Улле. Сказки из леса

Что потеряла Улле?

Лисичка Улле тщательно прибиралась в своём доме. Уж и не помнила, когда последний раз тут пыль смахивала. Пожалуй, когда любовное зелье для царицы-синицы варила. Захотелось ей тогда в мужья гордеца-снегиря заполучить, кто поможет, если не лесная ведьма?

Сейчас никакого заказа на снадобья у Улле не было, а чувство острой потери – было. А когда что-то потерял, хочется это найти, а чтобы найти, нужно сперва навести порядок. Может, оно затерялось в пучках ароматных трав? Улле развесила их аккуратными рядками. Нет, не тут. Она отсортировала сушёные мышиные хвосты, перетряхнула мешочек с муравьиными лапками, пересчитала пятнышки на сушёных божьих коровках, проверила, не испортились ли лягушачьи глаза – но пропажа не находилась.

Улле достала с дальней полки волшебное серебряное блюдце и посмотрелась в него как в зеркало. Ушки с чёрными кончиками – на месте, хвостик – тоже. И с человеческим лицом ничего не случилось – Улле им очень дорожила, оно у неё было всего одно. Лесные духи над ней посмеивались – что ты, дух лесной, дольше человечьего века прожила, а всё как маленькая девчонка? Ну и пусть. Захочет, лисой пробежит, захочет – рыжей девчонкой. Сорока Кралика вон хоть и стрекочет громче всех, а своего лица до сих пор не имеет. И братец-волк Орши тоже человеком ходить умеет, да только над ним никто не хихикает – все боятся.

Отражение в блюде подмигнуло Улле, но веселее от этого не стало. Она задумчиво перебирала бусы из мышиных и заячьих костей, тихонько постукивая ими друг о друга. Мелодия получалась очень грустная.

Вот оно! Улле чуть блюдце не уронила, но вовремя подхватила. Снова всмотрелась в отражение и громко спросила:

– Где ты, радость моя?

Отражение зарябило и показало Улле лес, но не её родной призрачный, а тот другой, с человеческой стороны. В лесу сидела девочка и плакала. Рядом с ней валялась опрокинутая корзинка с мухоморами.

“Вот дела”, – удивилась Улле. Человеки, кажется, мухоморы не очень уважали. Это духам вроде Улле от них польза и волшба, а девчонке зачем столько? Улле отправилась разбираться. Побежала по тропинке, обогнула кривую ёлку, через старое бревно перепрыгнула, зажмурилась – вот она уже и в человечьем мире.

Солнышко светило, птицы щебетали, насекомые почтительно гудели ей вслед, но Улле не испытала ни капельки удовольствия. Какое тут удовольствие, когда радость от тебя убежала. Когда успела? Неужто во сне? А если от неё ещё и грусть сбежит? И шкодливость с собой прихватит? Что тогда от Улле останется – одна хитрая улыбочка? Это никуда не годилось, радость нужно было найти, вернуть на место и приструнить. Это людями хорошо – у них мясо на костях держится, сердце кровь качает – есть за что чувствам зацепиться, можно веселье налево и направо расплёскивать. А духам так нельзя, потеряют себя.

От всхлипываний девочки Улле стало ещё тоскливее.

– Чего ревёшь? – строго спросила она. Девочка не ответила – она смотрела на Улле как на диво нездешнее. Та ещё красавица – глаза опухшие, пыль по мокрым щекам размазалась, голубое платьице всё в травинках да иголках, а коса так и вовсе расплелась.

– Ну? – прикрикнула на рёву Улле. Без радости она начинала сердиться быстрее обычного.

– Я потеря-а-алась, – всхлипнула девочка. – И во-о-от…

Она показала на корзинку.

– Хорошие мухоморы, – одобрила Улле и подняла один с земли. – Тебе куда столько?

Девочка прижала к груди пустую корзинку. Улле обнюхала поднятый гриб и лизнула ножку. Ароматный! Но даже он её не порадовал. Хотя… что-то приятно дразнило острый нюх.

– Отравишься! – пропищала девочка. – Я хорошие грибы собира-ала, а потом, потом…

Что было потом, Улле не узнала, потому что девочка опять заплакала.

– Грр! – рявкнула на неё Улле и, прищурившись, внимательно посмотрела в голубые, блестящие от влаги глаза.

“Ой жалко бутылочки для слёз не прихватила,” – расстроилась Улле и оттого разозлилась ещё больше.

– Ильга! – она, наконец, рассмотрела её имя. Вспомнила, что уже видела ту, когда Ильга с подружками по ягоды ходила. – Будешь много плакать – станешь тучей!

Ильга захлопнула рот. Испугалась. И только сейчас рассмотрела, кто же к ней вышел.

– Лиси-ичка, – тоненько пропищала она.

Улле кивнула. Ну лисичка и лисичка, не волчище же. Тот любит людям здоровенным разбойником являться, а она что? Девочка в красном сарафане и с костяными бусами.

– С грибами что случилось? – продолжила Улле свой допрос. У неё тут важное дело, а из Ильги и пару слов не вытянешь, только влагу разводит – скоро целое болото наплачет! А одно болото рядом с лесом уже есть, там воронья ведьма Врайга живёт. Второго болота им тут никак не нужно.

