Вкус риса и горечь зависти

Глава 1

Вкус риса и горечь завистиЯпонская сказка (Эпоха Эдо)

Описание: В глухой японской деревне, укрытой в объятиях гор, жизнь О-Киё превратилась в бесконечную борьбу. После смерти мужа на её плечи легла непосильная ноша — прокормить троих детей. Когда последний мешочек риса опустел, а в глазах малышей застыла немая мольба, женщина обратилась к единственной надежде — богатой сестре О-Умэ. Но вместо милосердия О-Киё нашла лишь холодное сердце и жестокие насмешки. Однако горы не забывают о справедливости. В мире, где за шёпотом вековых кедров прячутся духи, случайная встреча с нищим старцем способна перевернуть всё. Этот таинственный странник пришёл не просто так: в его облике скрыта великая сила, готовая воздать каждому по заслугам — даровать благословение праведным и преподать суровый урок тем, чья душа очерствела от жадности.

Японская сказка (Эпоха Эдо)

Рис на ладони исчез,

Но добро отдано страннику.

Горы — немые судьи:

Что посеяно — то и взойдёт.

Свет возвращается к истоку.

*****

Старый кедр шумит,

Ветер хранит тайну гор,

Дух идёт во тьме.

Каждый встретит свой удел —

По делам своим живёт.

●▬▬▬▬▬๑۩۩๑▬▬▬▬▬●

§ Действующие лица: §Главная героиня сказки.

√ О-Киё: Добрая, трудолюбивая и заботливая мать троих детей. Несмотря на бедность и жестокость сестры, сохраняет доброту и готовность помочь другим.

Главная героиня сказки.

√ О-Умэ: Богатая сестра О-Киё. Жадная, завистливая и жестокая женщина, которой собственное богатство не приносит счастья.

Второстепенный герой сказки.

√ Дзэнсукэ: Муж О-Киё, бедный угольщик. Трудолюбивый и жизнерадостный человек, которому нравится петь.

Второстепенный герой сказки.

√ Гэндзо: Муж О-Умэ, богатый торговец и владелец большой рыбной лавки.

Главный герой сказки.

√ Нищий старец: Таинственный странник, оказавшийся древним горным духом. Милосердным воздаёт добром, а жестоким преподаёт урок по заслугам.

Второстепенный герой сказки.

√ Сын О-Умэ: Единственный ребёнок О-Умэ. Избалованный, капризный, злой и плаксивый мальчик.

Второстепенные герои сказки.

√ Дети О-Киё: Трое детей — две девочки и мальчик. Весёлые, дружные и заботливые друг о друге ребятишки.

●▬▬▬▬▬๑۩۩๑▬▬▬▬▬●

Две ветви сливы —

Одна в белом цвете сна,

Другая в злобе сохнет.

Ветер над ними пройдёт,

Спор их решит без слов.

*****

Тихо в доме тепло,

Мать делит хлеб на части,

Детям отдаёт.

Даже в голодном сердце

Не гаснет свет добра.

Японская сказка (Эпоха Эдо)

