Вета в Зазеркалье

Часть 1

Когда память моя раскололась на части,

Когда сердце не знало, зачем и куда.

И я понял, что боль моя – это не счастье,

И я понял, что боль моя – это беда.

Совершилось так много, но я безучастно

Наблюдаю дорогу свою в никуда.

И когда налетает на землю ненастье,

Вместе с миром моя замерзает душа.

(Ольга Гусева)

Долгие тысячи лет они пряли нити судеб. Долгие тысячи лет они связывали эти нити в узлы. Долгие тысячи лет они ткали из этих нитей узорчатое полотно. Долгие тысячи лет они предрешали, отмеряли и безучастно отрезали.

Они всё ещё помнили, что главное в жизни тех, чьи судьбы они вершат, – любовь. Но за эти долгие тысячи лет они забыли, что такое любить.

Забыла та, что была самой старшей. Слишком давно она любила. Да и любила ли вообще?

Та, что была в расцвете сил, тоже не могла вспомнить, что значит это слово. Ей казалось, что она может собрать осколки своей памяти в единое целое, но её одолевали сомнения.

А самой младшей, той, что с ножницами в руке, возможно, и не довелось узнать любовь до того времени, когда душа её начала замерзать.

И вот теперь, когда к земле подступило ненастье, когда люди в гордыне своей забыли о Традициях предков и о Вершительницах своих судеб, они – старая, зрелая и юная – решили, что пора вспомнить, что же это такое – любить.

Для любви нужны двое.

Она и Он.

Надо сделать так, чтобы им никак не удалось ускользнуть друг от друга. От своей судьбы. Чтобы притяжение, возникшее между ними, связало их и заставило любить друг друга.

И тогда они – все трое – вспомнят, и их души оттают. И тогда они, вероятно, смогут спасти мир он ненастья.

Итак, для любви нужны двое.

Она и Он.

Часть 2

Вселенная … огонь моей души.

О, слово, что рождает тишину.

Мысль, приносящая златые дни мои,

Мысль, уносящая всю скорбь и боль-тоску….

Живущая от памяти моей,

Дрожащая …о, искра прежних чар,

Звезда среди недремлющих свечей,

Мой голосок, что в сердце, мой очаг,

Любовь мою зовущий и её

Принявший навсегда в свои пути.

О, названный мной искренностью, знай:

Я помню, жду… Ты только позови.

(Ольга Гусева)

1. Вета. Наследство

Светлана подъезжала к границе под фантастические свинговые импровизации Арта Тэйтума[1] – после коротких полуночных новостей на «Радио 4» передавали джаз. Звуки музыки удивительно гармонировали с ярко-синим небом белой ночи, лишь облачка над горизонтом ещё подсвечивались нежным розоватым светом позднего заката. Она специально выехала в четверг – в будние дни машин на границе меньше, чем в выходные, а в ночное время очередей, как правило, почти совсем нет. Вещей у Светланы с собой было мало, виза в порядке, так что таможенный контроль на российской стороне она прошла без проволочек и выехала на мост, некогда носивший звучное имя «Сыпрус» - «дружба». Особой дружбы между некогда союзными государствами уже давно не наблюдалось, однако это никак не сказалось на действиях эстонских пограничников, и вскоре Светланина белая «кореянка» уже сворачивала с нарвской Петровской площади на улицу Александра Пушкина. До места назначения оставалось чуть больше пятнадцати километров.

В курортный городок Усть-Нарва, точнее, Нарва-Йыэсуу, Светлана ехала не для того, чтобы поваляться на широком песчаном пляже и, если повезёт, и вода уже прогрелась, искупаться в Балтийском море (хотя на это она как раз надеялась). Основной целью её поездки было окончательное вступление в привалившее ей совершенно неожиданно наследство.

У Светланиной бабушки была сестра-близнец со звучным именем Гертруда Александровна. Саму бабушку звали просто Галиной, старшую сестру близнецов и того проще – Ниной, и почему девочке, родившейся на 10 минут раньше Гали, дали такое удивительное имя, Светлана не имела ни малейшего понятия. Единственное, что ей объяснили в своё время, было то, что Гертруда – это вовсе не немецкое имя, а самое что ни на есть российское, и означает оно «героиня труда».

Девочка Гертруда решила оправдать возложенные на неё надежды и закончила школу с золотой медалью, поступила в университет и со временем превратилась в ведущего специалиста по финно-угорской филологии. Гертруда Александровна владела несколькими соответствующими языками, в том числе финским и эстонским, что, в конечном итоге, сказалось на её судьбе. Будучи уже в довольно зрелом возрасте, она встретила маститого учёного из Эстонской ССР на одной из научных конференций, обоих настигла внезапная любовь, завершившаяся браком. Общих детей они не родили, своих детей ни у кого из супругов не было, и Гертруда Александровна, пережившая своего супруга и ушедшая в мир иной в возрасте неполных восьмидесяти семи лет, завещала их большой красивый дом, стоявший в окружении сосен почти на самом берегу Балтийского моря, своей внучатой племяннице. Вероятно, здесь сыграло свою роль то обстоятельство, что Светлана также закончила филфак, хоть её специализация и была несколько иная.

