Владычица якорей

Глава 1

В квартиру Олеся ввалилась, запыхавшись: четыре этажа «сталинки» – не шутка, когда тебе семь лет. Швырнув мешок с обувью на кожаный пуфик, Олеся попрыгала на одной ноге, потом на другой – ранец соскальзывать с плеч отказывался. На помощь внучке поспешила бабушка.

– В школе-то как? – спросила она.

– Жанка пенал дома забыла. Я ей ручку свою запасную дала. Учительница сказала, что Жанка рассеянная. А меня похвалила, – освободившись от ранца, Олеся забросила шапку на вешалку. С первого раза! А не с третьего, как вчера.

Снять сапожки удалось без хлопот. Зато с пуговицами на пальто пришлось повозиться. «А у Жанки куртка на кнопках. Потянешь, а они щелк, щелк…» Пуговицы, наконец, поддались. Развернув рукава, будто крылья, пальто распласталось на полу в коридоре. Бабушка заворчала. Олеся показала язык то ли зеркалу, то ли бабушке в зеркале и, поддав ногой плюшевого Олимпийского Мишку, босиком пробежала к окну.

В доме напротив из трубы поднимался дым. Казалось, огромный корабль копит силы, готовясь отправиться в путь: ряды окон, как палубы; балконы, как площадки для шлюпок. Роль моря отводилась двору. А вот моряки были настоящими. Отец Олеси называл их слушателями академии, а похожий на корабль дом – общежитием. «Чтоб академики кого-то слушали?» – теребя пальцами тонкие, соломенного цвета косички, сомневалась Олеся и тут же забывала о моряках.

О трубе забыть не получалось. Шириной в два окна и высотой в три, она цепляла взгляд, стоило усесться на подоконник или выйти во двор. В трубе несла вахту зима. Правда, бабушкина приятельница – толстушка из соседней квартиры – уверяла, будто в трубе обитает баба-яга. Шутила, наверное. Каждый первоклассник знает: бабы-яги нет – разве что в сказках, – а зима есть. И если пригородной приглянулась лесная опушка – радио с бабушкой о том что ни день поют, – почему бы питерской не обосноваться у Малой Невки?

«Хотя ступа в трубу поместится. И метла войдет», – Олеся представила, как баба-яга спускается в ступе из-под облаков и пытается зайти на посадку.

Зайти получилось. Сесть – нет. Сизые клубы над трубой соткались в фигуру: высокий кокошник, платье до пят, широкие рукава. Незнакомка приподняла руку. На ладони, словно бы из неоткуда, возник снежок. Взмах. Бросок. Ступа заложила вираж и умчалась к мосту.

Или это была стая чаек?

В хорошую погоду желтоклювые крикуньи любили сидеть на краю трубы: грелись на солнце да шикали на воробьев, когда те не могли поделить ветки на березах и вязах. Но то летом. Ныне деревья стояли голы, в лужах под качелями гнила листва, на поручнях дощатой горки висели дождевые капли.

И вдруг дым. Из трубы.

В ожидании родителей, Олеся сделала уроки и сгрызла до грифеля два карандаша.

– Зима вернулась, – объявила она за ужином. – Пап, где санки? Я завтра кататься пойду.

– Водных саней еще не придумали, – отмахнулся отец и уставился в телевизор.

К ночи под крышей завыло и загрохотало. На кухне захлопнулась форточка. Отец прошаркал по коридору ее запирать.

Или форточка Олесе приснилась?

Наутро двор оказался покрыт самым белоснежным из покрывал. На качели и горку легли пуховые подушки. Скамейки обзавелись перинами. Кусты замело – лишь верхние тонкие ветки торчали из сугробов.

– Я ж говорила! – возмущалась Олеся, пока, рискуя опоздать на работу, отец доставал с антресолей санки.

Дорога в школу превратилась в приключение: дворники лопатами чистили тротуары – Олеся торила путь по целине. В класс она вбежала под звуки звонка, краснощекая и довольная. Уроки, особенно чтение, тянулись до возмущения долго. Зато обед, на радость бабушке, оказался съеден быстро и весь. Стуча санками о ступени, Олеся спустилась во двор.