Жили-были две сестры — О-Киё и О-Умэ. Родились они в простой семье земледельцев, в старом деревянном доме под соломенной крышей, а выросли такими разными, будто и не родная кровь в них текла. О-Киё была мягкой и доброй, словно тёплый летний дождь, а О-Умэ — жёсткой и расчётливой, как сухая зимняя колючка. О-Киё вышла замуж за бедного угольщика Дзэнсукэ, а О-Умэ — за богатого торговца Гэндзо, владельца большой рыбной лавки. Уголь таскать и жечь — не то же самое, что различный товар в лавке продавать и медные монетки пересчитывать. Угольщик трудился в поте лица, с рассвета до заката не разгибая спины, но зарабатывал всё равно недостаточно. Дом его был ветхим и неприметным, закрома — полупустыми, а риса в кладовой часто было ровно столько, чтобы хватило на один скромный ужин. Однако в небольшом деревянном домике на краю кедрового леса каждый день было тепло и весело, потому что Дзэнсукэ вставал с песней и спать ложился с песней — но не с одной и той же, а всё с разными. И где он только их брал? Может быть, сам сочинял в долгие часы работы у печи, то ли подслушивал у лесных птиц на рассвете, то ли ветер приносил ему мелодии с горных перевалов. Песни его лились легко и свободно, наполняя дом светом, и даже сажа на стенах, казалось, светлела от его напевов. Дети у О-Киё — две девочки и мальчуган — росли румяными, послушными и развесёлыми. Щёчки у них горели, как осенние яблоки, смех звенел по всему лесу, а для матери каждый из них был дороже золота и серебра, ценнее всех сокровищ мира. А у О-Умэ был всего один сын, но и тот уродился злобным и плаксивым. Как мать ему ни угождала, как ни баловала и ни ласкала, какие лакомства ни покупала, какие дорогие одежды ни шила — он лишь худел, да белел от гнева и обиды. Глаза его вечно были на мокром месте, губы кривились в недовольной гримасе, а маленькое сердечко оставалось чёрствым, словно старая корка апельсина. Потому богатая О-Умэ завидовала бедной О-Киё. Сильно завидовала — глубоко, до колющей боли в груди. Ведь богатство её не согревало, а сын не радовал материнское сердце. Настал год, когда в небольшом поселении, где жили сёстры, разразилась страшная болезнь. Она переходила из дома в дом, оставляя после себя слёзы, горе и похоронный звон храмовых колоколов. Люди запирали двери и ставни, молились в синтоистских святилищах и храмах, но болезнь не спрашивала разрешения — она пробиралась сквозь щели, находила лазейки в заборах и входила в самые тёплые и защищённые помещения. Ни богатство, ни знатность не спасали от неё. Не миновала ужасная беда и жилище угольщика Дзэнсукэ. Постучалась она и в дом богатого торговца Гэндзо. В один день сёстры стали вдовами. Словно невидимые весы судьбы качнулись, сравняв их горе, — и в бедной хижине, и в богатом доме поселилась одна и та же пустота и абсолютная безнадёга. Осталась О-Киё с тремя маленькими детьми на руках. Работа угольщика была тяжёлой, а другого ремесла О-Киё не знала. Как ни искала она работу, легче не становилось. Обошла все дома в округе, все лавки, все мастерские — везде лишь качали головой и разводили руками. Тогда решила она пойти к родной сестре О-Умэ. Тяжело ей было просить и невыносимо больно, стыдно до слёз, но дети ждали еды.

— Помоги мне, сестра, — попросила О-Киё, низко кланяясь. — Дай хоть немного риса, чтобы накормить голодных детишек.

— Навязались на мою голову, дармоеды! — заорала О-Умэ, подбоченившись, и голос её был визгливым, как скрип несмазанной телеги.

Но, прищурившись и оглядев сестру с головы до ног, она усмехнулась:

— Ну, так и быть, бездельница. Прибери в доме, вычисти сарай, накорми и напои скотину, принеси воды, прополи грядки в огороде — тогда и о рисе поговорим.

И О-Киё сделала всё, что велела старшая сестра. Не спорила, не роптала, не жаловалась. Прибрала в доме, вычистила сарай, дала корм и воду скотине, принесла воды и все сорняки в огороде повыдергивала. Спина ныла, ладони женщина натёрла до мозолей, но не проронила ни одного слова, ни единой слезинки.

— А теперь приготовь рисовые лепёшки, — приказала О-Умэ.

Когда лепёшки были готовы, жадная мешочница выбрала самую маленькую, сухую и подгоревшую и отдала её младшей сестре. Сунула в ладонь, даже не взглянув в глаза.

— Если захочешь, можешь притащиться на следующий день снова, — произнесла торговка.

