Уснувший маяк / Writober-2026

Уснувший маяк

Я приехала к морю не отдыхать.

То есть отдыхать между делом я, конечно же, тоже собиралась. В идеале — лежать, есть что-нибудь вредное и чтобы никто в радиусе полета тапка не произносил слов «надо» и «мааам». Но официальная причина моей внеплановой поездки была другая: на старом маяке третий день не горел свет.

Об этом мне сообщил смотритель маяка в коротком сообщении: «Приезжайте. Маяк уснул. Корабли нервничают».

Можно подумать, что корабли — это коты, которым вовремя не насыпали корм.

Почему смотритель позвал именно меня, я так и не поняла. У меня, конечно, был диплом психолога. Красивый. В рамочке. Правда, психологом я не проработала ни дня. Да и в дипломе нигде не значилось: «Умеет будить маяки, детей и других, кто категорически не хочет вставать».

Маяк высился на берегу белой башней. У двери меня ждал смотритель — маленький сухой старичок в огромном свитере. Рядом с ним на крылечке стояли термос и две кружки.

— Вы специалист? — спросил старик.

— Смотря по чему.

— По уснувшим маякам.

— Тогда, видимо, да. Других же нет.

Смотритель протянул мне кружку с чаем, в котором плавали яркие ягодки облепихи и вечерние облака. Я обхватила ладонями теплые шершавые бока кружки, глубоко вдохнув. Время замедлилось.

— А вы его пробовали чинить? — спросила я, кивнув головой в сторону маяка.

— Пытался. Механизм проверил. Лампа цела, линза тоже, ток есть. А света нет. Пробовал стучать по перилам, кричал, даже частушки пел, матерные. Все бестолку.

— Может, он устал?

Старик посмотрел на меня с уважением. Видимо, инженеры до этой версии не дошли.

Внутри маяка пахло солью и почему-то старым шкафом, где лежали вещи, которые нельзя выбросить, потому что «а вдруг пригодятся».

— Эй, — крикнула я в темноту винтовой лестницы, уходившей вверх. — Ты там живой?

Маяк промолчал.

— Отлично. Я тоже не в восторге от бесполезных разговоров.

В сопровождении смотрителя я поднялась в фонарную комнату.

Огромная линза, напоминавшая кусок льда, стояла неподвижно. А за окном качалось бескрайнее море, в котором так хотелось искупаться. Вдали в сумерках мигали огни судов. Осторожно. Неуверенно. Будто спрашивали: «Нам сюда точно можно?»

Я положила ладонь на холодный металл фонаря.

Где-то глубоко внутри башни раздался тихий вздох. Так вздыхает человек, которому в очередной раз сказали, что он сильный и справится со всем сам.

— О, — сказала я. — Знакомо.

Смотритель перекрестился и ушел вниз. Очень мудрый человек. Понял, что сейчас начнется какая-то психологическая ересь, и решил не участвовать. Во избежание, так сказать.

Я села на пол рядом с линзой и с удовольствием вытянула ноги, познавшие близкое знакомство с винтовой лестницей.

— Давай договоримся. Я не буду требовать, чтобы ты немедленно взял себя в руки. В целом, это вообще дурацкое требование, особенно если рук нет. Но может ты расскажешь мне, что случилось? Вдруг я все-таки смогу помочь?

Я закрыла глаза, настроилась и увидела ночь.

Сотни, тысячи одинаковых ночей, которые освещал маяк. В шторм. В снег. В каждый праздник. Когда смотритель болел. Когда корабли благодарили гудками. Когда никто не замечал.

Маяк светил, потому что он был нужен. Без него нельзя было обойтись темными ночами.

Потом эта фраза стала звучать иначе: ты должен светить.

И маяк послушно светил, пока однажды света внутри не осталось.

Не потому, что сломалась линза. Просто маяк больше не понимал, зачем ему светить ради чужих ожиданий.

— Понятно, — усмехнулась я. — Ты не спишь. Ты бастуешь.

Линза виновато дрогнула.

— Заметь, я не сказала, что так делать нельзя. Если твой единственный способ получить покой — выключиться, то это не лень. Это очень хреново устроенная система.

Я поставила кружку, достала шоколадку из рюкзака, отломила кусочек и положила рядом с линзой. Понятия не имею, едят ли маяки шоколад, но духов ведь так задабривают? Так почему бы и тут не попробовать?

В глубине линзы вспыхнула крошечная золотая искра и тут же исчезла.

— Ага, значит ты готов к диалогу? Расскажи-ка мне, любезный друг, чего ты хочешь?

Маяк словно вздохнул.

— Да, именно ты. Не корабли. Не смотритель. Не что положено хотеть приличному маяку. Ты для себя чего хочешь?

Маяк долго молчал.

Потом свет в линзе вспыхнул на секунду, и я увидела картинку: рассвет, пустое море и солнце, поднимающееся из воды. Маяк смотрел на него и… не светил. Просто смотрел.

— Отдыхать хочешь?

Теплая искра появилась снова.

— Чтобы никто ничего не требовал?

Искра стала ярче.

— И чтобы о тебе иногда заботились?

Вся линза тихо зазвенела.

— Батюшки, — выдохнула я. — Мог бы сразу рассказать все смотрителю. Хотя ладно. Я тоже не сразу научилась говорить о том, чего мне хочется.

Я закрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Ладонь сама нашарила шершавый бок кружки. Снаружи шумело море. Ветер кружил вокруг башни, но здесь, в фонарной комнате, было тепло.

— Запомни, каково это, — сказала я. — Когда не надо светить. Когда можно просто стоять. Есть большая разница между «ничего не происходит» и «наконец ничего не происходит». Хотя снаружи и то и другое выглядит абсолютно одинаково. Море никуда не исчезнет. Корабли умеют ждать. А ты сейчас ничего никому не должен.

Мертвая тишина стала спокойной.

— Смотри, — сказала я маяку. — Я могу уйти, а ты можешь остаться погасшим. Мир от этого, представь себе, не рухнет. Но, прежде чем что-то решить, вспомни хотя бы одну ночь, когда ты светил не потому, что должен.

Линза снова погасла.

— Не торопись. Ведь было же что-то?

И тогда маяк показал мне маленькую рыбацкую лодку, попавшую в шторм. В лодке в смешной красной шапочке с бомбошкой сидел мальчик и держал отца за руку. Они не видели берега, пока луч маяка не прошел по воде. Тогда отец крепко обнял мальчика, и они оба засмеялись.

Не потому, что были бесстрашными.

Потому что поняли: их ждут.

В центре линзы загорелась золотая точка.

— Вот, оставь это воспоминание, — мягко сказала я. — Не шторм. Не обязательства. Не страх. Только момент, когда люди увидели твой свет и поняли, что дорога домой существует.

Золотая точка стала ярче.

— И сейчас ты можешь заметить, где именно в тебе начинается тепло. Не надо его торопить. Пусть движется в своем темпе и как ему хочется.

Свет разошелся по стеклу тонкими нитями.

— Прекрасно. Если хочешь, можно на этом остановиться.

Но маяк не остановился.

Линза вспыхнула, и широкий луч качнулся над водой. Коснулся скал, лодок, мокрой крыши смотрительского дома. Далекие суда ответили радостными короткими гудками.

Луч сделал круг.

Потом второй.

И третий.

Маяк дышал ровно, будто вспоминал собственный ритм. Через пять минут луч погас.

— Ну что? — спросил смотритель, когда я спустилась вниз.

— Спит! — с гордостью ответила я.

— Так он и до вас спал!

— Зато теперь качественно!

— Но почему? А как же корабли?

— Не волнуйтесь, ночью маяк попробует светить семь минут.

— Семь?

— Если захочет. Может, шесть. Не давите на него.

Смотритель махнул рукой и что-то пробормотал. Надеюсь, пожелал мне успехов.

А утром я получила короткое сообщение.

«Он светил семь минут».

Чашка, разбитая на счастье

После истории с маяком люди почему-то решили, что мне можно приносить все, что, по их мнению, сломалось.

Сначала позвонила женщина, у которой четвертый год не цвел кактус.

Потом мужчина спросил, умею ли я разговаривать с лифтами. Его лифт соглашался ехать только до шестого этажа, а дальше, видимо, начинались личные границы.

Так и жила, пока однажды утром в дверь не позвонили. На пороге стоял курьер, который торопливо сунул мне небольшую коробку, после чего сразу убежал. Внутри коробки на красной бархатной подушке аккуратно лежали осколки синей в горошек чашки и визитка:

Мастерская «Чашки, разбитые на счастье» Улица Тихая, дом 7

Сердце ухнуло. Это была чашка, которую я на прошлой неделе случайно разбила, когда мы с сыном-первоклассником делали уроки. И которую я потом выкинула в мусорку.

Мало того, что кто-то нашел и собрал осколки, так еще и как-то узнал мой адрес.

