Петрович! И отчетный концерт!

– А Новый год? – спросил он прямо.

В зале повисла тишина. Та самая тишина, которую он, собственно, и пришёл услышать, сам того не зная. Тишина идеологического вакуума.

– Новый год как календарная дата, конечно, отмечается, – начала заведующая, тщательно подбирая слова. – Торжественное заседание актива, вручение грамот… Дома, в семьях, возможно, имеют место… остаточные явления старого быта. Мы ведём разъяснительную работу

«Остаточные явления, – мысленно повторил Постышев. – А если явление не остаточное? Если оно… вечное?»

Он поблагодарил заведующую, сказал всё правильные слова об успехах и перспективах, и вышел в длинный, пустынный коридор. Его шаги гулко отдавались под высокими сводами. Он чувствовал себя не партийным боссом, а скорее инженером, который обнаружил в идеально рассчитанной машине странный, ничем не предусмотренный простой.

Пустоту, которая гудит.

Именно тогда он её увидел. Пустоту.

В дальнем конце коридора, у огромного окна, стоял высокий старик в скромном, но чистом ватнике. Он смотрел на падающий снег. Его профиль, борода, даже сама поза – спокойная, несуетливая, вечная – показались Постышеву до боли знакомыми. Не с портрета, не с плаката, а из того самого, иваново-вознесенского детства. Из памяти, которая, казалось, была вытравлена начисто.

Старик, почувствовав на себе взгляд, медленно обернулся. Их глаза встретились. В глазах старика не было ни страха, ни подобострастия, ни даже обычного для простого человека любопытства при виде высокого начальства.

Был лишь спокойный, чуть усталый вопрос. И глубокая, немыслимая тишина. Та самая тишина, что висела в зале.

Постышев не стал подходить. Не стал спрашивать «кто вы и что здесь делаете?». Он просто кивнул, как равный равному. Старик после секундной паузы ответил тем же. И снова повернулся к окну, к своему снегу.

Павел Петрович пошёл дальше, к выходу. Мысли в его голове, всегда чёткие и практичные, вдруг закружились, складываясь в дерзкий, рискованный план.

«Детям нужен праздник, – сформулировал он для себя уже не сомнение, а тезис. – Не спущенный сверху как очередная кампания, а настоящий. С сердцевиной. И если мы не дадим им праздник сами, они его придумают. Или вспомнят старый. А старый… он не наш. Он – вне контроля».

Он вышел на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, свежий, бодрящий. Снег ложился на шинель его охраны и на плечи шофёра, ждавшего у чёрного «паккарда».

«Нужно что-то, что будет и новым, и старым одновременно, – думал Постышев, садясь в машину. – Что-то, что будет нашим, советским, но будет… цеплять за душу. Иначе всё это – кружки, лекции, стенные газеты – повиснет в воздухе, без связи с тем, что люди, а особенно дети, чувствуют на уровне печки».

И тут его осенило. Ярко, чётко, как вспышка магния.

Ёлка.

Не рождественская. Нет. Советская новогодняя ёлка.

А где ёлка… там и он...

Человек у окна. Бородатый старик. Со своей тишиной и своим снегом.

Машина тронулась вверх по улице Карла Либкнехта. Постышев смотрел в заиндевевшее стекло, но видел не харьковские улицы, а кабинет в Москве. И лицо человека, чьё слово было решающим.

Риск был огромен. Но партия умела рисковать. И он, Постышев, умел просчитывать риски. Этот – казался оправданным.

Он отдал тихую команду шофёру, не имеющую отношения к маршруту:

– Надо будет найти того старика из Дворца пионеров. Для беседы.

В его голосе звучала уже не растерянность первооткрывателя,а твёрдость человека, нашедшего решение сложной управленческой задачи.

Глава 5. Первая встреча

Нашли его через два дня. Не на складе и не в котельной, а в городском Профсоюзном, бывшем Университетском, саду. Новенький памятник украинскому поэту этой весной сменил памятник основателю университета. А он подметал ведущие к памятнику аллеи. Очередная сезонная работа, как везде по пути его путешествия с севера на юг.

Снег шёл мягкий, пушистый, и старик в сером ватнике двигался неторопливо, почти сливаясь с белым полотном сада. К нему подошли двое в штатском, но с такой осанкой, что даже вороны на ветках замолчали.

— Товарищ Мороз? С вами будет беседовать Павел Петрович Постышев. Просим пройти с нами.

Дед Мороз кивнул, поставил метлу к дереву и, не задавая вопросов, пошёл рядом. Внутри у него что-то ёкнуло, но не от страха. От предчувствия. Ожидание, длившееся семнадцать лет, вдруг сжалось в тугой, ледяной комок в груди.

Его привели не в обычный кабинет горкома, а в один из пустующих залов Дворца пионеров — тот самый, с высокими окнами. Мебель сдвинули к стенам, в центре стоял только простой стол и два стула. На одном уже сидел Постышев, изучая какие-то бумаги. Он был без кителя, в гимнастёрке, и выглядел усталым, но сосредоточенным.

— Садитесь, — сказал он, не глядя.

Дед Мороз сел, положил большие, изъеденные морозом и работой руки на колени. Ждал.

Постышев отложил бумаги, снял очки, протёр переносицу. Потом внимательно, оценивающе посмотрел на гостя. Молчал долго. Не торопился начинать.

— Вы знаете, кто я? — спросил он наконец.

— Знаю, — просто ответил Дед Мороз.

— И вы знаете, что я о вас знаю?

— Догадываюсь.

Постышев усмехнулся одним уголком губ.

— Мне доложили, что вы работаете сторожем, истопником, дворником. Что вы тихий, не пьёте, не болтаете лишнего. Что дети вас иногда провожают взглядом. А ещё — что в дни вашего дежурства всегда идёт снег. Ровно такой, какой нужен.

— Это моя работа, — сказал Дед Мороз. — Делать зиму.

— Работа, — повторил Постышев. Он откинулся на стуле. — Хорошо. Давайте говорить как работник с работником. У меня есть задача. Сложная. Я думаю, вы можете помочь.

Дед Мороз промолчал, давая собеседнику продолжать.

— Детям не хватает радости, — сказал Постышев неожиданно прямо. — Нашей, советской, правильной радости — хватает. А вот простой, чтобы дух захватывало... нет. Мы построили им дворцы, кружки, дали знания. А праздника — нет. Пустота. И природа, как известно, пустоты не терпит. Заполнится чем-нибудь не тем. Вы понимаете?

— Понимаю, — кивнул Дед Мороз. — Я и был этим «не тем».

— Были, — подчеркнул Постышев. — А теперь вопрос: можете ли вы быть «тем»? Но по-новому.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном с ветки упала снежная шапка.

— Я не умею быть по-новому, — честно сказал Дед Мороз. — Я умею быть собой. Дарить подарки. Говорить о зиме. Ждать, когда дети расскажут стишок.

— Этого мало, — покачал головой Постышев. — Слишком абстрактно. Нужна конкретика. Новая идеология. Вы должны говорить не просто о зиме, а о том, что наша советская зима — самая лучшая, потому что мы строим социализм в любую погоду. Подарки — не просто подарки, а награда за хорошую учёбу и помощь старшим. А стишок... стишок должен быть про Сталина, про Родину, про светлое будущее.

Дед Мороз слушал, и в его глазах, старых, как лёд Байкала, мелькало понимание.

— Вы хотите, чтобы я стал... агитатором? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы стали символом, — поправил Постышев. — Символом нового праздника. Советского Нового года. С ёлкой, но без попов. С подарками, но без буржуазной сентиментальности. С чудом, но чудом, которое мы создаём сами, своими руками. Вы понимаете разницу?

Дед Мороз смотрел в окно. Снег продолжал падать. Тот самый снег, который он делал.

— А дети? — тихо спросил он. — Они поверят в такого... агитационного Деда Мороза?

— Они поверят в вас, — твёрдо сказал Постышев. — Потому что вы — настоящий. Я в этом уверен. А слова... слова мы подскажем. И костюм подберём. Не тот, старый, барский. А новый, советский. Но чтобы всё равно узнавали.

Наступила пауза. Постышев выждал, потом спросил главное:

— Вы согласны?

Дед Мороз поднял на него взгляд. В этом взгляде не было ни покорности, ни восторга. Было решение.

