Вокруг тыквы

Нечаянная (не)радость

Серафима Капитоновна Собачкина была женщиной культурной, знала много умных слов и всегда, когда нужно было сделать что-то новое и незнакомое, сверялась с умными книжками.

Услышав о приближении неведомого праздника — не то Хеллавина, не то Семайна, — Серафима Капитоновна — большая любительница веселья по любому поводу и без оного — обратилась к самым надежным источникам: священным писаниям мировых религий.

Увы, ни Библия, ни Коран, ни Трипитака ничего о Хеллавине-Семайне не поведали.

Опасаясь ненадежности и некомпетентности как Яндекса и Гугла, так и родственных им ИИ, Серафима Капитоновна осторожно зашла в мессенджер КРЯКС — единственный, кому она доверяла, — и написала сообщение помощнице по хозяйству Мариночке, которая ранее неоднократно успешно справлялась с покупкой продуктов, уборкой квартиры и получением талончиков в поликлинику.

КРЯКС отправил сообщение, булькнул привычное «кря» и погас.

Будучи опытным пользователем, Серафима Капитоновна перезагрузила телефон, почистила кэш и уже приготовилась совершить третий, решительный шаг — переустановить приложение, — когда КРЯКС подтвердительно крякнул и выплюнул на экран ответ дисциплинированной Мариночки.

«Серафима Капитоновна, а в чем вопрос-то? Хотите квартиру к празднику украсить или что вкусное приготовить? Так я помогу».

Несколько удивленная тем, что Мариночка, вопреки обыкновению, расставила все знаки препинания, не сделала ни одной орфографической ошибки и не назвала работодательницу «Фимой Тоновной», Собачкина тут же согласилась на украшение и приготовление, пообещав доплатить за срочность.

«Как всегда, деточка. Ты знаешь, не обижу!»

Прилетевшую в ответ эмодзи-тыкву Серафима Капитоновна сочла согласием и, оставив ключи консьержке, отправилась на променад в парк, благо погоды стояли великолепные, на удивление согласные с предсказанными верным КРЯКСом.

Прогулка вокруг озера, где недрессированные черные лебеди танцевали полагающийся танец, а в кафе услужливые, приятного вида юноши-баристы предлагали почему-то сплошь тыквенный латтэ и похожие на могилы пирожные-брауни, привела Серафиму Капитоновну в приятно-расслабленное состояние духа. Домой Собачкина вернулась, уже предвкушая накрытый праздничными хеллавински-семайными блюдами стол и нарядную — сплошь в шариках, единорожках и розовых конфетти — квартиру.

Консьержка сказала, что Мариночка звонила, извинялась, что сама прийти не смогла:

— Инфлюэнца на нее напала, заразная. Так она брата прислала. Вам-то не дозвониться было: и я пробовала, сети не было. Но вы, Серафима Капитоновна, не беспокойтесь: брата я проверила по полной программе. Он мне и сертификат клинера показал, и паспорт дал сфотографировать. Очень приятный, вежливый молодой человек. Никак не вор и не бандит.

Собачкина и раньше слышала о наличии у Мариночки брата, да и о его клинерской карьере была осведомлена, потому поблагодарила консьержку за внимательность и энергичной походкой направилась к лифту.

Выйдя на родном, тринадцатом этаже, Серафима Капитоновна еще из холла учуяла соблазнительные запахи и поспешила к двери родной квартиры № 666, на ходу доставая ключи и неприлично-громко глотая слюну.

Дверь была полуоткрыта. Собачкина, мысленно сделав пометку попенять брату-клинеру за невнимательность, вошла в коридор и замерла, прикрыв глаза и принюхиваясь. Наконец, собравшись с силами, Серафима Капитоновна открыла глаза и... не узнала родного жилища.

Шерстяные ковры (наследство усопшей прабабушки) были скрыты за серебристой, серой и синей паутинкой. Вместо подвесок на хрустальной люстре (мамочкина гордость) висели отмытые добела черепушки, под потолком танцевали почти как живые привидения, а круглый стол, накрытый кружевной скатертью (бабуля плела) украшала огромная тыква со щербатым ртом и горящими адским огнем глазами.

Возле окна, гордо сложив на груди тощие зеленоватые руки, стоял худой парень с репообразной головой, в драных джинсах, футболке невнятного цвета и подвеской-фонарем на груди.

— Шта эта за... гомосексуализм? — простонала Собачкина, кстати вспомнив интеллектуально-ругательное слово из словаря прабабушки.

— И ничего не он! — обиделся парень. — Хотели Хэллоуин — отмечайте на нездоровье!

— Кошмар! Ужас! — заголосила Серафима Капитоновна, выхватывая из кармана телефон и наставляя его на клинера. — Я вот Мариночке-то расскажу, что вы натворили вместо правильного праздничного антуража.

— А всё правильно! — пожал плечами парень. — Кошмар и ужас, как по традиции положено...

Помялся и, улыбнувшись щербатой, как у тыквы, но неожиданно милой улыбкой, добавил:

— Марине не надо ничего говорить. Она ни при чем.

— То есть как?

— Да взломал я ваш супернадежный КРЯК. Не мог, уважаемая Серафима Капитоновна, пройти мимо вашей квартиры. Тринадцатый этаж в сочетании с № 666 нечасто встречается.

— Ох ты ж, мошенническая сила! Сбереги проверка на вирусы, охрани товарищ майор! — Собачкина машинально перекрестила гостя по-католически, потом по-православному, а потом — на всякий случай — сложила пальцы в йогическую мудру, но парень никуда не делся, серой не завонял и дымом не изошел. — Да что ж ты за нечисть такая непобиваемся?!

— И никакая я не нечисть, — обиделся репоголовый. — Самайн я, собственной персоной.

Серафима Капитоновна икнула, нервно дрогнула ножкой и лишилась чувств.

Когда сознание и чувства вернулись к Собачкиной, первое, что она увидела, были округлившиеся от ужаса глаза. Почему-то четыре штуки.

Два из них принадлежали репе-Самайну, который сидел на корточках перед Серафимой Капитоновной и держал перед носом почтенной дамы платочек, смоченный в нашатырном спирте. Другие два глаза были тыквенные, горящие адским огнем. Сама тыква висела в воздухе и старательно плевала на Собачкину холодной водой.

Нашатырь оказался ярденым, вода — действительно холодной, так что Серафима Капитоновна пришла в себя, села и, крепко утвердившись могучим задом на дубовом паркете, строго спросила:

— Значит, розовых пирожных и салатиков на Хеллавин не положено? А как же без них-то? Что ж теперь, не кушать вовсе?

— Никак нет! — Самайн помог почтенной даме подняться и под руку повел к столу. — Будем кушать бармбрэк — вот он, свежевыпеченный, с изюмом и сушеными яблоками, колканнон — это, по-вашему, картошка с капустой, яблоки в карамельном сиропе и, конечно, пироги с тыквой и печенья-гробики.

— А как покушаем, что делать будем? Танцы какие специальные танцевать или песни петь?

— Можно и песни! А можно нарядиться в страшные костюмы и пойти на улицу народ пугать.

— Да куда уж мне наряжаться, — смутилась Серафима Капитоновна. — Не те годы уже. Да и не к лицу мне ни красная шапочка, ни золотые туфельки.

Собачкина вздохнула, бросив быстрый взгляд на зеркальную дверцу шкафа, отразившую чрезмерно выдающиеся выпуклости и ни одной впуклости.

— Ничего-ничего, у меня подходящий костюм найдется, — Самайн щелкнул пальцами и вытащил из ниоткуда просторный белый саван с нарисованным на нем ртом и глазищами.

Серафима Капитоновна представила, как напугает вредного соседа с третьего этажа — любителя ставить по ночам какой-то железно-бряцающий музон на всю Ивановскую. И можно еще соседку этажом выше, ту, что уже раза три засыпала в ванной и заливала идеально сделанный ремонт в квартире № 666.

— Эх, а чего бы и не да! Даешь Хеллавин, Семайн и безобразия по полной, парниша! Разрезай свой брам-брейк, тарарам отмечать будем!

И Серафима Капитоновна, хлопнув по тощей заднице репу-Самайна, порысила к буфету за марочным коньяком.

Однажды в Америке

Сэми вышел из такси и остолбенел. Посыпанной черным песком дорожки и аккуратных газонов с пожухшей травой, которыми так гордилась хозяйка дома, видно не было. Всё пространство от тротуара до крыльца было завалено коробками, ящиками, пакетами. Легкий осенний ветерок кружил розовые и голубые листки бумаги; некоторые висели, зацепившись за ветки мертвых деревьев.

Сэми с трудом взобрался на крыльцо, снял цилиндр и постучался.

— Нет меня дома! И никого нет! — раздался полный отчаянья крик.

Окно на втором этаже распахнулось, из него вылетела расписанная под хохлому чашка в форме черепа. Описав в воздухе замысловатую дугу, чашка приземлилась аккурат на макушку Сэми и раскололась на мелкие кусочки. Затем на гостя обрушился огромный погребальный венок из оранжевых бархатцев.

— Мики, это я! Не буянь, — жалобно пискнул Сэми, на четвереньках отползая из зоны обстрела в сторону большой и, судя по виду, надежной коробки.

— Ааа, ты! Погоди, сейчас открою.

Послышались шаги, грохот, матерная ругань на ацтекском. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял очаровательный скелет в темно-сером платье с кружевами, слегка прикрывавшими глубокое декольте.

— Привет, Сэми. Рада тебя видеть. Ты уж извини меня… — дама бережно сняла с костлявого уха гостя оранжевый цветок.

