Вечерние Сказки

О молодом Древе

О том лесе говаривали, что ели там сродни людям: растопырили корни и острые ветви, мешая друг другу тянуться к небу. Веками тот лес оставался дремучим зелёным ежом на теле планеты, пока не пробудился там одинокий росток. Лишенный тепла от небесного светила, непрестанно теснимый соседними елями, он всё равно рос быстро и непреклонно. Секрет был в том, что питали его глубинные потоки земных вод, о которых корневища елей даже не подозревали. Казалось, что предстоит свершиться чуду, и колючий, жестокий ельник потеснится перед величием ростка.

Но когда минуло четырнадцать лет со дня его рождения, благодать глубинных почв иссякла, а окружающие ели стали ещё острее и безжалостнее. Разрывая кору юного древа остриями иголок, ельник хладнокровно боролся с ним, желая подавить и не дать стать чем-то новым в дремучем лесу.

Древесный сок застывал в холодных туманах. Молодые листья опадали, срываемые ударами хвойных веток. Юное древо, некогда проросшее в чужеродном мраке, увядало, как осенняя пора на исходе года. Не менее жадно сжирали его сомнения в собственной значимости для леса вокруг. Да и откуда в ельнике могло родиться иное растение? Раз вокруг, куда ни бросишь взгляд, заведено что-то одно, почему ты должен верить во что-то иное?

И так, сжираемое страхами, разрываемое колючими ветвями, молодое деревце уступало жестокому миру. Тёмные облака укрыли мир плотным одеялом, скрывая преступление хвойных угнетателей.

Но вот золотой луч прорезал небесную твердь. С дальнего горного кряжа донеслись пения драконов. Ослепительная вспышка озарила жестокую хвою, расчищая дорогу новой жизни. Слабое и юное, Древо преисполнилось сил. Поверив в наивность страхов, поверив в свои качества, оно устремилось к небу. Вознесясь верхушкой над кронами соседей, Древо узнало правду. Во все видимые стороны, куда бы ни открывался вид, высились такие же колоссы. Кора их была так же испещрена шрамами от жестокого ельника. Они прошли тот же путь — и теперь сияли золотом в лучах светила. Молодое Древо, отбросив страхи и поборов жестокость, стало одним из них.

Ибо чудеса творит не высшая сила, в которую верят, но само живое существо, преисполненное верой в нечто большее.

Две одиночки

На опушке дивного лиственного леса укрылась милая изба. Не сильно старая, чтобы покоситься от суровых ветров, но и не такая новая, чтобы поразить свежестью отделки. Мало кто приходил на ту опушку: гости здесь появлялись раз в несколько лет. От того лишь немногие помнили, кто жил в деревянной хижине с мощным каменным фундаментом.

С последнего визита в эти края как раз минуло лет восемь, когда на опушке приключилась личность совсем неожиданная. Лицо прикрывала улыбающаяся вуаль, но даже через неё прорезались проницательные зелёные глаза. Их встретил задумчивый взгляд хозяина хижины, показавшегося на пороге.

Без лишних слов зажегся костёр во внутреннем дворе, и в языках его пламени танцевали узоры самой судьбы.

У костра вуаль была скинута, открыв светлые волосы и мягкие женственные черты лица. Обитатель одинокой избы также приблизился к разгорающемуся костру. Встретившись взглядами, оба сели, молча созерцая гипнотический танец огня.

Плясали в языках пламени образы прошлого. Когда мир казался больше, а люди добрей. Когда верилось, что на добро всегда ответят добром, а любовь всегда бывает взаимной. Весь тот свет юных надежд давно затерялся в тумане жизненных препон, а теперь проявился в искрах пламени. Вместе со светом пришла и тьма. Ведь многие испытания были пройдены через боль, разочарования и оглушительную громкость одиночества.

Костёр затухал и вспыхивал от дуновения потустороннего ветра. А хозяин с гостьей продолжали сидеть, любуясь гипнотическим танцем огня, пока к избе со всех сторон приближались жуткие тени будущих злоключений. Жилец и гостья переглянулись в ожидании тревожного будущего. Но теперь они не были одиноки. Теперь они были вместе.

Непосильная ноша

Была у него сумка, а в сумке были камни. Не валуны, но солидные минеральные образования разных цветов. Таскал он эту сумку годами, не забывая жаловаться на её тяжесть. Ходил и ныл. Ныл и ходил. Из города в город, из года в год он показывал увесистые каменья из сумки и со страдальческим благоговением рассказывал о каждом из них.

Так однажды он рассказал о большом солидном рубине, багрово сверкавшем в лучах закатного солнца. Пряталась в нём история о свете бледного фонаря, о белом пальто, об объятиях холодной мартовской ночью. Счастливый трепет, обернувшийся сожалениями и грустным признанием вины.