— Я всегда дарил подарки всем детям. Без разбора. Вы говорите, это было неправильно. Хорошо. Я буду дарить тем, кто этого заслужил. Кто хорошо учится, кто помогает, кто верит в будущее. Но... — он сделал едва заметную паузу, — но если ко мне прибежит заплаканная девчонка с двойкой по арифметике, я всё равно дам ей хоть яблочко. Чтобы не уходила совсем без праздника. Иначе я — не я.

Постышев снова усмехнулся, но теперь — с одобрением.

— Компромисс, — сказал он. — Это уже что-то. Значит, договорились. Вы остаётесь собой. Но работаете на будущее.

Он встал, прошёлся по комнате.

— Но решать это здесь, в Харькове, я не могу. Это слишком большая идея. Нужно ехать в Москву. Брать санкцию на самом верху.

Дед Мороз тоже поднялся. Он был на голову выше Постышева.

— Вы берёте меня с собой?

— Конечно, — кивнул Постышев. — Вы — главный эксперт. Без вас разговор будет пустой болтовнёй. Только... — он окинул Деда Мороза критическим взглядом, — выглядеть вы должны презентабельно. Бороду подровнять, но не сильно. Ватник сменить на что-то... солидное. У меня есть знакомый портной. И главное — помните: в Москве вы не сторож и не истопник. Вы — культурный работник. Специалист по организации детских праздников. Пока что без документов, но это поправимо.

Дед Мороз кивнул. Всё это было странно, ново, немного пугающе. Но за окном падал его снег. И впервые за семнадцать лет этот снег означал не просто выполнение плана по осадкам, а шаг вперёд. Возможно, к детям.

— Когда едем? — спросил он просто.

— Послезавтра, — ответил Постышев. — У меня дела в Москве как раз. И... ещё одно, товарищ Мороз.

— Да?

— Ваша помощница. Снегурочка. Она нам понадобится?

Дед Мороз замер. Он не знал, где она, как она, захочет ли... Но он твёрдо ответил:

— Понадобится. Без неё — никак. Я найду.

— Хорошо, — Постышев протянул ему руку. — Значит, договорились.

Дед Мороз взял протянутую руку. Рукопожатие было крепким, мужским. Рука Постышева — твёрдой, привыкшей к работе. Рука Деда Мороза — холодной, но честной.

Когда он вышел из Дворца, вечерело. Фонари зажигали тусклые жёлтые круги в снежной мгле. Он шёл по харьковской улице и чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, которая копилась годами, затеплился маленький, но упрямый огонёк. Не надежда даже — скорее, профессиональный интерес.

«Советский Дед Мороз, — думал он, поднимая лицо к падающим снежинкам. — Интересно, а у меня будет пятилетний план по подаркам?»

И он чуть слышно рассмеялся. Впервые за долгие-долгие годы. Смех вышел тихим, ледяным, как скрип снега под валенком, но это был смех.

Глава 6. Москва. Кабинет

Дорога в Москву заняла полдня и ночь. Ехали в отдельном купе международного вагона, который Постышеву выделили по рангу, но прицепили не к курьерскому поезду, а к обычному, неторопливому пассажирскому.

За окном проплывали заснеженные поля, леса, станции с коптящими фонарями. Дед Мороз смотрел на этот белый простор и чувствовал его каждой клеткой своего древнего естества — здесь нужен был иней, там — оттепель, тут ветер должен был завывать по-особенному. Но он сдерживал себя. Теперь его зимние дела были под вопросом, подчинялись иной, человеческой логике.

Постышев большую часть пути молчал, читая бумаги или дремля. Только когда окончательно стемнело, отложил газету и посмотрел на своего спутника.

— Волнуетесь? — спросил он просто.

— Я не знаю, что такое волнение, — ответил Дед Мороз. — Я знаю ожидание. И терпение.

— А зачем вы вообще на это согласились? — Постышев задал вопрос, который, видимо, давно вертелся у него в голове. — Вам же проще было... остаться в тени. Работать сторожем. Делать свою зиму тихо, для себя.

Дед Мороз долго смотрел в темноту за окном, где мелькали редкие огоньки.

— Для себя я ничего не делаю. Никогда. Зима — она для всех. Чтобы земля отдохнула, чтобы вода в реках запала, чтобы весна потом была ярче. А праздник... он тоже для всех. Я могу делать его в одиночку. Но в этом нет смысла. Это как снег, который идёт в пустом поле, где его никто не видит. Красиво, но... бессмысленно.

— Коллективист по натуре, — усмехнулся Постышев, но в его голосе не было насмешки. — Ладно. Вам нужно понять одну вещь. Там, куда мы едем, нет места для сказок. Там есть только факты, политика и интересы государства. Вы должны будете говорить не как сказочный персонаж, а как специалист. С холодной головой.

— Я этим и занимаюсь, — сказал Дед Мороз. — У меня всегда холодная голова.

Постышев рассмеялся впервые за всю поездку — тихим, хрипловатым смехом.

— Держитесь в таком же духе.

Москва встретила их серым, низким небом и колючим ветром с Москвы-реки. Город гудел, строился, рос ввысь и вширь. Запах дыма, машинного масла и человеческой спешки был густым, как бульон.

Дед Мороз, выйдя на перрон, на мгновение закрыл глаза — этот старый город был для него незнаком.

Здесь не было его старых троп, знакомых крыш, тихих усадеб, куда он разносил подарки. Здесь всё было новое. Не то, чтобы чужое, а как будто после большого ремонта.

Их поселили не в гостинице, а в одном из особняков, предназначенном для высокопоставленных командировочных. Охрана, шёпот прислуги, начищенный до блеска паркет.

Вечером того же дня Постышев уехал «на предварительные переговоры». Дед Мороз остался один в большой комнате с высоким потолком. Он подошёл к окну, положил ладонь на холодное стекло и подумал о Снегурочке. Найти её было его задачей, но как? Москва огромна.

Он сосредоточился, послал тихий, ледяной зов — не звук, а скорее ощущение, как падение снежинки на ресницу. Ответа не было. Либо она была слишком далеко, либо научилась не слышать.

Ждать пришлось два дня. Два дня тишины, тревожного ожидания и созерцания московских снегопадов, которые, как он с грустью отметил, шли как-то неряшливо, не по плану. На третий день рано утром Постышев вошёл в комнату без стука. Лицо его было напряжённым, но глаза горели.

— Сегодня. Через три часа. Будьте готовы.

Он принёс с собой узел. Развернул — внутри был новый кафтан. Не бархатный, не расшитый серебром, а из плотного сукна тёмно-синего цвета, с отделкой из белого меха по вороту и обшлагам. Ничего лишнего. Рабочая одежда волшебника.

— Это ваш новый мундир, — сказал Постышев. — Примерьте.

Кафтан сидел идеально, будто сняли мерки с него самого, спящего.

В нём Дед Мороз выглядел не царём зимы, а скорее её опытным, уважаемым мастером. Инженером холода.

— Теперь слушайте внимательно, — Постышев говорил тихо, быстро. — Говорить будете только когда спросят. Отвечать кратко, по делу. Никакой мистики, никаких «чудес». Вы — представитель древней народной традиции, которая теперь готова служить советскому народу. Вы поняли?

— Понял.

— Если спросят про подарки — говорите, что это поощрение за успехи в учёбе и труде. Если про ёлку — что это символ вечной жизни природы, который мы наполняем новым, социалистическим содержанием. Никаких «рождественских», слышите?

— Слышу.

Постышев взглянул на него, оценивая.

— Вы слишком спокойны.

— Я пережил много зим, — ответил Дед Мороз. — И много оттепелей. Не беспокойтесь, вместе договоримся.

Они ехали в чёрном, как ночь, лимузине по заснеженным улицам. Постышев молчал, курил папиросу за папиросой. Дед Мороз смотрел в окно. Люди спешили по своим делам. Дети с санками бежали к горке. Жизнь шла своим чередом, не подозревая, что в машине, которая проносится мимо, решается её будущий праздник.

Кремль.

Пропуски, проверки, короткие кивки охранников. Они шли по длинным, пустынным коридорам. Шаги звучали глухо по ковровым дорожкам. Воздух был сухой, натопленный, пахло древесиной, воском и старой бумагой.

Дверь в кабинет была огромной, дубовой. Постышев на секунду замер перед ней, поправил гимнастёрку, глубоко вдохнул. Потом толкнул тяжёлое полотно.

