Ворон и Маргарита

Ворон и Маргарита

Батюшка мой, Берендей Святоборович, давеча от царя Владимира Белозаровича письмо с печатью сургучовой получил - тут же подданных созвал на совет великий. Заперлись они в огромных палатах терема лесного, заседают три дня и три ночи, не торопятся выходить. Дочь единственную, любимую, меня то бишь, до совета не допускают. Еще и стражников к дверям приставили - чтобы не подслушивала, стало быть.

А дело вот в чем. В царстве нашем, прозванном Мшистый Яр, беда приключилась. Соседский Белоград от рук отбился, дела непотребные проворачивает, сознаваться в содеянном не хочет. Повадились они деревья на нашей земле без спроса рубить, на сторону продавать да монетами золотыми казну белоградскую греть.

Прознал о том батюшка, озверел от подобного самоуправства. Волосы свои с зеленью из бороды от досады повыдергал, лесному народу злоумышленников крепко наказать велел, чтоб другим неповадно было.

Обернулись зеленицы девками статными, приоделись в наряды с вышивкой яркой, заманили лаской да уговорами лучших парней белоградских в самую чащу Яра. Набросились там на них кикиморы - кого до смерти не защекотали, те едва ноги унесли.

Старички-лесовички грибы на ярмарку неделю таскали, продавали задешево. Да только с тех грибов потравились многие.

Русалки в озерах да реках купальщиков ко дну утягивать начали, баловали. Говорят, самого царя Владимира Белоградского давеча чуть на корм водяному не отправили!

Только царь Ярослав Владимирович вовсе не дурак. Смекнул, к чему духи лесные распоясались, призадумался. Монета звонкая золотая казне в радость, да только людьми государственными и челядью негоже разбрасываться. Думать стал, как ошибку свою исправить, нас - нечисть лесную - задобрить.

А в письме этом предложение свое царское прислал.

Я же прямо извелась вся, измучилась от любопытства.

- Хоть одним глазком бы взглянуть, хоть краем уха послушать! Слетаешь, может, Рон?

- Да на что там смотреть? Водицу огненную распивают да кости бросают, - каркает-хохочет мой ручной ворон.

Ворона я о том лете в лесу под березой нашла. Гляжу - лежит птица огромная, клюв полуоткрыт, дышит тяжко, одно крыло в сторону заломилось нелепо. А под ним жижа багряная лужей растекается. Я, духом леса будучи, ведаю, какую траву-мураву для затворения крови приложить, боль заговорить умею. Надергала подорожника, юбку на тряпки исполосовала, ноги до коленей оголив. Примотала листья к ране. Знала, лишь на первое время поможет, в терем птицу тащить придется - много крови потерял ворон, тут другие средства надобны. Из фляги водицы ключевой ему в клюв накапала. Очухался, глазами-бусинами на ноги мои голые уставился. И вдруг заговорил по-нашенски! Да так заговорил, что лучше бы вовсе молчал...

- Три дня? - Я призадумалась. Конечно, и такое бывало, но на сей раз уж больно долго батюшка пьянствовать изволит. - Нет, там точно в письме дело. Слетай, а?

И выразительно так на него смотрю, взглядом на окно показываю - лети, мол.

- Ты, Марго, глазками-то не зыркай, не ровен час, окосеешь ненароком, - отвечает птица наглая, - недосуг мне лететь, мышами отборными недавно отобедал. Тяжко.

Марго - это он меня от Маргариты сокращает. Имечко у меня знатное, заморское, в честь прабабки назвали - владычицы Жемчужных Уделов. А я его кличу Рон - от ворона. Знаю, что не летает он с тех пор, как я его в терем притащила. Сутки над ним билась, лучшие порошки и зелья извела. Недостало мне силы вылечить птицу, батюшка подсобил - лучший целитель во всем Мшистом Яре. Рукою над крылом поводил - срослось крыло, будто и вовсе не было переломано.

А почему не летает ворон - загадка. Вот я и подначиваю его, думая, вдруг выздоровел, а летать боится?

- Врешь! - не отстаю. - Брезгуешь ты мышами, ни одну при мне не изловил. И сырого мяса не ешь - жареное ему подавай! Глистов, что ли, чураешься?

- Кто бы говорил! - щелкает ворон острым клювом. - Сама кота Стешку вчера тискала-душила до посинения, а потом пирожок в кухне - хвать! А руки прежде не вымыла. Шарики из полыни перед едой, поди, глотаешь?

Вот так с тех пор и повелось - я ему слово, он мне наперекор - десять. И главное, речи такие колкие каркает, словно заранее их составляет да в башке своей вороньей сберегает для случая подходящего.

Препирались мы до тех пор, пока батюшка из палат своих нежданно-негаданно не вышел. Вид у него такой сосредоточенный, как у Стешки, когда тот жука на дворе рассматривает, а тронуть не решается.

- Идем, Маргоша, разговор у меня к тебе зело серьезный имеется.

Под локоток берет и в горницу со мной подымается.

- А птица твоя, больно уж говорливая, здесь пущай обождет, - не оборачиваясь, бросает царь.

Я так и вижу, как Рон, в свою воронью гордость уязвленный, небрежно замирает на подоконнике, будто и не к нему властелин обращаться изволил.

***

Долго ли, коротко ли беседы велись, а все же выхожу я из горницы, глаза зареванные, вид понурый. Мигом в опочивальню свою бросаюсь, дверь засовом изнутри подпираю. Лучину не зажигаю, сижу в темноте, горюю.

Сколько просидела так - не ведаю, слышу, стучат в окошко. Решила, сова записочку от батюшки принесла. Рано я осталась без матушки, а он в детстве любил меня утешать подобным образом.

Не буду открывать.

Меж тем в окно еще настырней забарабанили. Присмотрелась - сидит мой ворон, жмется, а места на карнизе маловато. Да по стеклу все долбит, точно дятел - тук-тук-тук. Клюв у него острей меча, не ровен час и стекло, от ударов заговоренное, выбить может.

Делать нечего, окно распахиваю, ворон черной кляксой в опочивальню заползает, на спинке прикроватной пристраивается. И давай меня отчитывать:

- И чего ты, дура горемычная, битый час юбку слезами окропляешь? Ну, просватал тебя батюшка, выйдешь за царевича, деток народишь сопливых. Чем не счастье? Аль ты думала век в девках ходить да по полям травки с голыми коленками собирать? Не таков властелин Берендей Святоборович, чтоб дитятку любимому участь перестарка желать. Сколько тебе годочков ныне стукнуло?

- Сам не знаешь? - огрызаюсь.

- Девятнадцатый пошел. Подружки твои закадычные, Боженка и Красавка, давно уже мужние, детишек по домам нянькают. Не осталось у тебя компании подходящей, вот птиц всяких недобитых на дороге и подбираешь.

Складно толкует Рон, чисто батюшкины слова повторяет. Да только мне от этого еще горше плакать охота. Потому сыплю ему вопросами невпопад, лишь бы снова не зарыдать:

- И откуда же ты про сватовство мое выведал? Как подслушать сумел? Сюда-то как попал? Неужто летать выучился?

На третьем этаже моя опочивальня, ведь не допрыгнул же?

- Не твое дело, - отвечает. - Замуж за царевича не пойдешь?

Догадливый он, стервятник пронырливый.

- Я этого царевича в глаза не видела! - восклицаю. - Не пойду!

- А коль заставит властелин-батюшка?

- В лес сбегу. Насовсем!

Каркает надсадно ворон, словно фыркает. Знает меня лучше прочих, коли сказала - сделаю.

- Уж больно ты, Марго, несговорчивая, от счастья своего бегаешь. Ладно, помогу, чем смогу. Послушай, что скажу, а не запомнишь - записывай.

А сам, птица неугомонная, уже по столу расхаживает, клювом ко мне перо гусиное да чернильницу двигает, на память мою девичью намекая.

- Со всем, что батюшка твой скажет свадьбы касательно - соглашайся, время потяни только. Сколько царевичей в царстве Белоградском? Три. Вот то-то и оно. Говори, что выбрать тебе жениха надобно, а они пущай с визитами дружественными к нам приезжают. На деле испытаем, так ли хороши сыновья царя Ярослава Владимировича, как людская молва бает.

Я глаза отворотами рукава вытираю, улыбаюсь, отпускает меня помаленечку. Ворон в обиду меня не даст, а по глазам его озорным да виду важному чую - шалость очередную замыслил, не иначе.

Сделала я все в точности, как ворон науськивал. Батюшке в ноги поклонилась, за участь свою завидную поблагодарила. Оторопел Берендей Святоборович, видать, не меньше седмицы дочь строптивую уговаривать вознамеривался.

***

Перво-наперво к нам пожаловал Еремей, старший царский сын. Со свитою пышной, с подарками дорогими. Батюшке - бочку вина заморского, мне - диадему с камнем хризолитовым, сверкающим.

Батюшка с такой великой радости велел слугам разносолов наготовить диковинных да вечерком под них бочку винную уговорить. Мне наказал нарядиться лучшим образом, к царевичу выходить, приглядываться.

Я и вышла. Стою, зрелищем открывшимся любуюсь. Посреди залы столы сдвинули, накрыли белыми скатертями с вышивкой. А на столах яств видимо-невидимо: окорока душистые с пряностями, огурчики малосольные хрустящие, икра черная, икра красная, утка цельная с квашеной капустой запеченная, пирожки с зайчатиной, грибы с чесноком маринованные. Властелину Мшистого Яра, как водится, вина хмельные в голову ударили, достал он свирель звонкую и давай народ веселить. Царевич Белоградский, гляжу, от него не отстает - на гуслях бренчит, частушки басом распевает. Старички-лесовички, кикиморы, лешаки да свита приезжая, видя такое благоденствие, в пляс лихой пустились, даже челядь, блюда разносящая, украдкой пританцовывает.

Меня увидав замолк царевич, разом дар речи потерял. Оно и понятно: на мне платье из бархата изумрудного тонкий стан облегает да до самого пола струится. Волосы каштановые чуть с прозеленью по плечам водопадом рассыпались, диадема во лбу с камнем хризолитовым. Глаза - янтарь огненный, кожа - пшеница спелая, губы - цвет маковый. Окромя красоты неписаной духи леса от людей мало отличаются, чай, не кикиморы болотные, не русалки, не зеленицы полевые. Только в людях магии ни капельки, а нам от рождения сила дана огромная.

Я же головой кручу вокруг, птицу свою ручную разыскиваю. Гляжу, сидит в сторонке мой ворон, нахохлившись, на веселье не смотрит вовсе. Сцепились с ним взглядами - тоска в глазах-бусинах мне почудилась.

Через всю залу проплываю лебедью, по правую руку от батюшки за стол сажусь. Хлопнул три раза в ладоши Берендей Святоборович, умолкли все разом. Такая тишина сделалась, комар пролетит - слышно.

- Приготовила дочь моя, Маргарита, потеху забавную. Ежели Еремей-царевич победит в рукопашной всякого, кто сразиться с ним вызовется, быть царевичу зятем мне любимым. Не победит - домой уедет не солоно хлебавши.

Гости загудели, закивали одобрительно. Хорошая забава, справная.

Вышел Еремей, наземь рубаху скинул. Здоров детина, мышцами под кожей перекатывает, ложки железные со столов берет да в узел завязывает играючи.

Нашлись охотники испытать силу молодецкую. Одного царевич заборол, другого, третьего. Лихо и складно у него выходит, только духам лесным больше, чем людям, видеть дано - хитростью да подлостью царевич побеждает. То подножку подставит, то ударит в место запретное, то в глаза противнику ненароком плюнет. Стешке глупому и то досталось - подошел о ноги потереться, сидит теперь под столом, жалится.

Батюшке-то после полбочки заморского океян-море по колено, знай, Еремея нахваливает. Лешие непотребство видят, но встрять побаиваются, с зеленицами перешептываются.

Не осталось больше охотников. Холодом меня обдало: неужто просчитался Рон, задание эдакое выдумывая, неужто быть мне женой царевича злого да ненавистного?

Оборачивается ко мне Берендей Святоборович, в бороду пышную посмеивается.

- Что скажешь, Маргоша? Хорош ли твой суженый-ряженый? Не сыскалось меж нами молодца, силой царевича превосходящего. Над воеводой Еремея поставлю, будет за войском приглядывать, неумех вразумлять, поучать примером собственным.

Царевичу похвала приятственна, выступает соколом. Только хотел рубаху вздеть, откуда ни возьмись пред ним молодец появляется. Сам высок, волос длинный, смоляной, нос хищный с горбинкой, смотрит с прищуром.

- Дозволь, Берендей Святоборович, и мне силу испытать, с царевичем побороться, - отвечает гость незваный голосом хриплым.

- Дозволяю, коль не шутишь.

У меня, признаться, дух перехватило от надежды нечаянной. Хотя понимала, что напрасно все это - тощ заступник, что жердь с плетня, куда ему с таким богатырем тягаться?

Долго они сходились. Царевич, как медведь-шатун бешеный, на противника наступает неистово, а тот играет с ним, тешится: то в сторону увернется зайцем ловким, то меж ног прокатится ужом стремительным, то отпрыгнет белкой проворной. И люди, и нелюди, до зрелищ гораздые, аж с мест повскакивали, рты пооткрывали - давно такого поединка любопытного не видывали.

Надоело высокому прыгать-уворачиваться, подлез он под правый бок царевича, руку ему за спину заломил. Побледнел царевич, слово вымолвить не может, мычит только, на пол валится.

- Владыка Берендей Святоборович, признаешь ли ты меня над царевичем победителем? - молвит заступник нечаянный, сам дышит тяжко, руку Еремея, меж тем, не выпускает.

Делать нечего, пришлось признать. Недоволен батюшка, да виду старается не показывать. Вмиг толпу хмельную разогнал, всех по домам спровадил.

Девка чернавка в купальню меня повела, мылом душистым натерла, розовой водицей омыла. Расплела мне косу длинную, расчесала волосы тяжелые. Отвела в опочивальню, убранную богато, а там уже ворон на спинке прикроватной ждет-дожидается.

Только дверь за девкой захлопнулась, кидаюсь на ворона, как коршун на добычу:

- Это что же ты такое, ворона драная, удумал? Почто ты, воробей мокрый, надо мной издеваешься? Кто говорил, что царевич Еремей к дракам не расположенный? Кто каркал, будто он телом слаб, в боях ни разу не принимал участия?

- Охолони, Марго, охрипнешь, не ровен час, а нам это ох как не на руку, - тихо молвит ворон голосом натруженным.

- Как бы не так! - еще крепче распаляюсь я. - Да если бы не заступник неведомый, быть мне женой Еремея постылого! Не ты ли обещал от меня беду отвести, от замужества отвадить?

- Как обещал, так и сделаю! - каркает устало ворон несносный. - Свезло сегодня, так чего на меня собак спускаешь?

А и верно, раскричалась, как кухарка, у которой Стешка кусок мяса выкрал. Неспроста кухарка вспомнилась - хлебной крошки за весь при в рот не взяла, все смотрела поединки волнительные.

- Ты, верно, тоже голоден? - Рона спрашиваю. - Погоди, на кухню сбегаю, снеди, с пира оставшейся, раздобуду.

Накинула платок и вышла тихонечко, чтобы чернавка не прибежала, не принялась вздыхать да охать, что кушать перед сном для здоровья женского непользительно.

Воротилась, гляжу - спит ворон, голову под крыло засунул, не шевелится.

***

Не успел день с ночью разминуться, как новый жених объявился - Ерофей, средний сын царя Белограда Владимира Белозаровича. Как водится, с подарками дивными: батюшке - две бочки медовухи отборной с собственной пасеки, мне - ожерелье филигранное, драгоценное, с аметистами.

Батюшка снова за свое - за пир то бишь. Мне же опять приказал готовиться, в лучшее платье нарядиться, к жениху выходить, приглядываться внимательнее.

Вышла я. В зале огромной печка трещит весело, столы от кушаний ломятся: гусь в черничной подливе, карпы, с клюквою жаренные, молочный вепрь цельный в яблочно-медовом соусе, пирожки румяные, жаром пышущие, зяблики в сметане, ягнячьи ребрышки тушеные. Гости ложками да челюстями работают, кухарок наших нахваливают. Медовуха подаренная лихо под закуску идет - бочку целую уже выпили, вторую, видать, приканчивают.

Увидел меня Ерофей - зябликом сметанным подавился. Оно и неудивительно: на мне платье из шелка заморского, цвета яркого медного да с узорами расписными, ожерелье с аметистами на груди пышной сверкает, переливается. Волосы в прическе высокой, царственной, взгляд гордый, на щеках румянец, что заря утренняя.

Проплыла я по зале горлицей белокрылой, по правую руку от батюшки за стол села. Только начала ворона своего средь гостей высматривать, а он на спинке кресла резного позади меня пристроился и шепчет в ухо:

- Все загадки мои запомнила, невестушка непутевая?

Я руку невзначай вверх протянула, словно шпильку поправить надобно, да как дерну за хвост птицу болтливую! Как зашиплю в ответ змеюкою подколодной:

- Как не помнить, попугай разговорчивый, полночи мне втолковывал, наутро повторять заставил!

Шикнул на нас Берендей Святоборович, взглядом гостей обвел - замолчали разом гости, поутихли. Слышно, как сверчок за печкой скрипит.

- Дочь моя любимая, Маргарита, забаву приготовила зело мудрую. Ежели покуда песок в часах не иссякнет, на три ее вопроса царевич Ерофей правильно ответит, быть ему зятем мне славным, а дочери - мужем надежным.

Встала я, оглядела гостей притихших, ожиданием томимых. Подал батюшка мне часы песочные, хрупкие - чудо иноземное, время минутами отмеряющее. Повернула я их вверх тормашками, начиная отсчет таким образом.