Рассказывал он ещё о тусклом сапфире. О слезливых грезах и разрушенных мечтах. Каждую он помнил, до сих пор лелеял, оплакивал их несбыточность. В глубине души надеялся, что продолжая тащить сапфир в сумке, он выплатит кровавую дань — и даже самые смелые желания воплотятся в жизнь.

Кто-то видал в его сумке мрачные аметисты. По слухам, они хранили самые тяжёлые воспоминания, и их было больше всего. Да и дорожил странник ими особенно сильно, продолжая волочить массивную сумку. Из города в город. Из года в год. Плечи надрывались, спина уже покрылась кровавой испариной. А он всё тащил и тащил, ныл и ныл о тяжкой ноше каждому встречному.

Приключился однажды трактир на пути из одного города в другой. Остановился в нем и наш путник со своей тяжёлой сумкой. Принялся заливать своё каменное горе спиртным, хлюпая носом и глотая солёные слезы. Тогда-то и присел рядом с ним другой не менее загадочный путешественник, предложивший обмен камней на их подробную опись. Носильщик сумки долго противился, но алкогольный яд затуманил разум. Дальше он уже ничего и не помнил.

Путь он продолжил без сумки, но с исписанной тетрадкой. Уже не было отягощающей спину тяжести камней. Теперь уже сами камни стали историей, написанной на бумаге. Он и не ожидал, что от этого его жизнь станет настолько лёгкой.

Ни себе, ни людям

Их глаза особенно мозолило счастье. Ведь чужое счастье всегда ощущается больней. И неважно, в чём природа счастья: даже если в простом общении. Чужого счастья быть не должно ни в коем случае, ведь куда приятней принцип "ни себе, ни людям", верно?

Вот и они так думали. Каждый раз, когда они лицезрели, что к кому-то чувствуют тепло, или банально поддерживают, они испытывали необычайную ненависть. Причём ненависть ко всем. И мстили — холодно и жестоко. Таков был смысл их жизни: не дарить счастья другим и жадно желать его самим себе. Разумеется, для других они всегда были счастливы. Но правда иллюзии всегда особенно болезненна для фокусника.

Время шло. Встретился одной из них достойный молодой человек, о каких мечтают многие. Слово за слово они подружились, стали гулять, а там удача улыбнулась совсем и впереди замаячила любовь. Даже не верилось, что спустя столько лет она наконец-то перестанет быть одинокой. Есть лукавая ирония в том, что подруга её никуда не делась, и её личное счастье пока не объявлялось.

То был ясный летний день: глаза слепли от яркости света. В жаркий полдень былая подруга и задумала свершение своей сладострастной мести. Молодой человек её некогда очень близкой союзницы занимал важную должность, а у таких всегда есть недоброжелатели. Выйти на них не составило труда, а уговорить на подлость — тем более.

Вскоре человек потерял должность. Тяжесть дополнительных жизненных обстоятельств подкосила его веру в себя и саму тягу к жизни. Вопросом нескольких дней было дождаться, когда человек стал окончательно потерян. Девушка, ещё недавно сама рушившая чужие судьбы, не пережила подобного горя. Но перед своим концом она навестила ту, что лишила её столь долгожданного счастья.

Так, в мире стало несколькими людьми меньше. Они не давали другим счастья, не давали другим жить в этом счастье — и за столь ярое следование своему идеалу были щедро вознаграждены. Ведь в посмертьи тебе уже ничего и не хочется. Таков принцип "ни себе, ни людям".

Монастырь

Далеко-далеко, в предместьях восточных гор, в долинах, где до сих пор живы и блуждают из уст в уста мифы о сказочном прошлом, притаился древний монастырь. Туда решались отправиться очень немногие. Для многих то место и вовсе было запретным. Не из-за каких-то законов, но из-за отсутствия веры. Так уж повелось, что к той эпохе остались лишь те, кто верит в Иллюзии. Тех же, кто верил в добро, граничащее по своей силе с чудом, почти не осталось. От того лишь единицы осмеливались на путь к древнему монастырю.

И вот в один непогожий день отыскался некто, кто принял на веру добро, граничащее с чудом. Ступив на размытую дождями и оползнями тропу, уводящую в легендарные затерянные долины, Он начал путь к монастырю. Долго петляла тропа, уводя всё выше к звездам, все дальше от заблудшей в своих бессмысленных идеалах цивилизации. Каждый следующий шаг ощущался все тяжелее, от сомнений душили слезы, от усталости разрывалась душа. Страх давил так же сильно, как и тёмная непостижимая громада гор.

Но вера была сильна. Вера в то, что ещё не всё потеряно, что добро ещё не покинуло мир, и что чудеса ещё существуют. Да, мир сомневался. Мир утверждал, что только через ложь, через лицемерие, через притворство можно постигнуть мир. Мир заявлял, что только игнорируя сами реалии, ты можешь изменить реальность к лучшему. «Но ведь это же не так!» — повторял исступленно тот неизвестный странник, поднимаясь все выше к звездам, приближаясь к легендарной затерянной долине.