Кабинет оказался не таким огромным, как представлялось. Высокий, залитый светом от двух больших окон. Книжные шкафы во всю стену. Массивный письменный стол. И тишина — густая, осязаемая, которую не нарушал даже тикающий где-то в углу маятник часов.

За столом сидел человек. Невысокий, в серой гимнастёрке, с трубкой в руке. Другой рукой он что-то писал, не поднимая головы. Постышев и Дед Мороз остановились в нескольких шагах от стола, ожидая.

Прошла минута. Две. Слышно было только скрип пера по бумаге.

Дед Мороз смотрел на склонённую седеющую голову и чувствовал не страх, а нечто иное — тяжесть. Не физическую, а тяжесть ответственности, власти, истории. Тяжесть, которая давила на воздух в комнате, делая его плотным, как лёд.

Наконец, перо отложили в сторону. Человек за столом поднял голову. Взгляд его был спокойным, внимательным, уставшим. Он осмотрел Постышева, затем медленно перевёл глаза на Деда Мороза. Остановился на нём. Рассматривал долго, будто сверяя с каким-то внутренним образцом.

— Так, — сказал он наконец. Голос был тихим, чуть хрипловатым, с сильным грузинским акцентом, но каждое слово падало, как глыба. — Это и есть тот самый... специалист по детским праздникам?

— Товарищ Сталин, — чётко начал Постышев, — разрешите представить...

— Я вижу, кто это, — перебил Сталин. Он не улыбался. Он изучал. — Садитесь.

Они сели в два жёстких кожаных кресла перед столом. Сталин взял трубку, раскурил её не спеша. Дым клубился тяжёлыми кольцами.

— Павел Петрович, ты излагал мне вашу идею, — обратился он к Постышеву, но смотрел на Деда Мороза. — Ёлка. Праздник для детей. Советский Новый год. Это хорошо. Детям действительно не хватает радости. Но...

Он сделал паузу, встал, прошёлся к окну. Стоял спиной к ним, глядя на заснеженную Соборную площадь.

— Но праздник — это не просто развлечение. Это инструмент воспитания. Что мы будем воспитывать вашей ёлкой? Веру в деда с мешком? В чудеса, которые случаются просто так?

Дед Мороз почувствовал, как Постышев напрягся рядом. Он сам сделал глубокий вдох, и воздух, холодный даже здесь, внутри него, прояснил мысли.

— Не просто так, — сказал он тихо, но внятно.

Сталин обернулся, удивлённый, что «специалист» заговорил без спроса.

— Как?

— Не просто так, — повторил Дед Мороз. Он смотрел прямо на Сталина, не отводя глаз. — Чудо — это когда ребёнок, выучив трудное стихотворение, наконец рассказывает его без ошибок. Или когда весь класс вместе мастерит игрушку на ёлку. Или когда первоклассник впервые пишет буквы ровно в строчку. Это — настоящее чудо. А я... я просто прихожу и говорю: «Молодец. Вот тебе за это пряник». Чтобы он знал — труд, старание, доброта не остаются незамеченными. Даже если это заметил всего лишь старик с бородой.

В кабинете снова воцарилась тишина. Сталин медленно вернулся к столу, сел. Вынул трубку изо рта.

— Пряник за старание, — повторил он. — Это уже интереснее. А ёлка?

— Ёлка — это как знамя, — сказал Дед Мороз, вдруг осознав эту параллель. — Только знамя — на параде, а ёлка — дома. В школе. В клубе. Её наряжают все вместе. Она красивая. Она пахнет лесом. Она напоминает, что мы — часть большой страны, в которой есть и леса, и поля, и города. И что всё это — наше, советское.

Сталин молчал, наблюдая за ним. Потом кивнул, как будто про себя.

— Без попов? — спросил он резко.

— Никаких ангелов, — твёрдо ответил Дед Мороз, вспоминая наставления Постышева. — Звёзды — да. Но не вифлеемские. Наши, красные, пятиконечные. Самолёты. Тракторы. Пионерские горны.

— А подарки? Для всех? — Вопрос прозвучал как укол.

— Для тех, кто старался, — сказал Дед Мороз, но тут же добавил, вспомнив свой разговор с Постышевым: — Но если кто-то не успел... всё равно получит хоть яблоко, хоть шоколадку. Чтобы не плакал. Чтобы верил, что в следующий раз получит больше.

Сталин снова взялся за трубку, но не закурил, а вертел её в пальцах. Улыбнулся в усы.

— Снегурочка будет? — спросил он неожиданно.

Дед Мороз почувствовал, как сердце ёкнуло.

— Если найдётся. Она нужна. Она — связь. Между мной и самыми маленькими.

— Хм, — произнёс Сталин. Он откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым, он смотрел куда-то в пространство над их головами. Прошла ещё одна долгая минута. Постышев сидел не дыша.

— Хорошо, — сказал наконец Сталин. Одно слово. Но в нём была вся решимость. — Организуйте. Но чтоб всё было... правильно. Без перегибов. Чтобы праздник был весёлый, но советский. Чтобы дети чувствовали заботу партии. А не какого-то там... деда.

Он посмотрел прямо на Деда Мороза, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то, кроме анализа. Что-то вроде старого, почти забытого понимания.

— Вы справитесь? — спросил он, и в голосе его прозвучал тот же вопрос, что задавал Постышев.

Дед Мороз поднялся со стула. Выпрямился во весь свой немалый рост. Синий кафтан лежал на плечах строго и торжественно, как парадный мундир.

— Я отвечаю за зиму, товарищ Сталин, — сказал он. — Отвечу и за праздник.

Сталин держал его в поле зрения ещё несколько секунд. Потом кивнул и снова взялся за перо, как бы давая понять, что разговор окончен.

— Действуйте, Павел Петрович, — бросил он, уже погружаясь в бумаги.

Они вышли в коридор. Дверь за ними мягко закрылась. Постышев обернулся к Деду Морозу, его лицо было бледным, но глаза сияли. Он не сказал ничего, только крепко, по-мужски, хлопнул того по плечу. Всё было решено.

Спускаясь по лестнице, Дед Мороз как будто слышал за спиной тихий, но чёткий звук — скрип пера по бумаге. Человек в кабинете уже работал дальше. Решив судьбу зимнего праздника, он перешёл к другим делам. Огромной страны.

А на улице, когда они вышли из здания, пошёл снег. Крупный, пушистый, идеально правильный. Первый по-настоящему красивый снег этой московской зимы. Дед Мороз подставил ему лицо и закрыл глаза. Всё было правильно.

Он снова был в строю. Теперь — по новому уставу.

Глава 7. Статья в «Правде»

Идея, родившаяся в высоком кабинете, должна была стать директивой. А директивы в стране советов приходили не по звону колокольчика, а через газету «Правда». В ночь с 27 на 28 декабря 1935 года в типографии на Страстном бульваре кипела обычная работа.

Молодой, щуплый корректор по фамилии Крылов, протирая очки, замер над гранками. Его взгляд упал на короткую заметку, втиснутую в нижнюю часть третьей полосы, рядом с отчётом о перевыполнении плана по торфу.

«Давайте организуем к новому году детям хорошую ёлку!»

Он перечитал заголовок, моргнул, перечитал ещё раз. Подпись: «П. Постышев».

Тот самый, член Политбюро, герой гражданской. Крылов оглянулся — никто не смотрел. Он ткнул пальцем в строки, как бы проверяя, не мираж ли это. Нет, краска свежая, настоящая. Он прочёл текст. Простые, почти домашние слова, врывающиеся в стройные ряды передовиц о стахановцах и врагах народа.

«…В дореволюционное время буржуазия и чиновники буржуазии всегда устраивали на Новый год своим детям ёлку… Почему у нас школы, детские дома, ясли, детские клубы, дворцы пионеров лишают этого прекрасного удовольствия ребятишек трудящихся Советской страны?..»

Корректор почувствовал странное щемящее чувство под ложечкой. Он вспомнил, как ему было шесть лет, и он забирался под стол, покрытый белой скатертью, где пахло мандаринами и елкой, и наблюдал за огнями свечей, отражающимися в стеклянных шарах. Он думал, что никогда больше об этом не вспомнит. И вот — вспомнил.

Он проверил запятые, тире, сделал последнюю пометку и отпустил полосу в печать.