А про себя поразмыслила: «Недолго же будут румяными твои детки, если ты разделишь на троих подобную лепёшку!» О-Киё пришла и на следующий день, и ещё через день, и даже спустя неделю. Потому что дети хотели есть, а гордость — она у бедных недолго держится, когда в доме плачут от голода. Сестра надавала ей работы ещё тяжелее, чем было в первый день, а вечером положила перед ней лепёшку меньше предыдущей — невкусную, сухую и чёрную. Но только на этот раз О-Киё оказалась похитрей — вымесила тесто, а руки мыть не стала. Пришла домой, поставила котёл на очаг, вскипятила воду и всю приставшую к ладоням муку стряхнула в посудину. Вышла вкусная мучная похлёбка. Дети поели её и почти сытыми прилегли дремать, а потом и вовсе заснули. И сны им снились тёплые и добрые. Так и стала делать О-Киё каждый день. Придёт к сестре, переделает всю работу, вымесит тесто — а руки не моет. Вернётся домой, стряхнёт муку в кипящую воду — и готов ужин для деток. И румянец на щеках её ребятишек разлился ещё ярче, чем прежде. Глазки заблестели, щёчки налились силой, смех снова рассыпался в маленьком деревянном доме. Однажды О-Киё во дворе у сестры молола на ручной мельнице льняное семя. Тяжёлая работа, монотонная — круг за кругом, жернов скрипит, руки гудят. Внезапно в ворота вошёл нищий старец. На нём было серое, поношенное, дорожное кимоно, выцветшее и заплатанное в нескольких местах, а за плечами висел потёртый, видавший виды мешок. Будто сам ветер странствий занёс его в этот двор — так тихо и незаметно он появился.

— Дайте-ка мне кусочек еды, добрая женщина, — попросил он. — Я очень голоден. Три дня не было ни крошки во рту.

О-Киё подняла голову, посмотрела на старца большими тёмно-карими глазами и ответила:

— Я бы с радостью вас накормила, добрый старец, но я здесь не хозяйка. Пойдите лучше и попросите еды у моей сестры. Она скоро выйдет.

Неожиданно О-Умэ выбежала из дома и принялась ругаться:

— Убирайся, обездоленный попрошайка, пока я собаку на тебя не натравила! Не для того я добро наживала, чтобы всякий бродяга на моём дворе кормился!

А следом за нею выскочил её плаксивый, избалованный сынок. Бледный, худой, с вечно мокрыми глазами. Он подобрал мелкие камешки под ногами и принялся швырять их в старого человека, целясь то в спину, то в мешок, то в голову. И смеялся при этом — так заливисто и злорадно. Нищий повернулся, чтобы уйти, но О-Киё успела прошептать ему, не поднимая головы:

— Вечером ожидайте меня у поворота дороги, где растут три высокие душистые сакуры.

О-Киё окончила работу и сразу же пошла домой. Воодушевлённо, но не торопясь, будто ничего особенного не случилось. Однако в сердце её уже созрело решение. На камне у самого поворота дороги, под тенью трёх цветущих сакур, которые кивали незнакомцу своими ветвями, будто тоже привечали далёкого странника, сидел нищий, что-то бормоча себе под нос, и ожидал О-Киё. Увидев её, он замолчал и поднялся. Женщина вытащила из корзины свою собственную рисовую лепёшку — ту самую, что заработала тяжёлым трудом; она-то и должна была стать ужином для неё самой. Она разломила её на четыре равных кусочка — бережно, аккуратно, не покривив ни малейшей дольки — и одну часть предложила пожилому человеку. Старец взял лепёшку и спросил, глядя ей прямо в глаза:

— Чью же долю вы мне отдали, добрая женщина?

— У меня трое детей, — ответила О-Киё, и голос её был спокоен и чист, словно горный ручей. — Четвёртая — это я сама. Уважаемый господин, сейчас я отдала вам собственный кусок.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: и материнская любовь, и тихая гордость, и вера в то, что добро когда-нибудь вернётся. Хотя, честно говоря, она не ждала ничего взамен. Просто не могла поступить иначе — потому что у неё было милостивое сердце.

— Вы не волнуйтесь, — добавила она, заметив тень смущения на лице старца. — Я сегодня много потрудилась и быстро усну. А во сне человеку есть не хочется.