Заинтригованная, я отменила все дела, оставила сыну кружочек, в котором сказала, что уехала по делам и буду поздно. Потом подумала и записала еще один кружочек о том, что еда находится в холодильнике.

Материнство научило меня уточнять очевидное. Даже если бабушка рядом.

Улица Тихая оказалась действительно тихой. Даже подозрительно. Ни машин, ни музыки из окон, ни человека с дрелью, который обычно появляется везде стоило только прилечь на пару минуток отдохнуть.

Пятиэтажный дом с нужным номером я нашла быстро благодаря ярко-зеленой деревянной вывеске «Чашки, разбитые на счастье». Внутри пахло глиной, кофе и чем-то сладким. Два длинных стеллажа были заставлены рядами чашек. Большие, маленькие, фарфоровые, глиняные, керамические. Но все они имели тонкие золотые швы на своих боках.

За столом у самого входа сидела пожилая женщина. Ее седые волосы были собраны карандашом в аккуратный пучок, на кончике носа еле-еле держались красные очки, а пальцы были испачканы золотой краской.

— Подскажите, как могло получиться так, что разбитая чашка, которой место на помойке, снова оказалась у меня?

— Наконец-то, — ответила старушка, поправив очки.

— Вы меня знаете?

— Нет.

— Тогда откуда «наконец-то»?

— Я уже неделю жду хоть кого-нибудь, кто сначала задаст вопрос, а не будет угрожать мне полицией и всеми карами небес.

Я поставила коробку на стол.

— Значит это вы мне прислали?

— Я.

— Зачем?

— Руки дрожат.

Старушка показала мне ладони. Пальцы и правда слегка дрожали.

— А чашки ждать не умеют, — продолжила она. — Особенно когда вместе с ними разбилось что-то еще.

— Что именно?

Старушка внимательно посмотрела на меня поверх очков.

— Сейчас увидишь, садись.

Первой пришла девушка в красном пальто. Из недр своей сумки она достала две половинки белоснежной чашки.

— Муж разбил, — сказала девушка. — Случайно. Но это же к счастью.

Но при слове «случайно» ее пальцы сжались так сильно, что края осколков впились в кожу.

— Вы хотите ее склеить? — спросила я.

— Конечно. Это свадебная чашка. У нас две одинаковые. Память, сами понимаете.

Девушка при этом смотрела в окно.

Старушка молча подвинула ко мне клей и тонкую кисть.

Я соединила края чашки. Они подходили друг к другу идеально. Но стоило мне провести по трещине кистью, как половинки разошлись.

Я попробовала еще раз.

То же самое.

— Почему не держится? — спросила девушка.

— Не знаю, — честно ответила я.

Не признаваться же, что это моя первая чашка.

— Но вы же мастер, сделайте что-нибудь, — в глазах девушки появились слезы.

Я взяла осколки в ладони. Керамика была холодной, настолько, что становилось… страшно. Чашка не хотела возвращаться домой.

— Представьте, что после мастерской вы пошли не домой, — попросила я хозяйку разбитой чашки. — Просто на секунду. Где вы?

— У старшей сестры, — чуть подумав, ответила девушка. — На кухне. Она заваривает чай и не спрашивает, почему я так долго… терпела.

Чашка в моих руках потеплела.

— Вам комфортно там?

Девушка долго молчала.

— Да.

Я положила половинки на стол.

— Тогда мы не будем их склеивать.

— Но вывеска… На ней же написано...

— Что чашки бьются к счастью. Но ничего про то, что каждую можно починить.

— Значит вы не поможете мне склеить чашку обратно?

— Нет.

— Хорошо, — сказала девушка и впервые улыбнулась за все время в мастерской.

Старушка одобрительно хмыкнула.

Уже втроем мы сделали из половинок разбитой чашки две маленькие подставки для свечек. Острые края я закрыла специальным составом, а сверху покрыла золотой краской.

Следующим посетителем мастерской был мужчина с кружкой с кривой надписью: «Лучшему папе».

— Вот, ручка отвалилась. Дочь подарила, когда ей было восемь, — сказал мужчина. — Сейчас ей двадцать четыре. Даже не разговаривает со мной.

— Из-за ручки?

— Из-за ее жениха. Бывшего уже. Я сразу сказал, что он идиот.

— А он был идиотом?

— Полным.

— А дочери вы что сказали?

— Что предупреждал ее. Что нужно было слушать отца. Что она зря потратила три года жизни.

Я покрутила кружку в руках.

— И как, помогло?

— Нет.

Ручка никак не хотела вставать на место. Я меняла угол, очищала края, добавляла клей. Бесполезно.

— Попробуйте, пожалуйста, вспомнить, — попросила я, — момент, когда дочь подарила вам эту кружку.

Мужчина вздохнул.

— Утро было. Дочь разбудила меня в шесть. У нее терпения не хватило дождаться, пока я сам проснусь. И она сама надпись делала.

В его голосе послышалась гордость, смешавшаяся с отцовской нежностью.

— И что вы тогда чувствовали?

— Что я ей нужен.

Ручка в моей ладони едва заметно качнулась и как будто плотнее встала к кружке.

— А сейчас?

Мужчина фыркнул.

— Сейчас ей никто не нужен.

— А что, если наоборот? Что если именно сейчас ей особенно нужен отец, который не будет объяснять, почему оказался прав? Как думаете?

Мужчина ничего не ответил. Зато достал телефон.

— Что писать?

— Это вам решать.

— А если без умных слов?

— Тогда без «я же говорил». И без слова «но».

Мужчина набрал сообщение. Стер. Набрал снова.

Наконец показал мне: «Прости. Когда тебе было плохо, я начал читать лекцию. Если захочешь, я просто приеду и побуду рядом».

Ручка кружки встала на место. Как будто и не отрывалась вовсе.

До самого вечера приходили люди.

Одна женщина принесла блюдце покойной бабушки. Оно треснуло, когда она наконец решилась выбросить старые лекарства. Мы склеили его, когда женщина вдруг вспомнила, что бабушка любила не таблетки, а вишневое варенье и песни из старых фильмов.

Еще приходил мальчик. Его чашка была целой на вид, но протекала через маленькую трещину. Эту чашку мальчику подарил его лучший друг на день рождения, с которым он вскоре поругался из-за какой-то ерунды. Чашка охотно приняла клей и золотую краску, как только мальчик сказал, что пора уже давно помириться. Вот завтра же в школе и подойдет к своему другу.

Под конец дня старушка поставила передо мной ту самую посылки с осколками моей кружки.

— Теперь эту.

Я выложила шесть осколков на стол перед собой и начала соединять кусочки. Два сложились легко, а вот с остальными пришлось помучаться. Когда все осколки сложились, стало понятно, что одного кусочка не хватает.

Старушка протянула мне белый осколок.

— Но он от другой чашки, — сказала я.

— Возможно.

— Он все испортит.

— Может проверишь?

Белый кусочек лег в пустое место. Не идеально. Между ним и синими краями остались небольшие щели, но с этой задачей должен был справиться клей.

И вдруг я вспомнила вечер на прошлой неделе. Наша кухня. Тетрадь. Карандаш. Сын-первоклассник, который должен писать букву «Д», но уже в который раз нарисовал квадратик.

Мы уже два часа делали домашку, которую можно было сделать за десять минут. И ладно бы я требовала чего-то невозможного…

Сын рисует новый квадратик. Я стою рядом и чувствую, как внутри поднимается буря. Сначала в груди. Потом в горле. Еще секунда — и она вылетает наружу.

Я наорала.

Сын замер. Карандаш остался в руке. Квадратик на бумаге был маленький, кривой и совершенно ни в чем не виноватый.

Я махнула рукой и задела чашку, которая разлетелась осколками по полу.

— На счастье, — сказала я тогда устало.

Потому что взрослые часто говорят «на счастье», когда не знают, что еще сказать среди осколков.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла целая синяя чашка с белым боком и золотыми швами.

— Я извинилась перед сыном за то, что наорала, — сказала я старушке.

— Это хорошо.

— И объяснила, что это все из-за усталости.

А под усталостью лежал страх, что я плохая мать.

Еще глубже лежала любовь. Огромная, неуклюжая, иногда орущая любовь, которая так боялась сделать неправильно, что сама все усложняла.

Ничего не исчезло.

Ни крик.

Ни вина и стыд.

Ни те бесячие квадратики вместо букв.

Но рядом с ними появилось место для следующего шага.

— А белый осколок зачем? – спросила я перед тем, как уйти из мастерской.

— Чтобы ты не перепутала целое с прежним.

Дома сын сидел за столом в своей комнате и что-то рисовал в тетради.

— Андрюша, я вернулась, — сказала я.

— Вижу, — ответил он, не отрываясь от тетради.

— Соскучился?

— Немного.

Я поставила перед сыном чашку.

— Красивая, — сказал он, наконец оторвавшись от тетради. — А почему кусок белый?

— Потому что родного не хватило.