– Подосиновики, подберёзовики собирала. Красивые… – она шмыгнула носом. – Потом глянула – а где я, не зна-аю! И в корзинке во-о-от…

Новый поток слёз Улле выносить уже не могла. Ильга всхлипывала, грибной запах соблазнительно щекотал нос, мухоморы как бы сами собой расползались в разные стороны.

Улле топнула ножкой. Грибы подпрыгнули.

– Стоять, поганцы!

Мухоморы рядком замерли. Глаза Улле превратились в узкие щёлочки. Вот, значит, как. Мелкие духи в мир людей сбежали, голову Ильге задурили. И чего хотели?

– Кто из вас это придумал?

Грибы задрожали и от страха даже как-то побледнели.

– Признавайтесь, а то всех съем! – пригрозила Улле.

Крохотные глазки выглядывали смущённо из-под шляпок. Ильга тряслась от страха, грибы из красных становились нежно-розовыми, и только один из них тихонько отступал.

– Ага! – воинственно закричала Улле и схватила беглеца. Вернее, беглянку. Вот она радость-то!

Ужас так и застыл в глазах Ильги. Она тихо ойкнула, когда Улле проглотила мухомор целиком. Но Улле было всё равно, потому что ей наконец-то было хорошо. Радость её была полной, а сама она – цельной. Теперь-то она знала, что произошло: страх заблудившейся Ильги был такой громкий, что радость Улле не смогла дождаться, пока хозяйка проснётся, тихонько улизнула в мир людей, но что она одна может? Позвала к себе мелких духов на подмогу. Тех, которые в их лесу бесформенными тенями в траве так и шныряют – не доросли ещё, чтобы форму обрести. Ну а потом всё просто – хотели развеселить девчонку, вселились в её грибы, превратили их в самое красивое и волшебное, что в человеческом мире увидели, а Ильга не оценила их стараний.

– И меня-а-а съешь? – вновь обрела голос Ильга.

Улле хитро и счастливо улыбалась. Солнцу, паутинкам на деревьях, дрожащим духам. Ну что с ними, глупышками, делать? Изгонять жалко. Сколько ещё будут силёнки копить, чтобы в кого-нибудь превратиться? Ещё и съест их кто-нибудь в мире духов. А тут в людской части леса их мало кто тронет. И убежать, если что, сумеют, чай не обычные грибочки. И самой Улле свита давно нужна…

– А тебя вот эти до опушки доведут, – Улле кивнула на вновь покрасневшие мухоморчики. – Но сперва покажут, где ещё грибов набрать. Те назад уже не вернуть, извини.

Духи-мухоморы счастливо запрыгали, и Улле даже показалось, что она различает их тихий писк. Она пригрозила им пальцем:

– А потом тут за порядком смотреть останутся, и мне докладывать. Узнаю, что следы путаете и грибников в чащу заводите – зажарю!

На том и разошлись.

Радость журчала в Улле весёлым ручейком. И раз доброе дело она сегодня уже сделала, теперь её лисья душа требовала шалости. А не подбросить ли сестрёнке-сороке в избу лесное эхо? У Улле как раз одно в мешочке припрятано.

Дедушкин гостинец

Улле любила лето. Духи не страдают от жары и холода, но летом лес счастливый, владыка-отец полон сил, а значит, и Улле была счастлива. Осенью ей тоже было хорошо, пока не начинались печальные холодные дожди. Тогда она закрывалась в домике, заваривала в чайнике летние травы и пила воспоминания о землянике и малине. Самое трудное время – зима. Владыка засыпал, оставлял лес на попечение своих детей. Лес был бесчувственный, а метели злыми. И Улле становилась злая и вредная. Но лучше быть злой, чем грустной. От сильной печали духи болеют, от большой скорби – тают. Похандришь месяц-другой – и кто уже весной вспомнит, кто такая Улле, где она жила, какие шалости придумывала? Тогда самое надёжное средство остаться собой – живая кровь. Охотилась Улле только зимой.

Закат расцветил небо бордовыми красками. Улле облизала измазанные алым пальцы и зажмурилась от ягодной сладости. Земляника переспела, сок тёк по рукам и капал на красный сарафан. Улле было вкусно и всё равно. Грибы смотрели на неё тоскливо и жадно, но без разрешения ягоду не брали. Улле показала им розовый язык. Она их сегодня водила в призрачный лес на охоту, вот ещё – ягодой делиться! Самой мало.

Холодок пробежал по коже. Опять подумалось о зиме и крови. С чего бы это? Улле осмотрелась. Поляна как поляна, её любимое местечко. Один недостаток – дорога недалеко идёт прямо через лес. Но и с этим Улле разобралась, тропинки запутала. Кто по ягоду придёт, не найдёт сюда пути, а кто случайно забредёт, так её богатства и не заметит. Звери и духи тоже видят, чьё это место, по краю обходят. Все ягоды – её!

Грибы жалостливо вздыхали и перешёптывались.

– Обойдётесь, – Улле забросила в рот полную горсть и вытерла сладкую струйку, побежавшую по подбородку. Им что мелких духов ловить, что кору объедать – всё одно. Деревья на призрачной стороне леса тоже живые, так что и кора их полна жизненных сил. А если до сердцевины догрызть – считай, пир горой. Деревья, правда, с умом надо выбирать. Многие без боя не сдадутся и сами не прочь всякой мелочью полакомиться.