— Что ж, благодарю вас, почтенная, — произнёс старец, и в голосе его послышалась непривычная теплота. — Может быть, и я вам когда-нибудь помогу.

О-Киё поклонилась ему и отправилась домой. Шла она лёгкой походкой, и хотя живот её был пуст, на сердце было тепло и спокойно, будто она совершила что-то важное и правильное. С тех самых пор прошло ещё немало времени. Дни сменяли друг друга, недели складывались в месяцы, а О-Киё всё так же ходила к старшей сестре, выполняла тяжёлую работу и приносила домой лишь крохи. Но дети её были сыты и румяны, и это придавало ей мужества и сил. Как-то раз сын О-Умэ увидел летящего в небе сокола. Красивая была птица — гордая, быстрая, неуловимая, с блестящими перьями, сверкающими на солнце. Захотел мальчик с ним поиграть. Зажиточная О-Умэ безгранично обожала сына, что, будь у неё самой крылья, она непременно полетела бы за соколом. Впрочем, крыльев у неё не было, и она стала убеждать милого сыночка поиграть другими игрушками. Доставала она и дорогие безделушки, и сладости, и яркие ткани — ничего не помогало, потому что любимый сыночек желал только сокола. Он разинул свой большой рот и принялся вопить. Да так громко, что к вечеру все в доме оглохли от его крика, а сам он захворал. Слёг в постель с температурой, побледнел, осунулся — и ничто не могло его утешить.

— Ну, а как твои детишки? — спросила О-Умэ у О-Киё, когда та в очередной раз пришла на работу. В голосе её звучала лицемерная забота, а в глазах прятался холодный расчёт. — Живы и здоровы?

— Здоровы и живы, — ответила О-Киё, и лицо её озарилось тёплой и светлой улыбкой. — Слава небесам, все трое полны сил, бегают и смеются.

И тут-то О-Умэ начала грызть чёрная зависть. Стиснула она зубы, сжала кулаки, но виду не подала. А про себя подумала: «Почему моему единственному сыну так плохо, а у неё, бездельницы, все трое здоровы? Почему её дом полон смеха, а мой — плача?» Она отправила сестру трудиться в поле, а сама побежала к ней в дом. Кралась она садами и безлюдными переулками, чтобы никто не увидел, и сердце её колотилось от ненависти и любопытства. Когда О-Умэ увидела, какие здоровые и развесёлые дети у О-Киё, она чуть не зарыдала от огорчения и злобы. Детишки играли во дворе, смеялись, гонялись друг за другом, а щёки их горели здоровым румянцем.

— Ох, дорогие племянники, век бы вас не видеть! — воскликнула она, натягивая на лицо фальшивую улыбку. — Чем кормит вас ваша мать, что у вас такие круглые и алые щёки?

И она больно ущипнула за ухо младшего мальчугана. Тот вздрогнул, но смолчал, лишь на глаза навернулись слёзы.

— Мы едим мучную похлёбку, — ответила старшая дочь, не подозревая, какую беду навлекает на мать.

— Мучную похлёбку? Что? А где же мать берёт муку? — прищурилась О-Умэ, наклоняясь ближе.

— Как только мама приходит домой, она стряхивает над котлом муку, приставшую к ладоням, — произнесла средняя дочка, доверчиво глядя на лукавую тётку.

«Ах, вот оно что! Да… как она только посмела!» — подумала О-Умэ, и глаза её потемнели от гнева. В тот же вечер она приказала собственной сестре хорошо вымыть руки перед уходом и выгнала её, не дав ни кусочка рисовой лепёшки.

— Вымой руки! — крикнула она. — Вымой как следует, чтобы ни пылинки не осталось! И чтобы завтра не являлась, пока не позову!

