Во саду ли...

Глава 1

Меня зовут Рыжик.

Банально. Я рыжая.

Я белка.

Ещё банальнее. Потому что лето и я не серая. Здесь вечно лето.

У меня не просто работа, это — судьба.

Буквально. Если ты родилась с пушистым хвостом в Лесу, то вариантов два: либо собирать орехи, либо грызть орехи.

Я выбрала орехи. Из орехов.

Лес — это огромный завод. Кедры — конвейеры. Гномы — сплошь мастера и бригадиры. Мы, белки, — курьеры.

Система простая: гномы переплавляют руду в золотые скорлупки с изумрудной сердцевиной. Мы забираем готовую партию, поём песню — и канал открывается. Прыжок — и ты уже не в Лесу, а в городе князя Гвидона.

Там под ёлкой сидишь, грызёшь, выплёвываешь скорлупки. Горожане собирают, князь богатеет. Всё чин-чинарём.

Но есть один нюанс. Даже два.

Производственные успехи и очередь из достигших производственных успехов.

Это раз.

А второй музыкальный.

Канал открывается только если ты поёшь правильно. И не просто «ля-ля», а конкретную песню.

«Во саду ли, в огороде». С платочком. С притопом. Потому что Лебедь — она эстетка. Хочешь золото метать и изумруды загребать в верхнем мире — танцуй, Рыжик.

И пой.

Рыжик, Рыжик, ача-ача-ача!... В смысле, «Во саду ли, в огороде»... Будь оно!... Эх...

Поэтому у нас каждое утро — зачёт по народному вокалу и хореографии.

— Рыжик, — говорит инструкторша Кедровна (старая бельчиха, без хвоста, страшная как сон гнома). — Ты на «Во саду ли...» опять сбилась на «Калинку»! Это коммерческая версия, нас за такое коршун склюёт.

— Но «Калинка» заводная! — оправдываюсь я.

— Заводная. Но в другом месте. — Кедровна поджимает губы. — А ну покажи присядку.

Я показываю. Присядка у меня отличная — хвост трубой, чечётка на задних лапах.

— Присядку сдала, — вздыхает Кедровка. — А вот финальное «ой-ё-ёй» ты пропела фальцетом. Пересдашь в обед.

Я пересдаю.

В обед. Перед всей группой отплясываю.

Платочек съезжает на левый глаз, я врезаюсь в соседку по парте — бурундучиху Зосю (надеется вырасти настоящей белочкой, дурочка полосатенькая ). Та роняет орех.

Орех раскалывается, выпускает облачко несбывшейся судьбы. Кто-то где-то не женился. Извините.

Зачёт я сдаю с третьего раза. Кедровна ставит «удовлетворительно» и говорит:

— Отправляешься в город. И смотри — грызи ровно, песню не прерывай. А главное — возвращайся. Коршун не дремлет.

Я киваю. Коршун — это наш отдел кадров. И служба безопасности. И отдел кар (кар-кар, он не каркает, а наказывает, больно).

В одном флаконе с когтями. И клювом.

В городе — красота. Ёлка прямо у княжеского терема. Я прыгаю на ветку, достаю орех, пою:

— Во саду ли, в огороде, девушка гуля-я-ла...

Грызь-грызь-грызь.

Скорлупка — дзинь! Золотая.

Ядро — бух! Изумрудное.

Народ ахает. Князь Гвидон из окна улыбается. Царевна Лебедь смотрит. У неё взгляд тяжёлый, но тёплый. Как у заведующей кафедрой, которая решает, оставить тебя на второй год или нет.

Я работаю. Орех за орехом.

Лапки устали. Хвост занемел.

Песня уже на автомате: «Во саду ли, в огороде» — грызь-грызь — «девушка гуляла» — скорлупка — «невеличка, круглоличка» — изумруд.

Мужики с лопатами наполняют ведра и уносят, один на монетный двор, другой в сокровищницу. Дьяк пишет в двух амбарных книгах. Все под конвоем. А я нет, мне деваться некуда, не сбегу.