— И тебе привет, Мики, — Сэми стряхнул с черного фрака осколки и проследовал за хозяйкой в дом. — Что случилось, дорогая? Ты не оплатила коммуналку? Или мусорщики объявили забастовку?

— Нет, это подарки, Кетцалькоатль их забодай! — Мики рассерженно пнула подвернувшуюся под ноги бандероль. — К празднику!.. Вот же угораздили мертвые стать всепланетной селебрити. Теперь каждый смертный считает своим долгом мне или чашечку с Али-экспресса презентовать, или могильный веночек. Небось, похоронные конторы план на десятилетие вперед выполнили, с такими-то доброхотами! А уж сколько сахарных черепов и печений прислали! Печений, Сэми! Они ж окаменели, как следы динозавров и инопланетян, — пока до меня доехали. Я одно решилась попробовать, так чуть зуб не сломала!

— Они ж у тебя с послесмертной гарантией, — изумился Сэми.

— О чем и речь! Сил моих вечных больше нет это терпеть!

— Слушай, а что-нибудь получше сахарных черепов шлют? Текилу там или бренди?

— Ну, есть немножко.

— Тогда наливай. Тебе надо успокоиться.

— Успокоишься тут... И это еще праздники не начались. Как примутся поклонники серенады под окнами распевать, почитания наносить да хвалы причинять…

Мики нервно дернулась — звонок деликатно тренькнул. Потом еще раз.

— Не пойду. Достали своими презентами, фанаты рода смертного.

— Это оборотная сторона славы, терпи, — философски заметил Сэми, разливая в бокалы коллекционный виски из покрытого пылью и паутиной бочонка. — У тебя закусить что-нибудь найдется?

— Ничего, кроме просроченных черепов. Но я тебе не советую. На вот, хоть занюхаешь, — Мики протянула другу букет, перевязанный алой лентой, с надписью «RIP и живи вечно…» — дальше неразборчиво.

Сэми чокнулся с приятельницей и залпом опрокинул кружку.

— Учитывая обстоятельства, полагаю, ты благосклонно отнесешься к моему внезапному предложению.

— Это к какому же? — подозрительно прищурилась Мики. — На ВИП-вечеринки в честь Дня мертвых не зови. Вон, видишь мешок в углу? Это все приглашения — на самые что ни на есть закрытые, гламурные и эксклюзивные тусовки.

— Лоа упаси от такого! Я тут, видишь ли, с Бриджит немножко того… повздорил.

— До сковородки? Или скалкой ограничились?

— Какие там сковородки! Она меня из семейного гроба выгнала, сказала: «Будешь спать в гараже, в открытой могиле!»

— Это что ж ты натворил? — ахнула Мики, сочувственно всплеснув руками. Косточки громко заперестукивали, одна фаланга отвалилась, но дама подхватила ее на лету и, поплевав на сустав, прищелкнула на место.

— Да ничего особенного. Подумаешь, вселился на пару неделек в парня. Подружка у него уж очень красивая… ну, я и пошалил чуток.

— Мда… За такие шалости я бы тебя тоже в гараж выгнала. Крышкой гроба по костлявой заднице. А ко мне-то зачем пришел? Я вас мирить не буду: сам понимаешь, женская солидарность, все дела.

— Понимаю. Нет, я хотел тебя на Хеллоуин пригласить. Планировал Бриджит сюрприз сделать, но сейчас к ней на крылатом змее не подъедешь. А билеты и гостиницу по скидке брал, они невозвратные. Ну что, поехали?

— Поехали! А то еще денек-другой, и я вообще из дома выйти не смогу — завалят подарками выше крыши. Только я ничего не знаю про этот самый Хеллоуин. Что за праздник-то?

— Да я тоже не в теме. Поговаривают, что-то страшное.

— Страшное — это хорошо, это красиво! Да и то сказать, XXI-ый век на дворе, а мы сидим сиднем на своих гробах, никуда не ездим, с братьями по ужасу не кошмаримся, мертворожденным опытом не обмениваемся. Когда самолет-то?

***

Хеллоуин оказался чудесным, в меру ужасным и не в меру веселым праздником. Сэми и Мики избавились от привычного фрака и платья с декольте и надели белые саваны, а головы украсили ярко-оранжевыми тыквами, натянув их прямо на черепушки. Тыквы-шлемы изящно маскировали истинный облик туристов, кроме того, можно было перекусывать на ходу.

Парочка бродила по темным улицам, с удовольствием пугая и пугаясь при встречах с мумиями, чудовищами Франкенштейна, Фредди-Руки-Ножницы и прочими маньяками; убедительно и мелодично завывала из-под шлемов народные ацтекские и майяские песни и собирала конфеты и свежие печенья в виде гробов и привидений в кружки-черепа, разрисованные цветочками. Утомившись, друзья забрели в бар, открытый, как гласила вывеска, «от заката до рассвета».

Сэми, приняв пару пинт горячительного, принялся разучивать «Хава Нагилу» под чутким и нетрезвым руководством трех привидений из Хайфы. Мики, угостившись «Кровавой Мэри», устроила стрип-дэнс на барной стойке, прищелкивая фалангами пальцев, как кастаньетами.

Прекрасная дама уже сбросила с себя саван и как раз собиралась избавиться от тыкво-шлема, когда углядела в дальнем углу худое пугало с репой вместо головы. Из пустых глазниц катились по темно-желтым щекам огненные слезы, а губы, навеки растянутые в злобной ухмылке, кривились и дрожали.

Поправив идеально сидевшее на костях кружевное бельишко и подхватив под руку друга, добросердечная Мики бросилась к незнакомцу — утешить, обогреть и приласкать.

— Милый, милый, что же ты плачешь в такой веселый праздник?

— Это вам праздник, а мне — работа! — буркнуло пугало, поправляя свечки в глазницах. — Ходи тут, организуй всё и вся, а на кухне своя тыква неразрезанная. И печенье, небось, в духовке до угольков пригорело. Но я не могу попасть домой и убедиться в этом воистину кошмарном происшествии, потому что вход завален коробками с подарками, а тропинка заставлена тыквами. Даже окна — и те поклоннички ухитрились занавесить суперпрочной паутиной всех цветов радуги.

— Бедный, как же мы тебя понимаем! — Сэми вытащил из кармана савана бочонок коллекционного виски и щедро плеснул в пустую кружку пугала. — Сами смылись с Дня мертвых. В кои-то веки позволили себе небольшой отпуск. А ты чьего нечистого рода будешь?

— Джек Самайн, дух-хранитель Хеллоуина. А вы кто?

— Барон Самеди, к вашим услугам, — Сэми взял наотлет тыкво-шлем и слегка поклонился. — А это моя давняя приятельница — повелительница смерти Миктлансиуатль.

— Польщен знакомством, — Джек пожал костлявую руку Сэми и галантно поцеловал пальчики дамы.

— Я думаю, Джекки, ты тоже можешь немножко отдохнуть, — Мики решительно взяла инициативу в свои фаланги. — Посмотри, все прекрасно развлекаются и пугаются без руководящей свечи и охранительного указа. Так что отправляйся ты, милый друг и коллега, на День мертвых. У нас там тоже ужас как страшно: поют, танцуют, погребальные венки друг другу дарят, на кладбища обедать ходят и текилу черепами закусывают.

— Настоящими? — оживился Джек.

— Нет, к сожалению, печёными или сахарными. Но они тоже вкусные.

— Тогда еду! Немедленно!

Провожая взглядом пустых глазниц помчавшегося к дверям Джека Самайна, Сэми задумчиво произнес.

— Будем надеяться, зубы у этой репы с гарантией.

Одно из дел агента Скалли

Черепо-принтер негромко клацнул и выплюнул распечатанную разнарядку.

— Скалли, ты у меня самый опытный и башковитый, — Самайн протянул лист специальному агенту. – Никому, кроме тебя, я это задание доверить не могу.

Скалли всмотрелся пустыми глазницами в серые готические буквы.

— Замок? Настоящий, старинный? Надо же… И что там может быть сложного?

— На месте увидишь, — Самайн похлопал лучшего сотрудника по костлявому плечу. — Удачи тебе, сынок! Несчастливого Хеллоуина!

— И вам, босс! — Скалли салютнул разнарядкой и вышел из кабинета.

Воздушный шар завис над замком в точно назначенный час — без трех секунд полночь тридцатого октября. Спускаясь на парашюте, агент Скалли рассматривал место будущей работы.

«Разрушенная часовня. Значит, рядом должно быть заброшенное кладбище. Хорошо, очень хорошо… А парк у них запущенный. Тоже отлично. И замок великолепен, жаль только, в полном порядке. Снаружи, по крайней мере. Но, может, внутри повезет больше. Привидения тут наверняка водятся. Какой же замок без привидений! Окна темные, но сейчас ночь, люди спят. Жаль, в разнарядке не указано, сколько живет человек… Жутковатое место. Истинный ад для работы! Интересно, на какие сложности намекал шеф?»

Аккуратно свернув парашют и спрятав его в дупле старого дуба, Скалли пошел по лунной дорожке, что вела к парадной лестнице, но входить не стал, памятуя о предупреждении Самайна. Сначала надо было познакомиться со здешними обитателями, поэтому в замок агент пробрался через разбитое окошко мансарды и пару часов посвятил изучению архитектуры и интерьеров.

Живых в доме оказалось немного. Почтенный дворецкий (профессию его, как опытный агент, Скалли определил сразу — по отглаженному костюму-тройке в мелкую полоску и начищенным ботинкам, стоявшим возле вешалки) спал, натянув на нос засаленный колпак и, казалось, даже сны видел служебные, столь суров и неприступен был его вид. В богато убранной спальне на третьем этаже тихонько посапывала дряхлая старушка. Столик возле ее кровати был завален бутылочками и коробочками с лекарствами, у окна стояло удобное кресло с мягкими подушками и теплым клетчатым пледом, а при входе — инвалидная коляска.