Андрюша провел пальцем по золотому шву.

— Она не протекает?

Я налила воду в чашку. Мы подождали пару минут, но чашка снаружи осталась сухой.

— Нормальная чашка, — решил сын.

Потом подвинул ко мне тетрадь. На странице, словно дома, которые построили ночью без проекта, нестройными рядами стояли буквы «Д».

Ученый кот

Пусть история с чашкой и завершилась весьма благополучно, я все равно твердо решила больше не принимать посылки от незнакомых людей.

Вселенная отнеслась к моему решению с пониманием. И прислала кота.

Он появился во вторник вечером, когда мы с Андрюшей делали математику. Точнее, математику делал Андрюша, а я сидела в кресле рядом и изо всех сил старалась не помогать ему сделать все быстрее.

— Если в одной корзине пять яблок, а в другой три, сколько всего яблок? — по слогам прочитал сын.

— Восемь, — отозвалась бабушка с кухни.

— Мам! — возмутилась я.

— А что? Я случайно услышала.

— Бабушка, не подсказывай, — попросил Андрюша.

— Я не подсказываю. Я вслух думаю.

— Тогда думай потише.

В этот момент в окно постучали. Сначала я решила, что мне послышалось: все-таки седьмой этаж не располагает к подобным событиям.

Но стук повторился. Спокойно и требовательно. Так обычно стучат люди, которые точно знают, что вы дома, и не собираются уходить.

Мы с Андрюшей переглянулись и раздвинули шторы. За окном на узком карнизе сидел большой серый кот. На его шее красовалась зеленая бабочка.

— Мам, там кот, — сказал Андрюша.

— Вижу, — кивнула я, прикидывая, каковы шансы, что у нас с сыном может быть одинаковая галлюцинация.

— В очках и с книгой. Может, откроем?

Вздохнув, я открыла окно. За последнее время границы «нормального» существенно раздвинулись. И похоже, что на достигнутом они останавливаться не собирались.

Кот аккуратно переступил через раму, отряхнул задние лапы и протянул мне визитку.

Архип Семенович Кот ученый Исследователь снов

— Добрый вечер, — слегка поклонившись, поздоровался кот.

Голос у него был низкий и немного хриплый. Ему бы преподавать философию студентам, чтобы те засыпали на второй минуте лекции.

Бабушка выглянула из кухни, увидела гостя и даже не удивилась.

— Кушать будете? — спросила она.

— Не откажусь, — ответил Архип Семенович. — Но сначала дело.

Кот перехватил свою книгу так, чтобы мы смогли прочитать на обложке: «Реестр ночных сновидений. Том сорок второй».

— Я изучаю сны, — сообщил кот. — Наблюдаю, систематизирую, анализирую. Иногда вношу небольшие поправки. Исключительно полезные.

— Это как?

— Убираю падения с высоты. Заменяю чудовищ на предметы мебели. Добавляю выходы в помещениях, где их не предусмотрело подсознание. Недавно одной женщине вернул одежду во время выступления перед полным залом.

— А она вас просила? — спросил Андрюша.

Я с гордостью посмотрела на сына. Какие правильные вопросы он задает!

— Она была бы благодарна, если бы знала, кто ей помог.

— То есть вы подсматриваете?

— Что вы! Я провожу научное исследование, — фыркнул кот. — Я сорок два тома заполнил. Четыре тысячи двести восемнадцать сновидений. Шестьсот два падения. Сто девяносто три экзамена. Восемьдесят семь случаев выпадения зубов. Один говорящий кабачок.

— И ни разу не спросили разрешения?

— Кабачок был не против.

— У людей.

Кот сел, аккуратно обернув лапы хвостом.

— Один раз спрашивал.

— И?

— Мне отказали, — Архип Семенович прижал уши. — Но исследование не должно зависеть от настроения исследуемых.

Где-то внутри меня возмущенно шевельнулся мой диплом психолога. Тот самый, в красивой рамочке.

— А мои сны здесь есть? — продолжил допрос Андрюша, кивнув на реестр.

— Разумеется, нет.

— А почему тогда на закладке написано «Андрей, семь лет»?

Мы с бабушкой одновременно придвинулись к коту.

В итоге выяснилось, что последние три ночи Архип Семенович приходил к Андрюше во сне. Попасть в квартиру ему помогала форточка. Бабушка оставляла ее открытой, потому что «ребенку нужен свежий воздух». Никто и предположить не мог, что вместе со свежим воздухом в дом могут проникать ученые коты.

— В первую ночь Андрей видел школьный коридор. Коридор все время становился длиннее, а звонок уже прозвенел. Во вторую ночь буквы в тетради превратились в жуков и разбежались. Сегодня ему снилось, что он стоит у доски и не может вспомнить слово Дом.

— И что вы сделали? — спросила я.

— Сократил коридор. Жуков превратил обратно в буквы. Доску убрал.

— Совсем?

— Совсем.

— А учительницу?

— Тоже убрал.

— А класс?

— Тоже.

— И что осталось?

— Андрей и пустая комната.

— Мне там было страшнее, — тут же прокомментировал сын.

Кот нахмурился.

— Этого не может быть. Я устранил все тревожащие элементы.

— Меня только спросить забыл, — с обидой огрызнулся Андрюша.

— А если сон не надо исправлять? — спросила я, скрестив руки на груди.

— Плохие сны нужно исправлять, — Архип Семенович снял очки и начал протирать их краем бабочки.

— Почему?

— Это же очевидно! Чтобы они стали хорошими. Вообще, я пришел не за этим.

— Так зачем же? — устало спросила я, сев обратно в свое кресло.

— Из сна Андрея про Дом я узнал про вас и ваши таланты. И решил обратиться за помощью. В общем, у меня пропали сны. Уже давно. Я закрываю глаза и вижу чужие коридоры, чужие школы, чужих родственников и прочие страхи. Иногда чудовищ. Даже кабачок. А своего ничего нет.

Кот опустил голову.

— Когда это началось?

— Да давно уже. Мне снился один и тот же сон. Будто я иду по огромной библиотеке. Книги стоят от пола до потолка. В них записано все на свете. Я дохожу до последней полки, где лежит одна книга без названия. Открываю ее, а внутри пустые страницы.

— И что тут страшного? — спросил Андрюша.

— Как это что? Пустая книга! Ни одной мысли. Ни одного открытия. Ничего полезного.

— Может, она для рисунков.

Архип Семенович посмотрел на Андрюшу так, будто тот предложил использовать энциклопедию для растопки печки.

— Это научная библиотека.

— В научных библиотеках запрещено рисовать?

— Я перестал спать, — продолжил кот, проигнорировав вопрос. — Сначала читал по ночам. Потом начал наблюдать чужие сны. Там всегда что-нибудь происходило. А мой сон больше не возвращался. Вы можете что-нибудь сделать?

— Попробовать можно, — кивнула я.

Кот тут же потребовал отдельную подушку, тишину и письменную гарантию, что мы не станем смеяться и снимать на видео, если он во сне начнет дергать лапами.

Пока Андрюша старательно выводил на тетрадном листе «гарантию», бабушка принесла диванную подушку, на которую тут же улегся кот.

— Сначала почувствуйте подушку, — начала я. — Не надо никуда торопиться. Мы рядом.

Кот фыркнул, но глаза закрыл.

— Представьте вход в библиотеку. Не заходите сразу. Посмотрите на дверь. Какая она?

— Высокая. Деревянная.

— Она открыта?

— Приоткрыта.

— Решите сами, хотите войти или остаться снаружи.

— Войти.

— Тогда заходите. Медленно. Вы в любой момент можете остановиться.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом кончик кошачьего хвоста дрогнул.

— Я вижу полки, — прошептал Архип Семенович.

— Вы один?

— Да.

— Вам так подходит?

Кот помолчал.

— Нет.

— Вы хотите позвать кого-нибудь?

— Мальчика.

Андрюша придвинулся ближе.

— Я здесь.

— Нет, в библиотеку.

— А можно?

Архип Семенович открыл один глаз.

— Я разрешаю.

Андрюша улегся рядом головой на подушку.

— Я пришел, — сообщил он через несколько секунд. — Тут темно.

— Это редкие рукописи. Свет им вреден.

— Или у тебя лампочка перегорела.

— Не трогай глобус.

— Я не трогаю.

— Ты уже его крутишь.

— Он для этого и сделан.

— Вы видите пустую книгу? — вмешалась я.

— Она на месте, — ответил кот.

— Обязательно ее открывать?

— Я должен.

— Кому?

Архип Семенович долго молчал.

— Не знаю.

— Что ж, откройте, только если хотите.

Кот глубоко вдохнул. Его усы задрожали.

— Открыл.

— Страницы пустые?

— Да.

— Ужас какой, — хмыкнул Андрюша. — Можно писать что хочешь.

— В научных книгах не пишут что хочешь.

Кот вдруг замер.

— Что сейчас происходит? — спросила я.