О-Киё пошла домой с пустой корзинкой. Ноги её заплетались от усталости, а сердце сжималось от тревоги. На повороте дороги она остановилась, чтобы подумать. Что она сегодня принесёт голодным детям? Чем их накормит? Опустила она голову, и жгучие слёзы покатились по щекам. Но вдруг взгляд её упал на землю. У обочины лежали три небольших, ровных камешка. Простые коричневые гальки, каких много валяется на любой дороге. Она подняла их, положила в корзинку и сверху закрыла передником. К её возвращению дети, как бывало всякий раз, принесли воды, вымыли котёл и разожгли огонь в очаге. Старшие сестрёнки заботились о младшем братике, и сердце матери наполнялось гордостью при виде того, какие дружные у неё детки. Когда О-Киё пришла, вода в котле уже закипала.

— Ну, детки, — произнесла она, стараясь, чтобы голос её звучал бодро и весело, — сегодня у нас будет похлёбка, да не мучная, как обычно, а из жареного, сочного мяса.

С этими словами О-Киё опустила в котёл три камешка. Булькнула вода, и только круги разошлись по поверхности.

— А мясо долго варится? — спросили дети, облизываясь в предвкушении.

— Долго, детки, долго. Глядите, какое оно ещё твёрдое.

И О-Киё постучала деревянной ложкой по камешкам в котле. Раздался глухой звук.

— Когда оно станет мягким, похлёбка будет готова. А пока пойдите поиграйте.

Ребята побежали играть. Мать села у котла, в котором варились камешки, и горько зарыдала. Слёзы падали в кипящую воду, а пар поднимался к потолку, словно молитва. «Час уже поздний, — думала она, — дети поиграют и заснут, позабыв о еде. Сегодня я их обманула, а что с ними станет завтра? Удастся ли мне найти работу и еду?» Долго ли, коротко ли она горевала, но вот неожиданно двери распахнулись, и в комнату вбежали дети. Они привели с собой — кого бы вы думали? — того самого нищего старика, которого О-Киё не так давно накормила своей рисовой лепёшкой.

— Мама, мама! — закричал младший сын, запыхавшись от бега. — Дедушка сказал нам, что он тоже голоден! Как и мы! Накорми и его нашей мясной похлёбкой.

— Отчего же не накормить? — проговорила О-Киё, и голос её дрогнул. — Но мясо ещё твёрдое. Пусть пока дедушка погреется у очага и подождёт, а вы побегайте ещё немного.

Детишки побежали на улицу, тем временем женщина сказала старцу тихо, чтобы никто не услышал:

— Не сердитесь, уважаемый господин. В прошлый раз я поделилась с вами собственным кусочком. А сейчас у меня, к сожалению, ничего нет.

— Что же тогда варится в котле? — спросил старец, прищурившись.

— Камешки, — грустно ответила О-Киё, и слёзы снова навернулись на глаза.

— Зачем вы обманываете меня? Я ощущаю аромат сочного мяса. Такой наваристый, сытный запах, что даже у меня, старого отшельника, потекли слюнки.

— Клянусь вам, там нет ничего, кроме камешков, — произнесла удивлённо несчастная женщина, и голос её прервался.

Она подбежала к котлу и зачерпнула большой деревянной ложкой содержимое. Как же она обомлела, увидев в ложке кусок варёного свиного мяса! От него шёл пар, и запах разносился по всему дому, пробуждая аппетит даже у стен.

— Я же говорил, почтенная, что пахнет мясом, — заявил старец, довольно улыбаясь. — Приглашайте ребятишек к столу, будем ужинать.

— Но похлёбку ещё нужно посолить, а у меня совсем нет соли, — прошептала О-Киё, всё ещё не веря своим глазам.

— У вас покрасневшие глаза. Значит, вы плакали. Может быть, одна слезинка попала в котёл. Ведь нет ничего солёнее материнских слёз.

О-Киё попробовала похлёбку. И правда, она была в меру солона́. Ни больше ни меньше — ровно столько, сколько нужно для хорошего наваристого супа. Она не верила своим глазам, но язык не обманывал.

— Детки, идите есть! — закричала она восторженно и налила похлёбку в большую миску.

Пар поднимался к потолку, и запах разносился по всему дому, так что даже у самых маленьких животики заурчали от нетерпения.