Духи они ведь как живут – или ты сильный и ешь своих врагов, или ты слабый и ищешь, кому послужить. А то съедят и не заметят. Старшим прикармливать малышей тоже выгодно – всем нужны слуги и соглядатаи. У волка Орши своя стая, у сороки Кралики мелкие птички на побегушках. Улле долго без свиты обходилась, а теперь мухоморы вокруг неё вьются. Ходят, в рот заглядывают. Улле бросила им веточку от ягодки, с усмешкой понаблюдала, как самый толстый гриб всех растолкал и поймал подачку.

Но с компанией всё-таки повеселее, хотя Улле и одной было неплохо. Вроде бы. Они же не человеки в кучки сбиваться.

Человеки Улле очень интересовали. Как это они умудрялись жить бок о бок, работать с себе подобными, пропитание добывать и не пожрать друг друга? Ещё и менялись постоянно. Вот вроде бы только мать с маленькой девочкой в лес придёт. Моргнёшь – а эта девчонка уже вытянулась и с подружками прибегает. А потом смотришь – девушка. Задумаешься вроде бы на минутку, а нет уже той девушки, сама дитя нянчит… Как они это делают? За свои годы жизни Улле насмотрелась, потом перестала замечать, кто есть кто. Лес был всегда одинаков. Рос, зеленел, сбрасывал листья, вновь наряжался в зелень…

Улле вдохнула полной грудью. Через душный аромат горячих трав и ягод пробивался неприятный сладковатый запах, от которого Улле зазнобило.

Она насторожила ушки. Что же было не так? Кто-то пришёл сюда?

Гудели шмели, шуршали мыши на другом конце поляны, ещё дальше плескался ручеёк. Никого рядом не было. Но чьё это тогда морозное присутствие, которое не давало ей насладиться вечером?

Улле поднялась на ноги. Причину своей тревоги она нашла быстро. В первую секунду Улле растерялась. Земля подзвёздная! Это же надо… прямо на её лучшей ягоде!

В следующую секунду она уже топала ногами и рычала так, что берёзы трепетали и прижимали листочки.

Сдыхень! Лежит, пахнет холодом, кровью и мертвечиной. Ему то что?

Улле терпеть не могла холодных человеков. Бывает, человек ходит, разговаривает, а сам весь пропитан злобой и морозом. А бывает, что лежит, не шевелится, а дух его уже за звёзды улетел. Улле не переносила ни первых, ни вторых. Всё одно – холодно на душе от них. И кусать противно.

Но этого так оставлять было нельзя. Вороньё не слеталось, зверьё и близко не подходило. Улле задумчиво почесала лохматое ухо. Место её, сдыхень, выходит, тоже её… Ей с ним и разбираться.

– Ах ты поганка бледная, – процедила она сквозь зубы. Что за манера коченеть так некрасиво и так не вовремя?

Улле почти смирилась с тем, что придётся снять чары и звать падальщиков пировать, потом кости прибирать… Но с ягодами придётся попрощаться. Можно начинать присматривать себе другую полянку.

От скорбных мыслей её отвлекли стенания. Человек сидел на траве и держался за голову.

– Что же это делается, а? Да как же так можно! Я старый человек, я всё отдам, только… – он невнятно всхлипнул и завёл сначала. – Что же это делается? Да как же так…

Улле присмотрелась. Он был едва заметен. Вот последний луч солнца коснулся сгорбленной фигуры, и человек снова стал прозрачным, даже голос притих. Не то деревья шепчутся, не то ветер играет. Запаха у этого прозрачного не было. И Улле поняла, почему ей так по-зимнему холодно.

Она наморщила лоб, припоминая всё, что знала о сдыхнях. Всмотрелась в распростёртое на земле тело. Человек лежал лицом вниз. На затылке на седых волосах корочкой запеклась кровь.

– Дед, а дед, – Улле, наконец, определилась с обращением. – Тебе ж за звёзды надо, ты чего сидишь?

Человек стал чуть явственнее, но не ответил.

– …я старый человек…

– Тебя как зовут?

– …я всё отдам!...

– Мне твоего не надо!

– … только… Что же это делается?...

То, что он сидел на её поляне – ещё было полбеды. Улле могла бы даже ему это простить когда-нибудь. Но не замечать саму Улле! Ведьму лесного владыки!

Она заскрежетала зубами.

– Проваливай отсюда! – рявкнула Улле, и в лесу замолчали птицы.

– … я старый человек…

Улле подумала ещё немного. Она о таком слышала – кажется, от птиц перелётных. Иногда холодные люди не уходят сразу, а становятся кем-то похожим на маленьких лесных духов, навроде её мухоморов. Похожи, да не совсем.

Лесные духи и человечьи души не встречаются. Первые не выходят из леса до деревень – строжайший запрет владыки попробуй не соблюсти! Вторые не появляются в лесах, а прибиваются поближе к своим. Там рядом с тёплыми людьми им безопасно – в лесу того и гляди какой-нибудь хищник съест, никто со слабыми цацкаться не станет. И не будет им дороги дальше.

– Дед! – снова повысила голос Улле. Человек растворился в воздухе и больше не появлялся. Улле подождала немного и даже обрадовалась: ушёл-таки! – но потом догадалась, что праздновать прощание пока рано.