— Андрей взял карандаш.

— Он имеет право писать в вашей книге?

Архип Семенович приоткрыл рот, будто собирался возмутиться.

Потом выдохнул.

— Пусть спросит разрешения.

— Можно? — спросил Андрюша.

— Можно.

— Что написать?

Кот подумал.

— Напиши: «Я не обязан знать все».

Сначала у кота расслабились уши. Потом вытянулись лапы. Затем он тихо замурлыкал и все-таки начал дергать задней лапкой и хвостом.

Через несколько минут кот уснул.

По-настоящему.

Утром Архип Семенович потребовал чай, два бутерброда с сыром и чистую тетрадь. На обложке он написал «Правила наблюдения за сновидениями», а внутри прописал:

Не входить без приглашения.Не менять ничего без согласия хозяина сна.Не всякое чудовище нужно немедленно прогонять. Возможно, оно хочет что-то сказать.Четвертое правило добавил Андрюша: «Если не знаешь, что делать, можно просто постоять рядом».

Перед уходом кот вернул Андрюше три сна.

— Сегодня они могут присниться снова, — предупредил Архип Семенович. — Если станет страшно, можешь позвать меня.

— А ты придешь?

— Если разрешишь.

Через неделю от Архипа Семеновича пришло письмо.

Он открыл кабинет ночных исследований. Теперь перед каждым посещением клиент должен был подписать согласие об участии. Для детей требовалось их собственное разрешение, а не только решение взрослых. К письму прилагалось фото двери кабинета, на которой висела табличка:

СНЫ НЕ ТОЛКУЕМ.

БУДУЩЕЕ НЕ ПРЕДСКАЗЫВАЕМ.

БЕЗ СПРОСА НЕ ВХОДИМ.

Ниже мелкими буквами было приписано:

Говорящих кабачков принимаем вне очереди.

Лунная заплатка

— Мааам!

Я подорвалась с кухни на крик Андрюши. Было в его голосе что-то такое, что материнское сердце ухнуло вниз и придало скорости ногам.

Андрюшу я нашла на балконе с катушкой от воздушного змея в руках. Порванная капроновая нить грустно болтался на сквозняке.

— Мам, — глаза Андрюши были полны слез. — Змей застрял.

Я выглянула в открытое окно. На ветвях березы, крона которой заканчивалась прямо напротив нашего седьмого этажа, качался воздушный змей. Ветер то прижимал его к веткам, то резко дергал вверх.

— Мам, его надо срочно достать! Он же может порваться! — прошептал Андрюша.

Он сжал катушку так крепко, что пальцы побелели.

Я посмотрела на сына. Для него это был не просто воздушный змей. Пока я ездила к маяку, Андрюша жил у своего отца. Тогда они устроили поход по магазинам, пока не нашли именно этого змея — синего, с зеленым хвостом и желтой звездой на одном крыле.

А потом они вдвоем запускали его во дворе.

В моем телефоне хранилось видео, как громко тогда Андрюша смеялся, что из соседних окон выглядывали люди. Сын бежал по траве, спотыкался, падал, вставал и снова натягивал нитку. А его папа держал катушку и говорил:

— Не бойся отпускать. Чтобы змей долетел до самой луны, нужно дать ему немного свободы.

Я понимала, что сейчас отделаться покупкой нового змея не получится. Даже если найти точно такого же синего змея с зеленым хвостом и желтой звездой на крыле, это будет уже не тот змей. В новом не останется папиного подарка, первого полета, Андрюшиного смеха и того дня, когда они вдвоем достали им почти до самой луны.

— Я разберусь, — привычно ответила я.

Вернувшись на кухню, я взяла телефон. Как хорошо, что недавно у меня появился один знакомый, который мог помочь в самых необычных обстоятельствах. Ну не пожарную же машину вызывать…

— Алло? — сонно отозвался Архип Семенович.

— Нам нужна ваша помощь. Тут воздушный змей застрял на березе.

— Я скоро буду.

Уже через десять минут ученый кот сидел на карнизе балкона и разглядывал воздушного змея, застрявшего в ветках.

— Состояние тревожное, — сказал кот. — Но не безнадежное.

— Вы сможете его достать?

— Разумеется. А поможет нам ветер.

Кот достал из кармана жилета маленький серебряный колокольчик и осторожно качнул его. Звон получился совсем тихим, но ветер его услышал. Ветки березы замерли, листья перестали шуршать. А потом зашевелился змей. Его синее бумажное тело задрожало, а зеленый хвост начал нервно дергаться.

— Не бойся, — прошептал Андрюша. — Все будет хорошо.

Он говорил это змею, но, кажется, немного и себе.

Ветер снова качнул березу. Потом сильнее. Ветки раздвинулись, разделся треск, змей освободился и спланировал прямо в наше окно.

Кот убрал колокольчик.

Андрюша прижал змея к груди и разглядывал поврежденное крыло – прямо рядом с желтой звездой синяя бумага порвалась.

— Папа обидится, если узнает, что я запускал змея с балкона и порвал его, — голос Андрюши дрожал.

Архип Семенович поправил очки.

— Почти всякая вещь, созданная для полета, знает дорогу обратно в небо, — сказал он. — А я знаю один способ починить крыло, но придется дождаться ночи.

— Если бы папа жил с нами, этого бы не случилось! – Андрюша топнул ногой.

— Возможно, — не стала спорить я. — Но мы с папой решили, что для нас всех так будет лучше. И это не значит, что ты стал менее любимым.

Андрюша посмотрел на меня.

— Даже если я иногда злюсь?

— Даже если злишься. Можно скучать и сердиться одновременно. Можно любить человека и хотеть, чтобы он был рядом. Все эти чувства легко помещаются в одном сердце.

Мы отнесли змея на кухню и положили на стол. Я расправила ему хвост, Андрюша осторожно разгладил синее крыло.

— Я буду помогать чинить, — сказал сын, после чего широко зевнул. Потом еще раз. Он попытался прикрыть рот ладонью, как будто это поможет мне не заметить, как он устал.

—Андрюш, ложись спать. Мы с Архипом Семеновичем сами разберемся.

Сын внезапно согласился и послушно пошел чистить зубы.

— Мам? – уже на пороге комнаты позвал Андрюша.

— Да?

— Только не делайте ему другое крыло. Почините это.

Ночь выдалась прохладной. Над крышами домов висела круглая луна. Ее свет серебром ложился на листья березы, карниз, стекло, пол и дальше струился прямо к столу, где ждал воздушный змей.

Архип Семенович поставил на подоконник мою синюю чашку с белым боком и стал помешивать в ней воду серебряной ложкой.

— Луна-сестричка, поделись светом на маленькое чудо.

Я ахнула. Вода в чашке стала похожа на молоко, в котором плавали крошечные искры.

— Вот, — прошептал Архип Семенович.

Кот вытащил ложку. За ней потянулась серебряная нитка, которая сама намоталась на ложку, виток к витку.

— Думаю, хватит, — довольно кивнул кот. — Теперь нужна заплатка.

Взгляд его упал на плитку шоколадку, которая лежала в вазе с конфетами.

— Из шоколада? — удивилась я.

Я бы еще поняла, если бы требовалось задабривать духов или кого-то не в настроении, но использовать шоколад для починки воздушного змея казалось излишним.

— Из фольги, — терпеливо пояснил кот.

Я развернула шоколадку и разгладила кусок фольги, который полумесяцем лег на крыло змея точно по форме разрыва.

Пришивала заплатку уже я. Архип Семенович открестился от такой чести, сославшись, что у него лапки и вообще его уже ждут клиенты.

В одиночестве, стежок за стежком, я вела нить из лунного света вдоль края фольги. Так аккуратно и старательно, как будто штопала само небо. Когда я закончила — за окном уже теплился рассвет. День обещал быть ясным.

Утром меня разбудил возглас Андрюши с кухни.

— Мам!

На этот раз я позволила себе еще одну минутку понежиться в кровати. Когда я, кутаясь в халат, зашла на кухню, сын стоял у стола и бережно гладил змея.

— Он стал еще красивее, — сказал Андрюша, осторожно проведя пальцем по заплатке в виде полумесяца. — Давай сегодня запустим?

—Можно попробовать.

Андрюша взял катушку и резко отступил от стола.

— А если нитка снова порвется?

— Кто знает. Иногда нитки рвутся не потому, что ты плохо держал.

— Значит, если папа живет отдельно, это не потому, что мы плохо держали его рядом?

— Разумеется, нет, — ответила я. — Люди не воздушные змеи. Их нельзя удержать руками или привязать к дому так, чтобы навсегда. Но можно оставаться связанными иначе. Разговаривать по телефону. Помнить. Приходить в гости и обнимать. Держать друг друга не крепко, а бережно.

Мы спустились во двор. Андрюша прикрепил новую нитку к змею, сделал несколько шагов назад и посмотрел на меня, а потом отпустил змея.