— Дайте-ка ребятишкам по кусочку рисовой лепёшки к похлёбке, — сказал пожилой человек, усаживаясь поудобнее у очага.

О-Киё покачала головой. Стыдно ей было признаваться, но правду не скроешь.

— В моём доме нет риса.

— Вы снова меня обманываете, — ответил старец, усмехаясь в седую бороду. — Ну-ка, загляните на полку в шкафу.

О-Киё покорно открыла дверцу шкафа — и обомлела. На полке лежали семь небольших круглых рисовых лепёшек и три маленькие ароматные, сладкие булочки; такие золотистые и пышные, что дух захватывало. Все досыта наелись. Дети уплетали еду за обе щеки, причмокивали и смеялись, а О-Киё смотрела на них и не могла нарадоваться. Сердце её переполнялось благодарностью. Потом старец заявил, откинувшись на лавке и поглаживая живот:

— Теперь хорошо бы выпить чашечку терпкого домашнего сакэ и закусить кусочком козьего сыра. Сходите-ка, почтенная, в чулан.

О-Киё, не говоря ни слова, направилась в чулан, хотя про себя знала, что там абсолютно пусто и даже мышам с крысами поживиться нечем. Шероховатые доски скрипели под ногами, и она уже приготовилась увидеть знакомую картину голода и кучу пыли. Но чудеса не закончились. В чулане стоял большой бочонок сакэ — удобный, сосновый, с аккуратным краником. А рядом лежали две головки солёного козьего сыра. С деревянных перекладин свисали копчёные окорока и связки сушёной рыбы. Всего было вдоволь — хоть целый год корми всю деревню. Поднялась женщина наверх на негнущихся ногах, и в глазах её стояли слёзы радости и удивления. После сытного ужина ребятишки сладко заснули. Дружно так улеглись, посапывая в подушки, и снились им сны лёгкие и светлые.

— Ах, господин старец, — воскликнула О-Киё, всплеснув руками, — вы никак горный дух! Хранитель Фудзи!

— Так оно и есть, — ответил нищий странник, и глаза его хитро блеснули. — Сделать всё, что я сотворил, для меня сущие пустяки.

Он немного помолчал, смотря задумчиво на огонь в очаге.

— Видите ли, за последние пять тысяч лет я порядком утомился. Далеко в горах среди лесов стоит огромный ветхий кедр, мой ровесник. Под его раскидистой кроной я всегда отдыхаю, когда мне захочется.

Старец усмехнулся.

— Теперь я решил немного поспать. Годиков примерно на двести. А перед тем, как отправиться в горы, хочу рассчитаться со всеми долгами.

Он выдержал паузу и продолжил:

— Всё, почтенная женщина, что я подарил, останется при вас. В котле не переведётся сочное мясо, в шкафу — рисовые лепёшки и сладости, в погребе — сакэ и припасы. Никогда не оскудеет твой дом, и дети твои всегда будут сыты и здоровы.

О-Киё слушала, затаив дыхание.

— А теперь я схожу к кое-кому. Есть у меня ещё один должок — твоей старшей сестрице и её несносному сынку. Выплачивать его не так приятно, но что поделаешь? Таков закон горных духов Фудзи!

И старец, кряхтя, поднялся с лавки. Словно и не сидел он только что на этом месте, будто и не был простым путником — а силой великой и ослепляющей наполнился стан его. О-Киё догнала его уже у двери и схватила за край кимоно.

— Ах, добродушный господин дух, прошу вас, пощадите мою жестокосердную сестру! Она обезумела после смерти мужа.

— И рад бы, но не могу. У нас, у горных духов, тоже свой закон имеется — за всё платить по заслугам. Кто чего удостоился, то и получит.