Наутро новость разлетелась по всей стране. Как семена, брошенные в хорошо взрыхлённую, но забывшую о цветах почву.

В харьковском кабинете Постышева стоял гул. Телефоны звонили, не переставая. Первый секретарь горкома, директора заводов, заведующие отделами народного образования — все спрашивали одно и то же: «Павел Петрович, это серьёзно? Это директива? Как понимать?».

Постышев, бледный от бессонницы, но с горящими глазами, отвечал одно:

— Серьёзнее некуда. Читайте «Правду». Организуйте ёлки. В школах, в клубах, во дворах. Первая — у нас, во Дворце пионеров. Образцовая. Чтобы на неё потом всю страну равняли.

Он в очередной раз положил трубку, посмотрел на Деда Мороза, сидевшего в углу на жёстком стуле. Тот, казалось, пребывал в состоянии лёгкого столбняка. За окном декабрьского утра хлопья снега кружились в странном, хаотичном танце — отражение суматохи в его душе.

— Ну, товарищ Мороз, — сказал Постышев, — началось. Ваш выход. Теперь главное — не ударить в грязь лицом. У нас есть… — он глянул на календарь, — три дня до Нового года. Три дня, чтобы создать праздник с нуля.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела, точнее, вплыла, Снегурочка.

Она была другой. Не в синей шубке и кокошнике, а в строгом тёмно-синем костюме с юбкой-карандаш, с портфелем в руке. Волосы, когда-то цвета зимнего рассвета, были убраны в тугой пучок. Лицо — красивое, но осторожное, бесстрастное, как у хорошего дипломата.

Только глаза — те самые, прозрачно-голубые — выдали её. Они на секунду остановились на Деде Морозе, и в них мелькнуло что-то неуловимое — радость? Боль? Сотни зимних воспоминаний.

— Товарищ Постышев, — голос у неё был ровным, деловым, но чуть ниже, чем надо, — я получила ваше распоряжение. Готова приступить к работе в качестве консультанта и ответственного за культурно-массовую часть мероприятия.

Постышев кивнул.

— Снег… товарищ Снегирёва. Знакомьтесь. Ваш старый… коллега.

Она медленно повернулась к Деду Морозу. Он поднялся.

— Здравствуй, внучка, — сказал он тихо, по-старинному.

Уголки её губ дрогнули.

— Здравствуйте, товарищ Мороз, — ответила она официально, но, сделав шаг вперёд, на мгновение коснулась его руки. Рука была ледяной. Её — тёплой. Мост между эпохами был наведён.

— Ладно, сентиментальности потом, — рубанул воздух Постышев. — Сейчас — работа. Товарищ Снегирёва, вам поручается разработка сценария утренника. Без религиозных намёков. С акцентом на достижения страны, на счастливое детство. Песни, танцы, стихи. Товарищ Мороз, вы — центральная фигура. Вам нужно… отрепетировать поведение. Улыбаться, но не слащаво. Быть добрым, но авторитетным. И придумать, что вы будете говорить.

— Я обычно говорил «Здравствуйте, дети», — сказал Дед Мороз.

— Мало! — возразила Снегурочка, сразу переключаясь в режим режиссёра. — Нужна вступительная речь. Короткая. О том, как хорошо, что все собрались в этом прекрасном дворце, построенном советской властью. О том, что подарки — это награда за прилежание. И… — она запнулась, — можно упомянуть товарища Сталина. Как доброго друга всех детей.

Дед Мороз посмотрел на Постышева. Тот кивнул: «Можно».

Так начался аврал. Во Дворец пионеров стянули лучших художников, скульпторов, швей. Из запасников театров извлекли рулоны красного бархата, мишуру (её переименовали в «новогодний дождь»), картон, клей.

Образовался штаб.

В одной комнате художники спорили до хрипоты: что вешать на ёлку вместо ангелов?

— Звёзды! Только не шестиконечные, а наши, красные!

— Дирижабли! «СССР» на боку!

— Парашютистов! Трактора! Пионеров с горнами!

Их эскизы летели на стол к Снегурочке, которая безжалостно отвергала слишком абстрактное и настойчиво продвигала «реалистичные и жизнеутверждающие образы».

В соседней комнате комсомольцы-студенты консерватории срочно вспоминали старые и сочиняли новые песни. Один, веснушчатый юноша, наигрывал на расстроенном пианино:

«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»

— Стоп! — крикнула Снегурочка из-за двери. — Старая, мещанская! Нужно новую! Про нашу, советскую ёлку!

Юноша вздохнул и забарабанил что-то бодро-маршевое:

«Наша ёлка велика, наша ёлка высока! Выше Ленина, выше Сталина, пробивает облака!».

Снегурочка поморщилась, но сказала: «Работайте в этом духе. Только про облака уберите. Слишком абстрактно. И как это она выше Ленина?... Думайте!».

Тем временем Дед Мороз проходил «идеологический ликбез». К нему приставили молодого, пламенного агитатора из горкома, который втолковывал:

— Вы не просто даритель. Вы — представитель щедрой природы нашей страны и заботы партии. Ваш мешок — это символический «склад достижений советской промышленности». Каждый подарок должен нести воспитательную функцию. Вот, например, книга «Рассказы о Ленине». Или набор для выжигания с портретом Климента Ефремовича Ворошилова. Понятно?

Дед Мороз молча кивал, а сам думал о том, что в его мешке должны быть ещё и яблоки, орехи, пряники. Простые, вкусные вещи, от которых у детей текут слюнки. Он робко спросил:

— А конфеты?

Агитатор задумался.

— Конфеты… это, в принципе, продукт пищевой промышленности. Достижение. Можно. Но лучше с идеологической начинкой. Может, обёртки с портретами героев-челюскинцев?

Но самым сложным оказалось найти саму ёлку. Лесхозы, огорошенные внезапным запросом, отнекивались: план по заготовке новогодних деревьев не был спущен, всё расписано на дрова и строительство. Пришлось Постышеву звонить лично и говорить сквозь зубы: «Ищите. Самую пушистую. Самую красивую. Это вопрос политический».

Ёлку нашли в глубине Печенежского лесничества, привезли во дворец и установили в центре актового зала. Она была огромной, пахнущей смолой и снегом. Все, кто её увидел, замолкали на секунду. Даже самый бойкий комсомолец. В её присутствии суета и идейные споры казались мелкими. Она просто была. Живая, вечнозелёная, внеклассовая.

Дед Мороз подошёл к ней, когда в зале никого не было. Положил ладонь на колючую ветку.

— Ну, старая знакомая, — прошептал он. — Опять работа. Теперь — на двоих.

Ёлка, кажется, чуть шевельнула иголками в ответ.

К вечеру 30 декабря на столе у Постышева лежал «План проведения первого новогоднего утренника для детей трудящихся Харькова». Документ на двадцати страницах. Список приглашённых: дети передовиков производства, отличники, сироты из детдомов, воспитанники колонии Макаренко.

Расписание: торжественный вход, вынос знамени, песня о Сталине, хоровод вокруг ёлки, выступление Деда Мороза, вручение подарков, детский концерт. Каждые пятнадцать минут — идеологически выверенный номер.

Снегурочка, с тёмными кругами под глазами, подписала последнюю страницу.

— Готово, Павел Петрович.

Постышев взглянул на часы.

— Осталась ночь. Завтра, 31 декабря, в 12:00 — начало. Все ясно?

— Ясно, — кивнула она. Потом посмотрела на Деда Мороза, который сидел в углу, молча разглядывая свои новые валенки. — А вы… вы готовы?

Он поднял на неё глаза. В них не было паники. Была спокойная, многовековая уверенность ремесленника, берущегося за знакомую, хоть и подзабытую работу.

— Я готовил зиму к новому году триста с лишним раз, внучка, — сказал он. — Ужо и в этот раз подготовлюсь.

Он встал, подошёл к окну. Ночь была ясной, морозной. Звёзды сияли холодным, честным светом. Где-то там, за сотни километров, миллионы людей перечитали позавчерашнюю «Правду». И в тысячах домов, может быть, впервые за семнадцать лет, кто-то осторожно, оглядываясь, сказал ребёнку: «А знаешь, кажется, в этом году будет ёлка».

Дед Мороз повернулся к комнате, где лежали кипы бумаг, эскизы игрушек и образцы идеологически правильных конфет.

