Ваза

Глава 1

Вазу вынули из коробки и поставили на полку в магазине.

— Что ж, не самая плохая судьба, - заметила она, освоившись и оглядев при свете себя и других. - Быть вещью, конечно, не так привлекательно, как, к примеру, родиться свободной птицей. Но и лучше, чем быть, допустим, колесом или лопатой, всю жизнь провести в грязи и не слышать ни слов благодарности, ни возгласов восхищения. Определенно, мне даже повезло быть вазой. В этом есть особая прелесть — посвятить свою жизнь служению человеку, ублажать взгляд, составлять ценность и быть предметом искусства! Я родилась, можно сказать, только сейчас, в этом магазине, но даже до этого дня какой долгий путь мне предстояло пройти — быть и мыслью в голове художника, и наброском в его альбоме, и глиной в руках мастера, и потоком сверкающей эмали, и яркими красками, составляющими мои рисунки. Как много людей трудилось, создавая меня. Несомненно, такой путь, такой труд сопутствуют великому предназначению.

В магазине было множество разнообразной посуды высшего класса. Всевозможные вазы, подносы и блюда, сервизы из тончайшего хрусталя и сервизы из дутого стекла, прозрачный розовый фарфор и мозаика на чашах для пиров. Ваза оглядывала их всех с невнятной тревогой.

— Минус быть вещью в том, что ты никуда не можешь самостоятельно двинуться, - досадовала она и успокаивала саму себя. - Но нам всем здесь суждено быть проданными, а значит, с этим нужно смириться и надеяться на хорошего хозяина. У меня, пожалуй, есть шансы, - гадала она. - Нет, есть один недостаток — в маленьком браке на боку. Но, в самом деле, он невелик и расположен так, что, если не приглядываться, то и не заметишь. Если повернут меня лучшим боком к гостям, то и вовсе никто не догадается. Да и есть у меня свои достоинства. Например, я пузата. Опять же, пузатые на любителя, не спорю, но ведь в мое широкое горлышко можно поставить целую охапку цветов! Я могу стоять у входа на лестницу — необязательно гордо стоять в одиночестве, как вон та красивая венецианка, на туалетном столике. Да, пожалуй, я могла бы и свадебный стол украшать. И рисунки у меня яркие и живые, известный художник выводил. И я не жажду быть переменчивой — чем переходить из рук в руки, куда как лучше жить в одной семье и знать всех ее потомков, быть напоминанием о ходе истории, о теплых вечерах и радостных днях. Я такая одна — во всем магазине нет ни одной, которая была бы похожа на меня. Это даже мне на пользу — я бы умерла от тоски, если б была, скажем, вон тем чайником. Вокруг него еще дюжина чашек, да столько же блюдец, и другие приборы — все одинаковые, с одними и теми же рисунками, с одними и теми же завитушками на ручках и позолотой по краю.

Так ваза спорила сама с собой, пытаясь предугадать, какая же судьба ее ожидает. И в самом деле, вскоре после открытия в магазин пришел покупатель, взявший вазу с собой. Ваза была горда не в меру — ведь ее купили первой из всей прекрасной посуды, что только была представлена, даже не глядя на тех, кто ее окружал. Покачиваясь в коробке, она с пугливым ожиданием грезила о цветах, что в нее поставят, о восторженных взглядах, которых достойны ее формы, эмаль и рисунки.

— А вот и она! - послышался над коробкой полный облегчения голос. - Ну, живее, давайте ее сюда!

— Так меня еще и ждали! - затрепетала ваза. - Стало быть, важное мероприятие — день рожденья, именины... Что там — лилии, розы, орхидеи?

Однако, не в изысканно убранную комнату внесли вазу, а в неприбранную спальню с полузашторенными окнами, а вместо цветов над нею навис хозяйский зад. Если б ваза была человеком, она б, разумеется, возмутилась столь бесцеремонному обращению, но она была только вазой, и у нее не было рук, чтобы отбиваться, ног, чтобы бежать и даже рта, чтобы завизжать от негодования. Ее мечты разбились о предназначение ночной вазы или туалетного горшка, как теперь называла ее челядь. Поначалу она возмущалась и все тешила себя надеждой, что у ее обладателя попросту нет хорошего вкуса, и он по своему невежеству или крайнему богатству решил пользовать взамен настоящего горшка цветочную вазу. Но время шло и надежды на справедливость таяли.

Считалось, что нет никого ближе нее к хозяину, но можно ли было гордиться такой близостью? Она, несомненно, была нужна, каждый день и каждый час, но ведь не любовью и привязанностью была вызвана эта нужда. Она знала, что другой, более достойной уважения и почести жизни у нее никогда не будет с ним, и что связь эта не разорвется до тех пор, пока хозяин ее не выбросит или променяет на новую. Все чаще она молилась, чтобы этот день настал. Не лучше ли лежать на мусорной куче, обрастая настоящими цветами, чем покорно принимать этот дряблый зад, испещренный старческими пятнами? Но даже расколоться по своей воле было ей не под силу, и, всячески избегая печальных своих обязанностей, она тем магическим образом, что доступен только вещам, перебиралась в то место, где хозяин не мог сразу ее найти, и с долей удовлетворения выслушивала его упреки.

Как-то раз из-под кровати, под которой она жила, в приотворенную дверь ей был виден кусочек комнаты, где хозяин принимал гостей. Там стоял стол, а на столе - сервиз, тот самый, что попался ей на глаза в магазине.

— Красивейший сервиз, - заметил гость, оглядывая фарфоровый выводок. - Прекрасно выдержан стиль, и все они...