Старец быстро ушёл. Дверь за ним тихо затворилась, и только лёгкий ветерок качнул ветви сакуры за окном. А О-Киё так и не смогла заснуть до рассвета. Ворочалась она с боку на бок, вздыхала, глядя в потолок. Хоть злобная и вредная у неё сестра, а всё-таки живая душа, родная кровь. Как не переживать? Тем временем старец вышел за ворота и пошёл по дороге, что вела к дому богатой торговки. Шёл он не спеша, опираясь на длинный посох, но с каждым шагом будто становился всё выше и прямее. Просёлочная пыль под его ногами ложилась ровно, не поднимаясь вихрем, а придорожные травы склонялись, словно признавая в нём что-то древнее и могучее. Уже смеркалось, когда он постучал в узорчатые ворота О-Умэ. Ему долго не открывали. Наконец выглянула сама хозяйка — и лицо её перекосилось, будто она укусила кислую сливу.

— Ты?! — закричала она, узнав нищего. — Опять ты, бродяга! Сколько можно ходить и попрошайничать? Сказано тебе — убирайся, пока я собак не спустила!

Старец стоял молча. Только глаза его — глубокие, тёмные, как горное озеро, — смотрели на неё спокойно и внимательно. Так смотрит вековой кедр на муравья, что суетится у его корней.

— Сегодня я пришёл не за подаянием, — произнёс он наконец. — Я пришёл отдать тебе долг.

— Какой ещё долг? — фыркнула О-Умэ, но голос её дрогнул. — Никаких долгов у меня перед тобой нет!

— Есть, — ответил старец. — И я всегда плачу по совести.

Он поднял руку, и в воздухе вокруг него будто повеяло холодом горных вершин. Тени в саду сгустились, зашептали что-то неразборчивое, и даже пламя фонаря у входа содрогнулось, будто испугалось. О-Умэ попятилась, расставив руки перед собой.

— Ты… ты кто такой?

— Я тот, кому ты не подала и горсти риса, — сказал старец. — Я тот, в кого твой сын бросал камни. Я тот, чью доброту и терпение ты топтала ногами, а чужую нужду — осмеивала. Пять тысяч лет я хожу по этим горам и вижу всё. И сейчас настало время платить.

Он шагнул вперёд — и О-Умэ вдруг поняла, что не может двинуться с места. Ноги её будто вросли в землю, руки повисли плетями, а язык прилип к небу. А старец продолжал:

— Ты будешь жить, как жила. Богатство твоё останется при тебе. Но каждый раз, когда ты захочешь обидеть слабого и нищего, ударить словом или делом, ущипнуть, обругать — тебя будет останавливать острая боль. Не великая, не смертельная. Ровно такая, чтобы вспомнить: на свете есть те, кому гораздо тяжелее.

Он поднял посох и коснулся её плеча — легко, почти невесомо. О-Умэ вскрикнула и схватилась за щёку. Зубы и виски отозвались резкой, ноющей болью, будто кто-то провёл по ним раскалённой иглой.

— Ой-ой-ой! — простонала женщина, оседая на колени.

А в это время из дома выбежал её сын, разбуженный криком. Бледный, сердитый, с мокрыми от вечного плача глазами, он схватил первую попавшуюся палку и замахнулся на старца — с яростью и криком, со всей злобой своего избалованного сердечка. Палка в его руке вывернулась, будто живая змея, выскользнула из пальцев и с силой стукнула сорванца по мягкому месту. Взвизгнул мальчишка, подпрыгнул и бросился было бежать — но споткнулся, упал и расшиб коленку. Заплакал пуще прежнего, громко, надрывно, но никто не бросился его утешать. Даже мать — она всё ещё стояла на коленях, держась за правую щёку. А старец уже стоял у ворот.

— Живите, как хотите, — сказал он, обернувшись в последний раз. — Но запомните: доброта не требует награды, а злоба всегда найдёт наказание. Потому что всякий получает по заслугам.

С этими словами он вышел за ворота и растаял в сгущающихся сумерках, будто и не было его вовсе. Только ветер прошелестел в листьях, и где-то далеко-далеко, в горах Фудзи, скрипнул ветхий кедр, будто потянулся и вздохнул. Днём, после обеда, побежала О-Киё к О-Умэ. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Бежала она и молилась, чтобы с сестрой ничего худого не случилось. Смотрит — О-Умэ, целая и невредимая, вышла встречать её на крыльцо. Стоит, руки в бока, лицо вроде бы обычное. О-Киё вздохнула с облегчением.