«Видимо, эта почтенная дама и есть главная сложность, — подумал Скалли. — Она тяжело больна, ей не до праздников».

Из маленькой комнатки возле кухни доносился звучный храп. Заглянув туда, агент увидел полную, румяную особу в чепце, спящую под пуховым одеялом. Поверх него лежал тощий черный кот, с интересом наблюдая единственным глазом за хорошеньким привидением, которое, сидя на подушке, баловалось с бантиком на веревочке, то опуская его в разинутый рот кухарки, то поднимая.

Кот и привидение так увлеклись, что не сразу заметили появление агента самого Самайна, а когда заметили, мгновенно подскочили и встали по стойке «смирно». Забытый бантик шлепнулся кухарке в рот. Она издала особо громкое «Хррр!», чавкнула, но не проснулась.

— Развлекаетесь, ребята? — хмыкнул Скалли. — А что у нас с подготовкой к Хеллоуину?

— А ничего, — развело прозрачными ручками привидение. — Потому и отправили запрос на помощь.

— Муррчиво, — подтвердил кот.

— Да в таком замке… — Скалли от возмущения аж челюстью щелкнул, — …и ничего? Неужто и тыкво-рожи не вырезаны, и печенья не испечены, и страшные украшения не развешаны?

— Неа, — привидение вздохнуло. — Есть у нас одна проблемка…

— Это хозяйка ваша? Видел я ее. Ну, старая дама, ну, нездорова. Или уж так Хеллоуин не жалует?

— Хозяйка наша и вправду давно больна, но причина не в ней. Она всегда была женщиной веселой и к шалостям склонной. И нас, привидений, привечала, и стол всегда для детишек накрывала, и дворецкого в лавку за сладостями посылала.

— Так в чем же дело?

— Беда у нас, ужасающий агент, примурчилась, — кот потер лапкой усы. — С прошлого лета пользует нашу хозяйку новый доктор. Старый-то на пенсию вышел, уехал куда-то. Так в деревне новый объявился. Весь из себя важный, толстый, дуется, как мышь на крупу. Серьезный такой: лишний раз при нем и муркнуть страшно. Вот он и прописал хозяйке режим диетический: никаких пирогов, никаких сладостей, одни пилюли да настойки. И чтоб никаких беспокойств и волнений. И Хеллоуин в этом году запретил, и детей приказал не пускать, и дом не украшать. И ей вон, — кот мотнул головой на похрапывающую кухарку, — строго-настрого велел карамели не готовить, яблоки орехами не начинять, сидр не варить. И прочие разные замурчательные вкусности тоже нельзя.

— И не будет у нас ни глазастых яиц, ни сосисок-мумий, ни салата в паутине… Ни праздника, — привидение тяжело вздохнуло и поправило прозрачный капюшон на прозрачной голове.

— А что, ваша хозяйка так сильно этого доктора слушается?

— А куда деваться, — отозвался кот. — Он грозится, что если старая дама нарушит врачебные предписания, поммуррет в одночасье. Только мыслю я, врет он. У нашей хозяйки денег полные подвалы, ее лечить-мучить выгодно.

— Ну-ну, — хмыкнул Скалли. — Денежки чужие, значит, к ручкам нечистым липнут. И когда этот ваш доктор должен больную навестить?

— Так сегодня после утреннего чая и явится, — буркнуло привидение.

— Утром, говоришь? Времени, значит, немного осталось. Ну ничего, справимся… Тут, кроме тебя, еще неживых душ имеется?

— А как же! На чердаке трое, да на старом кладбище с пяток.

— Тогда дуй туда быстрым лётом, поднимай всех неупокоенных. Нет, не здесь, еще кухарку разбудим, напугаем до полусмерти… Лучше в бальной зале собери. Туда наверняка никто не ходит…

— Есть, шеф! — привидение приложило ручку к капюшону и вылетело через закрытое окно.

— А ты, — скелет развернулся к коту, — знаешь, где у хозяйки деньги лежат?

— Мурстественно. Днем в кармане халата, а как спать ложится, она кошелек под подушку прячет. Хозяйка у нас дама старых правил, карточками не пользуется, из банка ей на дом бумажки да монетки приносят.

— Отлично. Принеси мне несколько купюр. Да смотри, не разбуди.

— Обижаешь, — фыркнул кот и спрыгнул с кровати так тихо, словно тоже был привидением.

Ночь выдалась беспокойная и хлопотливая, но утром Скалли, и не думая ложиться (хотя привидения предлагали ему отдохнуть в удобном гробу или в старом сундуке), занял стратегически важный пост за занавеской в спальне старой хозяйки.

Доктор, как и было обещано одноглазым котом, явился аккурат после утреннего чая. Толстый, важный, исполненный сознания собственного всезнания и правоты, он проследовал к больной, пыхтя и отдуваясь.

Входная дверь с висящими танцующими скелетами, тыквы в саду и возле парадного входа и сверкающая синей паутиной люстра (на украшение агент пожертвовал свой парашют) заставили доктора сморщиться, словно он лимон жевал.

— Этта што? — обернулся врач к дворецкому. — Я же изволил говорить многажды разов: никаких праздников! От них одни беспокойства и нервные трепания для больной.

Дворецкий открыл было рот, но тут заметил кухаркиного кота. Сидя на перилах, тот корчил рожи и усиленно подмигивал единственным глазом.

— Не могу знать, ваше лекарчество, — дворецкий низко поклонился.

— Убрать! — доктор топнул ногой. — Сей же момент убрать всё это неподобие и безприличие!

— Слушаюсь, — не шевельнулся дворецкий.

На крики в холл выглянула кухарка. Руки ее были в тесте, лицо раскраснелось. Уже второй час она жарила, варила, парила и пекла, успевая еще и раздавать задания команде привидений-поварят — сплошь в белых колпаках, срочно перешитых из капюшонов.

— Чавой убрать? Красивое ж! Да и праздник нонеча.

— Ааа! — от возмущения доктор сорвался с почтенного баса на непристойный фальцет. — Смерти госпожи хотите? Травить ее жирным-копченым-жареным удумали.

Кухарка пожала плечами и вернулась к плите, а врач, топорща рыжие тараканьи усы и что-то недовольно бурча под нос, поднялся по лестнице и постучался в дверь спальни.

Старая дама сидела в кресле возле окна. За окном было синее небо, последние листья падали с деревьев, легкий ветерок шевелил ветки, на которых покачивались тыкво-рожи.

— Ахххх! Зачем вы встали? Мое лекарчество изволит беспокойничать об вашем самочувствии, — доктор был сладок, как патока, и также противен.

Хозяйка замка неохотно обернулась.

— Но мне сегодня лучше.

— Каак лучше? Ни колик в животах, ни стреляния в пояснице, ни страдания в сосудах головных мозгов?

— Нет, ничего. Возможно, причина в том, что я утром не принимала прописанных вами лекарств.

— Как можно! Эдакое легкомыслие в вашем возрасте. Ах-ах! Почему же вы манкируете?

Старая дама пожала плечами.

— А они куда-то исчезли. Я утром проснулась, а на тумбочке ничего нет.

Доктор покраснел, как помидор.

— Это всё ваши слуги! Я уверенный, они желают довести вас в могилу!

— Что вы. Они служат мне много лет. Я уверена, они преданы мне и не хотят ничего дурного.

— Но они раскрасили сад и дом страхомордами и чудищами! Они хотят волнительное для вас сделать. А проходя мимо кухни, я учуял запахи — для вас вредные и не диетические.

— Они украсили дом? О мои дорогие! Хотели порадовать меня к празднику… Помогите мне пересесть в коляску, доктор, я хочу на это взглянуть.

— Вам нельзя треволнения и стрессования! Нет, нет, я не могу этого допустить. А мне надо срочно возвращаться в деревню, готовить вам новые лекарства.

Старая дама достала из кармана халата кошелек.

— Пожалуйста, вот ваш гонорар за визит. И вот на лекарства. А меня прошу пересадить в коляску. Или, если уж вам не по силам помочь больной, позовите дворецкого.

— Ни за что! — надулся доктор. — Этого вредителя быть не может в вашей комнате. Я не допускать его сюда!

Врач подскочил к дверям и встал, раскинув руки и перегородив пузом вход.

— Чувак, ты мне реально надоел! — послышался скрипучий голос у него за спиной.

Доктор обернулся и увидел высокого скелета в смокинге и цилиндре.

— Ты… вы… кто… что есть?

— Специальный агента Самайна Скалли, не к вашим услугам, непочтенный, — скелет скривил челюсть и, сняв цилиндр, поклонился старой даме. — Но к вашим, уважаемая сударыня. Позвольте предложить вам помощь и содействие. Дом украшен на славу, фамильные привидения старались изо всех сил. Вы, как хозяйка, не сможете не оценить их трудов.

И Скалли подкатил к креслу инвалидную коляску.

— Нельзять! Непущать! Неразрешать! — завопил доктор.

Специальный агент, не оборачиваясь, щелкнул пальцами.

В комнате появились два привидения в латах и, подхватив упирающегося доктора под руки, вынесли его вместе с дверью, доволокли до лестницы и придали ускорения под пятую точку.

Считая могучим задом ступеньки, доктор отчаянно махал руками, хватался за перила, выкрикивал нечто несвязное. Доехав до холла, он, постанывая, поднялся и внезапно ощутил шевеление в левом нагрудном кармане.

Доктор вытащил бумажник, раскрыл и с визгом выронил из рук. Из бумажника во все стороны брызнули пауки, скорпионы и змеи.

