В некоторых царствах once upon a time

Звезды для тролля

Жил-был тролль. Жил он, как и полагается, в темной-претемной пещере, смрадной, грязной и неприбранной. Не потому, что он был нечистоплотной свиньей. А просто потому, что он был троллем – а троллям положено жить именно так.

Это был совсем еще маленький тролль – детеныш. Всего-то каких-нибудь 300 лет от роду. У тролля были мама и папа, были старшие братишки и сестренки.

Конечно, ему повезло: он был самым младшим, поэтому его все баловали, любили и позволяли иногда покапризничать и побездельничать, в то время как остальные работали.

А работы в троллиной деревне было много: то нужно утащить с дороги зазевавшегося и пропустившего восход соседа, который превратился в камень. То запастись пищей: то есть совершить набег на человеческую деревушку в долине. Вообще-то тролли считали, что эльфы гораздо нежнее и приятнее на вкус, чем люди. Но в эльфийском поселении у всех мужчин были луки с острыми стрелами, и пользоваться ими они умели. А люди предпочитали топоры и рогатины, которые не могли причинить троллям большого вреда.

Может быть, если бы малыш больше времени проводил с родными и соседями, ничего бы не случилось. Но он частенько оставался дома со старенькой полуслепой бабушкой, от которой было так просто удрать куда-нибудь.

Например, на берег горной речки, с такой прозрачной водой, что даже ночами, в свете звезд и луны, были видны все камушки на ее дне. Тролль очень любил сидеть на берегу, смотреть на воду, слушать шепот волн и загадывать желания, глядя на падающие звезды. Вообще-то троллям не полагается смотреть на небо: не ровен час, упустишь момент, и вместо звезд увидишь край восходящего солнца. И тогда все – пиши пропало: в мгновение ока обратишься в камень.

Но малыш-тролль все равно сидел на берегу до самого рассвета и смотрел на звезды. Они были такие яркие, сверкающие. И ему становилось так грустно и больно, когда какая-нибудь звезда срывалась с небосклона и падала в волны далекого океана. И даже загаданные желания, которые всегда-всегда сбывались, не приносили большой радости: так жалко было троллю упавшую и навсегда погаснувшую звезду.

И однажды ночью, когда бабушку задремала, а вся семья ушла пугать одиноких путников на лесной дороге, тролль тронулся в путь. Он хотел дойти до края земли, до того самого океана, куда падали звезды. Зачем ему это было нужно, он и сам не мог бы сказать точно, но почему-то это казалось малышу-троллю важным – важнее родной деревни, важнее мамы и папы, важнее всего на свете.

Он шел по ночам, тщательно хоронясь от дневного света: если будешь не внимателен, то обратишься в камень. А для путника это означало не просто вечное безмолвие и неподвижность, это означало конец пути, конец всем мечтам и надеждам.

По лесам и горам идти было легко и приятно. Но когда вокруг потянулись зеленые поля, а потом – безлесные холмы и, наконец, песчаная пустыня, искать место для дневного сна стало все труднее и труднее.

Много ночей шел малыш-тролль, он уже и сам потерял счет времени (да тролли никогда и не были сильны в счете – они жили календарем закатов и рассветов).

И вот однажды, уже под утро, когда тролль начал искать укрытие для дневного сна – а сделать это в пустыне было не так уж легко – он почувствовал свежий ветер. Это был настоящий океанский бриз. Малыш не знал, почему он так в этом уверен: ведь раньше он никогда не был на берегу чего-то большего, чем родная речушка, но понял, что до конца пути осталось совсем немного. И тогда он поспешил через последние холмы, чтобы скорее увидеть шумящие волны, в которые падали звезды.

На вершине холма тролль споткнулся и съехал вниз, уткнувшись носом в прохладный песок. А когда поднял глаза, то увидел ночное звездное небо, безбрежный океан и стоявшего перед ним старика – древнего, как само время.

— Я рад, что ты нашел дорогу сюда, — сказал старик. – Пойдем, я дам тебе еды и расскажу, где ты очутился. Потому что в этом место никто не приходит случайно.

— Но скоро рассвет, — возразил малыш-тролль. – Мне нужно укрыться от солнца.

— Ты стоишь на краю мира. Здесь никогда не бывает рассвета: только вечная ночь, озаряемая сиянием звезд и луны.

Позже, когда они сидели возле маленького, крытого пальмовыми листьями домика старика и жарили ломтики мяса на костре, малыш-тролль наконец-то узнал, куда он попал.

— Как я уже говорил тебе, мы находимся на самом краю мира. Вон там, — старик махнул рукой куда-то в сторону, — есть длинная лиана, спускающаяся с небес. По ней можно забраться на небо, к самым звездам.

— А что там, на небе? – замирая от восторга, спросил маленький путешественник.

— Каждая звезда – это чья-то душа. Когда в мире рождается человек, эльф, олень, птичка, дерево, камень или тролль, да-да… и тролль тоже – загорается еще одна звезда. Когда кто-то умирает, звезда гаснет. А на ее месте загорается другая. Таков извечный ход событий: каждую ушедшую жизнь сменяет новая. Но иногда бывает, что какая-нибудь звезда срывается с неба – неожиданно, внезапно, хотя ее хозяину еще предназначены долгие месяцы и годы жизни. И тогда его настигает нечаянная смерть. Я не знаю, что или кто нарушает извечный правильный ход событий, но точно знаю – этого быть не должно. У каждого из нас – свой, точно отмерянный срок, который мы должны провести в этом мире.

И тогда я сажусь в свою старую лодку, беру невод и вылавливаю звезды из океана. А потом забираюсь по лиане и возвращаю их на положенное место. Но ты видишь, я уже стар. Очень стар. Ведь я обитаю здесь с самого начала времен. Не всегда мне удается вовремя выловить звезду из океана. Тогда она падает на дно, откуда ее уже не достать. И чья-то жизнь обрывается раньше срока.

Ты будешь помогать мне, если захочешь. Будешь каждую полночь выходить на лодке в море и вылавливать неводом падающие звезды. А я буду возвращать их на небо. Это трудная, утомительная работа: звезды нужно ловить очень быстро, пока они не успели погрузиться в глубину, а, когда их вытаскиваешь из невода, они столь горячи и сияют так ярко, что могут обжечь руки. И иногда – когда где-то идет война или начинается мор и эпидемия – звезд падает очень много. И в эти дни и недели у нас будет слишком много работы. Я бы предпочел, чтобы ее было поменьше, — старик вздохнул, задумался о чем-то своем и надолго замолчал.

Малыш-тролль долго смотрел на старика, потом на небо и сияющие звезды. А потом сказал.

— У меня толстая шкура на лапах, так что я не боюсь обжечься. И трудной работы я тоже не боюсь. Я хочу остаться здесь и помогать тебе. Ведь теперь я знаю, почему никогда раньше, когда я загадывал желание на упавшую звезду, и оно сбывалось — это не приносило мне радости.

— Тогда пойдем. Полночь уже близко. Мы – стражи этого места, стражи жизней. Мы должны всегда быть готовы вернуть свет чьей-то звезде.