- Слушай первую загадку, царский сын Ерофей. Водяной наш, Силантий Прокопович, большой до чистоты охотник - любит озера да реки мутить, мусор, коряги, предметы разные со дна доставать. А однажды удивил неслыханно - воду, говорит, я сетями выловил! Как же так, ведь вода из сетей тут же вытечет?

Зароптали бояре приезжие, зашушукались лесавки с лешими. Батюшка Берендей Святоборович приосанился - ишь, дочь какие загадки выдумывает, чай, не зря лелеял-пестовал. Ворон когтями по спинке резной переминается. Лишь царевич стоит, лыбится. Сам-то он росточку невысокого, сложения тщедушного, подслеповато щурится, будто дни напролет чахнет над книгами. Ужели ведает, как на вопрос ответить?

- Мудрено ли, - говорит, - воду сетями выловить, коль вода в лед превратилась? Видать, водяной ваш зимой в реке охотился?

Охнули гостюшки званые - верно, верно, кричат!

- Верно, - подтверждаю, а сама на себя и ворона-советника досадую. Легкую загадку выдумал! - Вот тебе вторая загадка, Ерофей, сын Владимира Белозаровича. Конюх наш, дед-лесовик Кузьмич, давеча на крышу сеновала полез, лестницу двадцатиступенчатую приставил, залез, да не удержался, свалился, бешеный. Ан не расшибся! Ни раны, ни царапины, ни перелома костного. Как ему то удалось?

Пуще прежнего заголосили гостюшки. Как вышло, что ни синяка, ни ссадины? Не бывает так, неправильно! Сам царь Берендей Святоборович брови нахмурил, думает, вспоминает, поди, что и впрямь не лечил силой своей чудодейственной Кузьмича-конюха. Обернулась я на ворона - тот перышки приглаживает, искоса на меня поглядывает. Мол, что тревожишься, дуреха глупая, не так умен молодец, не ответит верно.

Царевич воротник одернул, пот со лба утер, отвечает небрежно, с прищуром:

- Чай, дальше первой ступени и не влез ваш конюх по лесенке? Так с первой и упал - где ж тут удариться?

Грохнул в зале смех, захлопали приветственно отовсюду, переговариваясь: «И как сами не догадались? Удивительно!»

- И сейчас верно, - говорю, а сама снова на ворона посматриваю, в глаза-бусины заглядываю. Изумление в его глазах мне чудится, а нет-нет, да и промелькнет печаль дремучая.

Что ж такое, ежели и на сей раз ответит царевич правильно, отдадут меня замуж за нелюбимого? Так изволновалась, испереживалась, что третий вопрос, Роном заготовленный, вылетел из головы начисто.

- Что же ты, Маргарита Берендеевна, последний вопрос не задаешь, гостям на потеху, мне на проверку сообразительности? - вопрошает Ерофей с улыбкой ехидною.

А я царевича исподтишка разглядываю, дивлюсь, чем так он не приглянулся мне? Что-то непотребное, да знакомое в его облике чудится. Только сейчас заметила - крутит Ерофей камень-украшение, на шею вздетый. Присмотрелась - не простой камень, заговоренный на подслушивание. Только духам лесным такую магию разглядеть подвластно. Значит, слышал, червяк книжный, как я с вороном шушукалась, загадки повторяла хитромудрые. Рассердилась не на шутку да как выпалю:

- Будет тебе третья загадка, царский сын, Ерофей.

На ворона за поддержкой оборачиваюсь, глядь - а нет его, словно ветром сдуло вихревым. Только Стешка сидит возле кресла да мяукает. Ладно, думаю, попадись мне птица своенравная, все перья из тебя повыдергаю! А сама меж тем вопрошаю любезно так, с издевочкой:

- Отвечай, Ерофей Владимирович, когда черному ворону легче всего пробраться в дом?

Снова гости зашептались да заохали, задание новое обсуждая, перемалывая. Даже Берендей Святоборович бороду позеленевшую приглаживает, недоумевает про себя: дался этот ворон его дочери!

Гляжу, царевич бледнеет, тужится, вспомнить-отгадать пытается. Только без толку: сама сейчас вопрос я этот выдумала, вот и пускай теперь помучается.

А песчинки в часах уже почти истаяли...

- Знаю! - поспешно царевич выкрикивает, торопится. - Легче ночью ему в дом пробраться темною!

Что тут началось: бояре с послами, зеленицы, русалки, лешие заголосили, загудели, словно рой пчелиный. Одни считают, мол, правильно, другие с ними не соглашаются.

Только не до загадок мне с разгадками, потому как отвлеклась я - заступника длинного в толпе нечаянно высмотрела. Стоит в дальнем углу, у стеночки отирается, взглядом буравит пристально.

- Тихо все! - хлопнул рукой по столу Берендей Святоборович с такой силою, что яблочко наливное на блюде подпрыгнуло да щуке запеченной аккурат заткнуло рот раззявленный. - Отвечай, дочь моя, правильно ли царевич загадку разгадал? Коли верно, поставлю его над советом государственным, будет старшим над всеми боярами.

- Никак нет, владыка Берендей Святоборович. - А самой до того беззаботно сделалось, весело. Знает батюшка, нет в моих словах кривды, а была бы - сразу бы раскусил, видит дочь свою насквозь зрением магическим.

Приуныл владыка Берендей - снова рыбка с крючка сорвалась. Чарку медовухи опрокинул в себя поспешно, говорит:

- Так скажи же ответ нам правильный, потешь гостей своим умом-разумом.

И впрямь мне их потешить захотелось, говорю, не подумавши:

- Неужто среди гостей не сыщется тот, кто разгадает верно? А за правильный ответ поцелуй подарю!

Ничего не сказал Берендей Святоборович, только хмыкнул в бороду. Пущай дочь его своенравная покуда забавляется.

За такую-то награду очередь ко мне выстроилась. Ни один не ответил правильно, даже спрашивать больше некого. Не успела я опечалиться, вырос предо мной парень давешний: волос длинный гладкий в хвост собран, взгляд кичливый, тепло-грустный, говорит голосом хриплым, насмешливым:

- Ворону легче в дом пробраться, когда окна открыты.

- Правильно, - говорю, - а сама взгляд от глаз его малахитовых отвести не могу, словно чарует он ими, бесстыдник, прямо на глазах у батюшки.

Делать нечего, пришлось награждать смышленого поцелуем в щеку смуглую. Жарко стало мне от поцелуя нежданного так, что я стремглав из залы бросилась, в опочивальне затворилась. Сердце в груди мотыльком бьется, глупое, только вспомню глаза зеленые печальные.

Истопила мне баньку девка чернавка, веничком березовым пахучим косточки помяла, квасом хлебным с изюмом напоила. Воротилась я, разомлевшая, в опочивальню, гляжу, ворон мой явился, сидит, довольный, покаркивает. Тут я на него и накидываюсь:

- Ах ты, селезень неповоротливый! Куда же ты запропал, гусь чванливый? Последнюю загадку бы подсказал, так нет тебя, когда надобно! Пришлось самой выдумывать, на ум свой девичий полагаться.

- Брось яриться, Марго, дочь Берендеева, от крика, говорят, седеют в молодости. Сама ты, как я слышал, неплохо управилась, поцелуями позабавилась.

- А тебе, гляжу, завидно?

- А тебе, гляжу, понравилось!

Не выдержала я, запустила подушкой в птицу, на язык ядовитую. Не попала - проворен ворон, только перья куриные от подушки по комнате рассыпались.

***

Лишь заря проститься успела с месяцем, новый жених в Мшистый Яр пожаловал - младший сын царя Владимира Белозаровича - Евстигней. Подарки дорогие привез: батюшке - три бочки водицы огненной, мне - серьги бирюзовые, самоцветные.

Батюшка, как водится, пир велел собирать, но прежде меня на разговор вызвал. Пенять мне начал, чтобы оставила я уже свои глупости - последний сын у Владимира Белозаровича, вдруг и он не подойдет? И давай мне втолковывать, как ему мир с соседним Белоградом надобен. Будут, мол, торговлю вести, послов принимать, от врагов вместе обороняться.

Я-то разумею все: встала двум государям, как кость в горле. Только обидней и горше от этого, словно держат меня разменной монетой, куклой продажной ради целей своих державных. А от слов батюшкиных, совестливых да просящих, нахлынула на меня тоска звериная лютая, такая, что удавиться захотелось.

А ворон мой все не унимается, очередную шалость-испытание для царевича заготавливает, меня науськивает. Плохо мне, ругаюсь с птицей неугомонной пуще прежнего. Он в долгу не остается, словами колкими меня подначивает.

Оделась я, вышла к празднику. Гляжу, гостюшки, зрелище очередное предвкушая, гуляют знатно, с размахом: столы ломятся от осетрины заливной с клюквою, курами с черносливом, чесночными гренками, паштетами сочными с травами, ягненком печеным с баклажанами, холодцом студенистым пахучим, куриными гребешками, маслом да укропом приправленными. Вода огненная, видать, хорошо пошла. Владыка Берендей Святоборович за гусли взялся, надрывается в изрядном подпитии, царевич Евстигней ложками деревянными ему в такт постукивает. Те, кто накушался, в пляс пошли лихой. Боярыни с кикиморами хороводы водят, не гнушаются, лешаки с зеленицами владыке подпевают. Люди, нелюди, челядь, разносчики, все перепутались, даже кот Стешка беспрепятственно на столах побирается, сметану лопает.

Меня увидели - смолкли разом. Евстигней ложкой по пальцу попал от неожиданности. Потому как не платье на мне, не накидка, не шаль вычурная. На мне наряд легкий, приталенный. Кафтан и юбка из голубого бархата, сорочка батистовая до шеи с рюшами, в ушах серьги бирюзовые, на ногах сапожки кожаные, на голове шляпка с пером заморским страусиным.

Батюшка, гусли отложив, вопрошает тоном повышенным:

- Что бы сие, Маргоша, значило? Аль ты верховой ездой собралась потешиться?

- Да, - отвечаю, - владыка-батюшка. Приглашаю Евстигнея составить мне компанию. А коль обскачет меня, гонку выиграет, стану ему женой ласковой.

Ни за что не обскачет, думаю. И на сей раз прав Рон, верно расчет ведет. Царевич Евстигней не худ и не толст, но напился-наелся от пуза так, что ему и на коня влезть тяжко будет.

Призадумался Евстигней, разом протрезвев наполовину. Отказываться негоже, совестно, скажут, девки забоялся, увалень.

Коня моего - Ветра - обогнать разве что ветру и под силу. Окромя меня, на нем и не ездит никто - всех сбрасывает, а не сбрасывает, так таскает, скачет бешено, покуда сами не свалятся.

Оседлали мне Ветра, вывели - гарцует, загляденье! А у сына Владимира Белозаровича лошаденка ледащая, где ей с моим конем-огнем тягаться?

И версту не проскакали, чувствую, хромать начал Ветер, чего с ним отродясь не бывало. Рон на моем плече сидит да в ухо каркает:

- Неспроста это, верно, слуги царевича хитростью да обманом коню ногу попортили, гвоздь ржавый на подстилку кинули.

А царевич уж нагоняет нас, на скаку насвистывает.

- Подсоби, Рон, - прошу, - клюнь за круп лошаденку Евстигнея хилую, сбросит она царевича, вот и выиграю я состязание.

- Не глупи, Марго, - отвечает ворон недовольно, - лучше за дорогой следи, споткнемся, не ровен час.

Поравнялся царевич с Ветром, голову повернул, ухмыляется, кричит:

- Не одна ты, Маргарита Берендеевна, на выдумки горазда, выиграю я скачку, будешь мне женой послушной, верной!

- Не бывать этому! - кричу в ответ. Сама же ворона упрашиваю, с плеча спихиваю, да на лошадь Евстигнея перебрасываю.

Закаркал-заворчал ворон, когтями за чепрак царевича лошади уцепился. Перебрался на круп, клюнул его с силой. Только сам не удержался, сорвался и упал на всем скаку.

Лошадь ледашая, против ожидания, царевича не сбросила, глазенки от боли вытаращила да как припустила, дороги не разбирая! Обогнала Ветра, мимо черты, скачку оканчивающей, пробежала, в поле понеслась, очумевшая, еле остановили.

Евстигней на землю сполз, ноги не держат, трясутся, но молвит с победою:

- Выиграл я скачку, дочь царская, непокорная, будешь ты теперь мне женою, уж я с тобой не стану церемониться!

От обиды да от поражения чуть не плачу я, с коня слезаю, губы кусаю. Ворона моего нигде не видать, да и без него тошно.

А батюшка, знай, не нарадуется. Наконец-то дочь своенравную замуж выдаст, с соседом знатным породнится. Будущего мужа моего лучшим всадником Мшистого Яра счел, вознамерился поставить его воеводой над конной армией. Правда, долго вспоминал, как царевича звать-величать: Еремей, Ерофей, Евстигней - всех перебрал, изъяснялся хулительно, будто начисто в ихних именах запутался.

***

Вечереет. Закат багровым плещет, туман над землей собирается. Сижу я в саду фруктовом, от всех укрылась, слезами обливаюсь. Вокруг шиповник цветет духмяный, жучки-паучки на ночь укрыться спешат, торопятся. Только я не тороплюсь, думу горькую думаю, как сбежать от замужества ненавистного.

Зашуршали кусты, раздвинулись, то ли мышь бежит, то ли крот в огород пожаловал. Глянь, а то ворон мой непутевый из шиповника выбирается. Как увидела я ворона, так давай голосить, руками размахивать, слезы по лицу размазывать:

- Что ж ты натворил, птица скверная, гусь ощипанный! Разве толком клюнуть не мог лошадь царскую, доходяжную, чтобы от всадника она вмиг избавилась? Обещал отвести свадьбу неминуемую, а сам только тешился да задания никчемные придумывал!

Возразить хотел ворон, только клюв открыл, а я слова не даю сказать, не успокаиваюсь:

- Царевич меня теперь к себе увезет, на три замка запрет, не ходить мне больше по полям хозяйкой вольной, не собирать травы целебные, не делать то, что вздумается. Уходи на все четыре стороны, видеть тебя больше не могу!

Ничего не ответил ворон, лишь вздохнул тяжело, посмотрел на меня - взгляд больной совсем, измученный. Спала с глаз моих пелена, только сейчас заметила: сильно хромает ворон, лапу когтистую подворачивает, один глаз подбит, не открывается, из хвоста перья повыдерганы, крыло вывернуто, плохо сложено, а на нем кровь запекшаяся виднеется.

Развернулась птица моя горемычная, похромала от меня прочь да за кустом сирени скрылась. Слышу, крылья захлопали, гляжу, глазам не верю: тяжело на крыло припадая ворон поднимается, выше, выше, улетает в закат, навсегда теперь.

- Погоди! - кричу вслед. - Да постой же, Рон! Ты прости меня за слова колкие, обидные. Воротись назад, дай мне тебя вылечить!

Долго кричала я, надрывалась. Знала, ворон улетел давно. Кругом я одна виноватая, только себя на первое место ставила, а о друге верном не подумала, слов ужасных наговорила, обвинила невинного.

***

На следующее утро глашатаи по двум соседним царствам-государствам весть разнесли. Выходит, мол, дочь властелина Мшистого Яра Маргарита за Евстигнея, младшего царевича Белограда. Народ вздыхал да охал, на странный союз человека с духом лесным дивился, да только понимали все, что в государственных целях, ради укрепления мира и породнения, еще не на такое правители сумасбродные способны.

Через седмицу, не откладывая, назначили свадьбу пышную. Никуда я не убежала, решив - пусть замужество послужит мне наказанием.

Нарядили меня, как заведено у нас, в парчу цвета снежного, праздничного, да покровом накрыли сверху плотным, алым, потому как глаза у меня выплаканные, нос распух, губы до крови искусаны.

Подвели нас с женихом к идолам деревянным, искусно украшенным. Евстигней уже хотел мне браслеты надеть обручальные, женой назвать, как гости вокруг зароптали, зашептались, закричали. То не туча набежала дождливая, не ветер подул ураганный - то летит-пыхтит ящер огнедышащий. Люди пред ним разбегаются, без чувств валятся, а он меня подхватывает, на спину себе забрасывает, выше облаков уносит.

И сама я сомлела от чуда такого невиданного. А как очнулась, пришла в себя, понять не могу, где нахожусь. Чувствую, потряхивает изрядно. Верно, снова на ишаке задремала, из дальнего похода за травами в новолунье возвращаясь. С трудом глаза открыла, припоминаю: какой ишак, какой поход, какое новолуние? Дракон меня похитил, на себе несет, я за выпирающий костный гребень цепляюсь, еще чуть-чуть - и упаду, разобьюсь о землю далекую.

Долго ли, коротко, показался вдали город белокаменный, с башенками золочеными, шпилями вострыми, на закате поблескивающими. Целый день летели, от страха я ни жива, ни мертва.

Приблизились к замку величественному, с огромной площадкой каменной. Тяжело опустился дракон, у меня же ноги-руки примерзли, разогнуть не могу, так на пол с него и повалилась. Подбежала ко мне старушка румяная, полная, в одеяло завернула, конечности онемевшие мне растирает, питье жгучее в рот вливает, вдыхает, охает, на чужом языке лепечет. Отошла я немного, гляжу - нет нигде ящера огнедышащего, словно в сумраке вечернем растворился. Зато подходит ко мне мужчина в годах, да не старый еще, возраста моего батюшки. Только батюшка раздобрел порядком от кушаний да напитков хмельных, а этот статный, подтянутый: волос черный, да уже полголовы седой виднеется, лицо заостренное, загорелое, безбородое. Пристально на меня пялится, говорит по-нашенски, чуть с запинкою:

- Ты, что ли, будешь Маргарита Берендеевна, дочь царя лесного, знаменитого заморского лекаря?

- Я, - пищу тоненько, хотя чувствую, голос мой крепнет от питья обжигающего, старушкой подсунутого. - Только отчего же заморского, позвольте спросить? Моря-то мы отродясь не видывали...