Продолжая визжать, хватаясь то за отбитый зад, то за ожиревшее сердце, врач выскочил на улицу, так и не увидев, как мерзкие насекомые и гады рассыпались иссиня-черными звездочками.

Вечером в бальной зале старого замка собрались все деревенские детишки. Оркестр привидений в напудренных париках играл фокстроты и танго, Франкенштейны танцевали с Белоснежками, вампиры с девочками-кошками, люди-пауки с ведьмами, а хоббиты с чертовками. Возможно, они танцевали не совсем фокстроты и совсем не танго, а вовсе даже хип-хопы и стрит-джазы, но старая хозяйка этого не замечала. В инвалидном кресле, сопровождаемая двумя привидениями в латах, она ездила по залу и в сотый раз одаривала гостей печеньями, яблоками и конфетами. Кухарка плясала гавот с дворецким, хорошенькое привидение — мурнуэт с котом, а специальный агент Скалли солировал самайн-знает-что, прижимая к бессердечной груди парадный цилиндр.

Особенности национального менталитета

— Так что, сам видишь, задание сложное, — Самайн щелкнул пультом, останавливая запись.

— Мдааа… — протянул агент Скалли, глядя на застывшую на экране хеллоуинскую тыкву. — Чужие в городе.

— Ой, ты мне только про Чужих не рассказывай, — Самайн замахал костлявыми руками. — Даже представить боюсь, что эта дама с ними сделает, если увидит. Сохрани их нечистый кинематограф!

— В Красную книгу занесет, — хмыкнул Скалли.

— Смотри, как бы и тебя туда не вписали. Отказаться не хочешь? Я пойму, не сомневайся.

— И не подумаю, — ответил секретный агент и, лихо салютнув досье, вышел из кабинета шефа.

Пухлую папку Скалли раскрыл, едва только воздушный шар секретного агента оторвался от земли и взял курс на симпатичный таунхауз в симпатичном пригороде симпатичного городка, где проживала семья Смитов: папа, мама и двое детишек — сын и дочка, — все симпатичные в высшей степени.

Агент Скалли недоуменно пожал плечами и принялся читать дальше.

Папа Смит был детским врачом, мама Смит домохозяйничала и выращивала на продажу бонсаи, дети Смиты учились в школе, а в свободное время, как и полагается симпатичным американским детям, ходили с друзьями в кино, помогали маме по дому, читали книжки, иногда, как свойственно детям, шалили. Но ведь не так же!

Скалли вспомнил запись, показанную ему Самайном, и содрогнулся: впервые за многие века работы секретному агенту стало страшно.

Как вживую, Скалли снова увидел, как чья-то рука снимает с крылечка танцующих скелетов и, сложив их в заранее приготовленную могилу, аккуратно брызгает святой водой. В том, что вода святая, у агента сомнений не было: даже пластмассовые игрушки от нее покрывались ожогами и пятнами, тонкие косточки плавились, издавая вместо привычного звона и потрескивания ужасающие хрипы и стоны. Потом та же рука поливала святой водой вырезанные к Хеллоуину тыкво-рожи, расставленные по веранде и перед домом. Бедные тыквы темнели, морщились, из огромных глаз текли черные слезы, щербатые рты разевались в предсмертном крике.

Скалли так затряс черепом, отгоняя жуткие видения, что чуть не потерял верный цилиндр.

Надо собраться с духом и с духами и вернуться к работе.

Секретный агент перелистнул несколько страниц. Ага, вот оно!

Маша Смит много лет назад переехала из родной деревни со странным названием Где-то На Задворках в симпатичный американский городок, где проживал ее будущий муж, а тогда любимый жених — Джон Смит.

На родине Маша оставила родителей, владельцев сельской виллы в Где-то На Задворках и приусадебного участка, на котором выращивались полезные для здоровья овощи и фруктовые деревья.

Шло время, у Маши и Джона родилась дочка, потом сынишка, потом отец миссис Смит умер (Скалли приподнял цилиндр), а мама — почтенная Клавдия Ивансон — продала виллу с участком и приехала коротать старость к Смитам.

Женщиной она была симпатичной, поэтому идеально вписалась и в жизнь маленького городка, и в семью дочери: как полагается истинной грэнни, баловала внуков, пекла для зятя вкусные русские пироги и варила кровавый борсч (настоящий хеллоуинский суп!), помогала дочке по хозяйству и даже ухитрилась (не иначе, как в память о родных Где-то На Задворках) уговорить родственников перенести беседку на заднем дворе, а на освободившемся участке выстроить теплицу для помидоров и перцев.

Все в Клавдии Ивансон было симпатично, кроме одного: любящая грэнни, заботливая мать, старательная сельхозфермерша ненавидела чуждый ее культуре, воспитанию и менталитету сатанинский праздник Хеллоуин. Настолько, что, будучи прирожденной атеисткой и бывшей коммунисткой («Что за конфессия? Не припоминаю такой!») не поленилась съездить в ближайший большой город и, отыскав там православную церковь, попросила у батюшки святой воды для изничтожения украшений, которыми любимые внуки, к ужасу бабушки, испортили вид дома и внутри, и снаружи.

Скалли закрыл досье и задумался. Секретный агент ничего не знал о далекой стране России и о том, что думают тамошние жители о прекрасном празднике Хеллоуин, а пополнять багаж знаний в пустой черепушке было уже поздно: воздушный шар приземлился за симпатичным таунхаусом строго в назначенное время – без трех минут полночь тридцатого октября.

Спрятав транспортное средство в теплице, секретный агент бесшумно подкрался к дому и обошел его, заглядывая в окна. Все они были темны, за исключением одного, где виднелся слабый свет то ли ночника, то ли свечи.

Скалли влез на подоконник, мысленно ругнул слишком узкую, к тому же горизонтальную щель едва открытого окна и попытался просочиться внутрь. Увы, щель оказалась слишком узка даже для суперстройного агента, поэтому вместо того, чтобы изящно протечь в комнату, Скалли с костяным грохотом свалился на пол.

Свет моргнул, погас, послышалось испуганное перешептывание.

«Черт, как неудачно! Это же детская. Еще не хватало напугать юных Смитов до полусмерти (надеюсь)».

— Ребята, не бойтесь, — Скалли поправил сползший на глаза цилиндр и поднялся. — Я — секретный агент Самайна. Прибыл по вашему вызову.

— Ура!!!

— Не шумите, прошу вас. Взрослых разбудите, — секретный агент щелкнул пальцами.

Под потолком неярко засветилась серебристо-синяя паутинка.

На кровати, крепко сжимая в руках потайной фонарик, сидел мальчик в пижаме с бэтменами. Рядом пристроилась девочка в ночнушке с единорогами.

— Скалли, к вашим услугам, — секретный агент приподнял цилиндр и поклонился.

— Джейн.

— Джон Джуниор.

— Очень приятно.

Скалли уселся на подоконник, еще раз щелкнул пальцами: на кровать шлепнулся кулек с марципановыми черепушками и шоколадными глазами.

— Вау!

— Не шуми, кому сказано было, — Джейн толкнула брата локтем.

— Ой!

— Давайте, рассказывайте мне про вашу грэнни. Что она натворила, я видел. Кошмар перед Хеллоуином на улице Вязов!

— Нет, нет, Скалли, не думай ничего такого. Бабоулия…

— Кто?

— Это грэнни по-русски. Мы так ее зовем, чтобы сделать приятное, — пояснила Джейн.

— Ага, ясно. Так что она? Только, Самайна ради, Джуниор, дожуй сначала, а то подавишься.

— Давай я, — предложила Джейн. — Я же старшая.

Джон Джуниор согласно кивнул и засунул в рот еще один шоколадный глаз.

— Бабоулия очень добрая. Она всех нас любит. Только… понимаешь, Скалли, она другая, не такая, как мы. Жила всю жизнь в Где-то На Задворках, работала на земле вместе с дедушкой.

— Они фермеры?

— Ага.

— Первый раз слышу, чтобы фермеры не любили Хеллоуин.

— В России не любят, особенно в маленьких деревнях. Понимаешь, она сказала, что Рождество — суеверный праздник, но добрый. А вот Хеллоуин — злое суеверие.

— Ага, то есть суеверия вашей грэнни не по душе. Тогда почему она праздничные украшения святой водой брызгала? Это тоже суеверие.

— Она сказала… Погоди, как это… А, вот. Железный лом можно победить только другим железным ломом. Это такая русская поговорка.

— Хорошая поговорка, запомню. А что любит ваша грэнни?

— Она любит работать в теплице, растить съедобные растения, печь вкусные пироги, вязать нам красивые шапочки и шарфики. Потому что это приносит пользу.

— Отлично… — Скалли немного подумал. — Не знаете, святая вода у нее еще осталась?

— Вроде да. Надо проверить? — Джон Джуниор соскочил с кровати.

— Нет, нет. Сиди. Ты не сумеешь тихо.

Секретный агент махнул рукой бледному пятну, висевшему над вершиной вяза.

Пятно пролетело через тихий сад, просочилось в комнату и оказалось маленьким симпатичным привидением.

— Вау!

— Тшшш… — прошелестело привидение.

— Слетай к пожилой даме, узнай, что там с водой… Дальше действуй по обстоятельствам.

Привидение исчезло.

— Уууу… — хором огорчились юные Смиты.

— Оно вернется, еще повидаетесь. А теперь слушайте...

Утром миссис Маша Смит повезла заказчикам бонсаи, мистер Джон Смит отправился в госпиталь к больным детишкам, а Джон Джуниор и Джейн спустились на кухню помочь грэнни приготовить завтрак.