К вечеру я думаю: а может, не возвращаться? Здесь тепло. Здесь меня гладят дети. Здесь князь говорит: «Ах, какая славная белочка!».

В Лесу — кедры, гномы, план, зачёты, Кедровна с её присядкой. А тут — сахар, орешки уже готовые, не надо сдавать зачёты.

Я спускаюсь с ёлки. Прячу хвост под сарафанчик. Иду к кузнецу — там тёплая печка, пахнет железом и свободой. Думаю: останусь. Буду просто белкой. Без песен. Без каналов. Без...

Черная тень накрывает мою спину.

— Рыжик, — говорит голос сверху. Тихий. Шелестящий. — А что это ты не на маршруте?

Я поднимаю голову.

Коршун.

Сидит на крыше кузницы. Глаза жёлтые, перья чёрные, на правом крыле — шрам от стрелы Гвидона.

Он не злой. Он методичный.

— Я... — говорю я. — Я устала.

— Устала — это хорошо, — кивает Коршун. — Усталость лечится отдыхом. А отдых у нас в Лесу. Называется смена работы. После смены. Иди за мной.

— Я не хочу в Лес.

— Не хочешь — это плохо, — соглашается Коршун. — Нехотение лечится дисциплиной.

Он не хватает меня. Он не клюёт. Он садится рядом и начинает говорить. Монотонно. Спокойно. Как лекцию читает.

— Белка Рыжик. Пункт первый правил внутреннего распорядка: после завершения смены курьер обязан вернуться в Лес для сдачи отчёта и прохождения послесменной аттестации. Пункт второй: самовольное оставление рабочего места в верхнем мире квалифицируется как нарушение канальной дисциплины. Пункт третий: наказание — усиленная хореография без права на песню в течение трёх циклов.

— Трёх?! — ахаю я.

— Четырёх, — поправляется Коршун. — За возражение.

Он говорит ещё полчаса. Про статистику сдачи орехов, про коэффициент полезного пения, про то, что Лебедь лично утвердила нормативы. Я сижу, слушаю, и каждая фраза вбивается в голову как гвоздь.

— Ты поняла, Рыжик?

— Поняла, — шепчу я.

И правда поняла. Не потому, что согласна. Потому что от его голоса сводит челюсти.

— Тогда возвращайся. И в следующий раз — думай дважды, прежде чем мечтать о кузнеце.

Я прыгаю обратно на ёлку, открываю канал: пою «Во саду ли» в идеальном темпе. Без фальцета. С чёткой присядкой.

Темнеет. Город засыпает. Просыпается...

Никто не просыпается.

В Лесу меня встречает Кедровна:

— Ну что, бунтарка? Коршун доложил. Будешь следующие четыре смены грызть без платочка. И танцевать на одной лапе.

— За что?! — кричу я.

— За то, что посмела хотеть свободы. Свобода — это когда ты вовремя возвращаешься и правильно поёшь. Всё остальное — дезертирство.

Я грызу.

Каждый день.

Песню не сбиваю. Танцую с утра до вечера.

Иногда я вспоминаю ту тёплую кузницу. И мне кажется, что я слышу шорох крыльев над головой. Даже когда Коршуна нет рядом. Наверное, он просто вбил это мне в голову. Навсегда.

Знаете, что самое страшное? Я больше не хочу оставаться не потому, что мне в Лесу плохо. А потому, что я забыла, зачем хотела остаться. Не надо оставаться, надо возвращаться.

Коршун говорит, это называется «здоровая адаптация».

А Кедровна называет это «пятёрка за поведение».

А Лебедь улыбается и гладит меня по голове. Я чувствую её холодные пальцы и понимаю: она знает. Она всё знает. И ей нравится, что я больше не спорю.

Во саду ли, в огороде...

Грызь-грызь.

Девушка гуляла...

Скорлупка — дзинь.

Невеличка...

Ядро — бух.

Круглоличка...

И никакой свободы.

Конец...

— Рыжик, ты опять текст сменила! Это не «конец», а «ой-ё-ёй»! Пересдашь!

Я пересдам.

Я всегда пересдаю.