- Оттого, - отвечает мужчина терпеливо, - что перенеслась ты за день за семь морей, за горы, за пустыню дикую. Ты сейчас во владении Дивноморье, я в том владении правитель, в глаза зовут меня Яшмовит Винегер-ма ан Халы, а за глаза прозывают Красным Полозом.

Побледнела я пуще прежнего, еще чуть-чуть, и сомлею окончательно. Унесли меня в земли дальние, иноземные, верно, на съедение, а для чего ж еще?

- Поздорову тебе, великий правитель Яшмовит, - отвечаю меж тем, как у нас принято, - и зачем же я вам понадобилась, что летали вы за мной аж за семь морей?

- Я бы тебя, - отвечает, - на один ноготь положил, а другим прихлопнул, мокрого места бы не осталось. Не мне ты понадобилась, сыну моему, Вольтазару. Целый год и три дня скитался он незнамо где, воротился давеча покалеченный, израненный, лежит, помирает теперь. Исполни, стонет, просьбу мою последнюю, привези царевну заморскую, дочь властелина Мшистого Яра Маргариту Берендеевну, пусть попробует меня вылечить.

Подивилась я на просьбу неслыханную, да откуда же в этих землях про меня ведают? Но вздохнула с облегчением - не отправят на корм дракону, и ладно, а лечить-врачевать я с детства люблю. Правда, батюшка зело сильнее меня будет в целительстве... Только как представила, что дракону его тащить весь день - побоялась, надорвется дракон, не одолеет пути дальнего.

Меж тем бабка румяная за руку меня тянет, в замок ведет белокаменный. Проходим мы залы в убранстве пышном: стены мрамором выложены, под ногами ковры мягкие, узорчатые, по углам статуи, из цельного камня вырезанные, в нишах фонтаны прохладительные с рыбками золотыми. Дивлюсь я на замок величественный, досель такого богатства не видывала!

Как зашли мы в опочивальню к сыну правителя Дивноморья, так и обомлела я, его увидевши. Лежит предо мною парень знакомый, худосочный. Тот самый, что поединок у Еремея выиграл, тот самый, что загадку вместо Ерофея разгадал, тот самый, которому я поцелуй подарила волнительный. Один глаз заплыл совсем, другой вовсе не открывается, лицо, видать, солнцем обожжено, обветрено, волосы черные длинные спутались колтунами, губы истрескались, рука одна над одеялом в лубке покоится, переломанная. Похудел, осунулся, горемычный, еле узнала его. Он в бреду мечется, жаром пышет, что печка раскаленная.

Принялась я его лечить-исцелять. Травы целебные, в замке заготовленные, все перенюхала, порошки лекарские перепробовала, зелья, которыми Вольтазара поили до этого, вылила. Стала свои варить, заклятья магические в них вплетать. Мазь, от ожогов заговоренную, составила, кожу растрескавшуюся густо намазала. От припарок моих да от травок чудодейственных похорошел, посвежел сын правителя, стали синяки и ушибы спадать. Только в себя не приходит, а мне страсть как охота заглянуть в глаза его зеленые, исцеленные.

Три дня и три ночи билась возле Вольтазара, пост соблюдала, заговоры шептала. Чувствую, отдаю силу свою магическую до капельки, но не жалко мне. Пусть сгорю свечкой восковой, а его спасу. Все равно мне на этом свете делать нечего, потому как друга своего, верного ворона, прогнала израненного. Так хоть одного вылечу.

Устала безмерно, не заметила, как заснула. Снится мне, будто домой попала, на болотах Мшистого Яра очутилась неведомым образом. Те болота я вдоль и поперек знаю, часто ходила туда за клюквой багряной. Иду, с кочки на кочку перепрыгиваю. Вдруг вижу: лежит мой ворон под кустом березы, ровно как год назад. Побежала к нему, а береза та все дальше и дальше от меня отскакивает, иду чрез силу, а догнать не могу. Только вроде приблизилась, глянь - то не ровная земля, а топь чавкающая, и уже тонет ворон мой, только одно крыло над трясиной и осталось.

Вскрикнула я, пробудилась. Пот со лба утерла, подошла к Вольтазару, лоб пощупала - холодный, спал жар. Все, точно теперь знаю - поправится сын правителя, откроет глаза ясные, малахитовые. Только я их уже не увижу, не поздороваюсь.

Подхватилась, словно в спину кто толкнул! Из замка белокаменного выбежала, по улицам города пропетляла, мимо охраны за ворота мышкой прошмыгнула. Бегу, а сама и не знаю куда. Лишь бы бежать, лишь бы спасти своего ворона. Неспроста сон вещий приснился, чую, погибнет птица моя горемычная, одинокая.

Иду, бреду, легкие туфельки растрепались о камни острые, платье цвета снежного ныне грязное, изорвалось о кусты колючие. Места всюду иноземные, природа незнакомая. Горы да камни, камни да пустоши вересковые. Солнце полуденное нещадно припекает, пить хочется, сил нет, а рядом ни ручейка, ни озера, ни ключа студеного.

Вдруг нога подвернулась, о камень запнулась, упала я на куст вересковый пышный да пахучий, сижу, шагу ступить не могу. Голова раскалывается, взгляд мутится, только слышу, каркает рядом кто-то надрывно, зело пронзительно. То ли брежу я, то ли чудится, гляжу, глазам не верю - сидит мой ворон на валуне огромном посреди вереска, смотрит пристально, вращает глазами-бусинами.

Что тут со мной сделалось! Ползу к нему из последних сил, колени в кровь о камни стираю, шепчу губами пересохшими:

- Ворон мой любимый, друг сердечный, перья шелковые, речи ласковые, ты прости меня, дурищу непутевую, без вины обругала тебя, прогнала, обидела.

Недолго слушал ворон как я рыдала-плакала. Спрыгнул с валуна, оземь ударился: полетели перья черные во все стороны, обернулся ворон Вольтазаром, исцеленным мной. Смотрит на меня глазами своими изумрудными, ухмыляется:

- Дивлюсь я тебе Марго, вот уж не ожидал в свою честь таких речей пламенных!

- Ро-он? Т-ты ли это? - говорю, а сама смотрю на него, словно духа леса увидела.

- Аль не признала?

Вот уж не гадала, не ведала, что птица моя вдруг человеком окажется! Да сыном правителя заморского, которого за глаза все кличут Красным Полозом! Вмиг дурнота моя прошла, сердце застучало бешено, голос прорезался:

- Так вот ты каков, Вольтазар-ворон! Год со мной обретался, словом о том, кто ты на самом деле, не обмолвился! Ах ты, сорока болтливая, трясогузка мелкая...

Еще пару ругательств выплюнула-выкрикнула, а у самой губы дрожат, слезы капают. Камень нашарила - запущу в ворона бывшего, пусть увернется и на этот раз. Только руку он мою с камнем перехватывает, губы соленые целует, волосы рукой сильной приглаживает. Замерла я, как зяблик несмышленый, к груди его прижалась.

- Будет тебе, Марго, прекрати, прошу, - укачивает, успокаивает он меня, а мне до того хорошо, ничего более не надобно. - Объясню тебе все, только посиди тихонько, выслушай.

А я и слушаю. Крепко обнимает ворон, разве вырвешься?

- Зовут меня Вольтазар Белирон-ла ан Халы. Родом я отсюда, из земель Дивноморских каменных, самоцветами славящихся. Все в роду нашем чародеи-оборотни: батюшка драконом оборачивается, а я вот - вороном. О том годе объявилась в нашей округе ведьма окаянная, стала детей воровать, города-села мором морить. Захотелось мне удаль молодецкую потешить, первым чародеем себя во владении возомнил, обернулся вороном, полетел ведьму истреблять, никому ничего не сказавши. Нашел, сразил ее заклинанием. Только напоследок и меня задела колдовством карга старая перекошенная. Перебросила за семь морей - разом дух из меня вышибло. Так и лежал я в обличии ворона, покуда ты меня не нашла. Жил у тебя, разговорами тешил, а потом...

- А потом я тебя выгнала побитого, - говорю и слезами снова заливаюсь.

Ворон голову мне подымает, в глаза заглядывает, на лицо дует тихонечко.

- Ничего, - говорит с улыбкой, - зато теперь вылечила. Ты хоть понимаешь, дочь царя лесного, что я жить без тебя не могу? Люблю тебя до безумия.

- Что ж ты раньше не сказал, что человек, что роду знатного? - говорю, а у самой сердце разве что не выскакивает от слов его жарких, пламенных. - И что любишь молчал, птица непутевая!

Отвечает Вольтазар-Рон, пригорюнившись:

- После того, как подлечил меня твой батюшка, я обернуться человеком попробовал - не получается. Долго бился, травы целебные у тебя склевывал. Помогало, да плохо. Только ненадолго человеком обернусь, глянь, а уж перья снова появляются! И сил забирает такой оборот немерено. Я и не летал поэтому, чтобы силы магические попусту не тратить. И зачем тебе говорить, травить душу? Вдругорядь вороном бы остался навсегда, разве я тебе такой нужен был?

- Нужен, - отвечаю твердо. - Ворон, человек, без разницы! Но как же... три дня я тебя выхаживала, ни разу птицей не оборотился!

Счастливо сверкнули глаза с зеленью, теплые, довольные.

- С того дня, как Берендей Святоборович велел тебе женихов подыскивать, начал я ощущать, как понемногу спадает, выдыхается заклятье ведьмино. И летать смог, и человеком оборачиваться. А теперь зелья твои заговоренные, порошки да настойки помогли окончательно. Вновь я теперь великий маг, первый чародей во владении Дивноморье. Хочешь, горы для тебя сверну? Самоцветами дорогими осыплю?

Покосилась я на горы с шапками снежными - жалко рушить великанов каменных.

- Не хочу ни самоцветов, ни подвигов. Только ты один мне в целом свете надобен. Полюбила я тебя еще птицей, теперь-то ты от меня точно не избавишься!

Засмеялись мы, обнялись, да пошли обратно в город белокаменный, в столицу Дивноморскую.

Тем же днем домчал нас Красный Полоз до Мшистого Яра. Попросил Вольтазар у владыки, Берендея Святоборовича, моей руки. Батюшка немало удивился и обрадовался. Во-первых, потому как дочь его, Маргариту, живой-невредимой обратно доставили. Во-вторых, потому как польстило ему ужасно родство с чародеями заморскими знатными, не чета царевичам Белоградским. В-третьих, подарками дорогими не обнес его Яшмовит Винегер-ма ан Халы, средь которых нашлась бутыль с оплеткой да печатью восковой с зельем янтарным столетней выдержки.

Зелье то на нашей свадьбе пили. Может, кому по усам и текло, а Берендей Святоборович ни капли не упустил.

Опубликовано в сборнике "Заповедник Сказок. Избранное. 2019"

https://vk.com/zapovednik.skazok

Фото в Доп. материалах https://author.today/work/47160

Оберег

Лес дышал. Слегка шумно и тревожно, суетливо, словно боясь опоздать, не управиться к концу дня со своими лесными заботами. Где-то вдалеке стучал дятел, рассыпая эхо ударов на полверсты окрест. Звучно копошились в траве букашки, неугомонная кукушка не умолкала ни на миг и, казалось, вовсе не знала покоя. По лесу плыл тягучий, приторно-терпкий аромат, от которого кружилась голова, а душа замирала в предвкушении чего-то умиротворяющего, радостного. Стояла середина червеня. Солнцеворот.

Наверное, он так и прошел бы мимо, коли не камень. Шнурок из крепкой бечевки, завязанный надежным узлом, невесть как развязался, камень скользнул по телу и шлепнулся на землю, выпав с изнанки незаправленной рубахи.

Никогда доселе оберег не выказывал подобного непотребства. Он носил его с детства, не снимая, и ни разу до сих пор веревка не развязывалась.

Наклонившись, чтобы подобрать изворотливую каменюку, он пошарил руками по траве. Заметил, что в этом месте она была не такая густая, как везде. Пригляделся внимательнее - так и есть: дерн срезан, а затем приставлен на место. А чуть поодаль обнаружилась яма. Оберег нашелся на самом ее краю, еще немного - скатился бы вниз.

Он присел, забрал камень, заглянул внутрь ямы. Зоркие глаза рассмотрели едва наметившееся движение.

Зверь попал в ловушку - довольно глубокую, скорее всего, на кабана. Попал - и ладно, не его это дело. Кабаны расплодились в этом лесу последнее время.

Не торопясь, насадил камень обратно на бечевку, повесил на шею, завязав концы крепко-накрепко. И уже поднявшись и намереваясь уйти услышал сдавленный, исходивший из глубины ямы, полувсхлип-полустон. Человеческий.

По-пластунски растянувшись возле края, он свесился в яму, окликнул:

- Эй! Кто там? Отзовись!

В затемненном углу завозились, прошептали тонко, пронзительно:

- Я... я здесь.

Девчонка. Эх, угораздило! Видно, мало втолковывали, плохо учили: остерегайся в лесу ловушек, ям охотничьих, дерна пожухлого, землицы нетвердой. Отстала от подружек, увлеклась грибами да ягодами, вот и налетела сгоряча.

- Послушай, - он уже разматывал веревку, притороченную к поясу и чудом прихваченную с собой сегодня, - я тебя вытащу. Потерпи, ладно?

Полутьма всхлипнула.

Спускаться следовало осторожно. Обычно днище подобных ловушек снабжают крепкими заостренными колышками. Слава Сварогу - в этой колышков не было. Он нащупал худенькое дрожащее тельце, подсадил за спину, перекинув холодные руки через свою шею, велел:

- Держись! Сумеешь?

Она сумела. Схватилась так, что не оттащишь вдругорядь. Девчонки все горазды ему на шею вешаться, но подобным образом не всякой дозволено.

Быстро и ловко, как белка, он выбрался наружу, осторожно опустил свою ношу на мягкий малахитовый мох.

Присмотрелся, прищурился от ставшего вдруг после темени яркого света. Девица-то не малая уж, отроковица. А пригожа! Не беда, что слезы по лицу вместе с грязью размазывает, а нарядно расшитая понёва глиной вымазана. Толстая льняная косища растрепалась, румяные щеки, хорошенький вздернутый носик. Руки чистые, белые, к труду, видать, непривычные. Купеческая аль боярская дочь, не иначе.

Широко распахнулись серые родниковые глаза. Теперь она его рассматривает, кусает в задумчивости алые губы.

Людям он по нраву в любом наряде. Даже в таком: простая некрашеная рубаха навыпуск, залатанные штаны. Для них он всегда моложавый парень, со светлыми, отдающими в рыжину и вьющимися чуть ниже плеч волосами, перехваченными тесемкой на лбу, чтобы не падали на лицо. В лазоревых его глазах отражается бездонное небо.

- Меня Яром кличут, - наклонился к ней, присел на корточки. - А тебя?

- Л-ладой.

Вот и познакомились.

- Сколько ты там просидела? Лучину? Две?

Девчонка потупилась в сторону молодых березок, вздохнула:

- С полудня, почитай, сижу.

Яр присвистнул.

- Голодная, небось?

Она помотала головой.

- У меня снедь в котомке была припрятана. И фляга с водой. А еще ножик отцовский охотничий, огниво, веревка, нитка с иголкою, соли мешочек, мыльный корень сушеный и...

- Ясно, - перебил парень. - А котомка где?

Снова вздохнув, Лада нахмурила густые брови.

- В яме...

- Так что же ты сразу не сказала? - взвился Яр.

- Растерялась...

Она обиженно надула пухлые губки, собираясь, похоже, снова заплакать.

Делать нечего, пришлось снова лезть в ловушку, котомку доставать.

Когда он вылез, Лада стояла на ногах, пытаясь оттереть от глины понёву. Слава Сварогу, косточки, видать, не сломала, только зашиблась маленько. Ничего, до свадьбы заживет.

- Пойдем, провожу до дому. Где живешь-то?

Меньше всего Яр ожидал услышать то, что услышал:

- Не пойду. В лесу останусь. Пущай волки меня сожрут.

Еще и ногой притопнула для убедительности.

Вот ведь... Мора!

А он умаялся. И проголодался. С самого утра в лесу, работы невпроворот. А тут еще всяких девчонок из-под земли вытаскивай!

Повернувшись к ней вполоборота, Яр вымолвил зло:

- Пущай сожрут, не жалко. Счастливо оставаться.

И пошел своей дорогой. Выдержки хватило не оглянуться.

Он был уверен: не успеет отойди на сотню саженей, как девчонка обратно покличет. Вестимо, случилось у нее что, коли в родную избу возвращаться неохота. Да только мыслимо ли ему людские жалобы выслушивать. И так помог, хоть бы отблагодарила!

Ежели не легка дорога, то стоит ли на нее ступать? Тяжело стало у Яра на сердце, будто бы родную сестренку посреди леса бросил. Оберег ни с того ни с сего накалился, жёг грудь каленым железом. Аль показалось...

И пол-лучины не прошел. Вернулся.

Девчонка никуда не ушла. Ведь так и не окликнула его. Гордая. Или дурёха.

Люди бают, будто бы он любую девку разговорить сумеет. Да только выдумки все это - никогда он языком трепать не умел, откуда только слух пошел? Вот и сейчас, что вымолвить не знает.

- Рассказывай, - велел сухо и коротко, - что стряслось-то? Подумаю, чем помочь можно.

Лада нахохлилась, что воробей в ненастье. Вздохнула. Горазда она вздыхать!

- Не любит меня никто.

И замолчала снова.

Терпение у Яра не безграничное.

- Не любит! Ты ври, да не завирайся! На себя посмотри - что тут не любить?

- Не любят, - снова вздохнула, - работать заставляют.

Эка невидаль! И его заставляли. Поначалу невмоготу было, опосля привык. Ныне уж и не мыслит себя без работы.

- Слушай, девка, не томи. Сказывай, как дело было. А покуда сказываешь, пойдем, потихоньку. Нечего рассиживаться - солнце садится.