— Завтра, — сказал он негромко, будто отдавая приказ самому времени. — Завтра начнётся новая зима.

И за окном, как по команде, с крыши упала и разбилась о землю огромная сосулька, прозвенев, как хрустальный колокольчик.

Глава 8. 31 декабря 1935 года. Первая ёлка

Зал Дворца пионеров к утру 31 декабря преобразился. Он блестел, сиял и пах смесью хвои, паркетной мастики, свежего шоколада и школьного мела.

Огромная ель, водружённая на специальном помосте, была украшена с идеологической тщательностью: картонные дирижабли с надписью «СССР», алые звёзды из фольги, парашютисты из ваты и проволоки, бумажные трактора, раскрашенные серебрянкой.

На самой верхушке вместо Вифлеемской звезды горела большая, рубинового стекла, пятиконечная звезда, подсвеченная изнутри красной лампочкой.

Электрические гирлянды, достижение советской промышленности, обвивали ветви, но их свет был ещё слабым, бледноватым — завод ХЭМЗ только осваивал производство цветных лампочек.

По периметру зала стояли пионеры-активисты, отобранные за безупречное поведение. Они должны были направлять движение, подсказывать, где встать, и следить, чтобы никто не нарушил порядок. Их лица были серьёзны и исполнены важности. Они понимали историческую ответственность момента.

За кулисами царила тихая паника. Дед Мороз в своём синем кафтане пытался запомнить вступительную речь, которую ему в последний момент вручил агитатор. Текст был густым, как каша: «…трудящиеся Советского Союза под руководством партии Ленина-Сталина… счастливое детство как завоевание Октября… подарки как символ заботы народного государства…».

— Не запомню, — откровенно сказал он Снегурочке, которая в последний раз проверяла свой образ — теперь она была в лёгком бело-голубом платье, отдалённо напоминающем её прежний наряд, но без намёка на старину. На груди — скромный кимовский значок.

— Говорите то, что считаете нужным, — неожиданно просто ответила она, поправляя ему мех на воротнике. Её пальцы на мгновение коснулись его щеки. — Они будут смотреть на вас, а не слушать слова. Главное — посмотрите на них в ответ. И… улыбнитесь по-настоящему.

Где-то в глубине здания сводный оркестр из оперного театра, пожарной части и музыкального училища настраивал инструменты. Доносились обрывистые звуки горна, скрипки, рояля.

Постышев, в парадном кителе, выглянул из-за кулис в зал. Он был бледен. Всё, чего он добился, всё, на что решился, сейчас должно было пройти проверку живыми детьми.

Он поймал взгляд Деда Мороза и коротко кивнул: «Вперёд».

12:00

Двери в зал распахнулись.

Сначала — тишина. Потом — топот сотен ног. Дети входили. Их вели пионервожатые, они шли рядами, стараясь держаться строя. Они были в своей лучшей одежде: девочки в тёмных платьицах с белыми фартучками и бантами, мальчики в курточках, некоторые даже в галстуках. Их лица и уши были тщательно вымыты, волосы приглажены.

На них смотрели с портретов Ленин и Сталин, смотрели пионеры-активисты, смотрели учителя и родители, прижавшись к стенам, давая дорогу своей молодежи.

Их подвели к ёлке, расставили полукругом. Они стояли, почти не дыша, глядя на диковинное дерево. В их глазах читалось не праздничное оживление, а скорее настороженное любопытство, смешанное с дисциплиной.

Это был смотр, а не праздник.

Начался ритуал, расписанный в сценарии. Горнист протрубил сигнал. Знаменосцы вынесли пионерское знамя. Зазвучал гимн Советского Союза и прогрессивных людей всего мира. Дети пели Интернационал, чётко выговаривая слова.

Потом хор девочек исполнил новую, только что сочинённую песню «Наша ёлка хороша, расцветает от труда!».

Всё было идеально. Слишком идеально. Воздух в зале был густым от формальности.

Постышев, стоя в сторонке, стискивал руки за спиной. Он видел, как одна маленькая девочка в первом ряду, не выдержав напряжения, начала тихонько тереть кулачком глаз. Её тут же одёрнула вожатая. Сердце Постышева сжалось. Это был провал. Блестящий, идеологически выверенный провал.

И тут на сцену вышла Снегурочка. Она не стала говорить подготовленные слова. Она просто улыбнулась — той самой, забытой, лучистой улыбкой, от которой, казалось, в зале стало светлее.

— Здравствуйте, ребята! — сказала она, и её голос прозвенел, как колокольчик. — Посмотрите, какая у нас красавица-ёлкa! И смотрите, кто к нам в гости пожаловал!

Она сделала широкий жест рукой. И из-за кулис, тяжело ступая в новых, ещё не разношенных валенках, вышел Он.

Высокий, седой, в синем кафтане, с огромной, ухоженной бородой. Он вышел и остановился. На секунду в зале повисла абсолютная тишина. Дети замерли, впившись в него глазами. Учителя затаили дыхание. Пионеры-активисты забыли о своих обязанностях.

Дед Мороз обвёл взглядом зал. Он видел сотню пар глаз — настороженных, испуганных, удивлённых. Он видел ту самую девочку, которая терла глаз, — она разжала кулачок и смотрела на него, разинув рот. Он забыл все слова из бумажки. Он забыл про партию, про достижения, про пятилетки.

Он сделал шаг вперёд, к краю сцены, присел на корточки, чтобы быть ближе к самым маленьким, и сказал. Негромко, просто, по-старчески хрипловато:

— Здравствуйте, дети.

Что-то щёлкнуло. Не в механизме, а в воздухе. Титаническое напряжение, сковавшее зал, треснуло и рассыпалось.

Один мальчуган лет семи, с торчащими вихрами, не выдержал и крикнул на всю тишину зала:

— Дедушка Мороз! Настоящий!

И понеслось. Сдержанный шёпот, потом гул, потом взрыв смеха, радостных воплей, топота ног. Дисциплина рухнула в одно мгновение. Дети прыгали, махали руками, тянулись к сцене. Пионеры-активисты, растерявшись, сначала пытались их сдержать, но потом и сами заулыбались, поняв, что контролировать это уже невозможно и не нужно.

Дед Мороз поднялся. Улыбка, которую ждала от него Снегурочка, пришла сама собой. Широкая, искренняя, с лучиками морщин у глаз. Он поднял руку, и зал понемногу стих, но это была уже не казённая тишина, а затаённое дыхание перед чудом.

— Ну что, — сказал он, отбросив все заготовки, — с Новым годом вас, дорогие мои. Год будет хороший, я обещаю. Будете хорошо учиться, помогать мамам и папам, слушаться старших — и снег будет пушистым, и горки ледяными, и санки быстрыми.

Он говорил о простых вещах. О снеге, об играх, о том, как здорово пахнет мандаринами и еловой хвоей. И о том, что старания всегда видны. Даже если их видит просто старый дед, который очень любит детей.

Потом был хоровод. Сначала его пытались организовать «правильно», под песню о коллективизации, но дети, взявшись за руки, сами затянули старую, забытую, полузапретную «В лесу родилась ёлочка». Учителя в ужасе бросились было останавливать, но Постышев, стоя в глубине зала, резким жестом остановил их. Пусть поют.

Апофеозом стало вручение подарков.

Дед Мороз спустился в зал, и к нему выстроилась живая, колышущаяся очередь. Он доставал из мешка (простого, холщового, не «склада достижений») свёртки. Да, там были книги про Чапаева и наборы для выжигания. Но были и пряники в форме звёздочек, и мандарины, и деревянные свистульки, и пакетики с леденцами.

Каждому ребёнку он смотрел в глаза. Кому-то говорил: «Молодец, слышал, ты в математике силён».

Кому-то: «Не грусти, что с грамматикой не очень, зато, говорят, на лыжах лучше всех бегаешь».

А той самой заплаканной девочке он, нарушая все списки и правила, дал не один, а два мандарина и самый большой пряник.

— На, — сказал он. — Один сейчас съешь, второй — когда стишок новый выучишь. Договорились?

Девочка, забыв про слёзы, кивнула, прижав подарки к груди, как самые большие сокровища.

Праздник длился два часа. Когда он подошёл к концу, дети были раскрасневшиеся, счастливые, с измятой праздничной одеждой и липкими от конфет пальцами. Они не хотели уходить, облепили Деда Мороза, трогали его бороду, спрашивали, куда он денется после праздника.