На месте дорожек – узкие тропинки. Горка блестит свежезалитым льдом. А вокруг: сугробы, сугробы, сугробы.

Пухлощекий Вадик – пальто «на вырост», кроличья шапка, будто чепчик, – успел забраться на горку и теперь, смешно загребая валенками, устраивался на круглой ледянке. Олеся еще решала, стоит ли помогать дошколенку, когда, прошуршав по скату, «тарелка» Вадика заскользила по льду и, выскочив на снег, проехала до клумбы. Подъем не одолела – скатилась вбок.

– Подумаешь! – с завистью пробормотала Олеся.

В сапожках по горке бегалось легче, чем в валенках. Бросив санки на скат, Олеся плюхнулась на них животом – в шубке не больно – и понеслась вниз: по скату, по льду, по снегу. «Как бы в скамейку не врезаться!» – заволновалась она.

Санки скользнули на клумбу. Цветы с нее убрали еще в сентябре, отделка из камня осталась под снегом. Одна из плит легла под полозья, словно трамплин.

Приземлялись отдельно: санки в один сугроб, Олеся в другой. Снег обжег лицо, забился за шиворот. На одной руке не оказалось варежки. Олеся бросилась искать: придешь домой с одной варежкой, мама новые к резинке пришьет. Варежкам хорошо, а Олесе плечам неудобно. Да и мальчишкам-одноклассникам только дай повод – засмеют.

Сугроб был глубоким и рыхлым: в таком хорошо прятать, а не искать. Пальцы без варежки стыли. Олеся дула на них, отогревала под шубкой и снова принималась разгребать снег. Под руку попалась льдинка, да непростая – фигурная. Олеся выдернула находку на свет.

– Ух ты!

Под прозрачной, без изъяна, корочкой кружились снежинки – одна другой роскошнее. За снегопадом угадывались увенчанные куполами здания, арки и вязь садовых оград. Казалось невероятным, что запаянное в лед чудо помещается на ладони.

С горки съехал Вадик:

– Ой, якорек. Дай поглядеть!

– Вот еще! – Олеся отвернулась от дошколенка.

Льдинка и правда походила на якорь. Он будто соскользнул с формы моряков. Но если на черных кителях якоря блестели золотом, их ледяной брат-близнец лучился белым холодным светом.

– Дай, а? – упрашивал Вадик. – Все равно ж растает!

– Это у мелких, вроде тебя, льдинки тают. Она у меня лето переживет.

Отыскав варежку, Олеся убежала домой. Санки забыла – за ними пришлось возвращаться.

– И в кого у меня внучка такая выдумщица? – улыбаясь, вопрошала бабушка. Опрятная хлопотунья в неизменном переднике, она быстро, почти не глядя, лепила пельмени и украдкой наблюдала, как, уложив якорь в лоток для льда, Олеся засовывает свою находку в морозилку. – Родителей предупредить не забудь, владычица якорей!

Зима трудилась без устали: снег, лед, сосульки – всему находилось подходящее место. Заунывная, но грозная песня метели разносилась над городом от золоченых шпилей до новостроек. Спускаться во двор хозяйка снега и льда избегала, но ее силуэт над трубой Олеся замечала не раз. Бывало, в лучах низкого солнца вдруг заискрится высокий кокошник; а то, едва видимые сквозь вьюгу, плеснут по небу широкие рукава.

О похожей на якорь льдинке Олеся вспомнила, когда во дворе зажурчали ручьи. Сунулась в морозилку: мешок пельменей, куриные лапы, сосиски… О том, что среди пакетов и свертков притаился рыбий плавник Олеся узнала лишь уколов о него палец.

Визг. Слезы. Дробный перестук пельменей, падающих на пол из порванного мешка. Спасибо бабушке – помогла внучке и палец йодом помазать, и льдинку-якорь достать. Рассыпанные пельмени собирали вместе. Ледяным якорем Олеся любовалась одна. Убирая чудесную находку в лоток, подумала: «Лето? Почему только лето? Она у меня много лет проживет!»

Плакала ли за окном осень, тек ли по дворам аромат черемух – внутри ледяного якоря, как прежде, порхали снежинки. Их узоры не повторялись. Менялась и панорама за кружевной пеленой: угловатые скаты крыш, плавные изгибы аллей, огни проспектов, полумрак улиц. Казалось, смене картин не будет конца. Вот только сам якорь год от года становился все меньше. Или это Олеся росла?