Тот сначала неуверенно поднялся всего на пару метров над землей, будто пытался привыкнуть к новому крылу. Потом зацепил ветер целым крылом. Серебряная заплатка вспыхнула, желтая звезда повернулась к солнцу, и змей резво взлетел вверх.

Андрюша разматывал катушку. Нитка натягивалась и звенела.

— Мам! Смотри! Он летит прямиком к луне!

Где-то наверху рядом с маленькой желтой звездой блеснула лунная заплатка.

Девочка, потерявшая свой бубен

Лиза появилась у нас в дверях в субботу ближе к вечеру, когда я пыталась убедить Андрюшу, что шесть ложек какао на одну кружку молока — это уже не напиток, а шоколадная каша.

Девочка стояла на пороге, прижимая к груди пустой красный чехол.

— Я бубен потеряла, — сказала она.

Лиза жила этажом ниже. Ей было семь, как Андрюше, только она была выше на полголовы и умела заплетать себе две совершенно одинаковые косички. По субботам она ходила в музыкальную студию и играла там на бубне.

Вообще-то мама Лизы мечтала о скрипке.

— Скрипка — это красиво, — говорила она. — Это изящно. Это музыка.

Но Лиза выбрала бубен.

— А бубен, по-твоему, не музыка? — спросила она тогда.

— Музыка, конечно, — вздохнула мама. — Просто очень громкая.

Лиза любила свой бубен. Он был круглый, деревянный, с натянутой светлой кожей и маленькими медными тарелочками по бокам. Если ударить в самый центр, он отвечал коротко и сердито: «Бум!». А если встряхнуть им над головой, то рассыпал по комнате целую пригоршню звона.

Когда Лиза играла, ее косички подпрыгивали, щеки краснели, а пятки сами начинали отбивать ритм.

Но два месяца назад у Лизы родилась сестренка. С тех пор дома все время нужно было быть тише.

Тише говорить.

Тише закрывать двери.

Тише смеяться.

Тише ставить чашку на стол.

Не бегать по коридору.

Не стучать карандашом.

Не напевать в ванной.

И, конечно, никакого бубна.

— Ты же большая, Лизонька, — говорила мама, покачивая малышку. — Потерпи немного.

Лиза терпела.

Она научилась чихать в подушку, ходить на цыпочках и заранее ловить ложку, если та соскальзывала с края тарелки. Даже плакать она теперь уходила в ванную и включала воду, чтобы никто не услышал.

Зато по субботам Лиза брала красный чехол и шла в студию. Там можно было греметь, звенеть и топать ногой. Руководительница хора Маргарита Львовна никогда не говорила: «Потише». Наоборот, она просила:

— Лиза, нас совсем не слышно! Дай нам ритм!

И Лиза давала.

— Где ты видела бубен в последний раз? — спросила я.

— Вчера после занятия. Я положила его в чехол.

— А потом?

— Потом мы с мамой зашли в аптеку. Соня плакала, мама искала соску, а я держала пакет с пеленками. Потом мы сели в автобус. Потом Соня опять плакала. Потом мы вышли возле дома.

— Бубен все это время был у тебя?

Лиза опустила глаза.

— Кажется.

— Когда пропадают важные вещи, — сказала я, — нужно вспомнить не только где ты была, а что ты при этом еще чувствовала.

— В аптеке я злилась, — сказала Лиза после паузы.

— На кого?

— А вы маме не расскажете? — девочка потерла пальцем край чехла.

— Нет.

— На Соню. Она все время плакала. Мама никак не могла найти деньги, а я держала пакеты, и чехол падал. Потом мама сказала: «Ну что ты возишься, ты же не маленькая». А я подумала…

Она замолчала.

— Что? — с любопытством спросил Андрюша, ставя перед Лизой кружку с какао.

— Что лучше бы я была маленькая. Тогда меня тоже носили бы на руках. А потом я подумала, что Соня противная.

Лиза испуганно посмотрела на меня, словно ждала, что я сейчас начну ругаться, а то и вовсе выгоню.

— Я ее люблю, — быстро добавила она. — Правда люблю. У нее пальцы маленькие. И она засыпает, когда я глажу ее по голове. Но иногда я хочу, чтобы ее не было. Совсем ненадолго. Минут пять.

— Это нормально, когда хочется тишины, — важно кивнул Андрюша.

— Но мама рассердится, — сказала Лиза. — У нас нет денег на новый бубен. А без бубна я не смогу ходить в студию.

Мы решили вместе проделать весь утренний Лизин путь.

Заглянули в музыкальную студию. Проверили раздевалку, зал и шкаф с нотами. Маргарита Львовна даже разрешила заглянуть в пианино, хотя бубен никак не мог там оказаться.

Потом мы зашли в аптеку. Молодой продавец осмотрел полки, заглянул под витрины и показал коробку с потерянными вещами, где лежали полосатая варежка, складной зонтик и игрушечный динозавр без хвоста, которого забрал Андрюша.

Бубна не было.

Мы дошли до автобусной остановки, осмотрели скамейку и урну. Я позвонила в диспетчерскую. Там заверили, что бубнов на указанном маршруте не находили, но взяли мой номер и обещали перезвонить, если что-то найдут.

К вечеру красный чехол совсем сдулся в Лизиных руках. Мы проводили Лизу до ее квартиры. Дверь за ней закрылась почти бесшумно.

Ночью меня разбудил звон. Тихий, серебристый, похожий на смех, который кто-то старательно прячет под одеялом.

Я оделась и вышла в коридор.

Звон донесся из-за входной двери. Кажется, бубен искал свою девочку.

На лестничной площадке было темно. Только зеленая лампочка над лифтом освещала ступени.

Звон словно приглашал поиграть в горячо-холодно. Возле лифта он стал едва слышным. Зато у лестницы он разве что в руки не прыгал, дразнил, и убегал дальше вниз по ступеням.

Я спустились на первый этаж.

Там, под лестницей, где жильцы ставили велосипеды и самокаты, стояла детская коляска. Тут звон стал очень громким. За коляской обнаружился и сам бубен. Видимо, он выпал из чехла, когда Лиза помогала маме заносить коляску.

Утром я позвонила в Лизину дверь.

Открыла ее мама. Волосы у нее были собраны кое-как, на футболке темнело мокрое пятно, а на плече спала Соня.

Увидев бубен, Лизина мама побледнела.

— Господи, Лиза… Я ведь просила следить за вещами.

Лиза стояла за ее спиной.

Она сразу стала какой-то маленькой. Съежилась, втянула голову в плечи и спрятала руки за спину.

— Я следила, — прошептала она. — Просто ты дала мне пакеты. И коляску. А чехол все время падал.

— Надо было сказать.

— Я говорила.

Лизина мама открыла рот и замерла.

Соня завозилась у нее на плече. Мама привычно закачала ее, даже не заметив этого.

— Ты сказала: «Не начинай, мне и так тяжело», — продолжила Лиза. — И я не стала начинать.

Мама Лизы закрыла глаза.

— Мне тоже тяжело, — Лизу прорвало. — Я знаю, что я большая. Но я не все время большая. Иногда я тоже хочу к тебе на ручки. И еще я злюсь на Соню. А потом боюсь, что из-за этого я плохая.

Мне показалось, мама Лизы сейчас скажет что-нибудь взрослое и стерильно правильное. Что сестренка маленькая. Что нужно потерпеть. Что Лиза же все прекрасно понимает.

Но она осторожно передала Соню мне, присела перед старшей дочерью и обняла ее.

— Ты не плохая, — сказала она. — Это я тебя не услышала.

Лиза стояла неподвижно, прижав руки к груди.

Потом ее подбородок задрожал.

— Я не хотела терять бубен.

— Знаю.

— И Соню я люблю.

— Знаю.

— И тебя.

Тогда Лиза наконец обняла маму и заплакала. Не в ванной. Не под шум воды. Прямо там, в прихожей, громко всхлипывая и шмыгая носом.

Соня у меня на руках проснулась и тоже заплакала. Теперь сестры плакали вдвоем, каждая о своем. Но каждая знала, что она услышана.

Пакетик чая

Дома закончился кофе. Это само по себе уже можно было считать дурным знаком.

Вздохнув, я залезла на стул и заглянула в недра шкафа, где в самом углу нашлась коробка чая, которую мне когда-то подарили гости. На коробке было написано: «Спокойствие внутри». Судя по сроку годности, спокойствие находилось там уже шестой год и прекрасно обходилось без меня.

Я закинула пакетик в чашку, залила кипятком и пошла будить Андрюшу.

На первый призыв он прикинулся трупом.

На второй накрылся одеялом с головой.

На третий сообщил, что сегодня не может идти в школу, потому что у него эмоциональное выгорание.

Все-таки были минусы в том, когда у матери есть психологическое образование. Сын знал слишком много умных слов и умело ими манипулировал.

Я вернулась на кухню, взяла чайный пакетик за ярлычок, несколько раз окунула его в воду и подняла над чашкой. А чем пакетик не замена маятнику? Я поставила локоть на стол, давая ему опору.