- Куда пойдем?

- В самую чащу. Там волки непуганые ходят, больно до девок охочие.

Лада встрепенулась, поглядела неласково, котомку на себя дернула. Но пошла. Дурёха.

Пока шли, она разговорилась. Сначала неохотно, потом даже проворно и складно получалось.

- Мамка с батькой у меня о том годе погибли - рыбу удить поехали, попали в омут-водоворот, и сгинули без вести. Родители слыли людьми состоятельными. Раньше жила я в просторном крепком доме, с собственной горницей, с девкой-чернавкою, мне прислуживающей, в почете и уважении.

- Чай, души в тебе не чаяли, работать не заставляли, и дни свои проводила в праздности? - не удержался, подначил Яр.

Она насупилась.

- И что с того? - остановилась даже, приготовившись обороняться.

- Ничего, - котомку на себя потянул, отдавай, мол, донесу. - Дальше сказывай.

- После смерти родителей переменилось все. Забрали меня дед с бабкою к себе в избу простую, неказистую. Дед-то у меня добрый, спокойный человек, а вот бабка... Бабка лютая. Как возьмет хворостину, как отходит по хребту! И за что? Поручили печь затопить - не сумела я. Дров накидала, худо-бедно огонь развела, а заслонку открыть забыла. Закоптила пол избы, мало что не спалила. Никогда-то не топила я печей этих... И сама обожглась, пока возилась.

...Дым, копоть. Пожар. Лес выгорел. Земля покрыта тучным слоем золы, обугленные стволы уцелевших деревьев осиротело тычутся в небо. То тут, то там вспыхивают, дотлевая, червонные головешки. Жуткое зрелище. Но то, что ему предстоит, и того хуже. Кому лес восстанавливать? Яру. У них не меряют время годами, однако помнит он, что отцу в ту пору еле-еле до пояса доставал. Негоже отцу перечить. Он и не перечил. Остался один на один с пожарищем, на стонущую землю лег, руки в стороны раскинул. Сосредоточился, призвал силу, как отец наставлял. Задрожало небо, рухнули недогоревшие деревья, зола столбом поднялась так, что не сразу и прочихаешься. И только. Долго лежал Яр, обнимая, целуя обожженную мать Мокошь, пытаясь возродить в ней угасшую жизнь, вернуть былую силу. Не ладилось. Руки волдырями от ожёгов покрылись. Два раза наблюдал он, как занималась заря. А на третий пришел отец и принес оберег. Баял, будто бы тот из самого осколка алатырь-камня сваян и равных ему не сыщешь во всем белом свете. И уговорил Яра прилежнее стараться.

Коли волшебный камень помогает, отчего не постараться? Опустил он руки в пепел - подернулся пепел дымкой и растаял, обнажив голую растрескавшуюся почву. Обрадовался Яр, принялся стараться пуще прежнего. Велик был пожарище - пепла много, но то ли беда? Да и помощники объявились. Даждьбог посеял смена, Перун полил их водицей небесной, Велес удобрил живительной силой.

Ожила Мокошь, возродилась. Вот только никто не ведывал не гадал, что вместо муравы шелковой, покроется мать-земля цветами невиданными. Пурпурно-лиловыми, пышными, ароматными и целебными. Люди приноровились высушивать листики диковинного цветка и в чай заваривать. Так и прозвали растение - иван-чай...

- И птице голову рубить меня никто не учил, - продолжала меж тем Лада. - Бабка ворчит - иди, мол, в птичник и без куриной тушки не возвращайся. Еще и ощипать заставит... ой, не приведи Сварог. А я в жизни не то, что куренка, мухи не прихлопнула!

- А курятину любишь, - не спросил - уточнил Яр, отводя очередную ветку и пропуская девушку вперед.

- Люблю, ой, люблю. Но ведь столько мороки, а сперва самое страшное - голову снести топором. Как представлю - душа в пятки. В птичник пошла, как не пойти: бабка почище курицы раскудахтается. Схоронилась рядом в сараюшке, да лучину там и просидела. Хватились меня, нашли. Бабка снова за хворостину принялась, а я одно уразумела - не будет мне в избе ихней ни жития, ни покою.

...Олень был молодой, рога только пробились и казались покрытыми молочным, чуть шершавым налетом. Это была его первая весна, и он очень хотел жить. Мешало одно - сломанная нога. Приговор. Такой молодой и сильный, а уже не жилец: на трех ногах далеко не уйдешь. Смилостивятся боги - будет ему скорый конец в зубах хищников, а нет - долгая мучительная смерть от голода и жажды. Яру было искренне жаль невезучего. Побежал к отцу - спаси, мол. Не в моей власти, ответствовал отец. Но в твоей. Раскачать дерево, свалить и добить бедолагу - что может быть проще?

Вовсе это не просто. Почти с седьмицу наблюдал Яр за оленем - не нападут ли волки, не задерет ли медведь? Нет, все напрасно. И он не выдержал: выбрал дуб покрепче, стукнул по нему кулаком изо всей силы. Дуб упал, погребая под собой незадачливое животное.

А через год на том месте грибов полным-полно выросло. И земляники. А под деревом расплодились лесные кролики. Вечный круговорот...

- ...вот я из дому и сбежала, - услышал Яр окончание повествования. - Бабке все не по нраву: и как я со стола крошки сметаю, как взбиваю подушки с периною, как с куделью управляюсь, как хожу, как одеваюсь.

Она остановилась, замешкалась.

- Как думаешь, хватились они меня? Может, ищут, волнуются... Может... вернуться? Что думаешь, Яр?

Вот дурёха. Ну, как есть - дурёха. Яр улыбнулся. Поговариваю, от его улыбки папоротники расцветают. Да только глупости все это - сам он тех цветов доселе не видывал.

Оберег стал тяжел. Веревка давила на шею, камень - на грудь.

Отец сказывал, камень сам выбирает себе хозяина. Или хозяйку. Отдать? Похоже, пришло время.

- Хочешь, я тебе оберег подарю? На счастье. На удачу. От работы не избавит, вестимо, однако сил придает и уверенности. Споро и скоро дело с ним ладится, потому как не простой он, волшебный. Самим Сварогом заговоренный алатырь-камень.

Бечевка развязалась легко. Он протянул камень девчонке на ладони - медвяно-охряный, прозрачный, что слеза, с мелкими вкраплениями воздушных пузырьков внутри и нахохлившимся, застывшим листиком неведомого растения.

- Дивный какой! - от восторга Лада распахнула глаза, потянулась к нему в нетерпении. - Чудесный, теплый, ласковый. Словно Ярило поцеловал!

Он вздрогнул, чуть не выронив оберег. Сравнила, тоже. Выдумщица.

- А ты без защиты как же?

Лишь улыбнулся шире.

- Мне он теперь без надобности.

Впереди замаячил просвет. Раздвинули они последние ветки и вышли на поле. А на другом краю деревня виднеется.

- Твоя, что ли? - кивнул Яр.

- Ой, моя, - удивилась Лада. - А говорил - к волкам...

Он фыркнул от подобного простодушия.

- Нужна ты больно волкам-то! А вот дедке с бабкой - нужна. Глянь, не тебя ли ищут с собаками?

Прищурились оба, пригляделись. Лай, гомон, суета в деревне. И впрямь, ищут, видать.

- Далече не буду провожать. Дойдешь?

- Ой, дойду. Чай, сомневаешься?

- Ни капли, - убедительно мотнул головой.

Отчего-то смутившись и зардевшись, Лада попросила:

- Ты заходи к нам, ладно? Изба наша с краю четвертая. А бабка моя такие пироги лепит!

- Приду. И пироги попробую. Но только ежели сама испечешь.

Она засмеялась звонко, как умеют все девчонки - беззаботно, весело. Потом посерьезнела, отошла на пару шагов, поклон поясной сотворила. Догадалась, наконец-то, отблагодарить!

Развернулась и побежала к деревне.

Не успел Яр войти в лес, как из-за березок - любит он подкрадываться! - шагнул навстречу человек. Молвил безо всякого приветствия, хмыкнув в пшеничные усы:

- Всякий раз дивлюсь я на тебя, Ярило. От девок нос воротишь, а они к тебе так и липнут, что пчелки к цветку. Чай, эту тоже уважил?

- Вестимо. Оберег ей твой сосватал. Осерчаешь?

- Брось, - разглаживая бороду, ответствовал человек. - Оберег сам выбирает хозяина. Не впервой.

Ярило ушел, а Велес еще долго смотрел ему вслед.

- Дивно все же, какие чудеса простая окаменелая смола творить способна, - пробормотал он себе под нос. Опосля добавил: - Но ведь и нам во что-то верить надобно.

Тучи сгустились быстро. Торопился Перун, вскачь гнал коней по небосводу. Всяк спешил убраться прочь от нагнетающего тоску тревожного затишья. Потемнело небо, сплелось на горизонте с золотистым бескрайним полем. Пшеничные колоски наклонили тугие головки, словно пытаясь защитить землю-мать от неведомого. Душный, липкий воздух окутал все окрест.

Внезапно налетел косматый ветер, стукнул с разбегу огородное пугало и, раскачав деревья в лесу, доломал, наконец, ствол подгнившего старого ясеня.

На затянутом ряской пруду расходились круги от первых тяжелых капель.

Начиналась гроза.

Опубликовано в Альманахе фантастики "Астра Нова" (An 2/2019 (012)

https://astra-nova.org/issues/almanac/

Фото из альманаха в Доп. материалах https://author.today/work/47160

Мастер бамбуковой флейты

Первое, что Ван Вей почувствовал, провалившись, был не страх, а холод. Внизу было жутко холодно. Ощупав себя, он понял, что к счастью, ничего не сломал.

Какого демона он вообще забрел сюда? Неужели в окрестностях его родной деревушки Гуйлинь не нашлось местечка поближе, чтобы собрать бамбук для изготовления флейты?

Ван Вей был хорошим мастером. Он был юн и красив, а еще богиня Нюйва - создательница человечества - одарила его идеальным слухом, помогающим совершенно точно настраивать флейты. У него они играли и ярче, и чище, чем у других мастеров. И плакали, и пели на все голоса и тональности.

Действительно, вокруг Гуйлинь росло много бамбуковых стеблей. Только Ван Вею этот бамбук был не по нраву. То слишком толстый, то чересчур ломкий и сухой. Вот и зашел он в поисках так далеко, на несколько ли отдалившись от собственного дома.

Целый день бродил мастер по предгорьям и долинам и, наконец, когда была съедена последняя рисовая лепешка и допита последняя капля родниковой воды во фляге, он увидел то, что искал.

Эта бамбуковая роща была девственно чистой. И бамбук здесь рос сочный и зеленый. «Такой мне и нужен для неподражаемого звучания», - подумал Ван Вей, достал острый нож и принялся отсекать понравившиеся побеги.

Он так увлекся работой, что не заметил, как заросли пошатнулись, и на юношу неуклюжей походкой двинулся пучеглазый панда. От неожиданности мастер выронил нож и тот лишь чудом не впился острием ему в ногу.

Ван Вей выругался и уставился на незваного гостя. Панда и не думал уходить. Расселся неподалеку и задумчиво жевал бамбуковый стебель. Не удивительно: бамбук в этих местах был хорош не только для флейт, но и для еды. Обычно, панды боялись людей и убегали, но здесь, похоже, медведи водились совершенно непуганые.

Подобрав нож, Ван Вей снова принялся за дело. Но тут, откуда ни возьмись, показался еще один панда. Затем еще один, и еще. Под конец и самка с медвежатами пожаловала. Похоже, это была их территория и Ван Вей пришелся здесь совершенно не к месту.

Панды, не желая делится своим бамбуком, стали медленно двигаться к мастеру, постепенно тесня его из рощи.

«Да чтоб вас всех демоны забрали!», - выругался Ван Вей, подобрал нож, побеги, и только хотел убраться восвояси, как нога его попала в узкую расщелину, он оступился, а в следующий миг провалился под землю.

Здесь было темно и холодно. «Пещера, наверное», - подумал мастер. А еще подумал, что плакало теперь его дело, мастерская, заказчики и флейты. Потому что пещеры здесь были опасные и петляющие, и множество народа безвестно кануло в их лабиринтах.

Ван Вей поднял голову кверху. В расщелину, в которую он провалился, весело светило солнце. Там, наверху, привольно гуляли панды, радуясь, наверно, что изгнали из своих владений чужака. А стены пещеры были волглыми и покатыми: не уцепиться, не вылезти.

Однако мастер не привык легко сдаваться. Помнится, его учитель Кун любил повторять: «Неважно, как медленно ты идешь до тех пор, пока не остановишься».

И Ван Вей не останавливался. Прижав к себе заветные побеги одной рукой, другой он ощупывал попадавшиеся по пути сталагмиты, и осторожно продвигался вперед, надеясь найти выход. «По крайней мере, если буду идти - согреюсь», - успокаивал он себя, делая следующий шаг.

Когда мастер отдалился от расщелины, густая темнота со всех сторон окружила его. А он все шел и шел упрямо вперед.

Упрямства ему было не занимать с детства. С того случая, когда ему было шесть и он, сын бедного рыбака, забрался в огромный сундук с рыболовными сетями, надеясь спрятаться в нем и испугать родителей. Вот только тяжелая крышка, обитая железным ободом, захлопнулась, переломав мальчишке пальцы на обеих руках.

Сломанные кости срастались плохо, мальчик жаловался и плакал. Особенно тяжело было в ненастную погоду - пальцы ныли немилосердно, не помогали ни примочки, ни мази. Из веселого и шумного ребенка Ван Вей превратился в задумчивого и болезненного, подолгу сидел у окна, глядя как отец уходит, а затем возвращается с рыбалки.

Но однажды жизнь Ван Вея изменилась до неузнаваемости. Как-то раз в начале весны отец вернулся с хорошим уловом. И пришел не один - привел с собой случайного путника. Мать накрыла на всех скромный ужин: овощная похлебка и пойманные отцом аухи, запеченные в глине.

А после ужина, путник - молодой мужчина - достал дудочку и заиграл на ней. Звука чище и прекрасней Ван Вей не слышал в жизни. С самых первых нот желание играть на флейте завладело им с такой силой, что он не удержался и спросил, глядя в узкие карие глаза человека: «А я смогу играть так же хорошо, как вы?» Отец с матерью замерли, а бабушка скептически поджала губы. Конечно, с его кривыми пальцами только и играть на флейте!

Но мужчина, за ужином вдоволь насмотревшийся на то, как мальчик двумя руками держит глиняную чашку, потеплел глазами, криво усмехнулся и ответил: «Конечно, сможешь. Даже лучше. Хочешь, научу?»

Маленький Ван Вей хотел. Ему казалось, что ничего он так не хотел в жизни, как хоть один раз прикоснуться к отполированной поверхности чудесной дудочки.

Конечно, сломанные пальцы его не слушались. Но мужчина, представившийся как Кун Фу-Цзы, не обращал на это ни малейшего внимания. Он показывал, как правильно зажимать отверстия, чтобы получить нужную ноту. Как правильно дышать, чтобы извлечь звук. И не переставал восхищаться, потому что слух у Ван Вея оказался идеальным, а упорства и трудолюбия набралось на десятерых.

- Зачем вы даете моему сыну напрасные надежды? - сокрушалась мать мальчика. - Никогда ему не стать виртуозным музыкантом с его-то руками.

- Не страшно, - улыбался мужчина и в уголках его глаз собирались загорелые морщинки. - Ведь он может стать отличным мастером.

А его отцу он попытался донести ту же мысль понятным для него языком: «Хочешь накормить человека один раз - дай ему рыбу. Хочешь накормить его на всю жизнь - научи его рыбачить».

Кун-Фу-Цзы задержался у них в доме до середины осени, отрабатывая еду и крышу надо головой тем, что возился с маленьким сыном рыбака, уча его не только музыке, но и всему, что знал сам. А потом ушел, подарив мальчишке на прощание флейту. Ван Вей на всю жизнь запомнил веселые с хитринкой глаза, мудрые речи, ласковые руки, а так же веру этого человека, ставшего впоследствии знаменитым на весь Чжун-го Великим Учителем. Веру в то, что у него, Ван Вея, получится все, о чем он мечтает и к чему так упорно стремится. «Чем бы ты ни занимался в жизни, делай это всем своим сердцем», - такими были последние слова учителя Куна.

Понемногу, темнота стала рассеиваться, и впереди забрезжил маленький огонек, словно кто-то зажег костер или факел. Мастер, по-прежнему, наощупь, двинулся туда, надеясь, что ему повезет.

С каждым шагом становилось все светлее и светлее и, наконец, Ван Вей очутился в пещерной зале такой невиданной красоты, о которой рассказывали только в сказках. Диковинные сосульки-сталактиты вырастали прямо из потолка наподобие огромных зубов дракона; тени играли в прятки, отражаясь от влажных узорчатых стен.

Рассматривая причудливые творения природы, мастер спиной почувствовал, что и его, в свою очередь, кто-то рассматривает. Поспешно обернувшись, он увидел маленькую сморщенную старушку, сидевшую, скрестив ноги, на циновке возле костра.

Ван Вей вздрогнул от неожиданности, но все же, вспомнив приличия, поклонился и почтительно произнес:

- Вечер добрый, госпожа. Да не потухнет огонь в очаге вашем, да не оскудеют запасы риса в закромах ваших. - Видя, что старуха не отвечает и смотрит настороженно, добавил: - Я всего лишь простой путник, случайно провалившийся сюда. Буду премного благодарен, если вы поможете мне найти выход.

Старушка пошамкала губами, встала, сделала шаг навстречу, подметая пол пещеры длинным подолом грязного ханьфу.

- Как звать? - спросила вдруг она повелительно.

- Ван Вей.

- Вей, - она задумчиво склонила голову к одному плечу. - Это значит «великий». Великий, но не мудрый, - неизвестно к кому обращаясь, пробормотала она.