Она училась в шестом классе, когда в положенное время дым из трубы не появился.

Олеся встревожилась:

– Запаздывает зима. Может, заболела?

– Пора бы тебе повзрослеть, – проворчал отец. – Слышала о новой котельной? Всю нашу округу к ней подключили. Забудь о трубе!

Каникулы Олеся провела, гуляя по лужам. Вместо санок и лыж – кино да музеи. Свежая поросль на газонах не радовала – ранила глаз. Труба, тоскуя по дыму, теряла штукатурку; в трещинах красными ссадинами проступали кирпичи.

– Наверное, у зимы очередь на новое жилье подошла, – объясняла Олеся подруге. – Нам тоже обещали... Слу-ушай! Тут географичка про полюс холода говорила. Может, наша зима туда подалась? Переезд – дело трудное. Вот и запаздывает.

– Ага. Еще скажи, она теперь по-ударному вкалывать станет: месяц за три, – большеглазая Жанка придержала соскальзывающий с головы капюшон – шапки она недолюбливала. – Фантазерка ты, Леська, круче метеорологов!

– Конечно круче! У меня своя зима есть. На якоре. Пошли – покажу.

Дома Олеся сунулась в морозилку, осторожно пошарила рукой: пакеты, коробки и... ничего похожего на якорь изо льда.

Рядом, ухмыляясь, стояла Жанка.

– Опять мама порядок навела, – посетовала Олеся и принялась извлекать из морозилки коробки и свертки. Вначале спокойно, потом быстрей. Последним, дразня яркими обертками, на стол шлепнулся пакет с мороженым. – Лоток. Якорь. Их нет!

На кухню заглянула бабушка:

– Чего раскричалась? Лоток в шкафу еще с лета стоит. Вы тогда на юг укатили, а здесь свет отключили. На целый день, почитай! Растаял твой якорек… А мы все гадали, когда хватишься?

Олеся кусала губы. Не будь рядом подруги, разревелась бы.

– Я ж говорю, фантазерка, – исподтишка, Жанка изучала содержимое пакета: стаканчики, брикеты, эскимо. – Зиму она на якорь ставить собралась! Лучше скажи, мороженное, оно тоже твое?

Жанка уплетала эскимо, Олеся выбрала вафельный стаканчик. Она и сама понимала – глупо: труба, льдинка-якорь, город, проглядывающий сквозь снегопад. Воображению дай волю – в трещине человеческий профиль отыщет или звериную морду найдет.

Жанка доела мороженое и убежала домой. О льдинке-якоре Олеся с ней больше не заговаривала.

Хозяйка снега и льда объявилась в Питере в феврале. Потрещала морозами, покружила метелями и, всплакнув оттепелью, на другой же день отглазуровала улицы ледяной коркой.

– Не встает зима, – шинкуя капусту, сетовала бабушка. – Может и впрямь тот якорек ее к месту привязывал? Ой, беда!

Олеся – она обедала – застыла с ложкой в руке:

– Как к месту?

– А так! Сама ж говорила: якорь нашла под кустом в сугробе. А где куст тот сидит? Почитай, прямо супротив трубы! – Высыпав капусту в кипящий бульон, бабушка взялась за резку картошки: – Видать, зима, когда к нам прибывала, для надежности, становилась на якорь. А ты его выкопала и домой утащила. Зима, может, и хотела свой якорь обратно забрать, да окна у нас заклеенные, батареи горячие...

От будущих щей по кухне растекался густой, дразнящий нос аромат. Отправив в бульон картошку, бабушка отрыла холодильник и, вдруг, захлопнула дверцу:

– И как я сразу-то не сообразила? Зима без якоря – она ж кочевницей станет! Вот откуда у нас снег то в июне, то в мае… Да ты кушай, кушай. Остынет суп.

Олеся смотрела на бабушку: шутит? или поверила? «А еще спрашивала, в кого я такая выдумщица? Да в нее!»