— Ты тоже считаешь, что Андрюша все равно должен идти в школу? — спросила я.

Пакетик в моей руке сначала висел неподвижно, а потом начал качаться вперед-назад. У нас с ним это означало «да».

На кухню вошел Андрюша.

— Ты с кем разговариваешь?

— Ни с кем.

Пакетик начал качаться вправо-влево.

— А, — сын заметил пакетик чая в моей руке. — Опять со своим внутренним Я. А дай мне.

Просьба была неожиданной. Обычно домашние скептически относились к моим разговорам с подсознанием с помощью маятника.

Я достала новый чайный пакетик и протянула сыну.

— Я сегодня получу пятерку в школе? — спросил Андрюша.

Пакетик закачался по кругу.

— Он не знает, — расстроился сын.

— Можно попробовать сформулировать вопрос иначе.

— А как?

— Ты сегодня готов получить пятерку?

Пакетик в руках Андрюши закачался вправо-влево. Нет.

— Неприятная штука, — сообщил мне сын, вернув пакетик.

— Зато честная.

После школы Андрюша принес мне дневник.

— Я получил четверку.

— Поздравляю.

— Почему поздравляю? Мы утром, между прочим, договаривались на пятерку.

— Мы спрашивали, готов ли ты ее получить. И маятник сказал, что нет.

— Значит, не обманул. Можно я завтра пакетик на контрольную возьму?

— Нет. Еще не хватало, чтобы меня из-за этого вызвали в школу, а потом нас обоих направили к психологу.

У меня не было иллюзий касательно того, как в глазах общественности может выглядеть общение с подсознанием с помощью чайного пакетика.

— Мам, я не буду спрашивать ответы. Только спрошу, справлюсь ли я.

— Ты и без маятника справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты готовился.

Андрей помолчал.

— Можно я хотя бы покажу его Вадиму?

— Нет.

— Поздно.

Выяснилось, что утром, пока я чистила зубы, Андрей положил свой чайный пакетик в рюкзак. К обеду про маятник знала половина класса. К концу уроков — вся начальная школа. Дети выстроились в очередь к Андрюше, с трепетом брали с его рук чайный пакетик и задавали вопросы.

Много ли будет домашки?

Отменят ли физкультуру?

Любит ли Ксюша Артема?

Дадут ли сегодня на обед запеканку?

Пакетик все время закручивало по кругу. Он не мог ответить на такие вопросы.

Зато, когда тихий мальчик из соседнего класса спросил, виноват ли он в том, что родители поругались, маятник резко закачался вправо-влево.

После уроков учительница вызвала Андрюшу. Он ожидал замечания, но она только закрыла дверь и спросила:

— А можно мне тоже?

Домой Андрюша вернулся без него.

Учительница забрала маятник. Через неделю она передала его школьной медсестре. Та — библиотекарю. Библиотекарь отнесла чайный пакетик домой, а ее муж взял с собой на работу. Потом следы маятника потерялись.

Говорили, что его видели в банке, где мужчина держал чайный пакетик над заявлением на кредит. Пакетик двигался по кругу, пока тот спрашивал, одобрят ли заявку, но закачался право-влево, когда мужчина спросил, действительно ли ему нужна машина дороже квартиры.

Еще маятник засветился в ювелирном магазине. Девушка пыталась решить, соглашаться ли ей на предложение руки, сердца и остальных частей тела своего кавалера. Пакетик качался по кругу на все вопросы о будущем муже.

— А я вообще хочу замуж?

После ответа маятника свадьбу перенесли. Не отменили — именно перенесли. Иногда решению тоже нужно время, чтобы созреть.

Еще рассказывали о женщине, которая несколько месяцев носила пакетик с собой в кармане и ни о чем не спрашивала. Ей было достаточно знать, что при необходимости можно задать вопрос. Но чем дольше маятник был у нее, тем меньше таких вопросов оставалось.

Чужое лицо

Сегодня этот день. Единственный в месяце, когда я разрешала себе уйти в лес, чтобы просто посидеть там с книгой, термосом и бутербродами.

Андрюша остался с бабушкой. Мама пообещала не кормить его сладким перед обедом и сказала это тем особенным голосом, после которого становилось понятно: сладкое уже куплено, обед будет передвинут, а обсуждение закрыто.

Зато в лесу пахло мокрой корой, опавшими листьями и грибами, которые наверняка росли где-то рядом, но показываться не собирались.

Я шла медленно, иногда останавливалась, чтобы посмотреть на солнечные пятна среди ветвей над головой. Телефон почти не ловил сеть. Это радовало и немного тревожило. Впрочем, через полчаса тревожиться надоело и я вдохнула этот день полной грудью.

Тропа почти терялась, а впереди начиналась густая часть леса. Именно здесь находилась моя любимая скамейка. Старая, массивная, потемневшая от времени, но с очень удобной спинкой.

Вот только внезапно скамейка оказалась занята мужчиной.

Одет он был аккуратно: светлая рубашка, серые брюки, чистые ботинки. Слишком чистые для человека, который добирался сюда по осенней грязи. Руки мужчины лежали на коленях, спина была прямой, а на лице застыла приветливая улыбка.

— Добрый день, — поздоровался он, когда я подошла ближе.

— Добрый.

Я собиралась пройти мимо, но мужчина спросил:

— Вы случайно не знаете, кто я?

— Не знаю, — я честно пригляделась к лицу мужчины. — А вы?

Улыбка на его лице не изменилась.

— Я тоже не знаю.

В подобных ситуациях разумный человек уходит туда, где ловит телефон, и звонит кому-нибудь специально обученному. Но мужчина выглядел не потерянным, а скорее забытым. Как вещь, которую аккуратно положили на видное место, а она так и не пригодилась.

— Давно вы здесь сидите?

— Не знаю.

— Как вас зовут?

— Не помню.

— А что последнее помните?

Мужчина задумался. Улыбка осталась на месте, а глаза стали растерянными.

— Лица, — сказал он наконец. — Много лиц. Они смотрели на меня и ждали.

— Чего?

— Чтобы я им понравился.

Мужчина подвинулся, освобождая для меня место на скамейке. Я села, оставив между нами расстояние, достаточное для вежливости и быстрого отступления.

— И что вы сделали?

— Надел чужое лицо, которое нравилось всем.

Мужчина провел ладонью по щеке. Пальцы скользнули по коже с тихим сухим шорохом, будто задели бумагу.

Только теперь я заметила, что с его лицом действительно было что-то не так. Оно казалось слишком правильным. Брови располагались ровно там, где им следовало быть. Губы изгибались в безупречной улыбке. Взгляд выражал внимание и участие в равных пропорциях.

Это было лицо человека, которому можно доверить чемодан, тайну и комнатные растения на время отпуска.

— Сначала все было хорошо, — сказал мужчина. — Люди стали подходить ко мне. До этого все сторонились. Говорили, что я угрюмый и нелюдимый.

Где-то над нами хрустнула ветка. Я подняла голову, но никого не увидела.

— Я попробовал улыбаться, — продолжил мужчина. — Но они говорили, что получается страшно. Тогда один человек посоветовал мне быть проще. Другой — чаще соглашаться с ними. Третий сказал, что нужно смотреть собеседнику в глаза. Четвертый попросил так больше не делать. Угодить было невозможно. Тогда я сделал маску из коры старого мудрого дуба. Маска умела нравиться. Она вовремя улыбалась, сочувственно кивала, удивлялась чужим историям и никогда не показывала скуку. Если рядом был сердитый человек, лицо становилось виноватым. Если грустный — понимающим. Если веселый — радостным, но не настолько, чтобы показаться счастливее него.

— Удобная вещь, — сказала я.

— Очень. Меня стали приглашать в гости.

— И вам это понравилось?

— Сначала да.

Мужчина замолчал. Улыбка на его лице стала чуть шире, будто маска решила исправить неловкость.

— Мне нравилось, что меня приглашали, — сказал он после паузы. — Но в гостях я все время думал, правильно ли сижу. Вовремя ли смеюсь. Не слишком ли долго молчу. Не слишком ли много говорю. Не заметил ли кто-нибудь, что я думаю совсем о другом.

— И о чем вы думали?

— Что хочу домой.

Лес вокруг будто выдохнул. Зашуршали листья, хотя ветра не было.

— Почему же не уходили?

— Боялся, что больше не позовут.

— А потом?

— Потом я перестал снимать маску вообще. Я встречал кого-нибудь и уже знал, каким должен быть. С веселыми — веселым. С печальными — печальным. С теми, кто любит советы, — мудрым. С теми, кого раздражают умные, — простым. Я научился быть удобным. Однажды я устал и попытался снять маску. Искал край у подбородка, за ушами, у линии волос. Царапал кожу ногтями. Умывался родниковой водой. Тер лицо песком. Просил знакомых помочь, но они не понимали, о чем я говорю.