Как посмотреть

Ростом Китти была всего лишь в один дюйм. Наверное, другой такой крошки не было в целом свете.

Поначалу малышка очень радовалась своей миниатюрности: ведь это так удобно — почти так же, как быть невидимой. Можно безнаказанно летать, где хочешь (все равно мама с папой ее постоянно теряют); можно утаскивать самых вкусных насекомых из тарелки старшего братишки; а можно просто тихонечко сидеть где-то в уголке и слушать взрослые разговоры.

Из-за того, что Китти самой маленькой в поселении, ее никто не замечал. Ну или почти никто. Потому что старая, подслеповатая бабушка всегда видела малышку, где бы та ни находилась. И всегда слышала, когда внучка что-то говорила, хотя голосок у нее был – тоньше комариного писка.

Когда Китти немножко подросла, она обнаружила, что быть ну очень маленькой – не такое уж большое удовольствие. Ведь так хочется поиграть с другими детьми, а они не только не замечают тебя, но даже не слышат твоего писка, когда просишь принять их в компанию.

Из-за этого девочка частенько грустила и даже плакала, надеясь, что этого никто не заметит. Но бабушка однажды услышала тихие всхлипывания в темном уголке и долго утешала внучку, глядя ее морщинистым крылом по крошечной головке.

— Не нужно расстраиваться, дорогая. Конечно, когда тебя никто не замечает – это печально. Но ведь я вижу и слышу тебя, хотя мои глаза уже ослабли, да и со слухом плоховато. Поверь, однажды найдется еще кто-то, кто заметит тебя: просто потому, что взглянет с непривычной точки зрения.

— Как это: «с непривычной точки зрения», бабушка?

— Видишь ли, деточка, очень многие вещи могут выглядеть по-разному. Все зависит от того, как посмотреть.

Как и полагается летучей мышке, Китти с семьей жила на чердаке огромной полуразрушенной церкви. Девочке казалось, что старый храм очень красив: потолок, украшенный искусной резьбой, подпирали изящные витые колонны; в окнах были вставлены разноцветные стекла, сквозь которые по ночам лился причудливо окрашенный зеленовато-синий лунный свет; на стенах еще можно было разглядеть фрагменты облупившихся фресок, на которых был виден то лик святого с золотистым нимбом вокруг головы, то благословляющая рука Господа Милосердного, а то и жутковатый кипящий котел, вокруг которого плясали страшные черти с горящими красными глазами и длинными раздвоенными хвостами.

Китти любила рассматривать эти картинки, любила тихонько – так, чтобы не слышно было шелеста крыльев – летать по церкви, пока другие летучие мышата играют в салки, догонялки и прятки. Играют без нее.

Постепенно маленькая мышка привыкла к тому, что никто ее не замечает. Хотя так до конца и не смогла смириться с собственной незаметностью.

А бабушка по-прежнему оставалась единственным связующим звеном между девочкой и остальными крылатыми жильцами старого храма.

Однажды в церковь пришли люди. Семья и соседи Китти испуганно попрятались под самыми дальними стрехами на чердаке. Известно же, что от этих больших неуклюжих созданий, именуемых людьми, слишком много шума. Да и не любят они летучих мышей. Малышка решила, что ее все равно не заметят, поэтому спустилась вниз и уселась на капители центральной колонны.

Люди громко и радостно говорили о том, что старый храм наконец-то будет восстановлен: нашелся, к счастью, богатый и благочестивый человек, который пожелал отреставрировать церковь, чтобы в ней можно было снова проводить службы.

После того, как люди ушли, Китти тихонько взлетела на чердак, чтобы предупредить остальных о грядущих переменах в жизни.

Это был первый раз, когда ее заметили и выслушали. Точнее, выслушали бабушку, которая пересказала слабый писк внучки всем остальным летучим мышам.

После долгого и шумного собрания решено было сменить место обитания: в соседнем городке, на вершине холма стоял старый, заброшенный замок, который был необитаем уже больше ста лет. В его огромных залах хватило бы места всем летучим мышам, жившим в церкви.

Общий перелет назначили на следующую ночь.

Только Китти и бабушка решили остаться на старом месте.

— Зачем я куда-то полечу? – удивилась маленькая мышка. – Меня и здесь никто не видит и не слышит. И на новом месте будет то же самое. Так что я никуда не полечу. А быть одна я уже привыкла.

— Я уже старенькая, — сказала бабушка. – Сил моих крыльев не хватит, чтобы долететь так далеко. Да ведь и я – единственная, кто может общаться с Китти. Поэтому я тоже останусь: что ж ей грустить тут в одиночестве.

Жизнь бабушки и внучки в обновленной церкви текла по-старому: так же тихо, спокойно. Ну или почти так же. Теперь перед каждой службой приходилось улетать с колокольни, куда переселились мышки (зачем им двоим целый огромный чердак). После ремонта туда принесли огромные, гулкие колокола, которые звонили дважды в день. А по праздникам даже трижды. И звон их был таким громким, что тряслись все балки и перекрытия, на которых сидели мышки, и пол, в буквальном смысле слова, уходил у них из-под ног.

Люди же почему-то находили колокольный звон прекрасным и называли его музыкой.

Однажды Китти решила выбраться на празднование Хеллоуина: бабушка рассказывала, что это единственный день в году, когда люди не гоняют с дороги черных котов и не отмахиваются от летучих мышей, а, наоборот, рады им.

Ночные улицы городка были ярко освещены фонарями в виде черепов; вдоль песчаных дорожек стояли тыквы с вставленными внутрь свечками. Возле домов висели пластмассовые скелетики, куклы-ведьмы и, к огромной радости Китти, игрушечные летучие мыши. По улицам бродили дети и подростки, одетые в костюмы зомби, привидений и маньяков-убийц с картонными топорами в руках. Все смеялись, пели песни, гонялись друг за дружкой по темным аллеям, стучались в двери соседей и кричали «trick-or-treat». Выходившие на порог взрослые в таких же чудных костюмах дарили детям печенья и конфеты, после чего малышня радостно бежала к следующему дому.

Китти выбрала дом, входную дверь которого украшала огромная летучая мышь со сверкающими красными глазами, и заглянула в окошко. В празднично украшенной гостиной двое детей играли в настольную игру, сидя на диване.

— Эх, — вздохнула девочка в черном плаще и высокой шляпе с блестящей пряжкой, — черный кот у нас есть. Настоящий. Тыкву папа вырезал – суперскую. И свечку внутрь поставил: страшно, аж жуть! Скелеты – вон они, на стенках висят. А вот летучей мышки нет!

— Точно, — согласился ее братишка. – Настоящая летучая мышь на Хеллоуин – это было бы круто.

Китти обрадовалась: наконец-то она кому-то понадобилась. Она проскользнула в неплотно прикрытое окно и, влетев в комнату, уселась на диване – прямо на игровое поле, по которому дети передвигали синие и красные фишки. Брат с сестрой ее не увидели. Мышка принялась подпрыгивать на ярко раскрашенном поле, размахивать крылышками и пищать. Но ее по-прежнему не замечали.