Почтенная Клавдия Ивансон стояла посреди кухни: ее крепкие рабочие руки были уперты в бока, на лице застыло выражение полного отчаяния, фартук сбился на сторону, что, без сомнения, свидетельствовало о крайней степени расстройства нервной системы уважаемой дамы.

— Бабоулия, ты такая огорченная! Что случилось?

— Да вот же! — Клавдия Ивансон ткнула пальцем в выстроившиеся на подоконниках тыквы — огромные, ярко-оранжевые, бокастые и важные. — И вот! — перст указующий переместился к столу, над которым висело несколько полупрозрачных привидений, как полагается, в саванах с капюшонами. — Нечистая сила атакует, спаси нас господь, хоть я в него не верю!

— Бабоулия, так Хеллоуин же под носом…

— На носу, — машинально поправила Клавдия Ивансон.

— Это по-русски, а по-английски «под носом», — не удержался Джон Джуниор.

— Да хоть на левой пятке! — воскликнула грэнни, заливаясь слезами. — Я ж весь дом и сад святой водой обрызгала, чтобы эта нечисть не пролезла.

И Клавдия Ивансон выхватила из кармана фартука пузырек.

— Может быть, мы не такая уж нечисть, уважаемая мадам Ивансон?

Грэнни обернулась, увидела у дверей высокого скелета в цилиндре и смокинге и с пузырьком наперевес бросилась на нового врага.

Сложно сказать, чего ожидала миссис Клавдия, окатывая секретного агента святой водой: разжижения костей, скрежета ломающихся суставов или гиены огненной, пожирающей нечисть в мгновение ока, — но скелет небрежно встряхнулся, как собачка, капли попадали на пол, превратились в косточки, косточки подскочили, сложились в чертову дюжину танцующих скелетов, которые тут же принялись отплясывать рок-н-ролл.

— Ох!

Клавдия Ивансон тяжело рухнула на стул (только усевшееся привидение еле успело вспорхнуть из-под тяжелой филейной части грэнни) и перекрестилась — первый раз в своей атеистической и бывшей коммунистической жизни.

— Видите, уважаемая миссис Клавдия, ваша вода не причинила мне вреда. Что это означает, вы можете догадаться сами.

— Вы… и они… — грэнни мотнула головой на зависших над столом привидений, — не настоящая нечисть.

— Конечно, бабоулия, они же все чистые. Посмотри сама! — Джон Джуниор придвинул к подоконнику стул и, взобравшись на него, целился ножом в самую большую тыкву.

— Ванечка, слезь немедленно! И прекрати портить полезный продукт, — не выдержала грэнни.

— Почему же портить? — вступился Скалли. — Скажите, уважаемая миссис Клавдия, что можно приготовить из тыквы?

— Пирожки! — выкрикнула Джейн. — У бабоули очень вкусные пирожки с тыквой!

— А еще оладушки, — оживилась Клавдия Ивансон. — И цукаты. А какую кашу мы делали в нашей деревенской печурке! Эххх…

— Вот и прекрасно. Пусть Джуниор вырежет из тыквы всё полезное, а вы испечете ваши знаменитые пирожки и эххх кашу. Без печоурки сможете?

— Да что бы я, да не смогла! — грэнни вскочила и уперла руки в бока. — Да я в любой духовке, да и в микроволновке этой бестолковой такую кашу сделаю — пальчики оближешь!

— Бабоулия, и печенья! Твои фирменные, только в хеллоуинских формочках, оки?! А я помогу тебе! Да, ведь можно? Можно же? И я, и они, — Джейн кивнула на маленьких привидений, уже сменивших прозрачные капюшоны на прозрачные поварские колпаки.

— Командуйте, шеф-повар!.. — Скалли снял цилиндр и поклонился миссис Клавдии. — Джуниор, когда закончишь с тыквами, выходи на улицу: мне тоже нужна помощь.

— Есть, шеф! — Джон салютнул ножом.

Когда миссис Маша Смит и мистер Джон Смит вернулись домой, на крылечке их встретили танцующие скелеты, пауки-трещотки, рассевшиеся по серебристо-синей паутине, и яркие оранжевые тыквы с горящими нечистым огнем глазами.

В гостиной вкусно пахло печеными яблоками и корицей; в укутанной кастрюльке довольно пыхтела пшенная каша с тыквой; на тарелках были разложены печенья «могилы», пирожные «отрубленные пальцы» и тыквенные цукаты в форме гробиков; а в самой середине стола, как адмиральский галеон среди аборигенских пирог, возвышалось огромное блюдо с пирожками, шанежками и ватрушками.

На каминной полке хор маленьких привидений старательно выводил «Ой, да выйду я на реченьку», а посреди гостиной почтенная бабоулия Клавдия Ивансон, Джейн, Джон Джуниор и высокий скелет в вязаном цилиндре и шарфике танцевали русский танец гопак.

Кошмар перед Хеллоуином

Город готовился к празднику. Пекари и кондитеры пекли печенья: привидений в сахарной глазури, шоколадные могилки, посыпанные маком и корицей, шляпы ведьм в ежевичном сиропе, пальцы мертвецов и отрубленные головы, щедро политые клюквой.

Дизайнер Салли недавно представила новую коллекцию костюмов, и теперь во всех швейных мастерских города кроили, смётывали, тачали, подрубали наряды — в лучших традициях Хеллоуина.

Резчики по дереву переключились на резьбу по тыквам и репам, а фабрика игрушек — на производство танцующих скелетов, летучих мышей, привидений с моторчиками и без, траурно-черных венков, украшенных тюльпанами «Королева ночи», петуниями «Черный кот», фиолетовыми виолами и ирисами и даже розами «Блэк Бакарра».

Рестораны и кейтеринговые компании вовсю жарили, варили и парили: яблочные пироги, яблоки в сладком сиропе с орехами, бармбреки, запеканки из тыквы и репы с макаронами, ржаные лепешки, черные ризотто, тыквенные маффины, суши с угрем, темный виндзорский суп, черничные и ежевичные наливки и прочие, подходящие к случаю и цветам блюда и напитки.

В центре города установили три новых фонтана: со светящимся коктейлем на водке — для мужчин, с пуншем из красного вина с яблоками — для прекрасных дам и пожилых леди и с сельдеряблочным соком — для детишек.

Джек Скеллинтон не знал ни сна, ни отдыха. Он носился по городу, лично проверял каждую мелочь, вникал во все детали подготовки к празднику и почти не появлялся дома, что огорчало очаровательную Салли. Впрочем, она тоже была занята и всё понимала. Поэтому, когда Джек в канун Хеллоуина не пришел ночевать, Салли это не обеспокоило: заработался любимый нелюдь, бывает.

Все в городе пребывали в приподнятом до звезд настроении и преисполнены энтузиазма. Праздник предстоял грандиозный.

Утром 31 октября обитатели несказочной реальности проснулись и обнаружили, что к ним пришел Хеллоуин — такой, какого никогда раньше не бывало.

Дома были украшены еловыми и сосновыми венками с красными бантиками и позолоченными шишками, возле крылечек вместо танцующих скелетов стояли поющие ангелы с трубами из сусального золота. На каминных полках висели красные носки и серебристые звезды, а посреди гостиных гордо возвышались нарядные ёли и икебаны из сосновых веток.

В отделах готовой еды в супермаркетах и в кафе быстрого обслуживания торговали навынос миндальными печеньями, жареными индейками и гусями с гарниром из тушеных овощей под клюквенным соусом, имбирными пряниками. А в палатках на ярмарках продавали стеклянные шары с заснеженными деревушками, горящий сливовый пунш и горячий глинтвейн, разноцветные вязаные шарфы и варежки и домашнее варенье.

На залитые льдом площади и украшенные светящимися гирляндами деревья, дома и улицы сыпался снег — густой, пушистый.

А где-то далеко-далеко на Севере, в маленьком домике сидел связанный Джек Скеллинтон и горько плакал. Перед ним стоял толстенький старичок, одетый в красное, и, потрясая крепкими кулачками, кричал:

— Я не забыл, что случилось на прошлое Рождество! Да, я — добрый! Мне по работе положено. Но сейчас время моего отпуска, могу себе позволить быть, каким хочу. Давно пора сменить короля Хеллоуина с анорексичного тебя на бодипозитивного меня!

И Санта Клаус зловеще расхохотался.

Танцуют *все* (зчрк) хеллавинки

Ваки — Джек-с-фонарем

Ситэ — Тыква

Светит полная луна. Вокруг нее в танце кружатся летучие мыши.

Звучит демоническая музыка.

На сцене появляется ваки в маске репы. В руках у него фонарь.

Ваки

Луна — мой вечный спутник,

ты и сейчас со мной.

Давно уж вишни облетели,

лишь листья кленов шелестят в ночи.

А я брожу здесь с фонарем,

Как чертов Диоген,

ищу не человека — франкенмонстра.

Увы, никто не повстречался мне:

ни в этом мире, ни в другом.

Осталась мне последняя надежда —

молитву вознести благой Каннон.

Оборачивается на восток, возводит глаза к небесам, молится Каннон.

Богиня безмолвствует.

Хор

Сколько веков бродит этот несчастный

по разным странам, временам.

Случалось до горы Пэнлай ему дойти,

Но даже там он не обрел покоя.

Появляется ситэ в маске тыквы.

Выходит на авансцену, опускается на колени, делает традиционные жесты отчаяния.

Ваки

Я вижу незнакомца там вдали.

Средь ночи бродит он в пустых полях.

О, кто же он — живой ли человек,

иль призрак, не обретший перевоплощенья?

А, может, это жуткий демон они?

Его бы пригласил я на пикник.