«Ты прекрасно выглядишь», — отвечали они.

«Наконец-то стал нормальным».

«Не выдумывай».

После этого я перестал пытаться. Прошло время, и я забыл, каким было мое настоящее лицо. Потом забыл, что я любил. Потом — где жил. Последним исчезло имя.

— А маска осталась, — сказала я.

— Осталась. Она знает, как нравиться людям. Только не знает, кто я.

Я смотрела на безупречный профиль и думала о том, что маски редко появляются просто так. Начинается это в тот момент, когда собственное Я кажется недостаточно хорошим. Слишком сердитым. Слишком печальным. Слишком живым. И если в этот момент кто-то протягивает другое — удобное и безопасное, — отказаться непросто.

Особенно если в этом новом обличье действительно начинают любить.

— Хотите, я помогу ее снять? — спросила я.

Мужчина вздрогнул.

Улыбка не исчезла, но пальцы вцепились в край скамейки.

— Хочу, — сказал он.

И почти сразу добавил:

— Нет.

— Кажется, часть вас хочет снять маску, а другая боится того, что случится потом. И, судя по всему, у той, которая боится, есть причины.

Мужчина посмотрел на меня внимательнее.

Я достала термос.

— Чай будете?

— А какой ответ вам понравится?

— Мне понравится любой, при котором мне не придется угадывать.

Мужчина долго смотрел на крышку термоса.

— Буду, — сказал он. — Если с чабрецом.

— С чабрецом, — кивнула я, протягивая мужчине кружку. — Маска вам зачем-то понадобилась. От чего она защищала?

Мужчина закрыл глаза.

— От чужих взглядов.

— А еще?

— От одиночества.

— А еще?

— От мысли, что со мной что-то не так.

Маска дрогнула.

Всего на мгновение. Улыбка стала менее ровной, и в уголке рта появилась маленькая складка.

— Если бы вы могли поговорить с ней, что бы сказали?

— С маской?

— Почему нет? Вы столько лет прожили вместе.

Мужчина помолчал.

— Спасибо, — произнес он наконец. — Наверное.

Листья над ними зашевелились, хотя воздух по-прежнему был неподвижен.

— За что?

— За то, что благодаря ей меня перестали бояться. За то, что люди начали со мной разговаривать. За то, что какое-то время я не чувствовал себя одиноким.

После этих слов на его щеке появилась тонкая линия. Не трещина — скорее край, которого раньше не было.

Мужчина нащупал его пальцами и испуганно отдернул руку.

— Получается, я ее могу снять?

— Возможно.

— А что будет под ней?

— Не знаю.

— Вдруг там ничего нет?

— Тогда мы хотя бы перестанем гадать.

Он улыбнулся. Вернее, маска улыбнулась за него, но теперь это стало особенно заметно.

— Я боюсь, — сказал мужчина.

— Верю.

В кустах что-то зашуршало, как будто звало, и затихло.

— Давайте не будем сразу вспоминать лицо, — предложила я. — Вспомним что-нибудь попроще. Место, где вам не нужно было нравиться.

Мужчина закрыл глаза. Он молчал так долго, что чай успел остыть.

— Дуб. Огромный. В него ударила молния, но он остался жив. Внутри есть дупло. Там сухо даже во время дождя.

По маске прошла еще одна линия.

— А что вы делали возле этого дуба?

— Следил за тропами. Отводил людей от болот. Иногда, наоборот, заводил на болото, если они ломали молодые деревья или оставляли мусор. Один раз завел грибника, а потом оказалось, что пакет с мусором оставил не он. Пришлось всю ночь выводить обратно из топи и подсовывать ему белые грибы, чтобы не очень сердился.

— Что еще вы любили?

— Пугать тех, кто слишком громко поет. Переставлять указатели.

— А это зачем?

— Иногда человеку нужно прийти не туда, куда он собирался.

В голосе мужчины появилось что-то новое. Низкое, шуршащее, похожее на ветер в еловых ветках.

— Кажется, вы начинаете вспоминать.

Мужчина открыл глаза.

Они были зелеными. Словно в них отражался сам лес.

— Я охранял это место, — сказал мужчина. — Знал каждое дерево. Помнил, где у лисы нора, где зимует еж и в каком овраге весной первой появляется вода. Я мог пройти от одного края леса до другого с закрытыми глазами.

Он посмотрел на свои чистые ботинки и недовольно нахмурился.

— Никогда не любил обувь.

Пряжка на одном ботинке лопнула. Из-под штанины показалась лодыжка, покрытая чем-то похожим на кору.

— И кто вы? — тихо спросила я.

Мужчина поднялся.

Маска на его лице треснула.

— Я…

Он оглянулся на деревья.

Лес ждал.

— Я тот, кто следит за порядком.

Где-то рядом каркнула ворона.

— Не то, — сказал мужчина. — Это обязанность.

Он закрыл глаза.

Сначала ничего не произошло. Потом качнулась сосна. За ней — береза. Волна прошла по верхушкам деревьев, хотя у земли не шелохнулась ни одна травинка.

Из чащи донесся шепот. Не слово, а множество звуков сразу: скрип ветвей, плеск воды, стук дятла, треск сучьев под тяжелыми шагами.

Мужчина поднял руки к лицу.

— Вспомнил, — сказал он.

И снял маску.

Я ожидала увидеть что угодно: страшное лицо, пустоту, еще одну маску. Но под ней оказалось лицо немолодого мужчины. Широкое, загорелое, с растрепанными бровями и носом, который заметно отклонялся влево. В бороде застряли сухие иголки.

Лицо было странным, живым и совершенно не старалось мне понравиться.

— Леший, — произнес мужчина.

Леший осторожно потрогал щеки, нахмурился, поднял одну бровь, оскалился, надул губы. Проверял, слушается ли его лицо.

Потом рассмеялся.

Смех у него оказался таким громким, что с ближайшей ели вспорхнула стая птиц. Ни приятным, ни неприятным его назвать было нельзя.

Маска лежала на скамейке.

Теперь она выглядела совсем невзрачно: тонкая светлая кора с нарисованной улыбкой.

— Что вы с ней сделаете? — спросила я.

— Оставлю на случай, если придется идти на собрание лесничества.

Я посмотрела на часы. Оказалось, прошло почти три часа, как я вышла из дома.

— Мне пора.

— Я провожу. До нужной тропы. Дальше сами.

Мы шли молча. Теперь брюки Лешего цеплялись за ветки, ботинки окончательно развалились, а волосы стали такого цвета, что сливались с прошлогодней травой. Несколько раз леший исчезал из виду, хотя шел совсем рядом, а потом возникал впереди и недовольно ворчал на поваленные деревья.

У развилки Леший остановился.

— Скажите, — спросил он, — вам мое лицо нравится?

Я посмотрела на кривой нос, спутанную бороду и зеленые глаза.

— Пока не решила.

Он нахмурился. Потом усмехнулся.

— Хороший ответ.

Я сделала несколько шагов по тропе и услышала вслед:

— А чабрец у вас слабый!

— В следующий раз сами будете заваривать! — возмутилась я.

— Вот еще! И помни. Не всякому понравишься. Зато себя не потеряешь.

Когда я обернулась, на тропе уже никого не было. Только между деревьями мелькнула зеленая рубаха, а сверху упала еловая шишка и попала точно мне в капюшон.

Фонарь, который боялся темноты

Очередным осенним утром я провожала Андрюшу в школу. Он шагал рядом, старательно наступая на желтые листья, хотя их оставалось совсем немного. Ночью подморозило, и листья хрустели так, будто кто-то рассыпал по тротуару тонкие вафли.

Возле калитки нас догнала Лиза.

– Как же мне надоел этот фонарь! – воскликнула она.

Я посмотрела на ближайший фонарь. Высокий, серый, с круглым плафоном. Выглядел он совершенно безобидно. Даже немного скучно.

– Почему? – Андрюша тоже рассматривал фонарь.

– Он всю ночь светил нам в окна так, что даже шторы не помогали. Соня проснулась и плакала до утра, пока фонарь не выключили.

Окна моей комнаты выходили на улицу, поэтому неудивительно, что я ничего не заметила. А вот окна кухни и детской смотрели во двор, но Андрюша слишком любил спать, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как яркий свет.

Когда Андрюше было два годика, соседи этажом выше затеяли ремонт. Они сверлили стены, снимали полы и, судя по звукам, пытались пробить проход прямиком в нашу квартиру. Андрюша прекрасно спал даже под перфоратор.

По дороге из школы я осмотрела фонарь у нашего подъезда. Фонарь как фонарь.

Вдоль дома стояли еще три таких же. Одинаковая высота, одинаковые серые столбы, одинаковые лампочки под одинаковыми матовыми колпаками. Если бы фонари перемешали, а потом поставили в ряд и попросили меня указать на виновного в бессонной ночи в квартире под нами, я бы не справилась с задачей.