— Я всегда здесь, — отвечал он. — Стоит только снегу пойти — я уже рядом.

Их стали уводить. Зал опустел, остались только сломанные бумажные гирлянды под ногами, запах детской потной радости и тишина, но теперь — добрая, уставшая. Ни одного конфетного фантика или мандариновой кожурки, эти драгоценности дети унесли в карманах, ради неповторимого аромата.

За кулисами Дед Мороз скинул шапку, вытер пот со лба. К нему подошёл Постышев. Глаза у старого партийца весело блестели.

— Всё, — хрипло сказал он. — Всё получилось. Они… они поверили.

— Они просто вспомнили, Павел Петрович, — поправил Дед Мороз.

Подошла Снегурочка. В её руках была забытая детская варежка.

— Ничего, — сказала она, глядя на него. — Завтра вернём. А сегодня… сегодня было хорошо.

Они стояли втроём среди покинутых декораций и коробок из-под подарков. Из зала доносился приглушённый смех уборщиц, которые подметали хрустящий ёлочный дождик.

Дед Мороз подошёл к окну. Снаружи рано смеркалось. Приближался новый, 1936 год. Он положил ладонь на холодное стекло и подумал, что теперь, после этого дня, каждая снежинка за окном будет падать чуть иначе. Не просто как осадки. А как обещание. Обещание того, что зима снова стала временем чуда. Пусть даже чуда по плану, с утверждённым сценарием и идеологическим контролем.

Но главное — оно было. Оно вернулось.

И в глубине души, древней, как вечная мерзлота, он знал: как бы ни переписывали его биографию, как бы ни направляли его шаги, отныне он будет приходить каждый год. Потому что его ждали.

Потому что в этот день, 31 декабря 1935 года, в большом зале первого Дворца пионеров, советское детство перестало быть целесообразным и безрадостным.

А за окном, в подтверждение его мыслей, пошёл снег. Мягкий, пушистый, новогодний. Самый первый советский новогодний снег.

Неслышно подошла письмоносица, дёрнула за рукав, заставила расписаться за правительственную молнию. Поцеловала старика сквозь бороду.

УССР ХАРЬКОВ ЗПТ

ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ ЗПТ

ДЕДУШКЕ МОРОЗУ ТЧК

С НОВЫМ ГОДОМ ВСКЛ

ИОСИФ СТАЛИН

Глава 9. Имя, внесённое в списки

Первым делом пришёл портной. Не харьковский, а московский, приглашенный от легендарного ателье на Петровке. Он снял с Деда Мороза мерку для нового, «парадного» кафтана — из тёмно-красного сукна с серебристой тесьмой по борту.

«Цвет знамени, — пояснил портной. — Но чтоб не слишком вызывающе. С достоинством».

Потом — фотограф из «Известий». Усадил Деда Мороза в кресло на фоне книжных шкафов в кабинете Постышева, велел смотреть чуть выше объектива и «думать о счастливом детстве советской страны». Вспышка магния ослепила, оставив в глазах зелёные круги.

Через неделю этот портрет, слегка ретушированный (морщины сгладили, взгляд сделали более бодрым), появился в методическом пособии Наркомпроса.

Пособие называлось: «Организация новогодних утренников для детей дошкольного и школьного возраста (Инструктивно-методические указания)». Двадцатистраничная брошюра с синей обложкой.

Там было всё: рекомендованные размеры ёлки, список «идеологически выдержанных» украшений (приоритет — фигурки, отражающие достижения науки и техники, спорта и труда), образцы сценариев, тексты песен.

И — отдельный раздел.

«Роль Деда Мороза (исполнитель)».

Дед Мороз, читая этот раздел, медленно водил пальцем по строчкам, словно боясь, что они обожгут.

«Исполнитель роли Деда Мороза должен быть тщательно подобран из числа педагогически грамотных, идеологически выдержанных и внешне представительных товарищей. Рекомендуемый возраст — от 50 лет. Обязательны: окладистая седая борода, доброжелательное, но не слащавое выражение лица, громкий, внятный голос…»

Он читал дальше: о том, что Дед Мороз не должен делать («не упоминать религиозные праздники, не создавать атмосферу мистического ожидания, не обещать подарков вне связи с успехами ребёнка»), и что должен («подчёркивать связь праздника с заботой партии и правительства, вручать подарки как поощрение за общественно-полезную деятельность, способствовать укреплению коллективистских чувств»).

Он был превращён в должностную инструкцию. В пункты и подпункты.

Снегурочка, теперь официально утверждённая в должности «старшего методиста по культурно-массовой работе с детьми при ЦК ВЛКСМ», получила экземпляр пособия одна из первых. Она принесла его Деду Морозу, и они молча сидели в её новой московской квартирке (одна комната, но с отдельной кухней), листая страницы.

— «Рекомендуемый рост Снегурочки — не выше 165 см, чтобы не создавать диссонанса с образом деда», — прочла она вслух и фыркнула. — Вот дураки. Я всегда была выше.

— Зато теперь ты — в штатном расписании, — сказал Дед Мороз, пытаясь шутить, но шутка вышла плоской.

Пособие было только началом. Потом пошли командировки. Первая — в Ленинград, на ёлку в Таврическом дворце. Всё должно было повторить харьковский успех, но в ещё более грандиозном масштабе. Организаторы, перепуганные ответственностью, замучили Деда Мороза репетициями.

«Товарищ Мороз, здесь вы должны сделать паузу на три секунды, чтобы дети осознали!»

«Товарищ Мороз, после вручения третьего подарка — повернуться к портрету товарища Сталина и поклониться!».

Он выполнял.

Учился. Как солдат на муштре. Его естественные движения, жесты, интонации подвергались шлифовке, пока не стали гладкими, безопасными, предсказуемыми. Его знаменитое «Здравствуйте, дети» теперь звучало в строго отведённой секунде, после фанфар и перед песней.

Но дети... дети всегда были его спасением. Они не читали методичек. Они видели бороду, валенки, мешок и сияющие глаза — и верили.

В Ленинграде к нему подбежала девочка с косичками и, не дожидаясь подарка, сунула в руку смятый рисунок: красный дом, зелёная ёлка и два человечка — большой, с белой бородой, и маленькая, в голубом.

— Это вы и Снегурка, — прошептала она. — Я сама нарисовала.

Он спрятал рисунок во внутренний карман кафтана,где тот зашуршал рядом с официальными директивами.

Вернувшись в Москву, он обнаружил, что у него появился «послужной список».

В отделе кадров Управления культурно-просветительных учреждений на него завели дело.

Там были: справка о «восстановлении в трудовой деятельности», характеристика от Постышева («проявил себя сознательным и исполнительным работником»), фотографии, вырезки из газет.

В графе «Должность» было написано: «Главный Дед Мороз СССР».

В графе «Образование» — «практическое, многовековое».

В графе «Состав семьи» — «Снегурочка (Снегирёва), внучка, на иждивении».

Это вызвало неделю бюрократической переписки, пока не решили, что «внучка» — это условное обозначение, родство не кровное, а профессиональное.

Ему выдали трудовую книжку, тёмно-зеленую корочку с золотым гербом. Первая запись, сделанная дрожащей от волнения рукой кадровички, гласила:

«Принят на работу в систему Наркомпроса в должности «Распространитель новогоднего настроения (внештатный)».

Оклад был установлен «по особой сетке» и оказался вполне приличным. Дед Мороз, получив первую зарплату, долго смотрел на пачку новеньких червонцев. Он не знал, что с ними делать. В конце концов купил Снегурочке шерстяное пальто, а остальное через парторга передал в фонд помощи детям Испании.

Но главным было не это. Главным были письма. Они пошли через неделю после харьковской ёлки. Сначала десяток, потом сотни, потом мешки. Дети писали из Свердловска и Тифлиса, Сталинабада и Петропавловска, из деревенских школ и далёких военных городков. Каракули на обрывках тетрадных листов, аккуратные строчки в праздничных открытках, рисунки.

«Дорогой Дед Мороз! Мы прочитали в газете, что ты вернулся. У нас в школе тоже будет ёлка. Приезжай, пожалуйста! Мы все будем хорошо себя вести»

«Дедушка Мороз, мама говорит, что ты теперь советский. Это правда? А подарки у тебя какие?»