- А вы... э-э... госпожа, одна здесь живете? Не боитесь?

Старуха рассмеялась так, что эхо отразилось от стен пещеры, а несколько сталактитов упали и рассыпались об пол с громким стуком.

- Это меня надобно боятся, юноша, - отсмеявшись, промолвила она, глядя в глаза Ван Вею.

Страх сковал мастера ледяным обручем. Потому что глаза старухи были сплошь белесыми, подернутыми красноватыми жилками, без зрачка и радужки. И понял он, что стоит перед ним много веков прожившая, а может и вовсе бессмертная, лиса-оборотень.

Что ж, подумал молодой мастер, вот и пришел мой последний час. Потому что лисица, наверняка, безмерно рада, что одинокий путник забрел в ее укромное логово. Съест сейчас мою печень, выпьет мое ци - станет молодой и красивой девушкой, пойдет странствовать по свету, соблазняя мужчин и сея колдовские чары.

- Что застыл, словно сосулька на стенах пещеры? - оскалилась старуха-лиса. - Оставайся, раз забрел. Просто так тебя не отпущу.

Она указала глазами на циновку, свернутую в рулон и приставленную к стене. Делать нечего, садись, мол, Ван Вей, будешь разговорами развлекать древнего духа.

Однако, старушка, проворно нырнув за ветхий полог, вытащила и расстелила на каменном полу пещеры разлинованное полотно из выделанной кожи, достала маленькие шкатулки, громыхнувшие чем-то тяжелым внутри.

Вейцы, догадался Ван Вей.

- Сыграем? - заискивающе спросила лиса.

- Почему бы и нет, - ответил юноша, вспомнив, как учитель Кун первый раз бросил перед ним тяжелые мешочки с камнями для игры.

Старуха играла черными, а мастеру достались белые камни. Уже и поленья прогорели в костере, подернулись красноватыми призрачными головешками, а мастер все двигал, переставлял, обдумывал стратегию, стараясь при этом не сбиться с тактики, и сам не заметил, как увлекся настолько, что забыл и где находится, и с кем играет.

Партия подходила к концу, лиса-оборотень выигрывала. «Ну что же, печень мою, видимо, вкушать она не будет, и на том спасибо», - подумал Ван Вей, в очередной раз безуспешно пытаясь выстроить кольцо из белых камней вокруг темной кучки противника.

Сосредоточенно молчавшая почти всю игру, старуха вдруг молниеносно схватила пальцы юноши и сжала их в морщинистой холодной ладони.

- Что у тебя с руками? - спросила сухо и требовательно.

- Кости сломаны с детства, госпожа, - вздрогнув, словно очнувшись ото сна, пролепетал Ван Вей. - Срослись неправильно. Но ничего, я привык.

- Понятно, - сказала старуха все еще не выпуская пальцы из своей ладони. - А это что такое?

Она кивнула на охапку тростника, сброшенную тут же, возле циновки.

- Заготовка. Бамбук, госпожа. Я делаю из него флейты.

- Вот как? - осведомилась она, и глаза ее при этом хищно блеснули. - И играть умеешь?

- Умею, госпожа.

- Покажи! - как ребенок восторженно воскликнула лиса и даже хлопнула в ладоши от нетерпения.

Ван Вей пожал плечами и вытащил из-за пазухи одну из своих флейт. Он всегда носил с собой одну или две, не желая расставаться с любимицами ни на минуту. Закрыл глаза, сосредотачиваясь, поглаживая искореженными пальцами гладкий тростник, еще сохранивший тепло его тела. Вдохнул в себя затхлый пещерный воздух и заиграл.

Мелодию он выбрал медленную, тягучую. Вообще-то, он почти всегда и играл такие. Быстрые и ритмичные не получались у него в силу того, что непослушные пальцы не желали ловко закрывать и открывать дырочки на инструменте. И легко порхать в воздухе, непринужденно перемещаясь для игры, у них тоже не получалось. Но зато плавные переливчатые звуки выходили отменно, особенно когда он играл мелодии собственного сочинения - проникновенные и жалостливо-печальные, услаждавшие не только слух, но и трогавшие душу.

Когда отзвучала последняя трель, лиса-оборотень отвернулась к узорчатой сталактитовой стене, украдкой смахнула набежавшую на совершенно белый глаз слезу.

- Благодарю, Ван Вей, - тихо сказал она, - ты и вправду великий мастер и талантливый музыкант. Ты разбередил мое сердце, а это не каждому под силу. Скажи, что ты хочешь за то, что не испугался сыграть со мной в вейцы и порадовал меня чудесной музыкой?

- Домой хочу, госпожа. Я устал, замерз и проголодался. Покажи дорогу, сделай милость.

Старуха повернулась и оценивающе оглядела юношу.

- Это самое малое, что я могу для тебя сделать. А больше тебе ничего не нужно? Ты, верно, уже догадался, что я бессмертная лиса-оборотень. Но кроме этого, я еще и сильная чародейка. Подумай, что ты хочешь? Власти, денег, богатства, любви? Я многое могу, почти все. Чего желает твоя мятежная душа, Ван Вей?

Да много чего желает, если разобраться. Деньги, действительно, не помешают. В хижине, где они живут вдвоем с матерью, протекает крыша, а это может пагубно отразится на тростниковых заготовках, которым для просушки нужен сухой теплый воздух, а вовсе не влажность и вода. Он смог бы купить козу или даже корову, потому что из животных у них обретались лишь несколько полудохлых кур, а от риса и проса с приправами порой немилосердно сводило желудок. Чтобы матушка, наконец, перестала сватать ему соседскую девицу - глупую и недалекую, неплохо управляющуюся с домашним хозяйством, но при этом не отличающую тростниковую флейту от деревянной. Да и поговорить с ней, особо, не о чем. И еще, конечно, хочется, чтобы пальцы перестало сводить судорогой от надвигающейся грозы или когда он, вот так же как сегодня, день-деньской шатается по сырым зарослям, собирая побеги для будущих инструментов.

Но как озвучить такие разносторонние желания? Мысли разбегались как рисовые зернышки и сошлись воедино только тогда, когда юноша вспомнил, как учитель Кун рассказывал, что жизнь человеческая разделена на полосы. Черные и белые. В дни, когда флейта падала из негнущихся пальцев мальчика и музыка получалась кривая и фальшивая, наступала черная полоса. И когда отец возвращался без улова, а мать сетовала, что завтра нечем платить лекарю, который составляет мазь для пальцев Ван Вея - тоже. Но случались и белые полосы. Редко, гораздо реже чем черные, но все равно случались. Например, когда маленький испуганный мальчик слушал переливчатые трели заветной дудочки. Когда занимался с учителем Куном. Когда дождь переставал лить как из ведра, и в саду можно было собирать зеленые мандарины.

Ван Вей представил ненадолго, что жизнь его - сплошная белая полоса. Так зачем, для чего нужны черные?

Откинув со лба прядь выбившихся из пучка длинных вороных волос, мастер отчетливо произнес, глядя прямо в пустые глазницы бессмертного духа:

- Я хочу, чтобы жизнь моя больше не была полосатой. Пусть останется лишь один цвет - белый. Никаких темных тонов. Чтобы не знал я ни горестей, ни печалей, ни несчастий, ни болезней, ни боли, ни страха.

- Значит, - решила уточнить старушка, - ты просишь стереть из твоей жизни все черные полосы, верно?

- Именно так, - кивнул юноша.

- Неожиданное желание, - задумалась лиса, - хотя и вполне выполнимое.

- Правда? - обрадовался Ван Вей. - Неужели возможно сделать так, как я хочу?

- Если это действительно то, что ты хочешь - все возможно, - отрезала она. - Давай руки.

Поспешно спрятав флейту за пазуху, мастер без страха протянул ей обе руки. Не получится - и ладно. В крайнем случае вернется домой и все будет по-прежнему.

Она схватила разогретые игрой изувеченные пальцы, сжала своими ледяными костяшками. Зажмурилась, долго шептала, приговаривала и причмокивала. Затем, открыв один глаз осведомилась:

- Считать последующие реинкарнации?

Так далеко вперед Ван Вей не заглядывал, поэтому, на всякий случай, кивнул.

Бессмертная старушка-лиса пошептала еще, подула ему на ладони. Затем - отпустила.

- И это - все? - оторопел юноша, на самом деле совершенно ничего не почувствовавший.

- Все, - отрезала она. - Теперь пойдешь сначала прямо по проходу где-то с пол ли, затем - направо, затем снова прямо, снова налево и выйдешь прямехонько к небольшой расщелине возле родника. А дальше до твоей деревни рукой подать.

"Странно, - подумал мастер, - вроде я не говорил ей, где живу".

Но расспрашивать больше не решился. Свернул и поставил на прежнее место циновку, подобрал тростник и отвесил старушке поясной поклон. Развернулся и ушел, не оборачиваясь.

И разумеется, не мог он услышать, как бессмертный дух, качая головой, еле слышно прошептал ему в спину:

- Кто хочет иметь все, тот все потеряет.

События последующих дней слились для Ван Вея в один жизнерадостный фейерверк.

Он не заболел после своего тростникового приключения, хотя и подозревал, что сильно простудился. Пальцы - о чудо! - не ломало и не пронизывало болью, что приписал к своим заслугам лекарь, регулярно составлявший для мастера мазь, которая до сих пор ни капельки не помогала.

Тростник, который Ван Вей нарезал в роще, оказался превосходным материалом для будущих духовых инструментов. Он не отсырел и не испортился, не гнулся и не ломался после просушки.

Слух об удивительных флейтах чудесного мастера постепенно распространился по округе, достиг других городов, и даже, поговаривают, самого императора! Юноша больше не имел недостатка в заказах, а за работу получал достаточно цяней, чтобы хватило и подлатать крышу, и купить для матушки козу.

Коза попалась настолько удойной, что женщина наловчилась делать прекрасный козий сыр с горными травами. Сыр пришелся по вкусу соседкам, которых она угостила по доброте душевной. Те, в свою очередь, посоветовали ей попробовать продать сыр на базаре. Надо ли рассказывать, что сыр разобрали с лету, заплатив за него тройную цену, а вскоре матушка, приобретя еще парочку рогатых, стала почетной торговкой, а после того, как они купили большой дом и наняли слуг - уважаемой госпожой. С тех самых пор, как река Лицзян, поглотила отца Ван Вея - а случилось это вскоре, после ухода учителя Куна - мать походила больше на призрак, чем на еще нестарую, в сущности, женщину. И лишь теперь она расцвела, словно цветок лотоса.

О женитьбе на недалекой соседской дочери матушка, хвала Нюйве, больше и не заговаривала. И Ван Вей решился - сам посватался к прекрасной ликом и острой умом Чжан Лан - дочери губернатора, которую юноша привечал уже давно, но не решался рассказать о намерениях. Потому что, разве пошла бы такая девушка за бедного мастера со слабым здоровьем, живущего лишь мечтами и надеждами?

Дочь губернатора стала женой Ван Вейя. И были они счастливы, и жили в довольстве и согласии, ожидая когда зелено-голубой чешуйчатый цилинь принесет им долгожданного наследника.

Однако, немного воды расплескалось на берегу Яшмового озера близ нефритового дворца богини Си-ван-му, прежде чем Ван Вей начал замечать, что жизнь его стала скучна и однообразна. Не радовала его ни вкусная пища, ни красивая и удобная одежда, ни молодая жена. И даже - невиданное дело! - звуки флейты не приносили сердцу ликования, а душе - умиротворения, и пальцы не чувствовали больше приятную гладкость бамбукового ствола.

А последней каплей стала тихая и безоблачная, как кипарисовая роща, смерть любимой матушки. Ничего не почувствовал Ван Вей - ни облегчения от того, что женщина отошла во сне с улыбкой на устах, ни огорчения от ее безвременной кончины. Как будто само время остановилось и мастер волею судьбы попал в абсолютную пустоту на задворках Поднебесной.

И глядя на неподдельно горюющую жену в белом траурном ханьфу, обмахивающуюся белым веером, на дрожащие руки служанки, разливающей белый чай в белые фарфоровые чашки, стоящие на белой шелковой скатерти, и, наконец, на собственную белую одежду, Ван Вей понял, какую великую ошибку он совершил.

Как можно было просить многовекового духа о том, чтобы тот убрал все черные полосы в его жизни? Ведь без них он перестал чувствовать и саму жизнь во всем многообразии ее красок и оттенков.

Мастер так поспешно вскочил, что служанка от неожиданности пролила чай на лоснящуюся перламутром скатерть.

- Куда ты? - удивилась его жена, которая и не догадывалась, что ее муж может быть непредсказуемым и непостоянным, действовать соответственно порыву, слушая лишь голос сердца и поддаваясь внезапно нахлынувшему вдохновению.

- Я вернусь. Обязательно вернусь, моя Чжан Лан. Только жди.

Он не переоделся - как был во всем белом, так и умчался, прихватив с лишь небольшой факел, да первую попавшуюся флейту - поперечную и длинную, которую он попросту засунул себе за пояс, где она и болталась наподобие меча. Потому что как еще умаслить лису-оборотня, если не игрой флейте, так понравившейся ей в прошлый раз?

Суматошно добежав до конца сада Ван Вей перевел дыхание, а затем досадливо хлопнул себя по бедру. До пещеры пешком он дойдет, в лучшем случае, к вечеру. Да и зачем труды, если теперь в его конюшне живут быстроногие красавцы?

Конюх спал мертвецким сном, упившись рисовой водкой. Вот почему мастер не любил верховую езду - самому застегнуть пряжку на подпруге кривыми пальцами удавалось, в лучшем случае, с пятого раза. Конечно, маленькие стамески, необходимые для выпиливания дырочек во флейте были ничуть не лучше, но с ним, как и со всем, что касалось инструмента, Ван Вей готов был возится часами.

Кое-как поседлав лошадь и преодолев верхом несколько ли мастер добрался, наконец, до тростниковой рощи. А дальше животное уперлось всеми четырьмя копытами и ни в какую не пожелало в эти самые тростники входить. "Панды, видимо, - подумал Ван Вей. - Медведи и лошади - плохое сочетание".

Делать нечего, спешившись, мастер пошел искать вход в пещеру. Вернее - выход. Тот, который показала ему старушка. Ведь в прошлый раз он вышел из лабиринта в той же самой тростниковой роще, только немного поодаль.

Вход нашелся довольно быстро - под огромным валуном, покрытым зеленым лишайником. Если не знать, что вот эта черная дыра - вход в пещеру, ни за что не догадаешься! Трещина и трещина, ничего особенного. Полно таких.

И расположение коридоров, Ван Вей, каким-то чудом, запомнил. Добрался он и до зала, в котором играл в вейцы с бессмертным духом. Вот только духа там уже не было. Сталактиты и сталагмиты причудливой формы и изломы горных пород всевозможных оттенков находились на месте. Но ничто не указывало на то, что когда-то здесь жила древняя лиса-оборотень. Ни очага, ни циновки. И на гладком выщербленном камне не обретались предметы нехитрой кухонной утвари.

"Этого следовало ожидать, - горестно подумал мастер. - Ведь не полагал же я, в самом деле, что старушка будет сидеть и ждать, когда мне взбредет в голову сюда явится?"

Однако и повернуть обратно он не мог. Просто не мог снова вернуться к своей пресной жизни, без радости, без вкуса, без эмоций. Уж лучше сгинуть здесь, в темных извилистых лабиринтах.

"Идти вперед, - вспомнил Ван Вей, - пусть медленно, но не останавливаться". Так говорил учитель Кун когда-то. Кажется, будто бы в прошлой жизни.

Немного, совсем чуть-чуть, кольнуло болью сломанные пальцы. И тогда прославленный мастер опустился прямо на каменный влажный пол. Улыбнулся. Достал из-за пояса флейту. И заиграл.

Флейта пела и надрывалась. Музыка плакала, отражаясь от сводов пещеры, эхом разносясь по коридорам, покачиваясь на поверхности подземного озера мелкой дрожащей рябью.

Давненько не играл Ван Вей настолько проникновенно. Только здесь, в темноте, озаряемой лишь небольшим чадящим факелом, вспомнил он, что значила музыка в его жизни. И он упивался этим забытым чувством, будто припадал к источнику с живой водой. Пил и не мог напиться.

А потом он вдруг резко остановился. И лишь капли, падающие со сталактитов, нарушали тишину загадочной пещеры. Потому что перед ним вдруг возникла девушка такой невиданной красоты, что у мастера перехватило дыхание на самой высокой и звонкой ноте.

Кожа ее была подобна персику из садов самой богини Си-ван-му, гладкие вороные волосы струились ниже пояса, точеную фигуру облегало шелковое ханьфу, состоящее лишь из двух слоев - черного и белого. Вот только глаза были совершенно пустые, без зрачка и радужки. И понял Ван Вей, что все-таки нашел ту, которую искал, пусть даже и в ином обличии.

- Здравствуй, искусный мастер, - начала она, потому что Ван Вей не решался нарушить молчание. - А я ждала тебя. Не думала, правда, что придешь так скоро.

- Вы... ждали меня, госпожа? - оторопел Ван Вей так, что забыл даже поздороваться.

- Удивлен? Напуган? Растерян? Обрадован? Ах, да, - она криво усмехнулась, - ты ведь и забыл, что значат все эти чувства.

Не дав ему опомнится прекрасная лиса-оборотень, подобрав полы своего ханьфу, уселась перед ним на пол. Достала откуда-то - может прямо из воздуха? - знакомую потрепанную кожу и маленькие шкатулочки.

- Сыграем?

Ван Вей, конечно, согласился. А что еще оставалось?

Мастер не сомневался, что ему снова выпадет играть белыми и удивился, когда бессмертный дух подвинул ему черную горку.

- Посмотри, - воскликнула лисица, указывая на камни хорошенькой ручкой, - что ты видишь?