Я положила ладонь на холодный столб, но почти сразу убрала ее. Бывает холод, от которого мерзнут пальцы. А бывает другой – тот, после которого хочется проверить, закрыта ли дверь в квартиру и нет ли кого-нибудь за спиной.

С трудом сдержав желание обернуться, я поежилась и направилась домой.

День прошел за обычными и не очень делами. Сначала я провела несколько консультаций, а потом пошла забирать Андрюшу из школы. Еще надо было зайти в магазин, приготовить ужин и найти пропавшую тетрадь по математике. Тетрадь обнаружилась в коробке с машинками. Андрюша утверждал, что не клал ее туда, а я не стала спорить. Некоторые загадки лучше оставить будущим поколениям.

С кристально чистой совестью матери первоклассника я легла спать – рюкзак на завтра был собран. Про фонарь я даже не вспомнила.

Ночью я проснулась оттого, что захотелось пить. Немного поворочавшись, я сдалась и встала. К моему удивлению, в коридоре из-под двери кухни пробивался свет. Неужели забыли выключить перед сном?

Я толкнула дверь и зажмурилась, для надежности прикрыв глаза рукой. За окном прямо в нашем дворе сияло солнце.

Теперь понятно, почему Соня плакала прошлой ночью. При таком свете, от которого слезились глаза, действительно трудно спать.

Фонарь у подъезда заливал двор таким ярким светом, что тени стали резкими и колючими. Каждая ветка и оставшиеся листики, каждая трещинка на асфальте, каждая забытая в песочнице формочка были видны отчетливо как днем. Как будто ночь случайно вывернули наизнанку.

Я накинула пальто поверх пижамы, спустилась во двор и подошла к фонарю. Под плафоном с сухим треском дрожала лампа. Столб едва слышно гудел.

Остальные фонари во дворе тоже горели, но рядом с этим они казались халтурщиками. Их свет попросту терялся.

– Что с тобой? – спросила я и положила ладонь на металл.

По руке сразу пополз знакомый холод с мурашками.

Я увидела летний вечер. Теплый, тихий, с распахнутыми настежь окнами. В квартире на втором этаже, куда заглянул любопытный фонарь, работал телевизор, по которому показывали ужастик.

На экране был длинный темный коридор, в конце которого что-то двигалось. Оно не выходило на свет, только ждало за его границей. Телевизор резко выключили, окно закрыли, а неизвестное осталось неизвестным.

Для людей фильм закончился.

Для фонаря – нет. Он ждал продолжения, только теперь не в телевизоре. Ждал, что однажды темный коридор распахнется прямо посреди двора и оттуда придет кто-то.

Когда осенние ночи стали длиннее, фонарь стал светить ярче, чтобы темноте и тому, что живет в ней, негде было спрятаться. Вот только чем ярче был свет, тем темнее становилось за пределами его круга.

И тем страшнее было туда смотреть.

Я убрала руку.

Убеждать фонарь, что чудовищ не существует, было глупо. Я и сама не была в этом уверена – в мире, где тетради вдруг оказываются в коробке с машинками, лучше не зарекаться. Да и тому, кто боится, слова «там ничего нет» не помогают. После них становится только страшнее: ведь если ничего нет, значит, ты остался один даже со своим страхом.

– Посмотри вокруг, – предложила я фонарю.

Соседние фонари не стали светить ярче. Не мигнули и не подали никакого знака. Они просто были на своем месте.

– Тут с тобой стоят еще другие фонари, которые тоже светят. Ты ведь помнишь про них?

Фонарь ничего не ответил. Он все еще смотрел прямо перед собой – туда, где темнота казалась особенно густой.

– Я не прошу перестать бояться, – сказала я. – Я прошу увидеть, кто еще есть здесь. Тебе не обязательно справляться с темнотой одному.

Гул в фонаре стал ровнее, а его свет перестал так сильно резать глаза. Ветки деревьев по-прежнему царапали небо, а ветер шуршал чем-то возле мусорных баков.

Но теперь фонарь видел не только это.

Он заметил свет фонаря у следующего подъезда. И возле детской площадки. Вдоль школьной дорожки. Даже свет в окне моей кухни на седьмом этаже.

А дальше появилось место для скамейки у подъезда. Для качелей, которые слегка раскачивал ветер. Для дорожки к школе, которую дети разрисовали цветными мелками. Для соседних фонарей. Для меня.

Фонарь не стал бесстрашным в один миг. Но теперь он знал, куда смотреть, если страх снова станет слишком ярким.

Этой ночью я оставила свет на кухне включенным.

Варежка на одну руку

Город накрыло первым снегом.

Утром Андрюша надел синюю куртку, шапку с помпоном и варежки, которые бабушка связала еще в прошлом году. Варежки были темно-зеленые, с желтыми полосками у запястий. На правой полоска были чуть шире, чем на левой, потому что бабушка вязала под сериал и забывала считать ряды.

– Они разные, – заметил Андрюша, когда впервые их увидел.

– Зато обе теплые, – отрезала бабушка, всем своим видом показывая, что переделывать не будет.

После школы Андрюша торжественно вручил мне рюкзак и побежал с ребятами строить снежную крепость. Они таскали снег к забору и утрамбовывали его ударами кулаков. Стена росла с космической скоростью.

Уже дома в левом кармане обнаружилась пустота.

Андрюша вывернул оба кармана. В правом лежала только одна варежка. Сын посмотрел на пол. Потом на всякий случай заглянул под обувницу, хотя прекрасно понимал, что варежка не могла выпасть из кармана и сама заползти туда.

– Потерялась? – спросила я.

Андрюша кивнул.

– Наверное, во дворе, пока крепость строили. Пошли, поищем?

Мы вернулись в школьный двор.

Снег за это время успели затоптать. На белой площадке появились серые следы, глубокие отпечатки ботинок, полосы от санок и маленькая ямка возле недостроенной крепости.

Андрюша заглянул за башню, проверил за забором, прошел вдоль дорожки и даже раскопал сугроб у самого крыльца школы. Несколько раз ему показалось, что он заметил желтую полоску варежки, но это оказывался кусочек сухой травы.

– Может быть в школе выпала? Давай проверим в потеряшках? – предположила я.

Мы зашли в школу и проверили коробку для потерянных вещей. Варежки не было.

Дома Андрюша положил одинокую варежку на стол. Она выглядела немного растерянной.

– Теперь в ней совсем нет смысла, – сказал Андрюша.

– Почему?

– Варежки носят парами. Значит, одна бесполезна.

Андрюша взял варежку и надел ее на правую руку.

– Будет прихваткой, – решил он.

– Андрюш, варежка не сможет защитить от горячего.

– А чем ей тогда стать? Не выкидывать же. Бабушка вообще-то старалась.

Андрюша посмотрел на варежку, а потом сбегал в гостиную и принес круглую коробку из-под печенья.

Коробка была жестяная, с выцветшими цветами на крышке. В ней по традиции хранились пуговицы: круглые, квадратные, перламутровые, деревянные, с двумя дырочками и с четырьмя.

Андрюша высыпал пуговицы на стол и стал раскладывать их по цветам.

Сначала он выбрал три желтые пуговицы. Их еще моя бабушка срезала с сарафана, когда я из него выросла. Потом пришел черед маленькой перламутровой пуговки на ножке – таких в коробке больше не нашлось. Дальше в ход пошла деревянная квадратная – уже на тыльную сторону варежки. Рядом с ней Андрюша пришил три круглых красных пуговицы. И в самом конце еще одну, прозрачную, с четырьмя дырочками, – просто потому что она красивая.

Через час Андрюша подошел ко мне с варежкой в руках.

– Ей больше не нужна пара, – с гордостью сказал он. – Она теперь сама по себе. Только помоги еще нитку приделать. Вот сюда, сверху. Чтобы варежку можно было повесить на елку.

Я посмотрела на варежку. На пуговицы. На сына.

– Андрюш, до Нового года еще два месяца.

– Знаю, – кивнул он. – Но варежке надо привыкнуть, что она больше не варежка.

Вздохнув, я достала зеленые нитки и сделала на желтой резинке большую петельку.

Андрюша довольно кивнул и повесил варежку на спинку стула. Она качнулась и замерла.

– Она удивительная, – сказал Андрюша.

– Очень.

– И все еще теплая.

– Да.

– И ей больше не грустно.

Я посмотрела на варежку. Пуговицы блестели в свете настольной лампы. Перламутровая – как глаз волшебной птицы. Деревянная была похожа домик. Красные – как ягоды. Прозрачная – как льдинка.

Уже через неделю на спинке стула висела целая гирлянда из одиноких варежек, перчаток и носков, украшенных пуговицами.

– Мам, – сказал Андрюша. – А давай мы повесим их на елку?

– До Нового года еще два месяца, – заученно повторила я.

– Елка должна привыкнуть к новым игрушкам.

Я вздохнула и отправилась в кладовку доставать елку.