Она обежала поляну по кругу, вскочила на пенёк, хлопнула в ладоши и спрыгнула на землю – уже по другую сторону леса. Деревья росли на тех же местах, только листва была сине-сиреневая, да ветви изгибались причудливо, а стволы смотрели глазами-трещинками.

– Уль-ле, Уль-ле, чуж-жой! – заскрипели они ей.

– Знаю! – отмахнулась она от них и шагнула на поляну. Это место тоже изменилось: вместо ягод и травы по земле стелились колючки – мелкие духи. И они уже потянулись к добыче.

Улле топнула на них ногой, и шипастые стебли отползли от старика подальше.

– А ну брысь! – от её оклика они развеялись серым туманом.

Старик ничего не замечал, так и причитал, обхватив голову руками.

– Дед, ну ты чего, – Улле взяла его под руку и повела за собой к пню. – Сожрут же! Нельзя тебе в призрачный мир, по ту сторону леса сиди. Хотя нет, и там сожрут, но позже. Иди своей дорогой!

Старик шёл за ней послушный и отстранённый. Через пень Улле его перетащила, под свет звёзд человеческого мира вывела. Призывно тявкнула по лисьи.

Красные шляпки запрыгали по полянке. Довольная Улле кивнула. И дальше будут слушаться – угостит их чем-нибудь повкуснее.

– На опушку его выведите, там поле и люди, не заблудится, – распорядилась она. Мухоморы утвердительно захлопали глазами и облепили старика, подталкивая в нужную сторону.

Как раз утром приметила, что деревенские на сенокос выехали – целыми семьями собрались. Улле ещё возмущалась, что к речке теперь не подойти, у них там костры с котелками, скраб и вечерние гуляния.

Ушёл! Улле с неприязнью посмотрела на сдыхня и сморщила нос. Ветер как раз задул в её сторону. Вороны облепили окрестные деревья и недвусмысленно косились.

Улле открыла рот, чтобы позвать их, но…

– Что же это делается, а? Да как же так можно! Я старый человек…

– Арргх!

Старик опять сидел перед ней. Мухоморы возвращались из леса, виновато бледнея и пряча глаза под пятнистыми шляпками.

Улле похлопала в ладоши у старика перед носом.

– Де-ед! Уходи давай! Нет тебе тут места! Съедят!

Она хлопнула его по спине и тут же отдёрнула руку. Холодный – жуть!

Но это возымело некоторый эффект. Старик поднял на неё глаза и робко улыбнулся. Последнее показалось Улле неуместным, но внушило надежду быть услышанной. Она махнула рукой на небо. В сумерках уже виднелись первые яркие огоньки.

– Видишь звёзды? Тебе туда.

– … я старый человек…

"Да что это я, в самом деле? Какая мне до него забота?" – рассердилась на себя Улле. Не хочет уходить – пусть сидит. Поляна ей всё равно уже без надобности!

Улле хотела уйти, но старик неожиданно ласково окликнул её:

– Что, внученька, не спится? Темно-то как… Не страшно тебе?

Улле поперхнулась. Темно ещё не было, да и на зрение она не жаловалась. Кроме того, Улле думалось, что если кому-то тут и должно быть страшно, то уж точно не ей. Дед, похоже, как остыл, так совсем умом тронулся.

– Хочешь, сказку расскажу? – старик похлопал ладонью рядом с собой. – Со сказкой и ночь добрее, и звёды ярче.

Старик мерцал, тух и снова загорался слабым голубоватым светом. Что ещё придумает забывшая себя душа Улле и предположить не могла. Она догадывалась, что он разговаривает не с ней, а с кем-то из своих воспоминаний. Но, может, разговорится, в разум вернётся? Да и что скрывать, сказки ей ещё никто не рассказывал и внучкой не называл. Дед не её, да и не может у неё быть ни деда, ни бабки, ни матери, только лесной владыка-отец, да другие духи – братья и сёстры.

Но если сесть рядом, так чтобы сдыхень лежал за спиной, а ветер дул в другую сторону, то можно представить себя кем-то иным. Человеческой девочкой рядом с любящим дедушкой.

– Говори, дед, – прошептала Улле. Стало вдруг очень страшно, что он забудется и ничего не расскажет.

Он погладил её по макушке. Улле зажмурилась от его холода, но было что-то ещё – тепло. Слабое, как воспоминание. Старик говорил, а оно росло, становилось больше, ярче.

Улле и не заметила, как заслушалась про принцессу и горных троллей, про хитрого мужика и добрую русалку, про лихих людей и их сокровища… Порой ей было грустно, но потом обязательно весело. К середине ночи Улле обнаружила, что так и слушает с открытым ртом.

Вороны каркали, рядом с поляной выли волки – чуяли сдыхня! А Орши хорош, привёл стаю, ждёт. Будто звали его!

Грибы тоже подошли поближе. Смотрели на старика влюблёнными глазами и зубками пощёлкивали.

Улле задумчиво погладила самый тощий из своих мухоморов и тихо вздохнула:

– Идите уж, лопайте ягоды. Все ваши.

Она всё равно к ним больше не притронется.