- Черное и белое? - начал мастер, догадываясь, что не просто так она вопрошает. - Инь и ян? Жизнь и смерть?

Не в силах подобрать еще сравнения, он настороженно замер.

- Нет, глупый юноша, - рассмеялась лиса. - Это всего лишь камни. Но ведь без них мы не смогли бы играть, не так ли? Разве можно играть только белыми? Или только черными? Как же тогда отличать их друг от друга? Понимаешь ли ты это, мастер, зовущийся великим?

- Понял. Потому и пришел. Скажи, сможешь ли ты помочь мне?

- Вернуть все как было? - хитро прищурилась лиса.

- Именно! - вскричал Ван Вей и эхо разнесло по коридорам последние слоги. - Я хочу, чтоб снова рис был сладок, а виноградная настойка горчила. Чтобы пальцы ныли от непогоды, а мазь, нанесенная на них был едкой и жгучей. Чтобы в сотый раз играл я любимую мелодию, и она мне не надоедала. Я хочу снова чувствовать, снова любить, снова быть живым. Я осознал свою ошибку. Возможно ли исправить ее, о госпожа?

- Что ж, - промолвил хорошенький дух, накручивая вороную прядь волос на палец, - все возможно, если ты действительно этого хочешь. Ведь в конце концов, единственная настоящая ошибка - не исправлять свои прошлые ошибки.

"Какая замечательная лиса, - подумал Ван Вей, - говорит совсем как мой учитель Кун".

- Сделаю, - отвечала она, - но и ты, в свою, очередь, должен пообещать мне кое-что.

- И что же? - полюбопытствовал Ван Вей.

- Не могу отказать себе в удовольствии слушать твою музыку. Скажи мне, юноша, будешь ли ты приходить сюда время от времени и играть для меня свои дивные мелодии?

- Почту за честь, госпожа, - улыбнулся мастер.

- Тогда - по рукам? - С этими словами бессмертная лиса-оборотень снова переплела свои хорошенькие пальчики с горячими переломанными пальцами Ван Вея.

А уже собираясь уходить, мастер вдруг, словно вспомнив что-то, обернулся и спросил, в усмешке изогнув пышную бровь:

- Распространяется ли наша сделка на последующие реинкарнации, госпожа?

Так далеко вперед лисица не заглядывала, поэтому, на всякий случай, кивнула.

Пещера эта в окрестностях Гуйлиня и по сей день является излюбленным местом страждущих до новых впечатлений путников. Чтобы не заблудится, маршруты проложены лишь по некоторым из ее залов, и лишь некоторые из них освещены. Но если вам вдруг случится отстать от шумной разноголосой толпы - замрите. Возможно, вам повезет, и вы услышите, как далекое эхо разносит по сводам мелодичные переливы тростниковой флейты мастера Ван Вея.

Сказка опубликована в сборнике "Заповедник Сказок. Избранное. 2018" (фото в Доп. материалах).

https://vk.com/zapovednik.skazok

Затерянные письма

Когда Матвей добрел до избушки, увязая в рыхлом снегу, сгустились сумерки. Сжав в кулак замершие пальцы, постучал в шершавую дверь. Стук получился глухой – мышь не услышит. Тогда он развернулся и со всей силы бухнул по двери каблуком ботинка.

- Да иду я, иду, - раздался старческий скрипучий голос. - Ну, кто ж тута такой нетерпеливый будет?

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Матвей смог разглядеть клок ватной кудлатой бороды и морщинистую щеку.

- Пусти, дед, погреться, у меня машина в лесу встала, а мобильник разрядился от мороза. У тебя зарядка есть?

- Ча-аго? - протянул старик, не спешивший распахивать дверь перед незнакомцем.

- Зарядка. Для мобильника, - вежливо повторил Матвей.

Затянулась пауза, на пороге кружились и таяли снежинки.

- Ты, энто... Топорик-то положь на крылечко - от греха подальше. В избу заходи, разберемся, чаго за зарядка така, и с чем ее едять.

От таких домов, с виду кажущихся, будто вот-вот развалятся, обычно ожидаешь затхлого запаха плесени, стариковского белья, вони прогорклой еды. Но внутри оказалось на удивление чисто, пахло свежеспиленным деревом и сосновой смолой.

Хозяин избушки - сухонький старичок в растянутом вязаном свитере - уставился на Матвея прозрачными голубыми глазами.

- Ты как сюда попал, чудо?

- Н-на машине. Но она заглохла в лесу, не з-заводится, - он так замерз и устал, что решил не обращать внимания на дерзкий тон деда.

Сегодня, в канун Нового года, жена послала его за настоящей елкой. Прямо как в том самом мультфильме: иди, говорит, и без елки не возвращайся. Он рассчитывал купить вечнозеленое деревце на ближайшем елочном базаре за углом дома. Но там остались либо обломанные, либо елки с пожухлыми верхушками. Пришлось ехать за город, в лесничество. Разящий перегаром лесник вручил ему топор, махнул рукой в сторону посадок. Мотор у новенькой «Тойоты Лэнд Крузер» заглох аккурат возле делянок голубых елей. Матвей вышел из машины, перехватил топор покрепче, поднял голову и обомлел. Вместо прямых рядов молодых елочек над ним нависали разлапистые вековые ели. В городе снега не найти, а здесь, в лесу, возвышались пушистые шапки сугробов, виднелась еле протоптанная тропинка, по которой он и дошел, наконец, до избушки.

- М-да, - задумчиво поглаживая бороду, изрек старик. - До чаго дошел прогресс... Ранее ко мне толико на лыжах забредали, да и то, исключительно в алкогольном подпитии.

«Согреться бы сейчас не помешало», - подумал Матвей.

Хозяин избушки, словно угадав его мысли, сварливо буркнул, чтобы гость раздевался, повел к столу. Плеснул в низкие граненые стаканы прозрачной жидкости из пузатого бутыля без этикетки.

- Ну-с, за прибытие, - воскликнул он и опрокинул в себя стакан.

Выдохнув, Матвей одним махом осушил свой. Поискал глазами, чем бы закусить, и с удивлением обнаружил, что это ни к чему.

- Дед, ты чем меня напоил?

- А чаво? Водка, думал?

- Да, - обалдело произнес незваный гость. - Но это же, это же...

- Вода, - гордо констатировал дед. – Живая, между прочим.

«Он сумасшедший, - запоздало подумал Матвей. - Конечно, разве нормальный мужик пойдет лесником работать? Да еще за такую мизерную зарплату».

Как ни странно, но после обычной, казалось, воды, Матвей вмиг согрелся, почувствовал бодрость и сытость, а усталость как рукой сняло.

- Так, - зло уставился на него старик, - сказывай теперича толком, зачем пожаловал. Да побыстрее, дел у меня невпроворот.

- Так я же... Мне бы погреться, и зарядка для мобильника нужна. Есть у тебя зарядка?

- Не-а, - ответил он. - У меня тута и электричества-то нету.

Совсем власти распоясались. В наш век в двадцати пяти километрах от города нет электричества!

- А как же вы связь поддерживаете с... Э-э начальством, к примеру? - все же полюбопытствовал Матвей. - Или с родственниками?

- Толкую ж тебе, чудо, не нужна мне связь! Зачем, коли у меня сороки имеются? Вчера вон одна на хвосте принесла, будто сегодня все заметет - сбылось! Зайцы быстры, хорьки изворотливы, белки проворны. Куда там вашим телефонам и энтим, как бишь их... Тырнетам!

Белки, ага. Как бы он сам, Матвей, не допился до «белочки». Вдруг у него уже слуховые галлюцинации?

- Чаго еще надобно?

Вот приставучий старикан!

- Да ничего мне от вас не надо! - вскипел Матвей. - Говорю же, за елкой шел, заблудился, машина не заводится, мобильник разрядился. Как до дома добраться, не знаю. Не лез бы, дед, со своими расспросами, раз все равно помочь не можешь. Ты же не волшебник!

- Ну, знаешь, - взвился старик, покраснел и принялся дергать себя за седую бороду, - приперся без приглашения, угощения отведал, так еще и оскорбляет! А кто ж я по-твоему?

«Псих», - подумал Матвей.

Однако вслух сказал:

- Вы лесничий, работающий за мизерный оклад, потому что пенсии не хватает, а жить на что-то надо.

Хозяин избушки сидел несколько секунд с остекленевшим взглядом. Потом послышались глухие булькающие звуки, старик закашлялся. Как бы не помер тут, ненароком. Он кашлял все сильнее и сильнее, а затем Матвей понял, что деда просто распирает от смеха. Лицо его сморщилось, как прошлогоднее яблоко, глаза сверкали, по щекам пролегли влажные дорожки.

- Чудо ты эдакое, - все еще захлебываясь, выговорил дед, - ты меня, видно, вовсе уморить решил. Триста лет так не смеялся. А ты что же, значится, не веришь в волшебников?

«Надо ему подыграть, а то не отстанет».

- В детстве я верил в Деда Мороза, - начал Матвей.

- Так, так, так, - подбодрил его старик, - вот это уже интересней!

- Письма ему писал, разговаривал с ним перед сном в новогоднюю ночь и очень-очень просил исполнить желание... Но потом понял, что никакого Деда Мороза не существует.

- О, как! - набычился старик. - Игрушек он тебе не приносил, что ль?

Матвей вздохнул.

- Много ты понимаешь, дед. Разве в игрушках счастье? Больше всего на свете я хотел иметь семью. В детском доме не разрешали писать письма Деду Морозу. Но мы все равно в него верили, писали тайком: «Дорогой дедушка Мороз, подари мне, пожалуйста, настоящих маму и папу». И так в каждом письме. На каждый Новый год. У некоторых сбывалось, правда, очень редко. А у меня вот - нет. Потом подумал, раз не исполняется, пожелаю игрушку, как делают дети, у которых есть родители. И я попросил крутую машинку, как в популярной рекламе про бездорожье. Не исполнилось. Потом решил, что нужно желать не для себя, а для других. Пожелал для Катьки огромный двухэтажный кукольный дом и маленького пупсика с вьющимися волосами. Конечно, ей их не подарили. А потом я внезапно перестал верить в чудеса. Вырос, наверное.

Матвей сморгнул и посмотрел на отчего-то притихшего старика. Тот вытирал рукавом свитера подозрительно заблестевшие глаза.

- Знаешь, - задумчиво проговорил хозяин избушки, - Дед Мороз завсегда исполняет желания. Просто иногда письма идут к нему слишком долго. Но они никогда не теряются в пути, даже если приходят с опозданием. Подумай, Матвей, разве сейчас ты не имеешь все, о чем писал в своих письмах?

В избушке было душно, но у Матвея забегали мурашки по коже. Он точно помнил, что не называл старику своего имени.

- Ты вырос, - продолжал меж тем дед, вперившись в Матвея прозрачными глазами, - да и жанился на той самой Катьке, с которой дружил в детдоме. Зарабатываешь ты прилично, потому у вас огромный двухэтажный дом, в точности такой, как ты просил для нее в письме. А еще у вас маленькая дочка - эдакий кудрявый пупсик. Твою будущую жену удочерили подростком прекрасные люди. Сейчас они души в тебе не чают, ты теперича и их сын тоже. И да, твоя машина, которую ты просил... Запамятовал, как ее? А, внедорожник! Торчит в сугробе посреди леса, как ты и сказывал.

От таких откровений Матвея снова затрясло, будто от холода.

- Ты к огню подсядь, вона как пышет! - посоветовал дед. - Огонь мой первородный, сам добываю. Руки-то, руки-то засунь, не обожжет!

Конечно, будет Матвей руки в огонь совать в угоду каждому ненормальному старику, который от скуки не знает, чем себя занять, вот и сочиняет всякие небылицы. Однако, надо признать, сочиняет до жути правдоподобно!

- С-слушай, старик, т-ты кто такой? - еле выговорил Матвей, стуча зубами.

- Кто, кто... Дед Пихто! - в сердцах выплюнул тот и снова дернул себя за бороду. - Выметайся, ужо, отсюдова, надоел хуже оттепели! Как забрел сюда, помнишь? Вот и славно. Пойдешь по той же дорожке, да и уткнешься в свою машину.

Криво надев шапку и не до конца застегнув пуховик, Матвей поспешно распахнул дверь.

- Эй, топор не забудь, чудо! - раздался за спиной скрипучий голос.

Пока Матвей шагал по хорошо протоптанной тропинке к джипу, в голове вертелась навязчивая мысль - не мог ли старик и впрямь оказаться Дедом Морозом? Звучит, конечно, бредово. Но если это так, какой же он, оказывается, мерзкий старикашка! Правда, надо признать, желания, которые Матвей писал в тех письмах, и впрямь исполнились!

В конце концов, кто виноват, что письма на несколько лет затерялись в пути?

Луна светила ярко, так что Матвей без труда добрел до машины. Возле дверцы водителя обнаружилась пушистая елка с аккуратно отгрызенным стволом. Матвей улыбнулся и повернул ключ в замке зажигания, даже не сомневаясь - заведется с полоборота.

Игла

Первое, что я ощутила, проснувшись - острую колющую боль в безымянном пальце. Первое, что я увидела - паутину. Жуткую, липкую, серую от пыли паутину, свисающую с высокого потолка.

Потом я почувствовала его.

Он возился рядом, издавая резкие ворчливые звуки. Моя ладонь то встречалась с чем-то колючим и теплым, то натыкалась на что-то холодное и мокрое.

Затем я повернула голову и увидела его.

Он смотрел прямо на меня хищными, настороженными, смутно знакомыми бусинами глаз, топорщил иголки, принюхивался не торопясь убегать, как сделал бы любой другой лесной еж на его месте. Атласный белый полог, укрывавший меня, оказался запачкан землей, а на безымянном пальце моей руки наливалась рубиново-красная капля, которую незваный гость тут же слизнул синим влажным языком.

Я поспешно села и еж, не удержавшись на скользком краю хрустального гроба, кубарем скатился вниз.

Я помнила все - как я здесь очутилась и что произошло. Помнила, но оглядев место, в котором проснулась, с ужасом осознала, что все пошло не так, как должно было быть.

***

В младенчестве меня прокляла злая фейри, потому что ее забыли пригласить на званый пир по случаю моих крестин. Все думали, будто старой карги давно нет в живых, ведь уже более полувека она не показывалась среди людей и духов. Доковыляв к моей колыбели, старуха предсказала, что я умру, уколов палец о веретено.

То, что мой отец-король велел четвертовать сумасшедшую, не помогло уберечь меня от проклятья. Но моей новообретенной крестной - могущественной чародейке, удалось смягчить приговор - когда я уколю палец, то просто заснуть на сто лет, не более.

Отец приказал сжечь все прялки и веретена в нашем королевстве, а пряжу стал закупать в соседнем.

Крестная, заметив во мне магический дар, принялась обучать меня всему, что умела и знала сама. Когда другие девочки играли в саду, я разбирала травы, отделяя целебные от ядовитых; когда другие девочки наряжали кукол, я читала и говорила на шести языках и выводила колдовские руны тонким гусиным пером по белоснежной бумаге; когда другие девочки танцевали, я делала амулеты и обереги из минералов, добытых из земных недр ценою пота и крови бородатых рудокопов.

Король с королевой под страхом смертной казни запретили всем, кто слышал на пиру злую фейри, рассказывать мне о проклятии. Но я была любознательной девочкой и чародейкой. И все узнала сама.

Так прошло восемнадцать лет.

А потом я повстречала своего принца.

Он был высок, красив и умен, а волосы его отливали ржавым золотом. Его глаза сверкали как два драгоценных турмалина, рука была тверда, а голос крепок. Он пах сырой землей, прелыми листьями и хвоей. А еще мой принц был колдуном, и когда он попросил моей руки, наш брак обещал быть крепким и счастливым.

Я не смогла лгать своему принцу и рассказала о проклятии. Долгие летние вечера в ожидании начала осени и нашей свадьбы мы проводили в замковой библиотеке за колдовскими фолиантами, принесенными моим принцем. Изучали рукописи, читали заклинания, проводили обряды. Но так и не смогли понять, как снять печать проклятия, наложенную старой фейри. Тогда мой будущий муж поклялся на своей крови, что если случится предначертанное, он сделает все, что от него зависит, дабы развеять злые чары.

На следующий день я уколола палец веретеном, которое нашла в старой заброшенной лесной хижине, где мы с моим принцем прятались от дождя, застигшего нас во время верховой прогулки.

***

Я помнила все так, будто заснула вчера, но мое прошлое «вчера» отличалось от настоящего «сегодня» как день от ночи.

Место, где я открыла глаза, походило на склеп. Всюду ютилась паутина, но не было видно пауков; на грязном полу валялись объедки и остовы птиц, но не было видно кошек; портьеры на окнах оказались изгрызены и порваны, но не было мышей. Сквозь дыры я видела грязные витражи высокого стрельчатого окна, за которым разливался кровавый закат.

Дзинь, дзинь.

Хрустальные туфельки на моих ногах встретились с хрусталем гроба, в котором я проснулась.

Еж сидел на полу, ожидая меня. Я присмотрелась к этому маленькому комку иголок и меха и внезапно осознала то, что мне показалось в нем таким знакомым: его глаза напоминали два драгоценных турмалина и только по ним, наконец, я узнала своего принца.

Радость и ужас охватили меня. Я сбросила тесные холодные туфли на пол, и они разбились с противным звоном, рассыпавшись в ледяную крошку. Сделала шаг к своему принцу, но тот мелко засеменил к двери и скрылся за ней.

Мне ничего не оставалось, как броситься следом. Пробегая мимо огромного зеркала с потускневшей золоченой рамой и выцветшей изнанкой, я увидела свое отражение: девушка с оголенными плечами в черном траурном платье, с волосами, подобными воронову крылу и с кожей белой, как молоко.

Так, босая, я выскочила за дверь и побежала за своим принцем. Я не знала, куда он меня ведет, но доверяла ему, как себе.