Ситэ (обращает лицо к полной луне)

И днем, и при луне мне нет покоя.

Хожу-брожу, как Воландом проклятый.

Смеются надо мной друзья и близкие.

Да, даже братья-кабачки — и те в насмешках изощрились:

«Ведь нас смогли пристроить по соседям,

Друзьям распихивали, бабушкам дарили!

Лишь ты — жирняга — никому не сдался.

Позор тебе, оранжевый уродец!»

Увы, увы, нет места мне на кухне.

Никто меня не любит, не поджарит.

Достану острый нож, закончу свою жизнь,

в ней смысла нету!

Хор

Несчастный, как тяжка его судьба!

Вот стонет он, как под ветром банан.

Мимолетней лягушкиного «плюх» его судьба.

Потому и решил он прервать цепь перерождений.

О, сколь печально это — окончить жизнь, взрезав пузо.

Ситэ вытаскивает вакидзаси, приставляет к округлому животу.

Ваки делает несколько шагов вперед, поднимает руки к небу в замудреной мудре.

Ваки

О незнакомец, погоди, помедли!

Я вижу, ты свершить желаешь харакири.

Наверно, ты в отчаянье безмерном,

и потерял семью и господина.

Желаешь прежде времени, несчастный,

ты провалиться в ад голодных духов.

Но прежде расскажи мне, что случилось?

Возможно, я помочь тебе сумею.

А если нет — вот верный мой фонарь,

я им тебя по тыкве оглоушу,

лишь только живота твой меч коснется.

Ситэ

Не знаю я, кто ты, о незнакомец!

Но полагаю, в прошлой жизни были мы роднею.

Я вижу репу вместо головы.

Увы, я твой несчастный брат троюродный.

И имя мое…

Ваки

…Тыква, уж доперло!

Ситэ

Да, тыква я!

Презренный и ненужный овощ!

Меня ни в кашу не пускают, ни в рагу.

Цукаты из меня не жалуют вниманьем.

Выбрасывают, морщась и кривясь.

А ведь во мне весь алфавит из витаминов:

от «А» до «Я», и даже с «А» до «Н»!

Ваки

Тысячеликая Каннон, тебе пою я!

И Диогену, что вручил фонарь!

Да здравствует Самайн — прекрасный праздник,

где тыкву любит, почитает всяк.

Давай свой меч, о брат мой по несчастью.

Тебя я вмиг от горестей избавлю.

Ситэ протягивает вакидзаси ваки, опускается на колени.

Ваки, еще раз воззвав к милосердной Каннон, двумя взмахами рисует на маске щербатый рот, глаза-дырищи, снимает ситэ крышку черепа и помещает туда фонарь.

Глаза ситэ загораются пламенем.

Ситэ

Будь славна, милосердная богиня!

Теперь в моей душе и в черепе лишь радость и огонь.

Огонь, иди за мной! Скорей, не медли!

Пойду бродить по темным улицам — и в городах, и в селах,

пугать детей и демонов они.

Да внидет ужас и кошмар в любые двери:

к богатым, бедным, одиноким, многодетным.

Пусть праздник Хеллавина будет с нами!

Ваки

Пусть праздник Хеллавина будет с нами!

Хор

Пусть праздник Хеллавина будет с нами!

Летучие мыши, обернувшись птицами калавинками хеллавинками, спускаются с неба и танцуют вокруг ваки и ситэ.

Тысячеликая Каннон верхом на белом слоне возникает в свете луны и благословляет праздник.

Страшно, аж жуть!

— Нет, это, конечно, здорово, что меня наконец-то достали из мешка. Только все равно обидно: пройдет пара дней – и обратно запихнут! Тяжкая жизнь у тематических игрушек, — черный кот поправил рыжий капюшон, который свалиливался ему на глаза, и поудобнее уселся на столе.

— Да ладно тебе ворчать, — прогудела тыква. – Тебя хоть в шкаф запрячут, а меня вообще выкинут!

— А я просто сгорю, — вздохнула черная свечка, украшенная серебристой паутинкой.

— Да и меня тоже собирались выкинуть после этого Хеллоуина, — прошамкал череп с каминной полки. — Говорят, старый, не модный!

— Вот разнылись, слушать противно! — ведьма в блестящей фиолетовой мантии и черном колпаке спланировала в середину праздничного стола (прямо на край блюда с печеньками привидениями, гробиками и тыквочками) и пнула ногой деревянную коробку, из которой посыпались светящиеся скелетики.

— Предлагаю подойти к празднованию всем надоевшего самого страшного дня в году креативно и инновационно! — ведьма стукнула по столу метлой. — Чтобы гостям жутко стало!

— Как-как-как?! – заперестукивали костяшками скелетики, не отличавшиеся особой сообразительностью.

— Сейчас узнаете, как! — порывшись в складках мантии, ведьма достала волшебную палочку.

Спустя час под потолком покачивались японские фонарики — голубые, розовые и белые; по комнате летали разноцветные бабочки, а на столе стояла огромная ваза с имбирными пряниками в форме сердечек, мишек Тэдди и звездочек. Одетые в обтягивающие яркие лосины и коротенькие курточки скелетики играли на саксофонах и флейтах, а кот, наряженный в белый блестящий костюм а-ля Элвис Престли, радостно лупил барабанными палочками по черепу, увитому розовыми ленточками. Череп подпрыгивал и в такт щелкал челюстью, в которой не хватало нескольких зубов.

Золотистая свечка с узором из нежных розочек и фиалок выплясывала рэп вокруг тыквы, ставшей из ярко-оранжевой бледно-сиреневой, и сменившей классический хеллоуинский оскал на няшную улыбку, а черные провалы глазниц — на голубые очи анимешного котенка.

А над всем этим великолепием летала очаровательная фея в украшенном кружевами платье, с прозрачными стрекозиными крылышками за спиной и рассыпала на участников вечеринки сверкающие конфетти. Об истинном происхождении маленькой волшебницы напоминал только черный колпак, которым она размахивала, пританцовывая на лету.

Хождение за три моря

Бум! Бум! Бум!

Саркофаг гудел и раскачивался.

Старик что-то проворчал спросонья, повернулся на другой бок и повыше натянул ветхий покров.

Бум! Бум! Бум!

Стук не прекращался, становился громче и настойчивей. К нему присоединилось невнятное бормотание.

Выругавшись на латыни, старик откинул крышку, уселся, поправил съехавший с гладкого черепа клобук и осмотрелся.

В церкви царил полумрак: свечи и заглядывавшая в узкое окошко луна едва-едва освещали огромное пустое пространство.

Старик вытащил из-под подушки подаренный поклонниками электронный будильник, установленный на 6.30 утра 17 марта. На часах было 10.27 31 октября.

Возле саркофага, воздев к сводчатому потолку откляченный зад, стоял на карачках монах в черном засаленном одеянии и ритмично бился головой о мраморную стенку гробницы.

Гулкие удары разносились по церкви, распугивая летучих мышей.

Старик недовольно закряхтел, поднял посох и с размаху опустил его на голову монаха.

— Ты что ж творишь, ирод несмысленный! Поклониться пришел — так поклоняйся тихонько! Почто старые мощи за полгода до срока тревожишь?

Монах подскочил, потирая макушку, увидел сидящий в саркофаге скелет в епископском облачении, ойкнул, перекрестился не по положенному, плюхнулся на задницу и зачастил на латыни с жутким акцентом:

— Ой, Ваше Патриарчество, то есть Патричество! Не извольте казнить, дозвольте слово молвить.

— Ну молви. Все равно разбудил, — постанывая и скрипя костями, святой вылез наружу.

— Я, изволите видеть, грешный инок Апполинариус. Прибыл к вам пешим ходом из дальнего монастыря, что в сибирской земле обретается. Именуемся мы Усть-Краесветовским скитом. Монасей у нас всего ничего, то бишь трое и настоятель, по-вашему, значиццо, аббат Маврикий. Оною весной благословил он меня на труд праведный: пешим ходом дойти до страны Ирландской да поведать вам, известному на сайте монастырском… ой, это… как бы вам объяснить…

— Да знаю я, что такое сайт, чай, не совсем дремучий. Каждый год на именины наружу вылезаю, в остальное время с почитателями и поклонниками в соцсетях общаюсь.

— А… ну вот… Да… значиццо, — сбился было Апполинариус, но тут же оправился и затараторил:

— Так я про ваши святые деяния все-превсе прочитаючи и подумавши, что никто, окромя вас, господин Патрик, с безобразным да грешным праздником Хеллавином не справится, потому как в давней Ирландии вы ж друидов нечестивых побеждали огнем и мечом, и Самайн бесовский запрещали на веки вечные. Так я все отцу Маврикию обсказал, он меня и благословил в путь дальний. Так я спешил, ни поесть-попить не останавливался, три моря переплыл, сто дорог прошел… Столько бедствий в пути претерпел, особливо с пограничниками бестолковыми… Но дошел. Прямо в нужный день и час. Вот.

Монах Апполинариус выдохнул, снова бухнулся на колени, отклячил зад и воззрился на святого с надеждой и верой.

— Мда… — Патрик почесал затылочную кость и привычно поправил клобук. — Поесть-попить — это дело добровольное. Не хотел — и не ел. А вот что ж ты, зараза такая, пред тем, как к моим очам явиться, омовение не свершил? Я вон сколько веков в саркофаге лежу, но так не воняю.

— Вы святой, да и померший… — жалобно проблеял Апполинариус. — Нам, грешным да убогим, такой чистоты не достичь.

— Чего это не достичь? Иди вон к чаше, омойся.

— Не смею водой святой телеса свои грешные…

— Иди, кому сказано! — рявкнул Патрик, поднимая посох. — Гигиена, смотрю, у тебя в числе добродетелей не числится.