Поняв тщетность попыток привлечь к себе внимание, маленькая Китти вылетела на улицу. Ей было очень грустно: ведь сегодня — единственный день, точнее, ночь, в году, когда она могла кого-то порадовать своим существованием. Но ее не заметили. Конечно, можно было попытать удачу в других домах. Китти подумалось, что и там ее не увидят и не услышат.

Возвращаться в церковь не хотелось. К тому же бабушка наверняка решила, что внучка будет веселиться на празднике до рассвета, а, значит, старушка уже легла спать. Сделав круг над храмом, Китти свернула к небольшому лесочку, начинавшемуся прямо за церковным кладбищем.

В лесу было тихо и темно. Китти пролетела над мышиными норками на поляне, заглянула в дупло совы в старом дубе, покружила над глубоким озером, а потом уселась на ветке невысокого куста.

Она сидела, наслаждаясь тишиной, светом звезд, отражавшихся в воде озера, теплым ветерком и запахом травы и ночных цветов. Это было так приятно: просто сидеть и ни о чем не думать.

И тут она услышала чьи-то горькие рыдания. Мышка посмотрела по сторонам, но никого не увидела. Она глянула с ветки вниз – но и там никого не было. Но ведь не послышалось же ей! Значит, плакал кто-то очень маленький, меньше, чем сама Китти, раз даже она не смогла его разглядеть.

Китти слетела с ветки и спустилась в высокую пожухлую траву. На земле сидел крошечный мышонок-полёвка. Возможно, никто другой не разглядел бы его, но только не она. Уж она-то знала, как это грустно, когда тебя никто не видит, поэтому привыкла замечать даже самые-пресамые мелочи.

— Что случилось, малыш? – спросила Китти, приземляясь рядышком.

— Мы ходили в город, — начал рассказывать мышонок, всхлипывая. – С мамой и папой, с братиками и сестричками, и с соседями. В городе сегодня столько вкусных тыкв и семечек. Мы так хорошо поели. А потом пошли погулять и полюбоваться ночным озером. А я так устал, что лег и немножко заснул. И вот я проснулся, а все ушли. И я не знаю, как добраться до норки.

— Я знаю, где ваш поселок, — сказала Китти. – И провожу тебя домой. Я буду лететь низко-низко и очень медленно, чтобы ты не потерял меня из виду.

— Неее, не потеряю. Ты ведь такая большая.

Когда они добрались до норки, уже светало. У Китти слипались глаза, но она довела мышонка до самой двери. Родители, которые уж было решили, что малыша съела сова или он ненароком утонул в озере, бросились обнимать сынишку.

— Как ты нашел дорогу домой? – спросила мама-мышь.

— Меня проводила Китти.

— Кто это, Китти?

— Разве вы не видите: вон же она, сидит на ветке.

— Нет, — хором ответили родители. – Мы никого не видим.

Китти хотела было пропищать «Я тут!», но подумала, что раз ее опять не видят, значит, и не услышат тоже. Поэтому она промолчала.

— А как выглядит Китти? – поинтересовался папа-мышь.

— Она очень красивая. У нее черная шерстка и большущие глаза, которые светятся в темноте. Китти похожа на мышку, только с крыльями. И она умеет летать.

Мама улыбнулась и погладила малыша по голове.

— Наверное, это ангел указал тебе дорогу к дому.

Старые сказки

В самом обычном лесу, в темном уютном домике под корягой у берега озера жил лягушонок. Больше всего на свете он любил сказки, которые рассказывала мама перед сном.

Но однажды вечером мама-лягушка просто поцеловала малыша на ночь, укутала его одеялом и собралась выйти из комнаты.

— Мама, куда ты? А как же сказка? — маленький лягушонок схватился за мягкую, родную, зеленую лапку.

Лягушка вздохнула и погладила сынишку по голове.

— Малыш, прости, но я не могу ничего тебе рассказать.

— Почему?

— В нашем мире больше не осталось сказок. Сегодня утром они все исчезли.

— Все-превсе? Сразу? – удивился лягушонок. – Но так не бывает!

— Еще вчера я бы с тобой согласилась. Но, увы, именно так и случилось.

— Почему?

— Это очень грустная история…

… Далеко-далеко на востоке, там, где небо сходится с землей и ночью можно дотронуться до звезд, если встать на цыпочки, есть волшебный остров. Это самый прекрасный остров на свете: там царит вечное лето, листья никогда не опадают с деревьев; на ветвях сидят золотые, серебряные и бронзовые птицы, поющие дивными голосами; между алыми, голубыми и сиреневыми цветами летают бабочки, чьи крылья переливаются в солнечном свете всеми цветами радуги; на зеленых лужайках с мягкой травой звенят ручейки, дно которых усыпано сверкающими камушками. А посередине острова, на огромной поляне, растет могучий дуб. На его ветвях живут три вещие птицы – Сирин, Алконост и Гамаюн.

Это не простые птицы: они умеют петь столь чарующие песни, что тот, кто хоть однажды слышал их, никогда не забудет. Когда звучат эти песни, стихают самые страшные ветра, прекращаются штормы на море, и даже тонущие корабли снова поднимаются на поверхность и возвращаются в дом, ибо их ведет волшебство музыки и слов.

А когда три вещие птицы рассказывают сказки, утихает шелест листьев на деревьях и шепот травы, а звезды спускают пониже, чтобы не пропустить ни словечка.

Все сказки, которые с самого начала времен рассказывали мамы и бабушки детям и внукам всей земли, придумывают Сирин, Алконост и Гамаюн. Каждая новая сказка превращается в серебристую звездочку, которую на своих крыльях приносит волшебный ветер. Он пролетает над городами и поселками, лесами и полянами, роняя звезды сказок на землю. И все мамы и бабушки слушают их голоса, а потом пересказывают услышанные истории детям.

Вот и сегодня утром волшебный ветер пролетел над нашим лесом. Но вместо того, чтобы принести новую сказку, он забрал те, что уже жили в нашем мире. И в нем больше не осталось волшебных историй.

… Когда мама-лягушка ушла, лягушонок еще долго лежал в темноте и думал про дивный остров и вещих птиц.

«Наверное, что-то случилось с ними. Они же живут там с самого начала времен, значит, уже очень-очень старенькие, старше моей бабушки. А вдруг они заболели и им нужна помощь?»

Так, или примерно так думал маленький лягушонок. Думал-думал, пока не уснул.

На следующее утро, сразу после завтрака, малыш поскакал к своему лучшему другу – медвежонку.

Медвежонок сидел возле берлоги и вырезал из куска дерева узорную ложку.

— Привет. Мне нужна банка малинового варенья и мёд – самый лучший, какой у тебя есть. Это очень-очень важно, — быстро проквакал лягушонок, останавливаясь перед приятелем.

— Кто-то заболел? – забеспокоился медвежонок. – Надеюсь, это не твой младший братишка? И не мама с папой?

— Нет-нет, с ними все в порядке. Все гораздо серьезнее, — и лягушонок пересказал приятелю услышанную от мамы историю про трех вещих птиц.