«Здравствуй, товарищ Мороз! Наш пионерский отряд клянётся быть достойным твоего возвращения!»

Он читал их вечерами, в своей скромной комнатке в общежитии для одиноких ответственных работников. Снегурочка помогала разбирать почту, сортировала письма по регионам. Иногда она читала вслух, и голос её дрожал.

— Они верят, — говорила она. — Они действительно верят.

— Они верят не в меня, — поправлял он, складывая очередное письмо в картонную коробку. — Они верят в то, что праздник может быть и должен быть. Что кто-то о них помнит.

Однажды пришло официальное письмо. На бланке Союза писателей СССР. Известный поэт, автор патриотических стихов, спрашивал разрешения написать поэму «Дед Мороз идёт по стране».

«Ваш образ, товарищ Мороз, вдохновляет нас на создание новых произведений для детей, пронизанных духом советского оптимизма».

Дед Мороз, посовещавшись со Снегурочкой, ответил коротко: «Разрешаю. Только, пожалуйста, без лишней патетики. И чтобы стихи были понятны детям».

Поэма вышла через месяц. Дед Мороз в ней был похож на гибрид стахановца и былинного богатыря, который «сквозь метели и бураны несёт детям звёздный клад — подарки от советской страны». Он прочёл и вздохнул.

Но дети, как выяснилось, поэму любили. Особенно строчку про «кладовую снежную у Деда на краю земли».

Его образ начал тиражироваться. Сначала в виде открыток — Дед Мороз на фоне Кремля, Дед Мороз в цехе завода, вручающий подарки юному токарю. Потом — игрушек: ватных Дедушек Морозов с ватными же бородами. Потом — шоколадных фигурок в фольге.

Однажды Снегурочка принесла ему пачку таких фигурок.

— Посмотри, дедушка. Тебя едят.

Он взял одну, рассмотрел. У шоколадного деда была вполне узнаваемая борода, но лицо — улыбающееся, беззаботное, ничего общего с его собственным, усталым.

— Главное, чтобы не подавились, — пробурчал он, но фигурку не выбросил, а положил на полку.

К новому, 1937 году он был уже государственным лицом. Утверждённый символ. Его маршруты поездок по стране согласовывались за месяцы. На каждое выступление писались подробные отчёты: сколько детей присутствовало, какая реакция, какие подарки вручены, какие идеологические моменты были успешно донесены.

Он научился жить в этой клетке из правил и отчётов. Научился носить парадный кафтан как рабочую спецовку. Научился вставлять в свою речь нужные слова о партии и Сталине так, чтобы это звучало естественно, почти по-деревенски: «Вот и товарищ Сталин о вас заботится, не забывает, подарки прислал».

Но иногда, очень редко, клетка давала трещину. Как на той ёлке в маленьком уральском городке, где в зале было так холодно, что у детей шёл пар изо рта. Отопление не вовремя сломалось.

Организаторы в панике предлагали отменить праздник. Дед Мороз вышел в зал, увидел синеющие от холода детские лица и сделал то, чего не было ни в одном сценарии.

Он снял свои огромные рукавицы, подошёл к ёлке и дотронулся до колючей ветки.

— Мороз, мороз, тёзка дорогой, — сказал он тихо, но так, что в зале все замерли. — Не злись ты так. Видишь, дети замерзают. Уймись на часок, а?

И странное дело — через несколько минут в трубах зашуршало, зашипели батареи, и в зал, сперва робко, потом увереннее, потянуло долгожданным теплом. Дети ахнули. Организаторы перекрестились украдкой (старая привычка) и тут же спохватились.

В отчёте потом написали: «Благодаря оперативным действиям администрации и пробуждённому энтузиазму, удалось оперативно наладить работу котельной».

Дед Мороз прочёл этот отчёт и молча улыбнулся. Система переварила чудо, превратив его в бытовую удачу. Что ж, и на том спасибо.

Его вызвали на совещание в Наркомпрос. Обсуждали планы на будущее. Сидели важные товарищи, говорили о «дальнейшей интеграции новогоднего праздника в систему коммунистического воспитания».

Вдруг один, молодой, рьяный, предложил:

— А не пора ли нам подумать о переименовании? «Дед Мороз» — звучит как-то… архаично. Может, «Новогодний Дедушка»? Или «Товарищ Мороз»?

В комнате повисла неловкая пауза. Все смотрели на главного Деда Мороза. Он медленно поднял глаза на молодого человека.

— Меня так зовут триста лет, сынок, — сказал он спокойно. — И дети так зовут. Меняйте, если хотите. Только они всё равно будут шептать «Дед Мороз». Потому что коротко. И потому что правильно. Вас интересует внутренний протест? Не думаю.

Предложение больше не поднимали.

Выйдя с совещания, он пошёл не в общежитие, а в ближайший сквер.

Сегодня был его неофициальный день рождения — день зимнего солнцестояния. Самый короткий день в году. Он сел на заснеженную скамейку, достал из кармана ту самую шоколадную фигурку, развернул фольгу и отломил кусочек. Горьковатый, настоящий Бабаевский шоколад растаял на языке.

Он был теперь винтиком в огромной государственной машине праздника. У него были трудовая книжка, должность, отчёты. Его образ тиражировали, его слова цензурировали, его чудеса объясняли рационально.

Но он сидел на скамейке, смотрел на снег, падающий в свете фонаря, и чувствовал, как по всей необъятной стране, от Одессы до Владивостока, в тысячи домов несут ёлки. Как дети пишут письма, веря, что он их прочтёт. Как в его честь лепят снеговиков, рисуют на заиндевевших стёклах.

Он был внесён в списки. Официально. Теперь он был на учёте. Но это также значило, что его нельзя было просто так вычеркнуть. Он стал фактом. Частью нового календаря. Частью детства целой страны.

Вставая со скамейки, он заметил, что на ладони, где только что лежала шоколадная фигурка, осталось тёмное пятно. Он потёр его, но пятно не исчезло. Как татуировка. Шрам от соприкосновения с эпохой. Стало пятном родимым.

Он стряхнул снег с полы кафтана и зашагал к метро. Завтра — рано вставать. Ехать в Ярославль на очередную «образцово-показательную ёлку».

Работа есть работа.

А снег шёл и шёл. Советский снег. Его снег. Теперь уже — на законных основаниях.

Глава 10. Просто зима

Время текло, как река подо льдом — казалось, стоит на месте, но когда оглядываешься назад, понимаешь, сколько пути пройдено. И как много льда унесено в море.

Он сидел на скамейке в одном из московских скверов, недалеко от старого района, где когда-то была его крошечная квартирка. Теперь здесь высились стеклянные бизнес-центры, но сквер сохранили.

Декабрьский вечер. Фонари зажигали неестественно белые шары света, выхватывая из темноты снег, который падал ровно и деловито, как метроном. Хороший, правильный снег. Его снег.

На груди под шубой у него был приколот крошечный, почти невидимый значок — «Ветеран труда». Самый странный ветеран на планете.

В кармане — современный телефон, подарок Снегурочки. «Чтобы отслеживал расписание, дед!» — сказала она, показывая, как включать. Он редко им пользовался. Ему хватало чувствовать вибрацию приближающегося праздника где-то под ложечной, как барометрическое давление.

Он наблюдал.

Напротив, за забором строительной площадки, горел гигантский экран. На нём мелькали кадры: Дед Мороз с газировкой в руке, Дед Мороз на фоне роскошного автомобиля, Дед Мороз, рекламирующий мобильную связь.

Борода — идеальная, цифровая.

Улыбка — голливудская.

Символ, оторванный от корней, ставший брендом. Его коммерческий двойник.

Рядом, на тротуаре, молодой отец в дорогом пуховике наклонился к сыну лет пяти.

— Пап, а настоящий Дед Мороз придёт?

— Настоящий, сынок, — отец улыбнулся. — Он уже, наверное, в пути. На новом снегоходе.

Дед Мороз на скамейке чуть кашлянул в рукав. Снегоход. Ну да, конечно. Хотя… почему бы и нет? Эпохи меняются, транспорт тоже.

Он вспомнил другие времена.

1942 год. За Волгой, напротив Сталинграда, в землянке медсанбата. Не ёлка, а заснеженная еловая ветка, воткнутая в гильзу от снаряда. Дети — эвакуированные с другого берега, раненые, с глазами стариков. Он пришёл тогда не в красном кафтане, а в простом солдатском ватнике, с мешком, где были не подарки, а кусочки сахара, сухари, письма с Большой земли.