Грибы чавкали. Волки ходили кругами и грызлись за деревьями. Старик держал её за руку и рассказывал о том, как поедет на ярмарку и привезёт внученьке гостинец такой, что все подружки обзавидуются. Улле не могла отвечать за неведомых подружек, но сама неистово завидовала дедовой внучке.

Оставить старика после такого на съедение лесным зверям и духам Улле не могла.

– Ладно, охраняйте, – устало приказала она. – Пойду к отцу с докладом.

Как будто только это и оставалось. Улле обернулась лисой и отправилась в самое сердце призрачного леса.

Владыка восседал в чаще. В мире людей там рос могучий дуб, на другой стороне он был ещё выше и больше. Корни, ствол и ветви изворачивались так, что складывались в исполинский трон. Мягчайший мох устилал его сидение, невероятных размеров трутовики были его подлокотниками – всё для удобства того, кто занимал его по вечному праву. Ноги владыки глубоко уходили в землю корнями, тело плотно оплетали стволы, листья, травы и грибы. Глаза горели алыми ягодками на морщинистой коре лица. Правая рука владыки была медвежья лапа, левую украшали птичьи пальцы.

При приближении лисы птицы в его волосах-ветвях запели, а духи всех мастей расступились в стороны. Были здесь и волк Орши, и сорока Кралика, и хозяюшка-белка, царица-синица и другие духи старшие и младшие, в шкуре и в перьях.

– Что ты хочешь, Улле-лисичка? – заговорил лесной царь сразу разными голосами: тонким щебетом, хриплым граем, протяжным воем.

Улле на мгновенье почувствовала себя крохотным духом, только что родившимся из его дыхания. Маленькой и несмышлёной лисичкой, как в первый день своего бытия. Потом, конечно, взяла себя в руки. Ведьма она или кто?

Улле распушила хвост и выпятила белоснежную грудку для пущей важности.

– В лесу потерянная человеческая душа, – поклонилась она. – Она не может найти дорогу к звёздам. Я не знаю, как мне быть.

Владыка неодобрительно хрустнул.

– Ты знаешь закон, лиса. Кто пришёл и не нашёл дороги назад – тот мой. Мясо и кости – зверям и птицам. Душу – к духам. Если слаба – будет съедена, если сильна – пусть остаётся.

“Сожрут старика”, – подумала Улле и ей стало обидно. В конце концов, это же её сдыхень! Ей и решать!

– Эта душа не покидает моей поляны, – она вновь взяла слово.

– Съешь сама, – засмеялся владыка.

– Выведи его из леса, отец, ты можешь!

Владыка протянул медвежью лапу, и Улле осторожно шагнула на неё. Ветер засвистел в ушах, когда он поднёс её к глазам.

– А что тебе с того? Какая польза?

Улле опустила голову. Пользы – никакой, зато хлопот по самые чёрные кончики ушей.

– Жа-ало-ость, – пропели-прошипели разные голоса, – жалость к людям до добра не доводит, дочь. Я говорю тебе это не первый раз.

Улле вздохнула. Лес не знал жалости и не понимал её. Она и сама не могла точно объяснить, что это. Вероятно, вот это чувство, царапающее грудь изнутри. Жалость приносила грусть, а с грустью нужно быть вдвойне осторожной.

– Ты опять являлась живому человеку, – укорил её владыка с ласковой строгостью. – Помогла девочке.

И как узнал про Ильгу? Кто донёс? Улле украдкой оглянулась. Вот она, белобокая, смеётся! Ну погоди, Кралика, Улле укоротит ей хвост, чтобы меньше сплетен из мира в мир таскала. Сорока у владыки на должности дозорного, за всем пригляд имеет, чтобы за порядком следить и вовремя докладывать. Вот только частенько Кралика положением злоупотребляет!

– Лес не помогает, – прогудел царь и над ним взвились дикие рассерженные пчёлы. Улле поджала хвост – с пчёлами у неё были натянутые отношения. – Лес берёт своё! А кто с людьми дружбу водит, тот свой век укорачивает. Улле, неразумная дочь!

"Ну вот, опять", – сердито подумала лисичка. Снова он её поучает, как будто она сама не знает!

– Так выведи его из леса, пусть идёт своей дорогой и глаза не мозолит, – вновь расхрабрилась Улле. А то стоило весь этот разговор затевать?

Владыка выдохнул облачко грибных спор. Улле замерла, даже хвост не дрожал. Вот сейчас скажет решение!

– Времени до заката. Люди мясо с костьми заберут – отпущу. Душа уйдёт – держать не буду, – листвой прошелестел владыка. – Не успеют – себе заберу.

***

Солнце вставало, и Улле возвращалась на полянку не слишком спешно. Владыка дал отсрочку, ну так что ей с неё, если старик так и будет сидеть?

Чёрная фигура выросла рядом с ней из древесной тени, сверкнула острыми зубами.

– Будешь пугать – прокляну, – огрызнулась Улле. – Чего тебе, волче?

Орши хрипло засмеялся и обернулся человеком. Улле фыркнула в усы и тоже встала на две ноги. Она и тут была ему по пояс.

– Сдыхня отдай, – просипел он с высоты своего роста. – Тебе не надо, а я стаю покормлю.

Волк и летом кровью не брезговал, не только звериной. Может, потому и вырос таким здоровенным.