Светлана была скандинависткой, и к её особым достоинствам можно было отнести не только высочайшие компетенции в сфере древнескандинавской литературы, но и знание довольно специфичных языков – олд норса, а также недалеко от него ушедших исландского и фарерского. Собственно, кроме осмотра дома, а также принятия солнечных ванн и водных процедур, ещё одной целью Светланы было завершение научной статьи, которую она писала вот уже целый месяц.

К своим тридцати годам Светлана, которую с детства звали просто Ветой, успела окончить аспирантуру и защититься, а вот замуж она выйти не успела. Вроде сама особо и не стремилась, как она всем говорила. И ей верили, ибо Светлана была удивительно красива – стройная фигура, каштановые волосы до лопаток, глаза цвета морской волны. Да, Вета была настоящей красавицей. Но, между нами говоря, особого счастья это ей не приносило. Романы у неё случались, аж целых три раза она влюблялась по-настоящему, но до любви ни одна из этих влюблённостей не доросла.

Возможно, тут свою лепту внесла некоторая профдеформация. Герои древних саг, являвшиеся предметом Светланиного научного интереса, так часто представляли собой ходячую квинтэссенцию мужественности и нордической красоты, что окружающие её современные мужчины казались ей инфантильными слабаками, даже если они могли похвастаться кубиками на прессе и сорокапятисантиметровыми бицепсами.

*

Дом почившей в бозе двоюродной бабушки встретил Светлану радушно. На удивление современная широкая кровать и открытая форточка за задёрнутыми светонепроницаемыми шторами способствовали крепкому продолжительному сну – когда Светлана открыла глаза, время перевалило за полдень. Поздний завтрак в местном кафе с парой чашек крепкого ароматного кофе взбодрил её, и она отважилась искупаться в море, хоть вода и оказалась довольно прохладной. Щедрые лучи июньского солнца и чистый мягкий песок широкого бескрайнего пляжа настроили Вету на позитивный лад, и в этот день она позволила себе пофилонить и не заниматься статьёй.

Поужинав свежевыловленной рыбой, запечённой с картофелем, и приобретёнными на местном рыночке парниковыми огурцами, Вета посмотрела по местному музыкальному каналу концерт какой-то эстонской рок-группы и, поскольку спать ей ещё не хотелось, решила спуститься в подвал и осмотреть единственное не обследованное помещение доставшегося ей дома.

[1] Американский джазовый пианист и виртуоз (13.10.1909 - 5.11.1956), который был практически слеп. Он известен как один из самых величайших пианистов всех времен, который изменил роль фортепиано в джазовом ансамбле.

2. Вета. Зеркало

Подвал разительно отличался от всех остальных помещений в доме. Очевидно, руки Гертруды Александровны и её супруга до него не дотянулись. Ремонта там не делали со времён царя Гороха. Скорее всего, со времен постройки дома лет семьдесят назад. Однако освещение, хоть и тусклое, в подвале имелось.

Сначала ничего интересного Вете на глаза не попалось – одни голые обшарпанные стены. Однако, приглядевшись, в дальнем углу помещения она заметила какой-то тёмный объект, оказавшийся при ближайшем рассмотрении большим довольно старым деревянным сундуком. Замка на сундуке не было, поэтому Вете удалось откинуть крышку и заглянуть в чрево антикварного «ковчега».

На самом верху обнаружился предмет женского гардероба из плотной шерстяной ткани, отделанный мехом, который Вета про себя окрестила «жилеткой», хотя он явно назывался как-то иначе. Под жилеткой нашлась просторная женская же рубаха из небеленого льна с широкими рукавами, а под ней – длинная коричневая шерстяная юбка в светлую вертикальную полоску и узорчатый тканый пояс. В юбку были завёрнуты светлые, в тон полоскам, тонкие вязаные чулки. А на самом дне сундука лежали завёрнутые в кусок полотна кожаные ботинки с высокими декоративными язычками.

Недолго думая, Вета стянула с себя толстовку и спортивные штаны на резинке. Бюстик дома она не носила. Поколебавшись немного, сняла и стринги, засунула их в задний карман штанов. Навряд ли древние эстонки – в том, что перед ней старинный костюм эстонской женщины, Вета нисколько не сомневалась – носили трусы, а аутентичность и историчность Вета ценила крайне высоко.

Рубаха и юбка оказались ей впору, а чулки не доставали до колен, но, очевидно, так и было задумано. Ботинки немного сдавили пальцы ног, но вариант остаться в пляжных шлёпках даже не рассматривался. Жилетка тоже пригодилась – в подвале было, мягко говоря, не жарко.