Новый якорь мастерили вместе – среди формочек для выпечки нашлась подходящая. Превращать воду в лед доверили морозилке. «Чтобы чудеса случались, в них надо верить!» – приговаривала бабушка, обтирая тряпицей новорожденный якорь. Отдавать его зиме Олеся отправилась одна.

Двор встретил гомоном птиц и запахом оттаявшей земли. Между огромных луж ютились островки ноздреватого снега. Самый большой черно-белый сугроб прятался под горкой. «Подходит», – решила Олеся и, закопав в него якорь, отправилась на качели – ждать результата. Домой ее прогнал дождь.

– Время плохое выбрали, – утешая внучку, пояснила бабушка. – Особому якорю надобен особый снег. Первый. Хотя бы свежий! Подождем.

Спустя две недели на деревьях набухли почки. А там и переезд подоспел.

Окончание школы, приключения студенческих лет и взрослые заботы, незаметно для Олеси, собирали месяцы в годы. На смену косичкам пришла модная стрижка; в шкафу, вместо школьной формы, поселился деловой костюм.

На календаре был декабрь. Поставив машину на сигнализацию, Олеся спешила домой. Асфальт лоснился от влаги, с деревьев капало, от газонов несло прелой листвой. Двор в спальном районе – гибрид автостоянки, стадиона и детской площадки – просвечивался фонарями от дома до дома. Продувался он тоже насквозь.

– Хо-чу сне-га! Хо-чу сне-га! – сидя в песочнице, повторял нараспев малыш лет четырех. В цветастом комбинезоне и резиновых сапожках, он каждый слог незамысловатой присказки сопровождал ударом совка по наполненному песком ведерку. – Тетя, а снег у зимы кто уклал?

– Не приставай к взрослым! – седовласый усач в наглухо застегнутой куртке похлопал себя руками по бокам. Обращаясь к Олесе, пояснил: – Сказок внучок наслушался. Вы уж извините.

Олеся смутилась. Вспомнилось вдруг: труба, льдинка-якорь, формочка для выпечки… и замеченный сегодня на перекрестке плакат – он сообщал о конкурсе ледяных фигур. Выставка лучших работ открывалась в выходные. «Как там говорила бабушка? Чтобы чудеса случались… Так что же, снег – теперь, это чудеса?»

Из гудящего павильона – напичканный кондиционерами, он спасал ледяную сказку от декабрьских дождей – Олеся вышла с сумкой-холодильником. Еще раз, уже мысленно, поблагодарила мастеров: выполнили просьбу и «зачем» не спросили. Даже денег не взяли! «Догадываются? Или знают? А я-то сама, неужели надеюсь? Снова?.. А хоть бы и так!» Оставалось дождаться «хорошего» времени и навестить с детства знакомый двор. «Должна же зима к нам заглянуть? Хотя бы месяц. Нет? Тогда на неделю».

***

Новая горка, старые деревья. В прорехах облаков проглядывает блеклое январское небо. На ветвях, напоминая о праздничной ночи, покачивается серпантин, тянется к пышному, поистине долгожданному снегу.

– Вона, как завернуло! – старушечий голос дребезжал на весь двор. – А в декабре, хоть семена на рассаду сади.

– Не сади, а сажай. И не в декабре, а в апреле.

– Ты, Максимовна, мне указывай. Ты до апреля еще доживи.

– Ой-ой, напугала! Тут погоду передавали: новый циклон объявился. Как дойдет, от зимы мокрое место оставит. У меня вчера кости ломило – верный знак!

У заснеженной клумбы на скамейке сидели трое старушек. Кто в вязаной шапке, кто в норковой, но все с палками для скандинавской ходьбы. Между старомодным пальто и серым пуховиком вызывающе ярко голубела спортивная куртка. Ее обладательница до поры помалкивала, но тут не выдержала:

– Будет вам собачиться, девочки! Парниковый эффект – он нашу зиму испортил. Я в интернете читала.

Максимовна – та, что в пуховике, – со всего маха ткнула палки в снег:

– Много твой интернет в парниках понимает! Мои, вон, ему раз поверили. Так клубника у них...