— Дааа, — задумчиво протянул медвежонок. – Может быть, они действительно заболели: ведь им столько веков приходилось рассказывать сказки и петь песни. Не мудрено и голос потерять. А вдруг случилось что-то еще, совсем страшное? Например, остров захватил злой колдун или трехглавый змей? И держит Сирина, Алконоста и Гамаюна в плену?

— Ой, — растерялся лягушонок. – Я об этом как-то не подумал! И как же быть?

— Ты же все равно собирался туда плыть, ведь правда? Значит, я поплыву с тобой: я все-таки больше и сильнее. И уж как-нибудь сумею справиться со злодеем, если мы его отыщем.

— Конечно, вдвоем лучше. Но ты варенье все-таки возьми. И мёд. На всякий случай.

Это было самое удивительное и необычное путешествие. Казалось, весь мир вокруг сочувствует двум друзьям и старается помочь быстрее добраться до цели: речка повела хрупкую лодочку по волнам там осторожно и бережно, словно качала колыбель в ладонях; в черно-синем море паруса надувал попутный ветер, а дельфины помогали двигаться быстрее. Никаких страшных и опасных приключений не встретилось медвежонку и лягушонку: словно они не отправились в дальний неведомый путь, а просто вышли прогуляться по родному лесу.

А когда до волшебного острова оставалось всего ничего, друзья сразу поняли, что уже близки к цели, потому что море стало нежно-нежно голубым, а лодочку окружили невиданные птицы с золотым, серебряным и бронзовым опереньем: они опутали борта прочными канатами и повлекли суденышко к берегу.

…Медвежонок и лягушонок вылезли на золотистый, мягкий песок и пошли от моря вглубь острова: туда, куда звали их птицы и бабочки, летавшие вокруг и указывающие путь.

На огромном дубе посреди поляны с мягкой зеленой травой сидели три птицы: крылья одной были ярко-алыми, а в лапе держала она свиток; вторая была словно вылита из чистого золота и сияла так ярко, что глазам больно было смотреть; третья же сверкала черным опереньем, в котором мелькали серебристые искры.

— Зачем вы приплыли на наш остров, малыши? – спросила птица Сирин, склонив на бок точеную головку и глядя на друзей блестящим черным глазом.

— Мы думали… думали… что с вами случилось что-то плохое: что вы заболели, или что вас захватили в плен злые силы.

— Ничто плохое не может случиться с нами, — ответила птица Гамаюн, — и злу нет пути на этот остров, ибо он зачарован. Вы смогли найти дорогу сюда – значит намерения ваши были добрыми. И, хотя ведомо мне прошлое, настоящее и будущее, и могу я читать в сердцах всех живущих в этом мире, но детали ускользают от меня. Скажите же, почему вы решили, что с нами случилась беда?

— Потому что в нашем мире не осталось сказок. Волшебный ветер пролетел над нашим лесом и забрал их все. Так что теперь никто в целом свете больше не может вспомнить ни одной сказки.

— Волшебный ветер принес весть, что в нынешние времена детям уже не нужны наши сказки, — сказала птица Алконост. – Мир сильно изменился: теперь никому не интересны те песни, которые мы поем, и те истории, которые рассказываем. Уходят в прошлое сказки о добре и зле, о мудрых волшебниках и прекрасных царевнах, о верных друзьях и отважных богатырях. И когда мы поняли это, то повелели волшебному ветру собрать все сказки и вернуть их на остров. Зачем им лежать в пыли и забвении: здесь они будут в целости и сохранности. А кто-то другой придумает новые истории для нового времени.

— Это неправда, неправда! — хором запротестовали лягушонок и медвежонок. – В нашем лесу все зверята любят слушать старые сказки. И мы знаем, что люди тоже не забыли их: сколько раз мы слышали, как дети, пришедшие в лес за грибами и ягодами, пересказывают их друг другу, сидя на полянке. И это — те же самые истории, которые нам рассказывают мамы и бабушки. Всем детям в мире – и звериным, и человеческим, нужны ваши старые сказки. Потому что они никогда не будут слишком старыми: что бы ни менялось в мире и сколько бы ни прошло времени. Пусть волшебный ветер вернет их. Пожалуйста!

— Мы не можем отказать в такой просьбе, — отозвались вещие птицы. – Да будет все по вашему желанию.

И над островом прошумел волшебный ветер: он поднялся над могучим дубом, поляной и сказочным лесом, выше самых высоких деревьев. Он полетел в сторону городов и лесов; и на крыльях его серебристыми искорками сверкали сказки, которые он рассыпал над домами и норками, над полянами и поселками.

…А потом они все вместе сидели на поляне под могучим дубом – медвежонок, лягушонок и три вещие птицы – и пили чай с малиновым вареньем.

— Вещие птицы, – попросил расхрабрившийся медвежонок, – пожалуйста, расскажите нам сказку. Такую, какой мы еще не слышали.

– Слушайте: «Далеко-далеко отсюда, в темном уютном домике под корягой у берега лесного озера, жил лягушонок. Каждый вечер, укладываясь спать, он просил маму рассказать ему сказку. И мама никогда не отказывала сынишке. Но однажды она сказала ему, что все сказки исчезли – их унес волшебный ветер. И теперь никто в целом мире не может вспомнить ни одной…»

Шармик и дневные кошмары

Автор иллюстрации Анна Гаврась

На небе уже появилась тонкая розовая полоска, но все семейство и не думало уходить в темную, сырую пещеру, а стояло на пороге, задрав страшные, клыкастые морды вверх. И старенькая бабушка, и дядя Димми, и даже вечно неугомонные близняшки Донни и Бонни – все они ждали.

И, наконец, он появился. Тяжело хлопая крыльями, пустынный гриф-трупоед, несущий в клюве тяжелый черный сверток, снизился возле подвального окошка и просочился через грязное стекло.

А спустя секунду из подвала донесся вой новорожденного.

— У нас родился братик! – злобно завопил Донни.

— Сестричка! – крикнула в ответ Бонни и, не обращая внимания на дружеский пинок брата, рванула в подвал, чтобы увидеть малыша первой.

Донни бросился за ней.

Близнецы так спешили, что чуть не сбили с ног папу, поднимавшегося по ступенькам. Дядя Димми похлопал кузена по плечу и зажег ему сигару.

Прошло еще несколько минут и близнецы вывалились из подвала, подвывая от ужаса.

— Баааабушка, он улыбается! – скулила Бонни, утыкаясь сплющенным носом в грязный родной передник.

— И у него добрые глаза! – вторил сестре Донни.

В порыве редкого единодушия брат с сестрой разрыдались.

Старушка с негодованием потрепала внуков за ушам.

— Ну что вы несете? – пробасила она. – Какие добрые глаза? Какое улыбается?

— Мама, кошмар моих ночей, но это правда, — по щеке несчастного отца скатилась скупая мужская слеза. – Он действительно такой. Мы с матерью видели адрес, указанный на свертке. Ошибки быть не может: ты же знаешь, в другие места детей приносят аисты, — при воспоминании о белой изящной птице отца семейства передернуло. – И Темные Силы уже дали ребенку имя. Его зовут Шармик.