— Как семья, - мысленно докончила ваза, испытывая глубокую грусть. Действительно, как гордо и независимо стоял этот сервиз, как легко поднимал расписной носик заварочный чайник, как переливалась перламутром круглобокая сахарница — вот они-то настоящие произведения искусства, ими и любуются гости, их в восхищении берут в руки. Ваза вспомнила все свои наивные слова, произнесенные в магазине, горестно посмеиваясь над ними. Что ж, уже не хочется ей служить из поколения в поколение, не зная ни одного из своих хозяев в лицо, а лица слуг только искривлены маской брезгливости при виде ее содержимого. Кто бы пожелал взять ее в руки, любоваться и изучать ее яркие картинки, потехи ради выписанные известным художником? А ее глупое желание украсить собой свадебный стол? Как бы смотрелась на нем эта ночная ваза, постыдный и непристойный предмет? И о крошечном ли браке на боку стоило скорбеть, когда впереди ее не ждало ничего хорошего?

Чем она заслужила такую судьбу? Множество раз она задавала себе этот вопрос, но так и не находила ответа. Одно время она страстно мечтала, чтобы ее увидел кто-то, кому бы она приглянулась, кто увидел бы в ней творение мастеров, ценность и красоту и, пораженный недостойным отношением к ней, взял бы ее к себе. Но со временем эмаль ее потрескалась, краски поблекли, прижился вьедливый гнилостный запашок, и ваза со страданием думала — кому она нужна, если все нынче знают ее лишь как ночную вазу? Тогда она возвращалась мыслями назад к тому дню, когда ее впервые вынули из коробки. Что, если бы пришел другой человек? Был ли у нее даже в тот, самый первозданный миг ее рождения, хоть единый шанс примкнуть к благородному обществу прекрасных вещей, хоть призрачная надежда переродиться в истинную вазу и вести длинные разговоры с цветами, что склонялись бы на ее покатый бок? Нет, ведь еще в бумаге, в глине и в руках мастера она была задумана лишь ночной вазой, постыдным и презираемым предметом обихода. И только глупые наивные мечты, да росчерк известного художника — по какой-то нелепице надоумили ее, что и она могла бы...

Минули годы, вереницей пробежали века. Многое переменилось. Однажды за ненадобностью вазу вынесли на чердак, к скопищу старых, но добротных вещей, оставшихся от прежних хозяев. Пыль, тоска и серый свет, просеивающийся сквозь щербины в крыше — полное забвение, и лучше ли оно тех моментов, когда ее хоть на минуты, но приобщали ко всеобщей жизни, круговороту событий, дел и вещей?

И все же даже самому забытому старью приходится когда-нибудь предстать перед человеческим судом, где решится — дать ли вещам новую жизнь или безжалостно отправить на переработку. Дошла очередь и до старой ночной вазы. Оценщик быстро оглядел ее и уже собирался было кинуть ее в мусорный ящик, как внимание его привлекла подпись художника. Она оглядел вазу еще раз, лицо его прояснилось и он крикнул куда-то:

— Я нашел настоящее сокровище!

И вазу снова вынесли на свет, солнечный луч пробежал по ее запыленным бокам, тускло задрожали эмалевые картинки. Ее щупали, трогали, переставляли с места на место, скребли и замеряли. Ваза никак не могла понять, за что ей — туалетному горшку — такое внимание? Но оно было лестно, оно согревало загаженную душу, звуча как первое ласковое прикосновение. Затем вазу поместили за стекло в музейную витрину, и дважды в день конопатый гид рассказывал группам туристов небылицы и реалии жизни восемнадцатого века, а зрители взирали на новообретенное чудо, без всякого неудовольствия или насмешки, но с тем же любопытством, что и на другие предметы ушедших времен.

— Это ночная ваза маркиза де .., - разъяснял паренек, - великого мецената и коллекционера...

— Не знаю, уж насколько он был велик в знании картин, - устало думала ваза, - но засранец был великолепный, просто-таки профессионал своего дела. Сколько же задов я повидала на своем веку? И, рыжий говорит, все они чего-то стоили, а я, к стыду своему, знала их лишь с одной стороны, да и навряд ли лучшей. Даже у задниц есть имя в веках, а я так осталась в памяти ночным горшком. Вот стоят они, глядят на меня, но видят мимо, пытаются углядеть во мне, наверное, отражение величественных тел или свидетеля прошедших празднеств, открытий или решающих словес, а меж тем для меня все празднества заканчивались одним и тем же — с одного конца или же с двух, вот и вся разница. Открытия делали нянечки и матушки, рискнувшие опробовать что-то новенькое в рационе, а решающими словесами были согласия на клизмы и катетеры, не более. Чего хотят они от ночного горшка? На мне даже Наполеон не сидел, если что... Подумать только, ведь я так мало отличаюсь от настоящей вазы! Лишь только названием и убеждением тех, ушедших, что я ночной горшок. Ведь эти люди, пожалуй, не нашли бы отличий и, глядишь, все-таки поставили бы в меня цветы. Они смотрят и видят время, видят картинки известного художника, видят старинный способ покрытия глины эмалью, видят традиционную форму таких-то мастеров такого-то века, видят отражение давно умершего маркиза, коллекционера и мецената, но никто, ни один из них не видит во мне то, чем я желала и могла бы стать. Мастер задумал меня горшком, решил мою судьбу. Но была ли я сама когда-нибудь на шаг ближе к настоящей вазе? Теперь уже не скажут.