Сдыхень Улле был ни к чему, но и угощать волка за просто так не в её правилах. Она присмотрелась – вот старик так и сидит среди мухоморов. Духи уходят чисто, не оставляя следов, с людьми же всё намного труднее! Каково этому будет, если у него на глазах его же самого и съедят? Улле не чувствовала в себе никаких сил это проверять.

– Владыка разрешил людям его забрать. Сам всё слышал. Не уложатся в срок – тогда приходи, – прошипела она.

Орши исчез так же беззвучно, как и появился.

Над головой захлопали крылья.

– Дур-рочка! – прострекотала сорока. Улле подняла глаза к макушкам деревьев.

По ту сторону леса Кралика была размером с саму Улле, но в мире людей силёнок на такой большой облик у сплетницы не хватало. Приходилось оставаться самой обычной птицей, но, кажется, её это не сильно расстраивало.

– Ябеда, – не осталась в долгу Улле.

– Доигр-раешься, накажет отец, – сорока села на нижнюю ветку. – Запр-рёт дома и на эту стор-рону не пустит!

– А ты и рада будешь.

В лапке у сороки откуда ни возьмись появилось зеркальце. Маленькое, на красивой серебряной ручке. Довольная Кралика осмотрела себя – пёрышко к пёрышку! На шее рябиновые бусики, на лапке – голубой бантик. Улле не слишком впечатлилась этой красотой – ей самой было достаточно ожерелья из костей.

– Дар-ры твои себе забер-ру, – деловито рассуждала Кралика, – ленты с твоего дер-рева мои будут. Хор-рошо!

Человеческие подношения Улле были не слишком нужны – ленточки и бубенчики на памятном дереве мало её привлекали, хотя куриные потроха, которыми порой подчивали крестьяне, были очень кстати. И для зелий, и для сделок с другими духами, а зимой и для себя рыжей-любимой. Лишаться этого Улле не собиралась.

– Не дождёшься, сестрица, – Улле попыталась выхватить у сороки зеркало, но та изловчилась и заставила его исчезнуть раньше. – Откуда это у тебя?

– Где нашла, там уже нет, – Кралика вспорхнула выше.

– А где было?

– Где было, там ты мимо пробежала.

Улле насторожила уши, сорока хохотала сверху.

– Сдыхня туда-сюда водила, а за пень не посмотрела!

Улле стало досадно. Надо же, прямо рядом со своей поляной и не заметила.

Старик всё так же сидел на прежнем месте в окружении мухоморов.

– …подарочек с ярмарки… – продолжал бормотать он.

Перемазанные ягодным соком грибы печально вздыхали.

А Улле уже знала, что делать. Если уж не может проводить душу, то хоть с телом разберётся.

Она побежала на ту опушку, что выходила к полю. Кралика щёлкала клювом сверху, но Улле так легко отдавать ябеде-сестрице куриные потроха не собиралась.

Лиса остановилась за кустами и присмотрелась. Работа уже кипела. Мужчины махали косами, женщины собирали и ворошили траву. Девки запевали, младенцы орали. Улле недовольно встопорщила усы. Песни ей нравились, а дети нет. Громкие, ужас!

Самым простым было бы, конечно, показаться с человечьим лицом. Выйти на край леса, кликнуть человеков, объяснить, в чём дело. Те, что не разбежались бы, завидев её уши и хвост, возможно, выслушали бы. И это будет последнее, что она сделает по эту сторону – такого вопиющего непослушания лесной владыка ей не простит. А узнает он об этом непременно – в ветвях скачет белобокая доносчица.

Значит, надо сделать так, чтобы люди сами за ней пошли. Улле было не по себе оттого, сколько железных предметов было в руках у косарей – тут и косы у мужчин, и вилы у женщин… Но ей ли, ведьме, бояться? Решила – действуй!

Улле потрусила вперёд. Увлечённые работой человеки не замечали приближающегося со стороны леса зверя. Ей удалось подойти незамеченной почти вплотную. Один только ребёнок туго спелёнутый и оставленный на разложенном прямо на траве одеяльце, следил за ней блестящими глазёнками. Малыш радостно агукнул, когда Улле наклонилась над ним. Вот и славно.

Она подхватила пелёнку и низко пригнувшись, отбежала в сторону. Остановилась. Держать свёрток было ужасно неудобно. Малышу же как будто всё нравилось. Он покачивался из стороны в сторону при каждом лисьем шаге и смеялся. Улле сердито посмотрела на поле: по её расчётам человеки уже должны были хватиться пропажи. А какую ещё вескую причину последовать за ней она могла бы им предложить?

Улле тряхнула мордой, надеясь, что от резкого движения дитё расплачется и их, наконец, заметят. Малыш захохотал громче. Держать его – сущая пытка! К великому облегчению Улле, мать всё-таки обернулась. Посмотрела туда, где должно было находиться чадо, заголосила. Увидела лису. Что за вой тут поднялся!

А Улле того и надо. Со всех лап помчалась в лес, к полянке. Люди – за ней. Ребёнок вопил, бабы причитали, мужики кричали, лес ломался с треском. Улле похвалила себя за находчивость – покуда у неё был ребёнок, никто не торопился бросать в неё ничего острого и тяжёлого. Убить не убьют, но раны залечивать ей ни к чему.