Старушка, бестрепетно пережившая семьдесят семь воев банши, испуганно дернула зажатую подмышкой голову за длинные седые космы, но, тут же вспомнив, что она не только глава семьи, но и старейшина Клана Монстров, взяла себя в когти и лапы.

— Какой бы он ни был, он – член нашего рода. Мы должны принимать его таким, как он есть. И постараться сделать все, чтобы глаза его превратились в злобные щелки, а на морде появился жестокий оскал. И вы, — бабушка встряхнула близнецов, подняв их за шивороты, — должны помочь брату стать истинным монстром. Мы все должны помочь ему в этом.

Год спустя.

— Доктор, скажите, — молодая монстриха умоляюще смотрит на врача - злобно-кусачее чудовище, засевшее в смрадной пещере (это лучший доктор, которого удалось найти; и за прием он берет не дешево). — Моему сыну что-то может помочь?

— Хммм, — врач задумчиво почесывает лохматый загривок. – А как вы его кормите?

— Как полагается: самые тухлые пиявки, самые отборные отходы из мусорных куч. А пьет он только вонючую воду из заросшего ряской пруда.

— Вы – идеально монструозная мать. Далеко не все будут так заботится о неправильном питании младенца… — доктор барабанит грязными когтями по каменному столу. – Он у вас – совершенно здоровый мальчик. Все реакции в порядке. Развитие соответствует возрасту. Но вот эта улыбка… И такие добрые глаза. И вы знаете… — врач хмурится так сильно, что его низкие брови практически закрывают узкие щелочки глаз, — я не хочу вас пугать, но… У вашего мальчика есть сердце.

— Сердце? О Силы Тьмы, — мать в ужасе смотрит на ребенка, который лежит на столе, посасывая обглоданную косточку. А потом несчастная тихо сползает на пол.

— Сестра, сестра! Розовых духов, скорее! У нее обморок… Конечно, узнай я, что у моего ребенка есть сердце, я бы, наверное, тоже не выдержал…

Три года спустя.

— Шарми, братик, ну куда ты задевался? Скоро рассвет, мама с папой уже с лап сбились. Бабушка беспокоится, что ты куда-то пропал, — Бонни хватает брата за лапу. – Идем в дом.

— Я смотъел на небо. Вон там, с гойки. Хотел подождать яассвет.

— Какой рассвет? Спать давно пора. Негоже таким маленьким монстрикам шляться до утра. И, пожалуйста, сними голову! Ну сколько раз тебе повторять: порядочным чудовищам положено носить ее подмышкой. Ты уже большой, тебе скоро четыре оборота треснет, пора бы научиться.

— Мне удобно смотъеть с головой на шее. Подмышкой пъёхо видно звездоски.

— Вот же счастье ты нашего семейства, — Бонни качает головой, зажатой в правой лапе, а левой подталкивает несуразного братишку, который улыбается ей во весь свой щербатый рот.

«Хорошо, хоть голову наконец-то снял», – вздыхает старшая сестра.

Еще три года спустя.

— Это был потрясающий сон. Я гулял по полю, где цвели такие белые цветы с желтыми сердцевинками. Они кивали мне головами и махали листочками. А над ними летали белые, желтые и голубые бабочки. И вокруг было светло от солнышка. А вдали был лес. Я слышал, как пели в нем птички. Правда, здорово, доктор?

Врач качает лохматой головой. Впервые в жизни ему становится страшно. Вот перед ним сидит детеныш, ведущий свое происхождение от истинных монстров – чудовищ в тыщачертзнаеткаком поколении. Он воспитан, развит, обладает связной речью. Голова его, как и полагается, зажата подмышкой.

«Какое горе! Такой умненький малыш! И такие дневные кошмары! Бедные родители. Бедное дитя!»

— Скажи мне, Шарми, ты часто видишь подобные сны?

— Да. Каждый день, как только ложусь спать.

— А что еще есть в твоих кошмарах?

Сидящая в углу пещеры на покрытом склизким мхом камне мама сдавленно всхлипывает. Доктор строго смотрит на нее, и она испуганно прикрывается пасть грязной лапой. Несчастный отец обнимает монстриху за плечи, гладит по спутанной шерсти на голове.

Шарми, хвала Силам Тьмы, ничего не замечает.

— В моих снах есть девочка.

— Что такое девочка? – настораживается врач.

— Девочка – это человеческий детеныш, самка. Только маленькая. У нее синие-синие глаза, светлая шерстка на голове, украшенная розовыми бантиками, — из угла снова раздается сдавленный стон, но потерявший от ужаса дар рыка доктор даже не в силах сделать замечание или метнуть грозный взгляд, — и она добрая.

— Ддддобрааая?

— Да, очень. И мы целый день играем с ней в мячик, бегаем по лугу. А однажды она собрала для меня цветы и сделала венок.

— Венок?!

— Да, — Шармик подпрыгивает от восторга на жестком камне, подбрасывает голову в воздух и ловко ловит правой лапой. – Из ро-ма-шИк и ва-силь-кОф, — незнакомые слова даются малышу с трудом, но он очень старается выговорить их правильно.

— РомАшек, — автоматически поправляет монстрика доктор, глядя в угол. Там, прижавшись друг к другу, как утлые лодочки во время грозы, беззвучно рыдают родители.

Спустя несколько часов.

Шармик в последний раз оглядывает свою темную, сырую комнату. Нет, здесь нет ничего, что он хотел бы взять с собой.

Главное, записку он оставил. Он писал ее целый час, от напряжения засунув язык за ухо и время от времени почесывая левое ухо правой нижней лапой: «Вредные фсе. Я ненавижу вас фсем серцем, но оно есть у миня. И оно завёт миня в путь. Туда, где светит сонце. В мир моих кашмароф. Я буду помнить об вас в Краю Света».

…В предрассветной мгле малыш выскальзывает из дома и направляется к Темному Лесу. Там, в глубине таинственной чащи, за переплетением корявых ветвей и злобных колючек, за заросшими мхом болотами и вонючими речками, стоит Стена, отделяющая Край Тьмы от Края Света. Шарми не слышал, чтобы кто-то когда-то перебирался за эту Стену, не слышал даже о тех, кто рисковал подойти к ней близко. Но монстрик знает: там, где кончается Тьма, его ждет мир. Новый мир.

… Солнце клонилось к закату, когда Шарми добрался до того места, где должна была быть Стена. Он уже давно видел золотистое свечение где-то за деревьями, оплетенными зловонными лианами и усыпанными зловещими хищными орхидеями, но только сейчас разглядел просвет между корявыми ветками и корнями.

Малыш бросился туда. И замер, пораженный. Никакой Стены не было.

Была просто ровная, четкая грань, по одну сторону которой стоял он – в темном, зачарованном лесу, а по другую начинался луг – с зеленой травой, шелестящей под легким ветерком, с белыми ромашками и летающими над ними бабочками.

А прямо напротив монстрика стояла человеческая девочка. У нее были синие-синие глаза и светлая шерстка на голове, украшенная розовыми бантиками. На девочке было белое платье, а в руках она держала разноцветный мячик.