Апполинариус посеменил к чаше, поскакал вокруг нее, жалобно пискнул: «Хоспидя, сбереги меня грешного!», — перекрестился и нырнул.

Патрик, опершись на посох, ждал, слушая заполошный шелест крыльев летучих мышей и визги омывающегося вместе с рясой Апполинариуса. Вода в чаше по осеннему времени была холодной.

Наконец уже не вонючий монах предстал перед святым. Патрик посмотрел на мокрого, стучащего зубами и исполняющего пляску Святого Витта Апполинариуса, покачал головой и вытащил из саркофага бутылку виски.

— На, глотни, дуралей! Простудишься же, исцеляй тебя потом.

— Нам отец Маврикий не дозволяет алкоголий употреблять. Токмо молитвами лечиться.

— Бестолковщина он, настоятель твой! — буркнул старик. — Если немножко да для поправки здоровья, то разрешается. Пей, говорю. Я, Святой Патрик, дозволяю.

Святой авторитет вкупе с ворвавшимся в церковь ледяным ветром подействовали: Апполинариус открыл бутылку и сделал пару глотков. Глаза его заблестели, на щеках появился румянец.

— Ох, Ваше Патричество, хорошо-то как.

— Еще бы не хорошо! Это тебе не самогонка деревенская, а коллекционный «Джек Дэниэлс». Почитатели на именины поднесли… А теперь давай сюда, — святой бесцеремонно отнял бутылку у нацелившегося на третий глоток монаха и сунул ее в карман. — Пойдем до города. Путь неблизкий, по дороге и расскажешь, для какого такого святого дела сюда через полмира шел и меня в неурочный час разбудил.

— Расскажу, расскажу, все как есть, правдиво и неполживо, — затараторил Апполинариус, поспешая за Патриком, размашисто шагавшим по темной лесной тропе.

— Так я что говорю: отец Маврикий меня в путь благословил, святую просфору для сил исполнить задуманное в кармашек положил. И вышел я, значит, аккурат в ваш именинный день…

Тут Апполинариус споткнулся о корень и шлепнулся на землю.

— Экий ты нескладный, Аспергерус или как тебя там. Как еще с такими скиллами дойти умудрился, никуда не сверзнувшись и костей не поломавши, — святой костлявой рукой поднял монаха и, взмахнув рукой, призвал блуждающий огонек с ближайшего болота.

Огонек пристроился на навершии посоха, освещая дорогу.

Апполинариус перекрестился.

— Все подвластно тебе, Ваше Патричество! — охнул он. — И бесовские огни тебя слушаются.

— Ты глупости-то не говори, — пристукнул посохом Патрик. — Двадцать первый век на дворе, пора бы уж выучить, что это обычное природное явление, проистекающее от возгорания метана при соприкосновении с воздухом. Рассказывай дальше…

— Так я и говорю, вышел, значиццо, в путь-дороженьку…

— Не надо про путь. Я уже понял, Агриппиний, что АйКью у тебя не очень. Нормальный человек пешком бы не поперся, на самолете полетел. Переходи сразу к делу: что за беда в городе приключилась?

— Так я и говорю, Ваше Патриарчество. Совсем народ стыд потерял, срам всякий творит. Одеваются в одежды бесовские, пляшут неприлично, алкоголии пьют без меры, детишки невинные по дворам бегают, сласти выпрашивают, трик-трак кричат. Хеллавин, значиццо, отмечают.

— Слышал я про этот праздник в давние века. Самайном он прозывался. То дело доброе: народ веселится, карнавал устраивает, чтобы злых духов прогнать да окончание сельских работ отпраздновать.

— Так вы же, Ваше Патричество, сей бесовский глум запретили. Огнем и мечом! Святым посохом друидов обхаживали, страшные хари вместе с нечестивцами на костре жгли.

Патрик остановился посреди дороги, выпучил надбровные дуги.

— Ты что несешь, Арзамасиус? Где такой ереси начитался?

— Так на сайте нашем, Усть-монастырском.

— В интернете глупостей полно! — фыркнул святой. — Что ж, всему верить теперь? Где твое критическое мышление, Аргонавтий? Никаким огнем и мечом я ничего не запрещал, и друидов, кои великие целители и астрономы, ничем не обхаживал. Напротив того, учился у них древней мудрости да помогал с темными силами бороться… Так говоришь, все еще празднуют Самайн?

— Ой, да так празднуют… Ой, словес таких непристойных я произнести не могу, — закрестился Апполинариус.

— Вот и посмотрим. А то правда, что это я только на именины вылезаю. Так можно совсем связь с реальностью потерять.

И Святой Патрик прибавил шагу. Апполинариус, подвывая, поспешал за ним, «Джеком Дэниэлсом» и болотным огоньком.

Город встретил служителей божиих огнями в искусно вырезанных тыквах, шумом, песнями, праздничным беспорядком и суетой. Чужие, хоббиты, привидения, скелеты и даже посудомоечные машины и смартфоны бродили от дома к дому, кричали «трик-о-трит», подставляли корзинки и шоперы. Веселые компании хищников, Белоснежек, Харли Квинн, Джокеров, Нео, Дартов Вейдеров, мифологических и легендарных персонажей, покемонов и эльфов танцевали на проезжей части, пили пиво и коктейли в барах, пугали прохожих в темных переулках.

— Красота-то какая! — воскликнул святой, с одобрением разглядывая мускулистого Тарзана в леопардовом пледе.

Апполинариус перекрестился и тихонько сплюнул.

— Чего ж красивого, Ваше Патриарчество?! Вона, непотребство какое: оголилась, как эта… которая с низкой социальной ответственностью, — ткнул он пальцем в хорошенькую Медузу Горгону в весьма откровенной тунике.

— Экий ты нетолерантный, Алоизиус, — покачал головой Патрик.

— Вау! — завопила Горгона. — Какой шикарный костюм!.. Прям мой любимый Святой Патрик!

Всмотрелась, смутилась, накинула на полуобнаженные плечи плащ, который стянула с графа Дракулы, и уже куда почтительнее (Апполинариус одобрительно кивнул) продолжала:

— Простите, отче! Не узнала сразу. Не ожидала вас сегодня увидеть.

— Сэра, моя прекрасная ирландка, если не ошибаюсь. Если ошибаюсь, извини старика. В саркофаге лёжучи до Альцгеймера долежаться можно.

— Нет, нет, не ошибаетесь, — пританцовывая, Медуза подошла под благословение. — А что вы сегодня делаете в городе? Ваш же праздник в марте.

— Да вот, — Патрик ткнул посохом в сторону Апполинариуса, старательно отворачивавшегося от аппетитных голых коленок Сэры, — Афродитий этот явился, разбудил. Непотребство, говорит, тут творится, грех да глум.

— Вы бы, Ваше Патричество, — встрял Апполинариус, — девицу сию вразумили, змей из ейной головы изгнали, как однова из страны Ирландии изгоняли.

— Когда это такое было? — изумился святой. — Зачем мне змей изгонять, когда они для экологического баланса и природного равновесия надобны. Опять своих сайтов непроверенных начитался, невежда!

И Патрик с размаху приложил Апполинариуса по макушке посохом.

— Не извольте казнить, Ваше Патриарчество, — взвыл монах, падая на колени и отклячивая зад.

— Костюм у тебя, чувак, классный, — заметила Медуза-Сэра. — Но на Афродития ты риалли не тянешь, уж извини.

— Апполинариус я, грешный, монась из Усть-Краесветовского скита.

— Не, на Аполлона тоже не похож, — хихикнул пьяненький Дракула. — Полом будешь.

— Ну, Полом так Полом, — вздохнул Апполинариус, увлекаемый вместе с Патриком в ближайший бар.

Там монах, усаженный за стол с кем-то, невидимым в полутьме, с ужасом смотрел, как развязная Горгона потащила святые мощи на танцпол. Патрик сунул посох какому-то Дьябло — то ли Первому, то ли Третьему, — и вдарил с Сэрой такой рок-н-ролл, что у Апполинариуса закружилась голова.

— Пол, друг, ты что смурной такой? — пихнул монаха локтем Дракула. — На вот, выпей. В честь Самайна и Джека-с-фонарем.

Апполинариус машинально выпил. Голова закружилась еще сильнее, перед глазами замелькали звездочки и огоньки, а когда они наконец погасли — все, кроме одного, — монах увидел сидящего напротив тощего субъекта с репой вместо головы. Глаза субъекта горели мрачным адским огнем, рот кривился в хищной улыбке.

— Ахти мне! — возопился Апполинариус. — Сам проклятый Джек во плоти! Явился за грехи мои тяжкие!

— Дурак ты, что ли? — хмыкнул Джек-с-фонарем. — Какой же я проклятый! За то, что обманул самого дьявола, пребываю от давних пор и доныне в преддверии Рая. Спасибо старикану Патрику, — Джек кивнул репой в сторону танцпола, где святой с Горгоной исполняли очень чувственное танго, — упросил господа раз в год отпускать на землю повеселиться. А то б закис там совсем среди белокрылых ханжей и занудных праведников.

— А я читал… — заблеял Апполинариус.

— Да слышал, слышал я, какую чушню ты Патрику нес. Совсем вы, молодежь, информацию фильтровать не умеете.

— Никакая это не чушня! — осерчал Апполинариус. — Отец Маврикий только проверенные факты на сайт выкладывает, с Википедией сверяется.

— Аж с Википедией?

Джек-с-фонарем обидно расхохотался, потом ткнул монаха тощим локтем в бок.

— Забей, чувак! Черт с ней, с Википедией! Пойдем потанцуем. Праздник же сегодня!