— Беда, сестрица! — закричала она. — Вчера вечером приходил ко мне тот самый мерзкий старикашка…

— Ой-ой-ой! — вдруг схватилась О-Умэ за щёку, сморщившись от боли.

— Тот самый добродушный старичок заявил, что всякий раз, когда я начну ругаться или драться, у меня будут болеть зубы. А как не ругаться и не гневаться, чтобы его холера унесла… Ой-ой-ой! Да хранят его чистые небеса!

Стремительно во двор вбежал и сынок О-Умэ с палкой в руке. Бледный, злой, с налитыми кровью глазами. У крыльца безмятежно сидела рыжая кошка. Грелась на солнышке, жмурилась, мурлыкала. Шустрый непоседа хотел было замахнуться на кошку палкой, но палочка вывернулась змеёй и стукнула его по пятой точке. Взвизгнул мальчишка, подпрыгнул, а кошка неторопливо поднялась и ушла, даже не обернувшись.

— Золотой мой цыплёночек, — стала причитать О-Умэ, бросаясь к сыну, — и тебя не пощадил старый дурень… Ой-ой-ой!

— Подумай только, сестрица, бедному ребёнку нынче и поиграть уже нельзя! Камень кинет — в себя же попадёт. Палкой махнёт — сам же и получит. То и дело к его синякам и царапинам примочки прикладываю, успокаиваю, чтобы не плакал.

О-Киё лучезарно улыбнулась и пошла к себе домой. Легко у неё стало на душе, светло и спокойно. Не злая она была, нет. Просто поняла, что справедливость в мире всё-таки существует. На этом месте можно было бы и закончить нашу сказку, но вот что ещё надобно сказать. С той поры, как произошла эта интересная история, прошло без малого двести лет. Люди в том поселении до сих пор рассказывают её своим детям и внукам, показывая на маленькую хижину на краю кедрового леса, где всегда тепло, весело и уютно. Говорят, дом тот и по сей день стоит среди старых деревьев сакуры, а в его очаге никогда не гаснет огонь. Совсем скоро, далеко в горах Фудзи, проснётся под своим многовековым кедром старый горный дух, потянется, протрёт чёрные глаза и снова пойдёт бродить по свету. Может, где-то вы, друзья, и повстречаетесь с ним. Но вы его не бойтесь. Он старец добрый и щедрый. Не забудьте только то, что он за всё платит по заслугам: кто чего удостоился, то и получит.

Японская сказка (Эпоха Эдо)

●▬▬▬▬▬๑۩۩๑▬▬▬▬▬●

§ Колыбельная §

Спите, детки, спите,

спите, глазки закрывайте,

рис в котле кипит.

Соль — слеза моя, не бойтесь,

добрый дух вас не оставит.

Ветер в кедрах дышит,

звёзды в небе стерегут,

дом наш тёплый, спите.

Завтра солнце встанет тихо —

и разбудит вас с улыбкой.

●▬▬▬▬▬๑۩۩๑▬▬▬▬▬●

Конец.

Японская сказка (Эпоха Эдо)

Послесловие: Эта история — плод любви к двум великим культурам: японской сдержанности и итальянской экспрессии. От Японии здесь — тихая мудрость древних гор, вера в незримую силу доброты и духи, веками наблюдающие за миром из тени кедров. От Италии — искрящийся юмор, яркость повседневности и умение смеяться даже тогда, когда жизнь испытывает на прочность.

Я стремилась соединить эти два полюса: научить терпению и смирению, не забывая о том, что даже в тени зависти всегда найдётся место лучу материнской любви. Пусть эта сказка станет для вас мостом между суровым уроком и надеждой на прощение. Я писала её, прислушиваясь к голосам безымянных сказителей прошлого. Если эта история подарит вам тепло, значит, мой труд был не напрасен. С благодарностью ко всем почтенным мудрецам, чьи голоса звучат сквозь века.

Автор: Леди Каролина Лэм.