— Я… я видел тебя во сне, — охрипшим от волнения голосом произнес Шармик.

— Я тоже видела тебя, — звонко ответила девочка. – И пришла сюда, потому что думала, что и ты придешь.

— А где Стена?

— А нету никакой Стены, — девочка рассмеялась. – И никогда не было.

Шарми протянул лапу, ожидая, что она наткнется на невидимую преграду. Но лапа свободно прошла сквозь границу. Монстрик почувствовал, как теплое солнышко ласково гладит его по шерстке. Это было такое новое, необычное и очень приятное ощущение.

Девочка подошла поближе и взяла монстрика за лапу.

— Нет никакой Стены, — повторила она. – Нужно просто сделать шаг.

И тогда Шармик поднял ставшую странно непослушной нижнюю лапу и переступил через границу миров.

Когда я вырасту

Жила-была маленькая звездочка. Как и другие детишки, она каждый вечер просыпалась, умывалась росой комет, ужинала солнечным светом, запивая его свежевыжатым соком Млечного Пути, наряжалась в сияющее платьице и отправлялась в школу.

Как и остальным звездочкам, ей нужно было очень хорошо учиться, чтобы вырасти и стать настоящей звездой.

Однажды учительница попросила весь класс написать мини-эссе на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту», а потом устроила разбор сочинений.

Кто-то мечтал стать путеводной звездой для странников; кто-то хотел вырасти в Солнце и согревать своими лучами планеты; кто-то надеялся прожить жизнь тихо, сияя на небе летними ночами; а кто-то стремился попасть в Млечный Путь и стать маленьким камушком на самой большой дороге Галактики.

И всех преподавательница похвалила, найдя в каждой мечте свои светлые, лучезарные стороны.

— А теперь, — сказала учительница в конце урока, — я хочу прочитать вам еще одно сочинение. Я специально оставила его напоследок, потому что тут есть, о чем поговорить и над чем подумать. И автору, и всем вам.

«Когда я вырасту, я хочу стать той звездой, которая срывается с неба от сильного порыва звездного августовского ветра. Она летит с высоты, сверкая и переливаясь, оставляя за собой шлейф из мерцающих искорок. Летит, наслаждаясь мгновениями абсолютной свободы и беззаботности. А потом она падает в чью-то подставленную ладонь, и кто-то загадывает желание – свое самое-пресамое единственное. И тогда звезда гаснет. Но это уже не важно. Важно то, что кто-то теперь будет счастлив».

Маленькая звездочка задрожала и замерцала всеми лучиками: ведь это было ее сочинение, — а потом украдкой огляделась по сторонам. Кажется, никто ничего не заметил: друзья внимательно слушали учительницу.

— Это прекрасное эссе. И прекрасная мечта. Я очень надеюсь, что она сбудется. Только автору следует подумать о двух очень важных вещах. К сожалению, наш мир далек от идеала, и не всегда кто-то на Земле успевает подставить ладонь, чтобы ты мог упасть на нее и выполнить свое предназначение. Бывает, что никто тебя не заметит, и тогда ты упадешь в реку, или в море, или просто разобьешься о землю. Поэтому нужно быть готовым к тому, что далеко не все мечты сбываются именно так, как тебе хочется.

Но, даже упав на ладонь, ты ничего не знаешь о том, кто именно сейчас загадает желание. И каким оно будет. Представьте себе, что кто-то пожелает стать властелином мира, или захочет разрушить чью-то жизнь и любовь. Мы – звезды, мы должны исполнять любые желания. Но как больно бывает осознавать в последние мгновения жизни, что твоя сила и волшебство будут кем-то использованы во зло. А помешать этому – не в наших силах.

Поэтому быть падающей звездой – не только очень добрая и светлая работа. Это еще и большая ответственность. И риск. Ведь мы в ответе за тех, чьи желания исполняем. Просто потому, что мы – звезды.

Стояла прекрасная августовская ночь. Черное, глубокое небо было усеяно мириадами звезд. Они перемигивались друг с другом; посылали на Землю лучики ярко-золотого, нежно-голубого, серебристо-белого цветов; завивали лучики в изысканные узоры; плясали и пританцовывали.

— Сегодня – та самая ночь, которую ты так долго ждала, — сказал старший куратор. – Пришло твое время упасть с неба в чью-то ладонь. Желаю тебе удачи, дорогая!

Маленькая звездочка радостно вспыхнула и, подхваченная порывом ветра, сорвалась со своего места. Она летела, искрясь и сверкая, оставляя за собой переливающихся след частичек звездной пыли, летела, радуясь мгновениям свободы и тому, что ждет ее впереди.

Все ближе и ближе земля: маленькая звездочка уже видит внизу невысокие холмы, опушку леса, берег речки, в которой отражается серпик луны и другие звезды – оставшись на небе, они посылают подружке привет и пожелания удачи. Но берег, опушка и холмы пусты.

Или нет? Вон там, под старой ивой, кажется, кто-то стоит. Для того, чтобы упасть в ладонь к этому кому-то, нужно оказаться немного правее, а этого она не…

Порыв уже земного ветра подбрасывает звездочку, раскручивает в волшебном танце и аккуратно роняет в подставленную детскую ладошку.

— Привет, — маленькая звездочка смотрит на мальчишку, чьи глаза так же темны и глубоки, как августовское небо над его головой.

— Привет, — откликается малыш. – А ты настоящая?

— Настоящая.

— И я могу загадать желание?

— Конечно. Для этого я и здесь, — звездочка переводит дыхание. Только сейчас она понимает, как устала лететь с высоты, и как мало у нее осталось сил.

— Ты знаешь, — мальчик усаживается на траву, продолжая держать звездочку на вытянутой руке. – Я хотел попросить… Мой папа… Он охотник… Был. Прошлой зимой стояли такие страшные холода. Волки собирались в стаи. Они подходили совсем близко к деревне, нападали на скот, даже на людей. Они хотели есть. Но мы не могли отдать им скотину и других людей, потому что это неправильно. Волки – они должны жить и есть в лесу. И, в конце концов, всем нашим мужчинам пришлось выйти, чтобы отбиться от стаи… И один волк… Он загрыз моего папу…

— Не в моих силах вернуть жизнь умершему, — маленькая звездочка вздыхает. Она чувствует, как свет волшебства постепенно вытекает из нее тоненькой струйкой. Но она держится, держится, потому что нельзя перебивать малыша, когда он говорит о таких важных вещах. Нельзя торопить его. И маленькая звездочка собирает все свои силы, чтобы удержать свет. И чувствует, как тонкие лучики оставшихся наверху дотягиваются до нее, гладят, шепчут ласковые слова; чувствует, как другие звезды делятся с ней своим светом, чтобы ей хватило времени дослушать и помочь.

Вот только чем она может помочь этому мальчику?