Из самой высокой башни королевского замка, в котором я родилась и выросла, мы спустились в тронный зал. Я почувствовала, как прочно и надежно поселилась здесь черная магия. И время остановилось, а потом снова пошло - неправильно, неровно, нервно.

Нас окружали скелеты. Жуткие мертвецы, частично обтянутые кожей, одетые в обрывки шелка, бархата или льна. Все они застыли в нелепых позах; по этим позам и еще по остаткам предметов, которые сжимали в костях несчастные, я смогла угадать, что время сыграло с ними какую-то злую шутку.

Мой принц привел меня в библиотеку и указал на камень, который нужно надавить, чтобы открыть потайную дверь. Здесь, в маленькой комнате, среди пузатых реторт, порошков, склянок с зельями и пучками трав, рассыпавшихся от малейшего прикосновения, я нашла колдовские книги, которые мой принц прятал от любопытных взглядов.

Я проводила за книгами дни и ночи, хотя время в этом месте текло по-другому, и кровавый закат никогда не сменялся рассветом.

На кухне я нашла три мешка с крупой и варила кашу, заправляя ее травами из сада и сушеным мясом, чудом сохранившимся в кладовой. Погреба оказались полны выдержанного вина.

Мой принц больше не покидал меня, и я была безмерно счастлива. Раз в сутки он колол меня своей иглой, слизывая каплю крови, и вскоре я поняла, зачем он это делает. В своих колдовских книгах мой принц оставлял пометки и заворачивал нужные страницы. Так я прочла, что он отыскал способ снять мое заклятье. Для этого необходимо заговорить любую иглу; лишь эта игла будет способна проткнуть мою кожу до крови, которую затем необходимо растворить в кислоте. Ритуал нужно совершать до тех пор, пока не обновится вся кровь, постепенно, капля за каплей. Только тогда, если верить древним колдовским рунам, заклятие будет снято раньше времени.

Я пробовала колоть себя садовыми ножницами и резать кухонным ножом, но это не помогло - кровь не хотела идти. Даже той крови, которая должна проливаться каждый месяц, у меня не было.

Мой принц успел вовремя: если бы он не начал совершать ритуал, меня постигла бы участь скелетов, разбросанных в великом множестве по замку и саду. Я догадалась, что вместе со мной по каким-то неведомым причинам уснули все обитатели замка. Очевидно, заклятье злой фейри нарушило правильный ход времени, и спящие умерли, так и не успев проснуться.

Теперь мне оставалось одно - ждать, пока мой принц не снимет заклятье.

Каждый раз после ритуала мой принц ослабевал настолько, что не мог сам добывать себе пищу. В королевском саду, таком же пустынном и заброшенном, как и все вокруг, я ловила для него зеленых кузнечиков, собирала личинки бабочек и жуков. Я приносила еду своему принцу, и он благодарно ее пережевывал, хрустя крылышками насекомых на зубах. В тончайшее фарфоровое блюдце я собирала дождевую воду, и он с наслаждение пил, прикрыв турмалиновые глаза.

Я знала, что нам не выбраться из этого заколдованного места, где кроме нас не было ни единой живой души. В первый же день я обошла двор и сад, и всякий раз натыкалась на колючую стену терновника, шиповника и ежевики, разросшихся вокруг замка неприступной живой крепостью. И тогда я поняла, почему мой принц перевоплотился в ежа - никто другой не смог бы пробраться сквозь колючие заколдованные заросли.

Я верила, что нерушимая стена волшебного леса падет, как только заклятие будет снято или истечет срок, отпущенный злой фейри. Но в этом месте все было по-другому, и у меня не получалось определить, сколько лет прошло с тех пор, как я заснула.

В библиотеке, в саду, в тронном зале и даже на королевской кухне я часами разговаривала со своим принцем. Он неотступно следовал за мной, и сказать по правде, лучшего собеседника я не могла и представить. Мой принц кивал мордочкой, соглашаясь, чихал в ответ на шутку, добродушно фыркал; иногда он забирался на раскрытую книгу и указывал носом на буквы, а я читала то, что он хотел сказать. Вскоре я вырезала из книжки с детскими картинками целый алфавит, и мой принц, пыхтя и возясь на полу, наконец, сложил из них слово «вечность». А я добавила впереди лишь две буквы - «мы».

Мы не замечали времени, и оно плавилось здесь словно воск, стекающий по канделябрам. Я чувствовала, как заклятие отступает и, наконец, пришел тот день, когда вокруг замка первый раз зацвели шиповник, терновник и ежевика, и запели певчие птицы.

Мой принц не подавал виду, но с каждой каплей моей крови ему становилось хуже. Я не знала, как долго он уже соблюдает этот ритуал, не знала, сможет ли он снова стать человеком, не знала, сколько ему теперь лет и завел ли он без меня жену или детей.

И когда шиповник, терновник и ежевика отцвели, в замок, разрубая стену топорами, пробрались маленькие бородатые человечки, когда-то добывавшие для моего отца железную руду и самоцветы.

Мой принц последний раз уколол меня иглой и выпил последнюю каплю крови. Заклятие спало.

Бородатые рудокопы нашли меня в саду на рассвете, где я безутешно рыдала над бездыханным колючим тельцем своего принца.

***

В королевских охотничьих угодьях есть старый необъятный дуб, поросший мхом и лишайником. Время от времени я прихожу туда, оставляю на маленьком выпуклом холмике трупики дождевых червей, личинок бабочек, кузнечиков и жуков. Я всегда сама умертвляю их перед подношением. В тонкое фарфоровое блюдце с остролистом по кайме набираю в роднике неподалеку хрустальной воды. Сажусь прямо на влажную сочную траву, скрестив ноги так, как не подобает королеве, и часами разговариваю со своим принцем.

Несмотря на время года, под этим старым дубом всегда пахнет сырой землей, прелыми листьями и хвоей.

Сказка опубликована в сборнике "Ёжесказки", 2019 г. (фото в Доп. материалах).

Последнее задание

Я бежала изо всех сил, словно за мной гналась стая оборотней. Торопилась, боясь не успеть.

И я не подведу. Не в этот раз.

С погодой только не повезло - сугробы намело огромные. Я легкая, но иногда все же проваливалась в снег. Досадно и неприятно, но я справлюсь. Должна справиться.

А еще, как назло, началась метель.

Цель четко обозначена впереди и видно ее отовсюду. Маяк - высокий, старый как мир. И смотритель уже разжигает костер на верхней площадке. Ишь, чадит.

Сначала - к лешему. Петрович жил в старом разлапистом дубе, таком огромном, что, казалось, его не обхватит даже великан. А великаны в нашем лесу водились немаленькие.

Я остановилась возле нужного дерева, поскребла по коре - никто не ответил. Поскребла еще раз. Тишина. Конечно, сейчас зима, спит Петрович, но это еще не повод от работы отлынивать! Разбудим. Вернее, его можно, конечно, разбудить, но времени нет. Так что ну его... к лешему.

Надеюсь, в избушке прием будет более гостеприимный. Правда я торопилась, поэтому, заскрипев дверью, ввалилась внутрь без стука.

- Совсем очумела! - Ведьма сидела возле очага, помешивая в котле мутную булькающую жидкость с травяным запахом. Зелье, стало быть. Ибо что еще может варить ведьма в котле? - Разрешеньица испросить сперва надобно. Аль не разумеешь?

- Извините, Зинаида Люциферовна, - с шубы капало на пол и расползалось бесформенной лужей, - опаздываю.

- Опаздываить, - ведьма, кряхтя, поднялась. - Эх, молодежь... Быстрые зело, гордые. Спешка в энтом деле без надобности. Тута ужо что отмеряно, то отмеряно... Себя, чай, не бережешь... Вона шубка как поистрепалася!

Она шепелявила себе под нос, наливая тем временем мне молока. Холодное, со сливочками. Я облизнулась и торопливо принялась пить.

- А что Петрович? - поинтересовалась ведьма.

- Спит.

- Вона как... не добудилася? Нехорошо энто...

Сама знаю, что нехорошо.

- Ладненько, сказывай, чаго тебе: знаньица, мудрости аль опыта житейского?

Хотела сказать, что всего бы и побольше, да побоялась, что ведьма жадиной обзовет.

- Мудрости, Зинаида Люциферовна. Этого у вас не отнять.

Она польстилась. Криво усмехнулась, обнажив единственный зуб. На высушенной крючковатой ладони протянула мне маленькую голубую искорку.

Я искорку приняла и под шубу спрятала.

- Здравы будьте, Зинаида Люциферовна.

Холодное молоко придало сил. Я промчалась с полверсты, наверное. А затем с ходу врезалась... в пень. Вернее, сначала я думала, что это пень. Пока он не зашевелился и не выдал поток такой отборной ругани, что захотелось зажать уши.

- Вот курица ощипанная! Куда несешься, голову сломя?

Гном. В шапке по самые брови. В полушубке. Длиннющая кучерявая борода инеем покрылась. От столкновения гном не удержался и неуклюже шлепнулся в сугроб. Я отлетела в противоположную сторону.

- Глаза ты, что ли, дома забываешь? - орал он, отплевываясь снегом. - Чуть всю бороду мне не попутала, чертовка!

Ну да, борода - это святое.

А гнома я узнала. Араз норовом своим всю гномью общину исправно до белого каления доводил. Однако сейчас бы он мне пригодился...

Я поднялась и шубу отряхнула.

- Прости несносную, Араз Мамедович, - говорю, - спешу я, на задании.

Гном протер глаза, залепленные снегом. На меня уставился.

- А, это ты. Давненько не встречались. Мы уж грешным делом думали, что ты все еще там... проживаешь. А ты - снова тут. Собрала?

- Не-е-т, - разочарованно протянула я, - от ведьмы только.

- Кто бы сомневался. - Араз, вставая, потянулся так, что захрустел суставами. Во мне зародилась смутная надежда. Неужели предложит? - Могу поделиться. Только ты хорошенько, хорошенько попроси, коза драная.

Определился бы уже, то ли курица, то ли коза.

Просить хорошенько я умела. Когда надо-то, отчего же не попросить?

- Ми-и-ленький, Араз Мамедович, - начала я, - вы столько лет на свете белом живете, все-все знаете: и сколько капель в морях, и сколько звезд на небе; где клады зарыты, а куда вовсе ходить не стоит; как приручить дикого зверя; какие ягоды и коренья собирать надобно. Да и... всего не перечесть. Поделитесь знанием, а?

- Плохо просишь, крыса помойная.

Еще и крыса? Да я за такое глаза бы ему выцарапала! Но ведь на задании... Ишь ты, кобенится, цену себе набивает!

И я не выдержала:

- Знаешь, Араз, поговаривают, что тебя скоро из клана вышибут. Потому как крепко всех ты там достал характером своим ядовитым. Я попросила - ты должен отдать. Правила такие. Или забыл, где живешь?

Я думала, он меня ударит. Спружинилась, чтоб увернуться.

- А ты наглая стала, - гном прищурился, иней из бороды вытрясать начал. - Научилась, да?

Научилась. С ними научишься.

- Ладно, держи, бес с тобой. Кстати, если к нему пойдешь, привет от меня передавай.

И искорку мне протянул. Серебряную, переливчатую.

Я искорку хвать под шубу и бежать. А спасибо говорить не буду, не заслужил.

Нет, к бесу не пойду. Он нерасторопный больно. С прошлого раза шахматную партию не доиграли. Уговор был - в следующий раз не отдаст, пока не закончим.

А мне некогда...

Еще к эльфам заскочить надо обязательно. Эти точно зимой не спят. Да они вообще никогда не спят! И не едят, похоже. В чем только душа держится?

Эльфы добрые. Особенно Алариэль. Ты ему - пару-другую любезностей, он тебе - искорку. Золотую, воздушную. Эльфы красавцы - глаз не отвести. Я у них обычно красоту и прошу.

Маяк потихоньку остывал. Я видела, как на верхней площадке темнеет огонек костра. Второй раз смотритель его разжигать не будет - не положено.

Нужно спешить.

До маяка осталось совсем чуть-чуть, но, выбежав из леса, я увидела единорогов. Вернее, я их распугала. Единороги кинулись врассыпную, и я заметалась, не зная, за которым из них бежать. Да и стоит ли? Они же такие неприступные. Но если уж одарят - так одарят.

Следовало сменить тактику.

Я села в снег. Времени мало, но пару минут подождать можно. А вдруг?

Сработало. Заинтересовались, подошли. Любопытные. При свете вышедшей луны шкура их заиграла изабелловым. А рога серебром отливали. Чудо чудное!

Засмотревшись, забыла даже, зачем я здесь. Но спохватилась вовремя.

- Дивные создания, хранящие время, - воркую с ними, уговариваю, - вы - волшебные существа, порождающие добро и способность верить в чудеса, в сказки. Поделитесь немного, окажите любезность?

Единорог подошел почти к самому моему носу. Не испугался, не отпрянул. Копытом по снегу чиркнул - ко мне покатилась фиолетовая искорка.

Поверить не могу - вот удача!

- Спасибо вам, верные...

Реку льдом затянуло. Но я надеялась, может, осталась хоть где-нибудь полынья? А луна вдруг зашла за тучу. И сгустилась тьма. Как бы самой в эту полынью не угодить!

Полынья осталась. И русалку долго звать не пришлось. Вынырнула. Холодно ей на ветру, ежится.

- Марфушка, выручай!

Я чихнула - не простыть бы раньше времени.

Русалка руками на край полыньи оперлась. Даже хвост чешуйчатый видно стало.

- Чего тебе?

- Здоровья.

Если его и просить, то только у них. У русалок здоровья хоть отбавляй. Никогда не болеют.

- Держи, пигалица.

Русалка нырнула обратно, хлопнув хвостом по краю полыньи. По льду, зазвенев, покатилась красная искорка.

А теперь - на маяк.

Маяк высокий. Я взмокла, пока неслась вверх по длинной винтовой лестнице.

На открытой, продуваемой ветрами площадке, догорал костер. Несколько поленьев уже потухли, но другие еще отсвечивали красным, а значит, еще можно успеть.

Я подошла к краю, заглянула. За краем - темнота. Пропасть. И все равно страшно, хоть и не в первый раз.

В девятый. И в последний.

Cосредоточившись, я прыгнула во тьму. Послышалось, как за спиной кричал смотритель: «Не успеешь, дура!»

А я постараюсь. Очень-очень постараюсь.

Приземлилась я аккурат в лужу. Конечно, как же иначе! Отряхнулась, только прохожие шарахнулись.

А здесь зимы нет. Вернее, она есть по календарю. Но нет снега, сугробов. Откуда ж им взяться, если улицы посыпают реагентами? И машины чадят, взвизгивая тормозами. Люди снуют туда-сюда, торопятся. Газетные киоски, закусочные, вереница магазинов. Неоновая реклама и фонари-прожекторы.

Тьфу, мерзость.

Необходимо определить направление. Это у меня всегда хорошо получалось. Два квартала, поворот и я у госпиталя.

Осталось пройти внутрь.

Получилось! Я маленькая и юркая, на меня и внимания не обратили.

В коридоре с тусклой лампочкой я принюхалась. Чихнула. Тяжелый запах лекарств. Не люблю. Разве только валерьянку...

Кинулась в палату, прямо на кровать. Вот она, моя маленькая хозяйка! Под капельницей, с кучей присоединенных проводов и какой-то пикающей штуковиной.

Но мне это неинтересно. Опоздала или нет? Посмотрим.

Я принялась тереться о щеку ребенка. Худенькие ручки с крохотными пальчиками. Ей всего три и... как они сказали? Эпи-леп-ти-чес-кий припадок. Сердце слабое. Была остановка...

У меня тоже сердце почти остановилось. И я отдаю, вываливаю ей все и сразу: голубую искорку мудрости, серебряную - знания, золотую - красоты, фиолетовую - веры в чудеса и красную, очень важную, по моему мнению - искорку здоровья. Конечно, я еще хотела зеленую - искорку любви к природе от Петровича... Но чего нет, того нет.

Я мурлыкаю, нежно царапая коготками одеяло. Живи долго и счастливо, хозяйка!

Утром девочка открыла глаза.

Седой дядька в белом халате, с бородой, на гнома нашего похожий, лишь руками разводил, приговаривая: «Чудо»! А еще говорил, что родители ребенка перешли какие-то границы.

- Я понимаю - игрушки мягкие, цветы, любимые ее вещи. Однако, зачем вы кошку притащили?

Он ругался, почти как Араз. Но меня оставил.

А родители девочки перешептывались в углу палаты.

- Откуда она взялась, кошка наша? - недоумевал папа.

Мама лишь пожимала плечами:

- Столько раз приходила и возвращалась. Уходила снова. Вот ведь загадка!

Я подождала еще три дня. Убедилась, что все хорошо.

И сбежала.

Я выполнила задание. Наконец-то! Теперь отдохну. Молока попью с Зинаидой Люциферовной. Со сливками. Сливки у нее зело хороши. Разбужу, наконец, Петровича. С бесом партию шахматную доиграю. Алариэль расскажет новую притчу, а Марфа снова будет смеяться над моими похождениями.

Потом я сяду возле реки и буду ждать единорогов. Удивительно, как мне раньше не приходило в голову познакомиться с ними поближе?

Только сначала нужно вернуться обратно.

Это просто. Неприятно, правда, но ничего, не в первый раз.

В девятый. И в последний.

Я бы забралась на крышу. Их здесь много - высокие, плоские... Разбежалась, прыгнула и...

Вот только хозяйка... как ее оставить? Проснется завтра, а меня нет. Я ведь ее «любимая пусечка» и «кисуля-полосуля». Как же малышка без меня?

Вылизав лапу, я всмотрелась в прохожих: снуют, торопятся, бегут. Никто не обратит внимания на меня, сидящую на тротуаре. Никто не предложит молока...

Я чихнула и потрусила обратно к госпиталю.