Вот и поляна, которую она некогда почитала своей. Улле бросила верещащий свёрток почти не глядя и шмыгнула в кусты. Понабежали, потоптали травы и сочные побеги, поломали юную поросль. Дитё матери возвратили, а там и сдыхня увидели – не до проказницы лисы им стало.

Улле лапами зажала уши – такой гвалт стоял! От бабьего визга шишки посыпались, а бельчата на соседнем дереве чуть из дупла не выпали.

Пока увели баб да тех, что были животом слабы, пока мужики место осмотрели и посовещались, носы рукавами прикрывая – Улле чуть не уснула. Сдыхень и сдыхень, что любоваться на него? Вон дед её сидит и тот на себя самого не смотрит. Зато с мужиков глаз не сводит, дрожат старческие губы. Неужели узнал кого? Или очнулся? Может, уйдёт за ними следом?

Кто-то успел сбегать из лесу, и назад воротиться, сдыхня в большую тряпицу завернули. Другие в это время волокуши сладили – пошла работа! До Улле доносились обрывки разговоров:

– …засмердел то как…

– …Марийкин батюшка, с ярмарки возвращался, вишь, не доехал…

– …говорили ж, на той дороге от Ключей лихой люд объявился…

– А звери не тронули, хотя кругом волки ходили, – неожиданно раздалось совсем рядом, прямо над тем кустом, под которым хоронилась Улле. Голос был молодой, почти мальчишечьий.

– Прав Хьёг! – заудивлялись кругом. Улле не выдержала и высунула острый носик наружу – поглядеть, кто таков. Глаза умельцу читать по следам отвела сразу же. Обычно это легко выходило, а тут чуть не сорвались чары. Веснушчатый крепкий парень так и норовил на неё взглянуть. Ишь, внимательный!

Улле на всякий случай отошла от него подальше, а больше на неё никто и не пытался смотреть.

Потащили волокушу. Шли медленно – попробуй через заросли без тропинок продраться, где-то и на руках поднимать приходилось.

Старик стал таким ярким, что Улле, если б не знала, и от тёплых человеков бы его издали не отличила.

– …я же вот тут его прятал, – дед провожал тоскливым взглядом деревенских, но сам с поляны не уходил, – почти у сердца, чтобы не потерять. Внученьке вёз, Наррике. Солнышко моё ненаглядное, ягодка!

Слёзы текли по призрачным щекам, а Улле щемило сердце – холод от старика исходил такой, что находиться рядом было очень трудно.

– Что прятал, дед?

– Гостинчик вёз, подарочек для моей родимой… Наррике… цветочек мой весенний! Смеётся, что птичка щебечет…

Улле нетерпеливо махнула хвостом. Было во всём этом что-то, что ей ещё предстояло осмыслить. Раньше её больше беспокоило, как от старика избавиться, и не приходило в голову, что он вряд ли пришёл на поляну сам. Да и затылок не мог так себе разбить. Это духи умирают от сильной печали, а людям нужна более весомая причина. Например, дубинка. И разбойники на дороге. А дорога то вот она, как раз через лес идёт, если левее взять.

Ясно теперь, как он тут оказался. Лихие люди не покушались на её ягоду, на полянку набрели случайно, вот и зашли беспрепятственно. Бросили деда не то ещё тёплого, не то уже холодного – волки б съели, кто б нашёл?

А лесной владыка разбойников не любит. Жертв не приносят, того и норовят поглубже в лес зайти, ещё и жить могут остаться. Не ровён час, так и до дуба сокровенного доберутся.

– Они тебя ограбили? Гостинец забрали, ты потому и сидишь тут? – Улле вновь обернулась человеком – так и по плечу деда погладить можно. Жалко его. До чего ж она дошла!

Старик уткнулся лицом в ладони и сдавленно всхлипнул.

– Я, дурень, его потерял! Чую, тащут меня, голова болит, зеркальце выскальзывает, а достать мочи нет…

Ага! Улле хищно улыбнулась. Ну держись, белобокая. Улле вбежала в мир духов прямо к избушке на деревьях. Несколько берёз срослись, чтобы сороке удобнее было дом поставить.

Улле в чужое жильё ходу не было, но ей того и не надо.

– Хэй! – крикнула она. – Иди сюда, сестрица, разговор есть!

Сорока высунула из дома клюв, но на землю слетать не спешила.

– Некогда болтать, всё дела да дела…

Улле пнула один из стволов. Дерево со скрипом открыло глаза-щёлочки.

– Стряси-ка мне её вниз, – попросила Улле.

– Хозяйку беспокоить не велено, – проворчала берёза.

Улле свистнула. Мухоморы посыпались из мира людей как горох.

– Ешьте, вкусно, – махнула им рукой Улле. Самый смелый мухомор вцепился в кору зубками. Берёза заверещала и хлестнула веткой, отбросив наглеца в сторону. Другие возмущённо запищали, обиженные за собрата, и накинулись всей гурьбой.

– Хозяйка! Нападают, защити сиротинушку! – мелко затряслась берёза.

Кралика сверкнула глазом-бусинкой сверху.

– Хватит хулиганить, Уль!

– И не подумаю, – оскалилась лиса.