Для мира же это было ложью, противоречащей лжи, распространяемой самим миром. Для мира монастырь был лишь мифом, жалкой сказкой, в которую верили лишь глупцы, лжецы и самые последние негодяи. Ведь негоже даже помыслить о чем-то великом! Великое — удел оторванных от жизни и реальности мечтателей! Таково было мнение мира. И оно душило. Душило мерзкой костлявой лапой, прошибающей на слезы своим затхлым ароматом низкой самооценки.

Но неизвестный паломник шёл. Прокручивал в голове сомнения. Прокручивал боль в глубине израненной души. Прокусывал до крови губы, чтобы сдержать слезы болезненных сомнений.

Тропа петляла. Горный воздух вызывал болезненную дрожь. Мифическая долина пряталась где-то в пустоте, за гранью самых смелых ожиданий. Неужели её не существует? Неужели весь этот мир, столь долго утверждающий, что нет никакого чудесного добра, оказался прав? Неужели все положительные начала, цветущие в его душе многие годы — Иллюзия, недостойная никаких прав на существование, не имеющая никакого отношения к действительности?

Паломник думал. Паломник задыхался от слез и сомнений. Паломник рвал одежду на груди, жадно хватал ртом разреженный воздух. Одна лишь хилая надежда заставляла его ноги двигаться, делая шаг за шагом. Вера истончалась, таяла, истлевала, как старый свечной огарок. Но паломник продолжал свой путь, продолжал идти к легендарному монастырю. Сквозь снежную бурю высокогорья, над каменными завалами, через звёздные пустоши ледяных вершин.

Горы не кончались. Бескрайний каменный ад устремлялся во все стороны света. Снежинки вихрились и иглами вонзались в багровую от обморожения кожу. Надежда угасла, как закатное небо.

Обездоленный, потерянный, с засохшей кровью на лице и груди, паломник достиг высочайшей вершины, где рухнул на колени. Закрыв глаза, он сделал глубокий вдох.

И тогда он услышал.

Снежная завеса рассеялась, и в сиянии рассветного неба явила мир в его первозданном виде. С изумрудными просторами лесов, с гордыми пиками гор, с лазурными кляксами бурных рек. Нигде, до самого горизонта, не было ни одного намёка на величественное древнее строение монастыря. Но паломник все равно улыбнулся и заплакал от оглушительного счастья. Ведь он увидел, что в мире все ещё осталось чудесное добро.

Он нашёл монастырь в самом себе.

Сумерки

Когда сгущаются сумерки, наступает их время. Стелется туман по безлюдным улицам, извилистым, как реки. Бледным призрачным диском над крышами всплывает луна. Одернув потертый плащ, поправив старинный сюртук, он выходит из тёмного уличного тупика. На лунный свет его вытягивает жажда.

Он медленно шествует по тёмным улицам, щурясь на мертвецкую белизну звёзд. Вдыхает густой запах городских канав, закрытых торговых лавок и прошедшего дождя. Но есть среди ароматов один, который влечёт его особенно сильно. Он и вызывает его жажду.

Чем сильнее аромат — тем увереннее шаги. Чем ближе объект вожделения, тем шире оскал. Будто по велению высших сил поднимается ветер, колебля полы плаща. Но он не чувствует ничего. Он ощущает лишь аромат.

Вот уже тот самый дом. Тот самый покосившийся фонарь. Та самая деревянная дверь с красивым еловым венком. Несколько сильных стуков в дверь. Вот уже приближается источник столь манящего запаха. Слышны шаги за дверью. Он осторожно заступил на порог — и перед ним показалась Она.

Чуть спрятав оскал, он неловко улыбнулся. Откинув полу плаща, мужчина извлек из внутреннего кармана пышную алую розу.

— Это тебе, родная, — улыбнулся он.

Она улыбнулась в ответ и бросилась к нему в объятия. Немало недель они ждали этой ночи, чтобы снова встретиться втайне от тех, кто желал их разлуки.

Дракон...

Где-то в дремучем лесу жил бронзовый дракон с соколиными перьями. Были среди них коричневые, чёрные, немного седых. Из-за перьев дракончик очень переживал: именно из-за них он давным-давно стал изгоем.

Одиноко странствуя среди громадных деревьев, он годами терзался самобичеваниями. Но однажды дракон повстречал рыжую, как огонь, лисицу. Встретились серо-голубые и изумрудные очи.

— Вижу, ты тоже стал одиноким из-за своих особенностей? — осторожно спросила лиса.