— Я знаю-знаю, — малыш торопливо кивает. – Просто… Ты понимаешь… С тех пор, как не стало папы, мама все время плачет: и когда готовит еду, и когда прядет шерсть, и когда доит корову, и даже когда спит. Я хочу, очень-очень хочу, чтобы в нашем доме появился другой охотник. Пусть он будет таким же, как папа — добрым и сильным. Пусть он учит меня быть настоящим мужчиной и охотником: ездить верхом, стрелять из лука, мастерить копья и стрелы. Пусть он обнимает маму по вечерам, возвращаясь домой. Пусть у меня будет маленький братишка или сестренка. И пусть мама больше никогда не плачет. Пожалуйста…

Маленькая звездочка вспыхнула, озарив и лес, и холмы, и речку серебристым волшебным светом. И в последнее мгновение перед тем, как погаснуть, она успела еще раз посмотреть на мальчика, чьи глаза были так же темны и глубоки, как августовское небо над его головой. Но теперь в них сиял звездный свет.

Сказки старого клена

Пока папа вытаскивал из машины сумки и снимал чехлы с мебели, а мама пыталась быстренько приготовить обед, что-то ворча про допотопную плиту, Анетта выбежала через заднюю дверь во двор.

Последний раз девочка была здесь год назад, но за прошедшее время ничего не изменилось. Вот старый деревянный стол под навесом, а вокруг – хоровод выцветших пластиковых стульев. Вон на той перекладине папа вешал качели для дочки. А здесь еще сохранились остатки выложенного из камней фундамента для мангала: на последний бабушкин день рождения приехала кучу народа. В тот день папа и дяди делали барбекю, мама и остальные женщины готовили салаты и холодные закуски. Анетта с двоюродными братьями и сестрами носилась по двору: сначала они играли в пиратов, потом бросали мячик Джою – длинноухому смешному дворовому псу. И, разумеется, лезли всем под ноги, но взрослые не сердились.

А бабушка – такая красивая и нарядная в парадном темно-синем платье с кружевной отделкой по вороту и манжетам – принимала поздравления и улыбалась родным.

Теперь бабушки уже нет с ними. Джоя забрала соседка, а дом надо продавать, потому что так решили на семейном совете.

Зато старый друг – высокий, могучий клен, в тени которого так здорово было сидеть с книжкой в жаркий летний день, а в его ветвях можно было прятаться от кузенов, - по-прежнему тут. Только таким девочка его никогда раньше не видела. Золотые, темно-желтые, красные, оранжево-зеленые листья светились под лучами не по-осеннему яркого солнышка. Сухую землю вокруг толстым слоем устилали палые листья. Внизу - облетевшие несколько дней назад, побуревшие от прошедшего дождя. Зато сверху листочки были разноцветными, как краски в коробке, и шелестящие, как обертки от конфет.

Анетта подбежала к дереву и ласково погладила шершавую, твердую кору.

- Привет! Вот мы и встретились снова.

Клен прошептал что-то на своем, древесном языке, покачал ветками. А потом уронил на ладошку девочки золотистый, с зелеными прожилками лист.

- Какой ты красивый!

Анетта коснулась пальчиком ломкого краешка, посмотрела сквозь тонкую ткань на двор, и весь мир окрасился в золотистый цвет.

А потом двор окутал легкий голубоватый туман со сверкающими искорками, танцевавшими под неслышимую музыку, и знакомый пейзаж изменился.

***

По лесной дороге едет богато изукрашенная карета, запряженная четверкой лошадей. По обеим сторонам – стражники в красно-черных мундирах. Они настороженно смотрят по сторонам: сумерки сгущаются, а всем известно, что по ночам королевский лес переходит под власть разбойничьей банды, наводящей ужас на купцов и мирных путников.

Когда солнце скрывается за горизонтом, стражники зажигают факелы, и дорога озаряется неверными всполохами пламени, выхватывающими из темноты то корявый вяз на обочине, то колючий кустарник. Кажется, что сам лес недоволен дерзкими людишками, посмевшими нарушить его покой темной ночью.

Стражники торопят кучера, тот подхлестывает уставших лошадей. И тут из темной чащи раздается залихватский разбойничий свист.

Кучер натягивает вожжи, тпрукает лошадей: дорога перегорожена упавшими деревьями, из-за которых беззвучно встают темные тени, держа в руках натянутые луки.

Еще несколько человек выскакивают из леса, быстро обезоруживают сопротивляющихся стражников, связывают кучера и отпрягают карету.

Высокий человек в маске распахивает дверцу.

Внутри сидит молоденькая девушка - хорошенькая, голубоглазая. Светлые волосы уложены в высокую прическу, в ушах покачиваются серьги с бриллиантами и изумрудами.

Атаман требовательно протягивает руку, указывая на серьги и ожерелье, украшающее шею знатной особы. Девушка, плача, снимает драгоценности, отдает шкатулку, стоящую на сиденье, просит не убивать ее.

Человек в маске смотрит на заплаканную красавицу, потом дает знак остальным разбойникам, уже распотрошившим сундуки с богатыми нарядами и драгоценными столовыми сервизами.

Спустя несколько секунд на дороге остается только карета с отпряженными лошадьми и рыдающая девушка, которая тонкими пальчиками пытается развязать узлы веревки, стягивающей руки кучера.

Герцог встречает карету невесты, наконец-то, после долгого и опасного пути, прибывшей в замок. Не важно, что погибли три стражника, не важно, что украдено богатое приданое. Главное, очаровательная графиня осталась цела и невредима.

Конечно, девушка сильно огорчена смертью верных слуг и все еще напугана нападением мерзких разбойников, поэтому герцог с пониманием относится к просьбе невесты: поужинать в своей комнате вместе с верной камеристкой, а не в общем зале – с женихом и его родными.

Прекрасная графиня, оставшись одна, вспоминает атамана. Он был высок ростом, прекрасно сложен. И у него такие красивые глаза. А с каким восхищением он смотрел не нее!

Лежа в постели, юная красавица вздыхает: как жаль, что сказки о благородных разбойниках, влюбленных в знатных дам, – это всего лишь сказки. В историях, которые много лет назад рассказывала графине старая нянюшка, отважные разбойники спасали прекрасных девушек от неравных браков со старыми, противными богатеями.

Но будущий муж красавицы не стар и хорош собой. Графиня нисколько не против выйти за него замуж. Почему же тогда девушка лежит без сна в постели и думает о разбойнике, по непонятному капризу сохранившему ей жизнь?

А в это время атаман лесных грабителей сидит у костра, слушает ругань и похвальбу сотоварищей и думает о том, что сегодня он сохранил чью-то жизнь. Красота ли девушки смягчила его сердце? Или просто устал он от бессмысленных убийств? Но, как бы то ни было, хорошенькая графиня добралась до замка жениха. И очень хочется верить, что они поженятся и будут счастливы.

***

Анетта оборачивается к клену.