Куст оказался на месте – за минувшие годы он лишь раздался вширь. Нижние ветки зарылись в снег: первый, свежий, новогодний! «Самый особый из всех особых!» – добавила про себя Олеся. Стараясь не думать, как выглядит со стороны, она прошла по тропинке к кусту. Подарок ледяных дел мастеров лежал в варежке, будто в люльке. Прозрачный, с зеленоватым отливом, контурами якорь повторял нашивки на форме моряков, но по размеру был раза в полтора крупнее. Олеся протянула руку над сугробом. С губ, едва слышный, сорвался шепот: «Прими мой… наш! подарок, зима. И прости!»

Выскользнув из шерстяной «люльки», ледяной якорь нырнул в снег. Ни стука, ни скрипа. Остался лишь след – лунка, размером с пятирублевую монету.

«Дождаться ответа зимы?»

Длинное платье, высокий кокошник, широкие рукава – появись они сейчас над трубой, Олеся бы не удивилась. «Бабушка бы меня поняла», – подбодрила она себя и подняла голову.

Не общежитие – скорее, гостиница. Годы пошли ей впрок: обновилась лепнина, похорошели балконы, окна, следуя моде, избавились от форточек. Если бы на том метаморфозы закончились!

Полы полушубка тронул ветер – Олеся не заметила. По привычке она закусила губу.

Общежитие не обновили. Его перестроили. Исчезли дубовые, с резными накладками двери – уступили место стальным; кровля сделалась выше – на ее изломе сидели в ряд чайки – и... ни следа от жилища зимы!

– Глобальное тепло виновато, – неслось от заснеженной клумбы.

– Не тепло, а потепление!

– Девочки, я замерзла. Может, еще круг пройдем?

Любительницы скандинавской ходьбы поднялись со скамейки.

«Знать, что труба не у дел, и не проверить! – корила себя Олеся. – Да я глупее того малыша!» Приметив лунку, она сунула руку в сугроб – снег, только снег. Пошарила вокруг – та же история.

Скрип шагов приблизился и оборвался. Знакомый голос продребезжал:

– Что потеряла, милая?

– Мобильник уронила, – отговорилась Олеся.

– Ну, надо же! Одни беды от этих гадисов!

– Гаджетов.

– А я, Максимовна, как сказала?

– Пойдемте, девочки, не будем мешать.

Палки дружно приподнялись над тропинкой. Голубая куртка, пальто и пуховик гуськом двинулись к горке и дальше, в обход двора.

Олеся бросилась разгребать руками сугроб. «Себе якорь оставлю! – бормотала она. – Или племяннику подарю. Расскажу о нашей с бабушкой затее и подарю. Все лучше, чем представлять, как подарок мастеров под дождем тает».

Ветер задувал под полушубок, мороз прихватывал щеки – Олеся слой за слоем снимала снег. Сугроб становился все ниже. Вскоре, на его месте появилась воронка. Сквозь белую крупу проступило бурое, упругое на ощупь покрытие.

Олеся бросила поиски: «Выходит, трубы нет, а якорь зима забрала? И куда она теперь? В другие края?.. Или якорь здесь, но я его пропустила? Может, дело совсем не в трубе?»

Притоптывая на месте, Олеся растирала щеки. Старушки не появлялись, зато проглянуло солнце. В его косых рыжих лучах чайки на крыше смотрелись празднично, даже торжественно: белая грудь, черная кайма по крылу. Казалось, моряки выстроились на палубе вернувшегося из плавания корабля и приветствуют родную гавань.

«Чтобы чудеса случались, в них надо верить! Так, бабушка?»

Солнце скрылось. По земле, заметая прогалину, заструилась поземка. Подражая ей, по небу растекалась пепельная, с синим отливом туча. Хлынул снег – пышные невесомые хлопья. Ветер подхватывал их, скручивал в вихри, мял. Очертания домов смазались. Мнилось, сквозь снегопад проглядывают силуэты куполов и шпилей, плавные изгибы мостов и острые копья оград.

Когда в завываниях ветра зазвучала песня метели, Олеся улыбнулась и поспешила к машине: теперь бы добраться до дома и, желательно, поскорей.

Впереди ждали утехи самых длинных в году выходных: встречи с друзьями, катание с племянником на «ватрушке» и поездка за город – в гости к той зиме, что, по слухам, жила на опушке.