Первой мыслью принарядившейся Веты было посмотреть на себя в зеркало. И она инстинктивно стала обшаривать глазами тёмноватую комнату в поисках этого очень нужного ей предмета. И самое смешное, что зеркало действительно нашлось. Большое, овальное, в металлической (неужели серебряной?) раме, оно стояло буквально в нескольких шагах, прислонённое к стене.

Вета подошла к зеркалу и то, что она увидела, ей понравилось, однако отражение показалось ей мутноватым и не позволяло полностью оценить увиденное. Она вернулась к сундуку, взяла полотняную тряпку, в которую ранее были завёрнуты ботинки, и только решила пройтись ею по зеркальной поверхности, как кусок полотна выпал у неё из руки и распластался по полу.

В зеркале, где ещё полминуты назад Вета хоть и неясно, но могла рассматривать себя в новом прикиде, теперь не отражалось ничего. В смысле отражения новой хозяйки дома там не было. Девушка переступила с ноги на ногу, дотронулась рукой до холодного стекла. Но в зеркале по-прежнему отражалась только противоположная стена, как будто Вета была абсолютно прозрачной. Тем не менее, она подняла с пола тряпку и тщательно протёрла мутноватое стекло.

Зеркалу это явно понравилось – в его глубине начало появляться отражение(?) корабля, сражающегося с натиском сердитых морских волн. Возможно, у кого-то и появились бы какие-то сомнения, но Вета – по очертанию корпуса судна и форме паруса – сразу же узнала корабль викингов, похожий, скорее, на торговый кнорр, чем на боевой драккар.

Но разглядеть корабль в подробностях Вете не удалось – изображение корабля начало таять, и в зеркале вновь появилась обшарпанная стена, но теперь на ней стали появляться контуры открытой двери, зовущей в какой-то узкий коридор.

Вета потянулась рукой к зеркалу, однако её пальцы не упёрлись в гладкую холодную преграду – стекла в раме больше не было. И тогда, повинуясь необъяснимому, но властному порыву, Вета слегка нагнулась и шагнула в зовущую её дверь.

3. Вета. Зазеркалье

Девять шагов, и в нос Веты ударили терпкие запахи человеческого жилья. В помещении было тепло, душно и темно. Лишь посреди земляного пола горел длинный очаг, обложенный большими плоскими камнями.

Когда глаза Веты привыкли к полутьме, она отчётливо осознала, что стоит посреди долгого дома – о таких ей часто приходилось читать в источниках. Дом производил впечатление обжитого – рядом с очагом на грубой деревянной скамеечке стоял котелок, источавший аромат приправленной пряностями каши. Между очагом и дальней стеной виднелся большой стол, такой же грубый и деревянный, на котором стояло глиняное блюдо с кусками вяленого(?) мяса и небрежно нарезанными ломтями ржаного хлеба. Вета потрогала котелок – тёплый.

Обследование дома показало, что хозяев в нём нет. В детстве Вете приходилось читать о кораблях-призраках, по какой-то причине внезапно покинутых экипажем. Дом был похож на такой же призрак, но все предметы в нём были совершенно материальны. Вета взяла со стола деревянную ложку и запустила её в котелок. Каша, действительно, оказалась тёплой и довольно вкусной, разве что посолить бы её побольше.

В глубине дома нашёлся спальный чулан, в котором на возвышении стояла приличных размеров деревянная кровать, застеленная меховым одеялом. Под одеялом, как и положено, обнаружилась льняная простынь и две подушки, вероятно, набитые овечьей шерстью.

Кладовка в торце дома оказалась забитой припасами, в углу у кладовки даже стоял бочонок, заткнутый деревянной пробкой – вероятно, в нём содержалось пиво или медовуха.

В этом доме было всё для комфортной жизни с точки зрения конца девятого века, как навскидку прикинула Вета. В нём только не было хозяев. «Так я же хозяйка», – мелькнула в голове Веты неожиданная мысль.

Полностью осмотрев дом, Вета вышла за дверь. Небольшой двор со всех сторон обступили сосны, за которыми, судя по лёгкому звуку прибоя, раскинулось море.

Между сосен виднелась тропинка, и Вета, почему-то совсем не раздумывая, зашагала по ней – что-то манило её на берег.

Пляж она узнала – его очертания не слишком изменились за десять с лишним веков. Такой же широкий. Тот же песок…

А на песке лицом к морю сидел мужчина в мокрой одежде, который хваткими движениями выжимал пряди своих длинных светлых волос.

Удивление обездвижило Вету. Она замерла на месте и, не задумываясь, откуда он тут взялся, стала разглядывать мужчину, точнее, его затылок, широкие плечи и крепкую спину, обтянутую прилипшей к телу сырой голубой рубахой.