Волосатое вымя

Глава 1

Под вечер фермер Пустышкин стоял в доильном зале и слушал ровный гул аппарата. Тридцать коз, все дают по три литра — утром полтора, вечером полтора.аппарат мерно гудел. Работа привычная, почти автоматическая. Стаканы присасывались к соскам, молоко бежало по прозрачным трубкам, и Василий, переходя от одной козы к другой, уже не думал о процессе — руки делали всё сами.

Чпок! Прицепить, подождать. Чпык! Отцепить, промыть. Чпок — уже к другому животному. Ритмично, как музыкальный инструмент.

Но была одна коза, которая выбивалась из ритма. Василиса, чёрная с белыми полосами на морде, та самая, которую летом спасал луговой чекан. Она, конечно, давала много молока, но процесс доения превращался в испытание.

Вымя у неё было волосатым. Не просто с редкой шерстью как у некоторых — а с густой, длинной, почти как у овцы. Даже соски были покрыты мягким пушком. Стаканы доильного аппарата не прилипали к ним, проскальзывали, срывались, и приходилось держать их рукой, постоянно поправляя. Молоко текло неровно, с перебоями.

— Опять тебе досталось, — вздыхал Пустышкин, снимая стаканы и переходя на ручной способ. — Ну почему у тебя такое вымя? У всех нормальное, а ты — как с сюрпризом. То мошки, то это.

Мужчина садился на низкую скамеечку, подставлял ведро и начинал доить вручную. Быстро, привычно, но не так удобно, как с аппаратом. Руки уставали быстрее, молока было чуть меньше, и время на Василису уходило вдвое больше, чем на других коз.

— Непростая ты, — бормотал он, заканчивая. — И красивая, и молочная, а доить тебя — одно мучение.

Однажды, когда Пустышкин все так же сидел на скамеечке, к воротам подкатила «Нива» Асмаловского. Егерь вышел, оглядел загон, подошёл, заглянул в доильный зал.

— А ты что это, руками? — удивился он, увидев ведро и стаканы, висящие на крючке. — Для себя, на кашу?

— Если бы, — отозвался Пустышкин, не оборачиваясь. — Василиса у меня, не поверишь, с волосатым выменем. Стаканы не липнут. Только руками.

Асмаловский подошёл ближе, присел рядом и, не спрашивая разрешения, провёл ладонью по вымени козы. Василиса вздрогнула, но не отошла — она привыкла к людям, которые её трогают.

— Во, — согласился егерь. — Тут шерсть, и вот здесь, и на сосках. Она мешает, согласен. Ты её брить пробовал?

— Брить? — переспросил Пустышкин, удивлённо подняв брови. — Козу? Ещё не хватало!

— А что? — спокойно сказал Асмаловский. — Овец стригут, лошадей бреют, собак триммин…гуют. Почему козу нельзя побрить? Сделаешь раз — и доить станет легче. Стаканы прилипнут, время сэкономится, да и ей приятнее будет.

Пустышкин сомневался. Брить козу? Это же не игрушка. Можно поранить, испугать, она же не поймёт, что от неё хотят. Но Василиса стояла спокойно, только поводила ушами, и в её взгляде, казалось, читалось: «Ну давай, попробуй». И фермер подумал: «А ведь она не против. Она стоит, не убегает, даже не дёргается. Может, действительно, так надо?»

— Ладно, — сказал он, — а ты умеешь?

— Как тебе сказать, — усмехнулся Асмаловский. — Лис я брил, собак тоже. Овец стриг. И козу, если надо, побрею. Ты только машиночку дай, ну и чтоб никто не мешал.

Пустышкин принёс старую машинку для стрижки овец, которую хранил в сарае. Подключил к розетке, протянул Асмаловскому. Тот взял, проверил, как работает, и подошёл к Василисе.

— Стой, — сказал он ей спокойно. — Стой, не дёргайся.

Коза и стояла. Видно было, что ей интересно. Асмаловский провёл машинкой по вымени, и шерсть мягко опала, открывая розовую, гладкую кожу. Коза чуть вздрогнула, но не ушла, только повернула голову и посмотрела на происходящее с философским любопытством. Егерь работал быстро, аккуратно, без рывков, как заправский парикмахер.

Через десять минут вымя было гладким, как у всех нормальных коз. Асмаловский отключил машинку, провёл ладонью ещё раз словно по свей щеке.

— Всё, — кивнул Асмаловский. — Теперь доить — одно удовольствие.

Пустышкин подошёл, приложил стаканы — они прилипли сразу, плотно, без зазора. Молоко побежало ровно, без перебоев.

— Ну вот, — сказал Асмаловский. — Теперь она у тебя будет самой удобной козой.

Пустышкин ошарашено смотрел на вымя, на козу, которая стояла и жевала комбикорм, на стаканы, которые работали как надо. И вдруг рассмеялся:

— Ну надо же! Я столько дней мучился, а ты за десять минут всё решил.

— А ты не думал, — ответил Асмаловский, убирая машинку. —Что иногда простое решение — самое правильное. Бритьё, стрижка, тримминг. Животным не больно, и тебе легче.

Пустышкин кивнул. Он подошёл к козе, погладил её по голове.

— Ты прости, — сокрушался фермер, — что я так долго не догадывался. Теперь ты у меня будешь не волосатая, а гладкая. Как все. Вымя твое, в смысле.

Василиса моргнула, будто соглашаясь, и отвернулась к кормушке.

— А за это, — обернулся к Асмаловскому Пустышкин, доставая из холодильника небольшой кусок домашнего сыра, — держи. Ты заслужил.

Асмаловский, взяв сыр, усмехнулся:

— Я, значит, у тебя парикмахер, а платишь сыром?

— А ты как хотел? — ответил Пустышкин. — Какой клиент, такая и оплата.

Мужчины весело посмеялись. Они еще минут десять стояли в доильном зале, слушали ровный гул аппарата, глядели на коз, которые жевали комбикорм, и молчали. А в углу стояла Василиса с гладким, чистым выменем, подоенная и спокойная. Она усвоила, что больше не будет неловкости. Что теперь она — как все. И что доить её — одно удовольствие, пока волосы снова не отрастут. Правда, до следующего бритья.