Вбежав в холл, растерянно остановилась. Нет, я больше не убегу. Останусь с хозяйкой на весь срок кошачьей жизни. По человечьим, разумеется, меркам. А дальше...

- Кис, кис...

Дядька в белом халате, то самый, который ругался, поманил вкрадчивым голосом. Вытащив из большого ящика с кнопками стаканчик, налил белую жидкость в пластиковую тарелочку. Поставил на пол.

Я недоверчиво подошла ближе. Это мне?

Пила я жадно, облизываясь. Молоко. Не такое, как у Зинаиды Люциферовны. Жидкое.

Но и на том спасибо.

Опубликовано в сборнике "Заповедник Сказок. Избранное. 2020"

https://vk.com/zapovednik.skazok

Фото в Доп. материалах https://author.today/work/47160

Сказ про находчивого царя

В дальнем благодатном царстве,

В Тридевятом государстве,

Жил был царь. Хорош, силен,

Емельяном наречен.

И красив был, и богат,

И негордый, говорят.

Только умный, а ему

Думать вовсе не к чему.

Просто в царстве (промеж нас)

Был введен такой указ:

Послужить царю всяк рад,

Царь - музейный экспонат.

Быть царем большое счастье,

Ну а власть... не надо власти.

Не приветствуется рвение,

Царь - он лишь для украшения.

Умным быть зачем ему? Это блажь!

А посему управляет всем Совет

Испокон до наших лет.

А Совет тот самый кстати,

Состоит из важной знати:

Клавдий - местный прокурор

(Скряга, пьяница и вор),

Поп Аврелий (не по чину

Вымахал себе домину),

Ян Фомич - судья известный

(И мздоимец, если честно),

Фимка - писарем там служит

(И с женой судейской «дружит»),

Фёдор Дмитрич - губернатор,

Очень видный реформатор

(С тех реформ одни тревоги -

Переполнены остроги).

В общем, просто высший свет,

Упомянутый Совет.

Так о чем он там вещает?

К долгу цАреву взывает.

Говорит: «Явись к нам царь

И ответ немедля дай».

Царь явился. Бледный с ночи,

На Совет не смотрят очи.

Надоел за столько лет,

Пресловутый тот Совет!

Все нельзя, как ни старайся.

Умный? Да ты что, покайся!

Соответствовать? Кому?

Брось ты это, ни к чему.

А царю уж двадцать лет,

Жизнь идет, а жизни нет.

Фёдор Дмитрич больно смел,

Начал с места и в карьер:

«Государственные лица

Все обязаны жениться.

Есть закон. А посему

Должно следовать ему.

Дочек княжеских поманим,

И боярских не оставим.

И дворянок в нашем царстве

И в соседнем государстве

Позовем. А там чин чином -

Будут конкурс и смотрины.

Лучшую из них сосватай!

Что умолк? Авось, нерадый?"

Что ж кобениться, ей-богу,

Федор Дмитрич смотрит строго.

За царя уж все решили.

А спросить? Ну, так спросили.

Не простят они отказа.

Значит, конкурс? Вот зараза!

И несут гонцы как есть

Замечательную весть:

Царь жениться затевает,

А на ком - пока не знает.

Не хотите, мол, девицы,

На смотринах появиться?

Только, чур, есть уговор -

Будет конкурс и отбор.

Ну, а девкам эта ода,

Скажем честно - слаще меда.

Это конкурс! Танцы! Бал!

Емельян, вот ты попал!

Собрались как на подбор -

Все прекрасны, только вздор

Друг про дружку говорят

И клевещут все подряд.

Дивно это - ведь девицы

Хороши и белолицы.

И стройны, что липка наша,

И одна другую краше.

И румяны, и пригожи

Все красавицы. И что же?

Как все вместе соберутся

Разве только не дерутся.

Все хотят царицей стать!

Бабы! Надо ж понимать.

Вмиг портных собрали к ночи,

Потому как кто ж не хочет,

Чтоб по собственным лекалам

Платье сшить успели? Даром

Разве девки - вот плутовки! -

Очень падки на обновки?

Емельян наш думал долго,

Много ль от женитьбы толку?

И решил, что коль жениться

То, хотя бы, пусть девица

Умной будет, а иначе

Как с ней жить? Пускай судачат

Что в жене важна фигура.

А зачем, раз баба - дура?

Если ж только любоваться...

Нет, не то все. Постараться

Должен он найти жену,

Чтоб понравилась ему.

Посему представим вам

Царский хитроумный план:

Пожелал проникнуть он,

В виде несколько ином,

В горницу, где непременно

Одеваются царевны.

Чтоб послушать слухи, сплетни,

Пересуды. Как намедни

Всяко девицы болтали,

Что царицей стать мечтали.

И как жить, мол, будут дружно,

И зачем им это нужно.

И вообще, о том, о сем,

Возжелал послушать он.

Ну, а как попасть туда

Где девицы? Не беда!

Царь находчив: нарядиться

Сам решается девицей!

Платье занял у служанки,

А парик - у ейной мамки.

Лезвием поскрябал щеки,

А затем, подумав, ноги.

(Так как ноги с волосами

Всяк не спрячешь под чулками!)

У статс-дамы взял румяна,

По щекам размазал рьяно.

Брови угольком подвел,

Покрестился - и пошел.

В горницу заходит смело,

Видит, там такое дело:

Девки бегают, шумят,

Да хватают все подряд.

Не успеть они боятся

И от этого кривляться

Друг пред дружкой норовят.

И шныряет промеж них

Толи служка, толь разносчик,

В общем, миленький молодчик.

Симпатичен и пригож,

В деле всячески хорош.

Сам юнец - какая стать!

А усов-то не видать.

Одной ленту дать поможет,

И другой он нужен тоже,

Третья плачет - ей платочек

Поднести он должен точно.

А четвертой - силы нет!

Затянуть помочь корсет.

И из всякого угла

Слышно: «Васька, подь сюда!

Васька... Васенька? Василий!

Приложи еще усилий!

Вот помощник, право слово,

Не найдешь нигде такого!»

В тот момент на Емельяна

Налетает одна дама:

- Ну, а ты что, дура, встала?

Платье мне погладь сначала.

А страшна! Вот спозаранку,

Кто-то мне прислал служанку!

Емельян, конечно, злится -

Ох, и вредная девица!

Что ж, помимо прочих дел

Платье гладить он умел.

Он вообще считал - цари

Все на свете знать должны.

Так что кроме дел бумажных -

Государственных и важных,

Он хотел узнать о том,

Как устроен быт и дом.

Часто навещал кухарку,

Тесто ставил. Пережарку

Для борща сготовить мог.

Пек оладьи и пирог.

Мыл в своих покоях пол,

Прачке помогал потом:

Платья он стирал и гладил.

Дыры в срубе конопатил

Вместе с плотником. Маляр

Видел в нем природный дар -

Царь заборы красил ловко.

И смотря по обстановке

Все что можно - изучал.

Но Совет о том не знал.

Платье выгладить? Конечно!

Это мигом. Царь прилежно

Взял и платье, и утюг,

Сделал шаг... и рухнул вдруг.

Выругался он в сердцах:

- Как на этих каблуках

Вообще ходить возможно?

Непонятно! Осторожно

Он поднялся. А девицам

Повод есть повеселиться:

- Ты разиня, неумеха!

Лоб расшибла? Вот потеха!

Не испачкай платья, дура!

Вот ведь... бабская натура!

Смотрит, Васька вдруг подходит,

Речь такую с ним заводит:

- Ты ударилась? Бедняжка!

Звать-то как тебя? - Да... Глашка, -

Царь ответить только смог.

Взял протянутый платок.

- Ты не бойся, - молвит Васька,

Это Ленка, Дуська, Настька,

Лизка, Олька и Наташа.

Девушки, а это - Глаша.

Осужу - вам не под стать,

Новенькую обижать!

Олька, что царю грозила,

Глазки в сторону скосила.

Отвечает невпопад:

- Васенька, кто ж виноват?

Конкурс - как несправедливо!

Посмотри, ведь я красива?

Я царицей быть должна!

Я - наследная княжна!

- Не княжна ты даже близко! -

Отвечает Ольке Лизка. -

Вот мой папа - родовит!

И довольный Лизкин вид

Очень Ольку раздражает,

Так, что Олечка решает

Кинуть в Лизку чем попало.

Васька в крик: «Опять сначала?»

Лизоньку кляня и Олю

И попутно - свою долю,

Васька Глашке объяснял,

Что сегодня будет бал.

И поэтому девицы

Так капризны. Царь жениться

Должен только на одной -

И закатят пир горой!

- А тебе, - спросила Глашка,

Как живется здесь? - Да, тяжко,

Грустно Васька отвечал. -

Потому-то и сбежал

Я от маменьки и бати.

Но зато свободный! Кстати,

Вон, Наташка нас зовет,

Что-то машет и орет.

А Наташке, как назло

Крупно так неповезло:

Кринолин надеть хотела,

Да как видно, не сумела.

И на ней, как балдахин,

Завернулся кринолин.

Глашка с Васькой подоспели,

Кринолин обратно вздели.

Правда, царь, когда вздевал,

Ногтем ей чулки порвал.

И ругается Наташка:

- Остолопка, замарашка!

Да какая ты служанка?

Идиотка, оборванка!

Васька лишь шепнул: «Терпи,

Поддаваться не моги.

Хорошо заплатят тут,

А девицы - пусть орут».

Дальше царь, а с ним Василий,

Исполняли, что просили:

Ленке - косы заплетали,

Дуське - бусы подбирали.

Бархат лучше? Аль велюр?

Настьке - свежий маникюр.

Олечке и Лизавете

Дай духи - не те, а эти!

Васька - профессионал,

Лихо просьбы исполнял!

Емельян, порой, дивился -

Где он этому учился?

Васька, будто наперед

Знал, какой и что пойдет:

Кому - белых кружев вязь,

Платье - ситец или бязь,

Шляпку надо аль вуаль,

Или газовую шаль?

Только раз Василий сник -

Его Ленка напрямик

Стол подвинуть попросила -

Тут нужна мужская сила.

Васька, правда, невелик,

Но он все-таки мужик!

Парень пыжился, пыхтел -

Стол сдаваться не хотел.

Аж дышал Василий тяжко.

Тут пришла на помощь Глашка.

И легко одним рывком

Совладала со столом.

(Просто царь который год

В кузнице железо гнет).

- Вот те Глашка, вот так сила!

Лизку аж перекосило.

Олька, шляпный сняв убор,

Поддержала разговор:

- А была б она царевной,

Победила б непременно!

Я слыхала, молвят люди -

Царь наш рад любой приблуде.

Правду бают или врут?

Только царь для тех приблуд

Терем строить приказал,

«Дом сирот» его назвал.

Лизанька, приляпав мушку,

Продолжала: «Верно, душка.

Как Совет царя ругает!

Только толку-то? Всяк знает

То, что царскую казну

Можно тратить лишь царю.

И казна при всем при том,

Под магическим замком.

Сочиняют небылицы:

Будто только царь с царицей

Могут ту казну открыть

И монеты раздобыть».

- Вовсе то не небылицы, -

Протянула Дуська. - Лица,

Наделенные законом,

Володеющие троном,

Могут что суды решать,

Что казною обладать».

Оленька, презрев сомненья,

Взвизгнула от нетерпенья:

- Право слово - это чудо!

Я, когда царицей буду,

Доступ к деньгам получу

Дел таких наворочу!

Нужен нам сиротский дом?

Лучше красоты салон

Вместо дома я открою.

- Ну, а я - турнир устрою. -

Молвит Дуська и из тубы

Мажет алым блеском губы. -

Ах, турниры, схватки, битвы,

Запоздалые молитвы,

И дуэли за любовь

Будоражат мою кровь!

- Ха! Турниры! Как невинно. -

Отвечает Ленка чинно. -

Я бы начала войну!

В государстве есть кому

Воевать, а кому править.

Царь - дурак, так то исправить

Можно - стоит лишь ему

Выбрать нужную жену.

Олька Глашку подманила,

Мазь какую-то всучила:

- Вот, вотри, - и тянет руки. -

Так царя-то на поруки

Нужно взять. Он глупый слишком.

Простофиля и мальчишка!

Царь подумал: «В самом деле,

Эко девки осмелели!

Что за бред да про царя

Они мелют, почем зря?»

Только рявкнуть он хотел,

Видит - Васька подоспел:

- Ну, а мне по нраву царь, -

Говорит он, - мне не жаль

Коли царская казна

Для достойных дел нужна.

И еще по мере сил

Я б лечебницу открыл.

Это был бы вклад достойный

И народ бы оценил.

Девки вмиг заголосили:

- Забываешься, Василий.

Федор Дмитрич у нас строг -

Плачет по тебе острог.

- Больно вы распелись, пташки! -

Говорит, забывшись, Глашка. -

Васька дело излагает,

Он хоть юн, да понимает,

В государственных делах.

Ну, а вам все о балах,

Да о моде, платьях, войнах!

Неужели дел достойных

Кроме этих не сыскать?

Мир. А вам бы воевать!»

Олька в ужасе присела:

- Девка ты... ты оборзела?

За такие за слова

Ты ответишь мне сполна!

Вот Совет издаст указ...

- Да на дыбу - и весь сказ, -

Ольку Лизка перебила. -

Хоть совет - большая сила,

Я, когда царицей стану,

Его слушать перестану.

Только так сказала Лизка

Петли заскрипели низко.

Васька в угол схоронился,

Ну, а в дверь Совет ввалился.

Фёдор Дмитрич ус кусает

И девиц он вопрошает:

- Что ж, девицы, все готовы?

Хороши как, право слово!

Все румяны и милы.

Постараться вы должны.

Царь наш хоть и несговорчив,

Но, как водится, разборчив.

Чтобы не было здесь ссор,

Помните про уговор:

Царь средь вас возьмет одну,

Подходящую жену.

Остальным отсыплем злата

(Что идет из конфиската)».

Напустивши гордый вид

Дуська гневно говорит:

- Среди нас одни девицы

Сочиняют небылицы.

За царя они радеют,

Смуту между нами сеют.

Поп почти позеленел:

- Нет, всему же есть предел!

Кто же здесь сейчас смущает

Государственный удел?

Олечка, а с нею Настька,

Тычут пальчиками в Ваську:

- Чушь пороли на досуге

Васька с Глашкой из прислуги.

Царь подумал: «Вот засада,

Признаваться точно надо!

Дело это утрясти,

И Василия спасти.

Царь наш снять парик хотел,

Только снова не успел.

Потому как Васька раньше

Емельяна подоспел.

И Василий - вот те на!

Мигом снял парик с себя!

Тут косища раскрутилась,

Ниже пояса спустилась.

Грудь у Васьки царь приметил.

Баба! Как он не заметил?!

Поп Аврелий плюнул в пол,

Клавдий грозно брови свел.

Фимка пальцем у виска

Покрутил издалека.

Фёдор Дмитрич аж вспотел,

И на стул у двери сел.

- Вот девица, вот актриса!

Васька, значит? - «Василиса».

Клавдий Фимке подмигнул,

Ну, а Ян Фомич вздохнул:

- Хоть девица, но признание,

Не уменьшит наказания -

Срок от года до пяти.

Клавдий вставил: «Погоди,

Коль я что-то разумею,

Это дочка Еремея -

Короля Семи Морей

И Земли Заморской всей.

Он три месяца подряд

Ее ищет, говорят.

Тот получит дочку в жены,

Кто вернет ее назад».

Васька топнула ногой:

- Не поеду я домой, -

Отдадут меня там замуж,

Да причем любой ценой!

- Вот девица - умилила!

Чем же ты им насолила?

А хотя - не отвечай,

Догадаюсь сам я. Чай

Любишь очень нос совать

В то, чего недолжно знать?

И по Васькину видочку,

Клавдий понял - прямо в точку!

Череп - лысый и большой,

Почесал он пятерней.

И шепнул Ян Фомичу:

- Я, признаться, не хочу,

Чтоб подобная жена,

Емельянке подошла.

Надо, чтобы наш Емеля

Да женился поскорее,

И жену себе приметил

Из глупышек вон из этих,

Чтобы длилась власть Совета

От заката до рассвета!

Глашка рядышком стояла,

Что шептали - услыхала.

- Не уж, дудки! В самом деле!

Как вы все мне надоели! -

Говорит она баском,

Потрясая пояском. -

То нельзя, нельзя и это!

Так сживете и со света!

Туфли на пол полетели,

(Видно, царь был на пределе).

Стер он брови, снял парик.

И собой предстал в тот миг.

Олька с Лизкой завизжали,

Как царя-то увидали.

Ленка с Дуськой побледнели,

Словно яд крысиный съели.

Настька выбежала прочь,

Чтоб обиду превозмочь.

А Наташка в назидание

Повалилась без сознания.

Только Васька веселится:

- Ой, держите, царь - девица!

Царь как хлопнет по столу:

- Тихо! Выбрал я жену!

Среди всех вас примечаю

Василису лишь одну.

Василиса мигом встала

И смеяться перестала.

- Что, хитрющая моя,

Выйдешь замуж за меня?

Потому что мне такая

Мудрая нужна жена.

Василиса отвечала:

Сколько в жизни не встречала

Я влиятельных царей,

Только вот тебя умнее,

И смелее, и добрее

Веселее и честнее,

Не встречала, хоть убей!

Емельян сказал: «Тогда,

Полагаю, это «да»?

Василиса лишь смутилась.

Так понятно все - влюбилась!

Клавдий, чтоб царя позлить,

Попытался возразить,

Только царь в ответ так рявкнул!

Ведь достали, как тут быть?

Был народ безумно рад:

Царь с царицей, говорят

Будут царствовать на славу -

Вместе отстоят державу,

И распустят, мол, Совет,

Тот, что правил много лет.

Через сутки, вечерком,

Свадьбу справили пирком.

И потом еще неделю

Все ходило ходуном!