Дракон лишь грустно кивнул, взирая на свои перья. У его сородичей была блестящая чешуя — за её отсутствие ящера изгнали из племени. С тех пор он и странствовал одиноко по лесу, прячась среди ветвей от собственных страхов одиночества.

— Забавно, — с понимающей улыбкой протянула лисица, — я ведь тоже одинока.

В тот же миг лиса расправила свои полыхающие пламенем крылья, навсегда отпечатавшиеся в памяти Дракона. Переливающиеся миллионами оттенков золотого и рыжего, они на кончиках осыпались в пепел, а у корней отрастали вновь — как у птицы-феникс.

Случайная встреча переросла в знакомство. Знакомство выросло в дружбу. Мгновения, проведённые вместе, казались вечностью — и той было мало! Неисчислимо долго, несколько недель или месяцев, древний дракон и юная лиса проводили в беседах, скрашивая одиночество друг друга. Однако время неумолимо срывает листы календаря, а в тёмной чаще всегда есть лишние глаза и уши.

Рассказали охотничьи гончие людям о жутком драконе и странной лисе. Человеческий гнев не заставил себя долго ждать: в один роковой день лису изловили люди, угнав в свою деревню, побоявшись пока трогать древнего ящера. Но страх оказался временным: ненависть за само существование дракона пересилило здравый смысл. Охотясь на него, преследуя среди древней хвои и листвы, люди распаляли его первобытный гнев.

Движимый болью одиночества, окрылённый жаждой отмщения и подарить свободу той, что стала ему так дорога, дракон прилетел к деревне с намерением спалить её дотла. Глубоко вдохнув, он раскрыл было пасть, но тут увидел лису:

— Наконец-то ты пришёл! Но прошу тебя: не сжигай людей, что были к нам так жестоки. Ведь чем тогда мы будем отличаться от тех, кто был к нам так зол?

Нахлынули воспоминания. Всколыхнулись сердечные чувства. Дракон вспомнил о том, что эта лисица-феникс за те драгоценные мгновения стала ему больше, чем другом. Явление её успокоило его гнев. Смилостивился ящер и, взглянув в хризолитовые очи, озвучил предложение:

— Я не буду никого сжигать. Но прошу, отправляйся со мной в края, где мы обязательно будем счастливы.

Лиса улыбнулась, а в её глубоких очах заблестели слёзы. Ей предстояло принять самое волшебное решение в её жизни.

...и Лиса

Сети, цепи, шум, стрельба. Страшные кляксы памяти вновь и вновь всплывают в сознании лисицы-феникса. Ярко-рыжая шерстка её потускнела от обрушившихся ужасов. Пылающие крылья туго замотаны в рыболовную сеть. И тяжелый ошейник со стальной цепью мучительно приковывает к бетонной стене.

Все произошло в один чёртов день. День, когда она настолько остро ощутила давление и боль. День, когда лису схватили и унесли в деревню. Туда, где ей не место. Туда, где её ненавидят.

Солёные хрустальные слезы сами катились из изумрудных очей. Всеми силами лисица пыталась вырваться и убежать, но люди были сильнее. Они бросили её в тёмный затхлый чулан без единого намека на щелочку, пропускающую лучи светила.

Так и проходили её дни. Обвитая цепями, закованная в наручники, она обессиленно лежала на холодном полу. Каждый шаг по месту заточения давался ей с огромным трудом. Только надежда питала её и побуждала к попыткам выбить проклятую дверь, отделявшую от свободы. С каждым разом сил оставалось все меньше и меньше.

Прошла неделя. Лисица уже совсем потеряла надежду. Лапки совсем перестали её слушаться. Но вдруг она услышала сильный грохот. А следом мягкий ласковый голос:

— Обернись.

Лисица резко развернулась на столь родной и ласковый тембр. Дверь была выбита, а перед ней стоял Он в лучах закатного солнца. Он, весь в перьях и удивительно яркими горящими глазами.

— Вставай. Иди сюда, — прошептал дракон.

В этот момент лисица начала подниматься, но вдруг рухнула обратно на пол.

— Я не могу.

— Можешь. Я в тебя верю.

Лиса начала мяться, сомневаться в своих возможностях. Но сквозь боль и слезы она поднялась на все свои лапки. Раскрыла крылья и цепи с лёгкостью рухнули. В душе у неё заиграла уверенность в себе, своих силах, своих решениях.

От счастья лисица-феникс вновь запылала огнём и бросилась в объятия Дракона. Она зарывалась в его соколиных перьях, вдыхала запах ванили и сосен. Спокойный и такой же счастливый дракон терся мордой о её пушистые плечи.

Кинув взор на неумолимо быстро таящий закат, они выпорхнули из чулана. Взмахнув крыльями, дракон и лисица-феникс оставили позади деревню людей, осуждавших и ненавидевших их. Они отправились далеко-далеко. Туда, где обязательно будут счастливы.