- Я помню, помню эту сказку! Ее мне рассказывала бабушка, однажды вечером, когда я уже лежала в постели. Я сначала думала, что разбойник и красивая графиня полюбят друг друга и будут вместе, но бабуля сказала, что всё было совсем не так. Девушка вышла замуж за своего герцога, и они прожили долгие годы в любви и согласии. А атаман со своей шайкой грабили путников в этом лесу, пока их всех не победили королевские стражники. Но у каждого из них – и у графини, и у разбойника – в сердце сохранилась память о той встрече. Он с тех пор старался без нужды не убивать пленных. А она до конца своих дней верила, что благородный лесной рыцарь обязательно спасет девушку, которую родители решат выдать замуж против воли.

Старое дерево кивает. Это кажется невозможным, но девочка видит, как склоняет клен красно-золотую «голову», словно человек.

- Анни! – кричит мама с порога. – Иди обедать, все готово, малышка!

- Иду, мамочка! – Анетта оборачивается к дереву, шепчет. – Я еще вернусь, и мы поболтаем, - и убегает к дому.

На следующее утро родители уехали по делам и попросили девочку «быть умницей и никуда из дома не уходить». Анетта и не собиралась.

Дождавшись, пока стихнет шум машины, малышка натянула резиновые сапожки, надела дождевик - всю ночь шел дождь, и высокая пожелтевшая трава еще не просохла, – и побежала к старому клену.

Дерево покачало ветвями, приветствуя маленькую подружку. На листьях блестели капли, но ни одна не упала на Анетту.

Было пасмурно. Сегодня крона не переливалась яркими золотистыми, алыми и оранжевыми красками, а была окутана мягкой, полупрозрачной дымкой желтовато-бежевого цвета.

- Привет, - сказала девочка. – Ты расскажешь мне сегодня сказку?

Дерево качнуло ветвями, и на ладонь малышки упал красный лист с темно-бордовой окантовкой.

Анетта вытянула вперед руку, всматриваясь в переплетение тонких прожилок внутри листа. Двор окутал голубоватый туман, замерцали серебристые искорки, и мир стал другим.

***

В темном, мрачном подвале, где на стенах растет мерзкая, зеленая плесень, в грязной луже сидит отвратительного вида существо. У него огромная голова с единственным глазом во лбу, похожая на узкую щель пасть и длинные, тоненькие ручки и ножки.

Существо тихонько подвывает, царапая когтями жестяную банку с абрикосовым джемом.

- Есссссть! Откррррыть! Хотеть!

Обломав все когти и безуспешно попытавшись разгрызть жесткую крышку, существо злобно швыряет в стену банку, которая от удара сплющивается.

Монстрик обхватывает руками голову, начинает качаться из стороны в сторону, жалобно скуля.

И этот момент раздается негромкое «чпок», и слегка помятая крышка отлетает в сторону.

Существо несколько мгновений смотрит на банку, потом бросается к ней, хватает, запрокинув голову, начинает пожирать джем, жадно чавкая и причмокивая.

- Оставь мне немножко, - раздается жалобный голосок рядом. – Я же открыл тебе банку.

Монстрик опускает глаза: возле лужи перекатывается синенький шарик с круглыми глазками и маленьким ротиком - очень хорошенький и смешной.

Существо несколько мгновений смотрит на банку, потом все-таки решается и протягивает недоеденный джем нежданному помощнику.

- Ты кто? – спрашивает монстрик.

- Я – Бэрри-хохотунчик, со второго этажа. Я услышал, что ты плачешь, и спустился посмотреть, не нужна ли помощь. А ты кто?

- Я – Донни-страшилище.

- А что ты здесь делаешь? Тут же так сыро, грязно, противно, - Бэрри делает круг по подвалу, осторожно перекатываясь мимо луж и стараясь не касаться липких стен.

- Я тут живу.

- Но почему тут? В нашем домике много свободных комнат. И рядом со мной одна есть – большая, светлая. Пойдем, посмотришь. Я уверен, тебе там понравится.

- Нет-нет, - Донни мотает головой. – Я не пойду. Я боюсь.

- Боишься? Но чего? У нас все добрые, тебя никто не обидит.

- Боюсь, - повторяет Донни и начинает всхлипывать. – Я знаю – я страшилище. Со мной никто не захочет дружить. Посмотри, какие у меня длинные когти, какая противная щербатая пасть, какая страшная огромная голова!

- Но ты же в этом не виноват! – Бэрри подкатывается поближе, к самому краешку лужи. – Пойдем со мной! Поверь, все будут рады с тобой познакомиться.

Донни очень хочется согласиться, но ему страшно. Поэтому Бэрри еще долго-долго уговаривает нового знакомого. Наконец, монстрик решается и вслед за шариком поднимается из подвала в светлый, просторный холл, куда сразу же сбегаются все обитатели домика игрушек.

Хорошенькая Барби вытирает с лица Донни остатки абрикосового джема и предлагает помочь с маникюром когтей; ковбой Роджер зовет на верховую прогулку; пупсик Энни пытается угостить существо молоком из своей бутылочки; а терьер Бак тащит любимый мячик, чтобы монстрик поиграл с ним.

***

- Да-да! – Анетта смеется и хлопает в ладоши. – Эту историю я тоже помню. Мой кузен Брайан заболел, и бабушка пригласила нас всех посидеть у него в комнате, чтобы он не грустил. И мы принесли свои игрушки и вместе придумали эту сказку. А Карин промочила на речке ногу, и из ее мокрой туфельки мы сделали Донни.

Клен качает кроной, соглашаясь с девочкой. На какой-то миг малышке кажется, что дерево улыбается ей: складки коры слегка изгибаются, складываясь в подобие рта.

Анетта вздыхает и гладит дерево по стволу.

- Папа и мама поехали к риэлтору. Ты знаешь, они хотят продать дом. Теперь, когда бабушки нет, он нам не нужен. А деньги можно положить в банк: на обучение мне и Карин. Так говорят папа и дядя Стив. Это правильно, я знаю. Взрослые умеют думать правильно и наперед. Но мне так не хочется расставаться с тобой. Ты же помнишь все-все наши сказки, правда?

Клен качает ветвями, а потом осыпает девочку целой охапкой листьев: красных, желтых, почти коричневых, светло-зеленых.

- Это все мне, да? – шепчет Анетта. – И они все – со сказками?

Одна из веток ласково гладит малышку по волосам.

- Спасибо тебе! - девочка принимается собирать листья. – Я буду смотреть их зимними вечерами и вспоминать бабушку. И тебя.

Во двор дома въезжает машина.

***

Старый клен видит, как Анетта усаживается в машину на заднее сиденье. За плечами девочки небольшой рюкзачок с любимыми игрушками, а в руках – разноцветный букет кленовых листьев.

Малышка смотрит на бабушкин дом, пожелтевшую траву, навес над летним столом и высокое дерево в глубине двора. А потом, прощаясь, машет клену рукой.

Осыпанная золотисто-оранжевыми листьями ветка, похожая на руку с тонкими, длинными пальцами, машет в ответ.

Машина уезжает, а старое дерево еще долго глядит на пустую дорогу и думает о том, что скоро в этом доме появятся новые жильцы. И у них непременно будут дети – не сейчас, так потом. Старый клен обязательно расскажет им свои сказки, как рассказывал и Анетте, и ее бабушке, и другим детишкам. А их было немало за прошедшие пятьсот лет.