Апполинариус испуганно перекрестился и заозирался по сторонам. Откуда-то слева («Ох ты ж, храни меня Господь!») послышалось мерзкое хихиканье, и из темноты материализовался некто в черном обтягивающем трико, с красными глазами. На голове у некто были рога.

Монах побледнел и лишился чувств.

Ранним утром Святой Патрик, чувствуя приятную ломоту в костях по причине многих танцев и не менее приятное тепло в районе бывшего желудка по причине виски и коктейлей, вспомнил о несуразном Апполинариусе.

— Надо бы найти беднягу. Заблудится он тут, в незнакомой стране, последний мозг растеряет после Самайна, — сказал старик Сэре. — Поможешь ему билет на самолет взять? А то ведь этот чудила обратно в свой Усть-Краегородский скит пешком потопает.

— Конечно, помогу, — кивнула добросердечная Горгона.

Апполинариус нашелся все за тем же столиком. Он быстро-быстро, как профессиональный наперсточник, переставлял пустые бокалы и рюмки, не отвечал ни на какие вопросы и бормотал:

— Восьмое, девятое, семнадцатое! Трилистник, четырехлистник, семилистник! Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, Джек!

Старым-старо

Тыква была очень-очень старой. Такой старой, что она уж и не помнила, сколько ей лет. Весь год она дремала на верхней полке и смотрела сны, в которых была зеленая трава, синее небо, разноцветные бабочки и сияющая радуга. Тыква не знала, приходят ли в снах воспоминания детства, или это грезы, навеянные пузырьками с волшебными снадобьями и котелками для магических зелий, что стояли на соседних полках. На чердаке было темно, прохладно и сухо. Здесь пахло травами и грибами, летучие мыши уютно шуршали крыльями, а корни мандрагоры, висевшие под крышей, бормотали заклинания на давно позабытом языке.

Только раз в год — в конце октября — тыкву доставали из шкафа, стирали с округлых, когда-то ярко-рыжих, а сейчас бледно-желтых боков пыль и вытаскивали на крыльцо. На крыльце шел дождь, доски покоробились, из щелей дуло. Тыква ерзала, устраиваясь поудобнее, ей хотелось вернуться на чердак — к мышам, котелкам и волшебным снам, — но приходилось терпеть: работа есть работа.

Поскрипывая от обострившегося ревматизма, тыква злобно щерилась тремя оставшимися зубами, пучила глаза и пугала детишек, прибегавших к дому ведьмы с криками: «Сладость или гадость!»

Ведьма тоже была старой. Как и тыква, и заброшенные котелки на чердаке, и просроченные зелья, и сам дом — покосившийся, с дырявой крышей и слепыми окнами, куда так любила раньше заглядывать полная луна. Но давно погас огонь в печке, котлы перекочевали с кухни на чердак, на кривоногом столе больше никто не резал корней мандрагоры и веревок повешенных, а на плите не кипели и не скворчали черно-зеленые и красно-синие зелья. Луне больше незачем было заходить в гости, не на что разливать бледный свет. Но она — по старой памяти, жалея и ведьму, и бесполезно увядающие на чердаке корни мандрагоры, и обиженных невниманием хозяйки летучих мышей, — раз в год, перед Самайном, посылала шаловливый лучик, пробегавший по дому в тщетной попытке пробудить хозяйку от векового склероза.

Ведьма отмахивалась от лунного зайчика, привычно, не помня зачем, выносила на крыльцо тыкву и корзинку с окаменевшими печеньями и возвращалась в спальню, держась за поясницу и ворча.

Вот и в этот раз лучик проскакал по темным комнатам, расчихался от пыли, разбудил спящих в порванной паутине древних пауков и уже совсем было собрался вернуться к луне, как услышал снаружи шум. Кто-то топал по тропинке мимо старого дома и громко распевал:

— Духи, призраки и тени

К нам приходят нынче в дом.

Вспомним тех, кто жил когда-то,

Тех, кого уж больше нет.

Пригласим их всех на праздник,

Угощенье напечем:

Пироги, конфеты, сласти…

Духи, призраки и тени,

Мы вас в гости нынче ждем!

Певец изрядно фальшивил, песня была нескладная, но такая веселая и задорная, что лучик выскочил из дома и, приплясывая, запрыгал по дорожке.

— Ты кто такой — маленький, но живой? — высокий круглолицый парень остановился, засмотревшись на сверкающее пятнышко, что танцевало, рассыпая по тропинке серебристые искры.

— Я — луч луны, помощник и светлячок тех, кто ведает! А ты кто — смешной, не знающий простых вещей человек?

— Ты прав, дружок, я бестолков, и не учился ничему. Когда-то дровосеком был, но очень песни петь люблю. Теперь хожу, пою везде, но рукоделье не забыл. Смотри, на праздник я несу игрушки, сласти для детей.

И парень приподнял большую корзину, накрытую чистой белой тряпицей. Из корзины пахло марципаном, печеными яблоками и карамелью. Потом дровосек повернулся, повел плечами, и висящие за его спиной деревянные скелеты защелкали пальцами, а тыквы застучали зубами. Да так громко, что старая тыква на крыльце подскочила и, охнув, шепеляво защелкала в такт.

— А есть ли в доме кто живой? Скажи мне, лучик, не таясь. Его б я тоже угостил — печеньем или пирогом. А, может, праздник любит он? Тогда ему я подарю скелета, тыкву или мышь — она пока в кармане спит.

— Нет, нет, никаких спящих мышей нам не надо, — лунный зайчик вздохнул так тяжело, что чуть не погас. — Тут и так все спят уж которое столетье.

— Да вроде это просто дом, и он на замок не похож. Принцесса вряд ли сотню лет в такой домине будет спать.

— Неужели ты никогда не слышал рассказов о мудрой ведьме, что с незапамятных времен обитает здесь, варит зелья, готовит целебные снадобья, разгоняет тучи над созревшей рожью, призывает дождик на молодые посевы, лечит скот и людей? — удивился лучик.

— Да, помню песню с детских лет: ее бабуля пела мне. Про ведьму дивной красоты и мудрую, как звезды все. Но это ж сколько лет прошло, и ведьма вроде умерла…

— Глупый, глупый человек! — рассмеялся лунный зайчик. — Ведьмы не умирают. Но когда люди перестают верить в волшебство, ведающие забывают всё, что знали, и себя тоже забывают. Уходят в туман вечности, блуждают, не в силах найти дорогу ни в один из миров.

— Так, значит, здесь она живет? И бродит, память потеряв? Бедняга, как же плохо ей! Скажи, могу ли я помочь?

— Если ты веришь в волшебство, сегодня — правильная ночь!

Сообразив, что заговорил так же, как и дровосек — ни в склад, ни в лад, — лучик смущенно замигал, а парень рассмеялся, сложил возле крыльца деревянные игрушки, поставил корзинку и достал из-за пояса топор.

— Тогда приступим сей же час! И да поможет нам Самайн. Ты светом разгоняй туман, а я крылечко починю. И крышу нужно залатать, и в окна — бычьи пузыри. Потом споем с тобой сам-два — и ведьму пробудим от сна.

Весело стучал топор в ночном лесу, весело приплясывали на ступеньках скелеты, весело прыгал по кустам и веткам лунный лучик, весело голосил дровосек свои нескладные песенки. Старая тыква, забыв про ревматизм, весело прищелкивала зубами.

Летучие мыши выбрались с чердака и закружились вокруг дома, призывая духов и призраков. Старые пауки, тряся лапками, скоренько плели праздничное платье из лунного света и тонких паутинок, ночной тишины и сушеных цветов папоротника. Корни мандрагоры бормотали заклинания, котлы и бутыли подпрыгивали на полках, а старый дом недовольно хлопал ставнями.

Старая ведьма, опираясь на клюку, вышла из спальни и оторопела. Какой-то незнакомый парень хозяйничал в пустом дворе, перебивал ступеньки скрипучей лестницы, правил покосившиеся двери. Быстрый серебристый лучик носился по дому, зажигая свечи, летучие мыши разгоняли крыльями туман. По чердачной лестнице, гремя, звеня и шурша, спешили на кухню снизки грибов и кастрюли, котелки и связки трав, огромные бутыли и крошечные пузырьки.

— Почтенная, тебе привет! Ты будь здорова много лет. Вари, колдуй на радость нам…

— …и ш нами отмешай Самайн! — выкрикнула старая тыква.

— Мы тук-постук и гром-погром, — пропели деревянные скелеты, — в твоем мы доме приберем! Поможем зелья заварить, людей-скотов будем лечить!

— Экие вы певуны! — звонко рассмеялась ведьма, отбросила клюку и выпрямилась. — Спасибо тебе, мил человек, устроил старушке праздник, вернул память ведовскую. Отблагодарю, чем могу да умею: сварю волшебное зелье, чтобы песни сочинялись складные, да пелись красиво. Станешь прославленным менестрелем, будут слушать тебя и прекрасные дамы, и знатные вельможи, и короли, и придворные, и детишки, и старички, и цветы, и травы, и звезды, и радуга.

— Да мне не надо ничего, уважаемая, — смутился дровосек…

Посмотрел на ведьму, махнул рукой.

— Ааа, ладно, давай: вари-колдуй свое зелье. Для тебя я хотел бы сочинить самую прекрасную песню на свете.

— Кажется, я здесь больше не нужен, — рассмеялся лунный лучик и взлетел в небо.

А дровосек взял за руку черноглазую красавицу и вместе с ней вошел в дом.

— Я тоше шловно шотню готкоф шброшила, — смахнула слезу старая тыква и кокетливо подмигнула деревянному скелету.