И самая ценная вещь — тёплые носки, связанные какими-то женщинами в тылу.

Он не говорил громких речей.

Просто клал свои дары на подушки и гладил детей по головам. Один мальчик, без ноги, спросил: «Дедушка, а когда война кончится, ты опять будешь с ёлкой приходить?». «Обязательно, — ответил он. — С самой большой ёлкой на свете. И ты мне станцуешь лучше всех, ведь правда?»...

Новый 1944 год. Он вернулся туда, где всё началось. На развалинах Дворца пионеров в не так давно освобожденном Харькове светилась огнями керосиновых ламп и звёздами из фольги огромная ёлка. Он веселил детей, выбравшихся из подвалов, вернувшихся из эвакуации, ещё боявшихся звуков праздничного салюта. Потом веселой гурьбой они катались на коньках по замёрзшей Лопани, до стрелки и обратно.

Жаль, первый Дворец потом так и не восстановили...

1953 год. Ушел вождь, который вернул его из забвения. Ушла эпоха. Помянули со Снегурочкой. Потом помянули Постышева. Старые друзья из-за чего-то не поладили, а его не случилось рядом, чтобы помирить...

1957 год. Веселая девчонка, ровесница нашей новой ёлки, которая как раз родилась неподалёку, когда он ещё он подметал садовые аллеи возле памятника Кобзарю, которая лихо отплясывала под отцовский аккордеон в освобожденном родном городе, подарила всем с огромных экранов замечательные новогодние песни. Они и сейчас звучат, про пять минут...

1960-е. Оттепель. Его вдруг снова стали критиковать, но уже по-другому. «Пережиток», «несовременный образ». На пике борьбы с религией чуть не запретили снова.

Но дети писали письма в «Пионерскую правду»: «Мы хотим Деда Мороза!». И власть, уже не та, что раньше, отступила.

Он выжил. Научился появляться на телевидении, в новогодних «Голубых огоньках».

Его речь стала короче, улыбка — шире, но глаза, как заметил один проницательный режиссёр, «смотрят куда-то мимо камеры, прямо в душу каждому ребёнку у экрана»...

1990-е. Развал. Хаос. Его кафтан стал потрёпанным, мешок — пустым. Вместо подарков он иногда приносил просто истории. Сказки о тёплых странах, куда улетают снежинки летом. Дети слушали, раскрыв рты, в холодных клубах и полуразрушенных дворцах культуры.

А потом пришли новые хозяева жизни — и предложили ему «контракт». Работать на коммерческие ёлки, рекламировать бренды. Он отказался. Почти впал в нищету.

Выручила Снегурочка, к тому времени ставшая успешным организатором корпоративов (о горькая ирония!). Она тайком подкармливала его и находила для него «честные» ёлки в детдомах и больницах...

И вот — новое тысячелетие. Новые лица, новые слова. Его вернули на государственный уровень. Снова появился «официальный» Дед Мороз в Великом Устюге. Снова методички, правда, теперь цифровые. Снова бесконечные фотосессии. Он участвовал во всём этом, когда просили. Стал мудрее. Научился отличать суету от сути.

Скамейка слегка дрогнула. Рядом присела старушка, закутанная в платок. Посидела минуту, посмотрела на снег.

— Хороший снежок, — сказала она в пространство. — Как в детстве.

— Самый настоящий, — отозвался он.

Она взглянула на него,прищурилась.

— А вы… Вы на того, старого, похожи. С плакатов.

Он промолчал,просто кивнул.

— Он, говорят, теперь в Устюге живёт, — продолжала старушка. — Резиденция у него. А по-моему, он везде. Где снег идёт и дети верят. Даже у нас в Харькове... Дедушка Мороз, давай туда вернёмся, когда довоюют, а?

Она встала, кряхтя, и пошла прочь, оставляя на скамейке чёткий след от сидения в снегу. Дед Мороз посмотрел ей вслед. Древняя старуха, а поняла главное. Или просто вспомнила, из советского детства.

Он поднялся и медленно пошёл по аллее. Ноги, хоть и были вечными, сегодня немного ныли. Возраст? Или просто усталость от долгого пути.

Впереди, у выхода из сквера, он увидел их. Молодая семья. Отец нёс на плече не колючую, искусственную ёлку из супермаркета, а настоящую, лесную, пахнущую. Мать вела за ручку маленькую девочку в розовом комбинезончике. Девочка подпрыгивала на ходу и что-то звонко рассказывала про «дедушку Мороза и оленей».

Они поравнялись с ним. Девочка, увидев его, замолчала и уставилась. Большие, доверчивые глаза. Он остановился. Улыбнулся ей своей немудрёной, морщинистой улыбкой. Не той, что для телевизора. А той, что осталась от настоящего, 1918 года и всех последующих зим.

— Здравствуй, красавица, — сказал он.

— Здравствуйте, — прошептала девочка, прижимаясь к маме.

— Красивая ёлочка, — кивнул он на дерево у отца.

— Сами в лесу выбирали! С лесничим, конечно. — с гордостью сказал отец.

— Правильно. Самый лучший выбор.

Они постояли секунду в тишине, сквозь которую пробивался далёкий городской гул. Потом мать улыбнулась, они кивнули на прощание и пошли дальше, унося свою ёлку, свой праздник, своё маленькое семейное чудо.

Дед Мороз смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом поднял голову к небу. Снежинки таяли на его лице, как крошечные слёзы облегчения.

Он шёл дальше, и мысли его текли спокойно, как вода под прочным, надёжным льдом.

Государства возникали и рушились. Учения и идеологии объявлялись абсолютной истиной, а потом уходили в учебники истории. Его самого то запрещали, то канонизировали, то превращали в товар. Скоро, возможно, придумают какого-нибудь цифрового аватара, который будет поздравлять детей в виртуальной реальности.

Но это было не важно.

Потому что всегда,в любую эпоху, будут дети, которые в декабре начинают прислушиваться к небу в ожидании снега. Всегда будут родители, которые в морозный вечер принесут в дом пахнущее лесом дерево. Всегда будет тихий восторг от огней гирлянд, отражающихся в стеклянном шаре. Всегда будет смех под хлопушки и вкус мандаринов, который навсегда останется вкусом праздника.

И пока всё это есть — есть и он. Не как должность в штатном расписании. Не как образ на плакате. А как тихое обещание, данное самой природой. Обещание, что после осени всегда придёт зима. Что после тёмной и долгой ночи наступит утро. И что в самом холодном времени года можно отыскать самое тёплое чудо.

Он вышел на набережную Москвы-реки. Широкое пространство, тёмная вода, огни города на том берегу. Ветер крепчал, гнал снежные заряды. Настоящая, его, классическая метель. Он расправил плечи, вдохнул полной грудью морозный воздух, пахнущий снегом, далью и вечностью.

В кармане зажужжал телефон. Снегурочка. Наверное, спрашивает, где он, напоминает о завтрашнем выезде в детский хоспис — та самая, «честная» ёлка. Он выключил звук. Ответит позже.

А сейчас ему нужно было идти. Не на снегоходе. Не на оленях. Просто идти. По улицам спящего города, где в окнах кое-где ещё горели огни. Готовиться. Наполнять мешок не столько подарками (их купят спонсоры), сколько вниманием. Той самой тишиной и добротой, которую не купишь ни за какие деньги.

Он ступил в метель, и снег мгновенно начал заметать его следы. Скоро от него не осталось и следа на тротуаре. Только сугробы, да ветер, да бесконечный, неостановимый снегопад.

Он шёл, и казалось, растворялся в этой белой стихии, становился её частью. Потому что он и был ею. Не человек, не символ, не бренд.

А просто — Зима.

Как в той песне.

Пришедшая, как всегда, вовремя. Чтобы укрыть землю белым покрывалом. Чтобы дать ей отдохнуть. И чтобы через несколько недель дети, высыпав во дворы, снова кричали от восторга, лепя снеговиков и катаясь с гор.

Он был Дедом Морозом. И это значило, что его работа никогда не кончится.

Пока падает снег.

Пока смеются дети.

Пока где-то в декабре сердце замирает в предвкушении праздника.

От автора.

С Новым годом!