Тут уже Кралика не выдержала. Слетела вниз, крыльями махнула – все грибы ветром сдуло, одна Улле устояла. Она же, пока сорока не очнулась, лисой обернулась, прыгнула на птицу, лапой к земле прижала. Кралика раздулась, стала больше Улле, крыльями забила, но лиса только посмеивалась.

– Как за мной приглядывать, так ты не забываешь, – фыркнула Улле и дала лапой по потянувшемуся к ней клюву. – А что люд лихой в лесу завёлся, так ты о том не проведала и владыке не доложила?

– Далеко не ходят… – просипела Кралика.

– А вот я прямо сейчас отцу нажалуюсь. Почему молчала?

Кралика перестала биться, уменьшилась, в глаза печали напустила.

– Виноватая я, виноватая! На блестяшки человеческие позар-рилась, не устояла! Они под моё дер-рево закопали, такая жер-ртва кр-расивая! – из сорочьих глаз уже катились слёзы. Там, где они на землю капали, крапива прорастала. – Что хочешь от меня, лиска? Всё отдам, пощади, сестр-ричка!

Улле поморщилась. Старик вон тоже разбойникам всё отдавать собирался. Всё, кроме одного.

– Зеркальце вернёшь, пощажу, – смилостивилась Улле.

Когда она вновь пришла к старику, людей рядом уже не было. Только примятая трава, да поломанные ветки указывали, куда они ушли.

Улле протянула зеркальце. Она боялась, что он взять его не сможет, совсем же слабенький. Но пальцы деда хоть и ходили ходуном, а удержали заветный подарок. И сам он стал таким ярким, даже потеплел немного.

– Догнать надо, пока из леса не вышли, – поторапливала Улле. Она подхватила старика под руку и побежала так быстро, как только духи могут. Раз – и она уже близ опушки.

Волокушу как раз вытащили из леса. Кругом собирались люди. Косы лежали без дела. Бабы причитали по новой.

– Вот она моя Марийка, доченька, – указал старик на женщину, что лицом была белее мела.

Улле не слишком разбиралась в человеческих чувствах, но смутно догадывалась, что показываться этой Марийке сейчас не лучшее время.

– Нет уж, стой тут, я тебе другого приведу. Есть тут один глазастый, – рассудила Улле.

Веснушчатый парнишка стоял поодаль, не спешил выходить на горячее солнце из лесной прохлады. Жевал травинку, смотрел на небо. Улле подкралась сзади.

– Хьёг! – позвала она. – Обернись!

Отвести глаза, когда он намеренно искал её по голосу, оказалось ещё труднее.

– Иди к ёлке, – скомандовала она из-за его спины.

Улле бросила шишку в лохматую ель, показывая направление. Хьёг ошалело заозирался.

– Кто ты, дух лесной или нежить? – пробормотал паренёк и получил ещё одной шишкой в лоб.

– Дух, дух, – пробормотала Улле. – Не обижу. Иди, ну! Ждут тебя там.

Хьёг скрестил руки на груди.

– И я должен тебе верить? – подозрительно уточнил он.

Улле заскрежетала зубами. Какой непонятливый!

Хьёг долго не думал, шагнул прочь из леса. Улле успела корнями его за ногу поймать, пока совсем не ушёл. Парнишка подёргался, но безрезультатно. Ещё одна шишка, ловко пущенная в затылок, убедила его окончательно.

– Ладно, – сдался он нехотя. – Показывай, если недалеко.

Улле подтолкнула его в спину и подвела к деду. Взяла того за руку. Мороз пробрал до самого хвоста. Улле выдохнула и поделилась живой силой – немного старику не хватало, чтобы перед человеком проявиться.

– Передай Наррике, – прошелестел он одними губами. – Гостинчик от дедушки… Не довёз.

К чести Хьёга, дёру он сразу не дал, хотя Улле видела, что ему хотелось. Но колени всё ж затряслись.

Паренёк посмотрел на зеркальце в своей ладони.

– Лисичка? – удивился он, и Улле бросилась за деревья. Вот же глупая, зазевалась-засмотрелась, а про своё отражение забыла!

Хьёг тем временем пришёл немного в себя.

– Я передам, дедушка, обещаю.

– Спасибо…

Старик растаял в воздухе там, где стоял. И только зоркие лисьи глаза видели, как лёгкая дымка поднимается к небу.

Уставшая Улле до вечера просидела в своей избушке. Травяной взвар и суп из мышиных сердец помогли восстановить потерянные силы. Больше она холодных трогать не будет, брр!

Наверное, нужно было радоваться, но у неё не получалось. Дед ушёл, Наррике передали её прощальный подарок, Улле молодец. Но что-то мешало почувствовать себя до конца счастливой.

Она выглянула в окно: там уже устраивали бои сумеречные мотыльки. Смешная забава, но сегодня Улле она не веселила. Она вышла в лес и понюхала воздух. Подумала. Тот, кто ей был нужен, сегодня собирался коротать ночь на другой стороне.

– Эй, волче, – она нашла его возле логова среди стаи. Огромный серый зверь облизывал медвежью кость.

Орши сделал вид, что не замечает её прихода. Стая настороженно следила за каждым шагом лисы.

– У меня к тебе дело.

– Жадина, – прорычал волк. – Ни себе, ни братьям.

– Не дуйся – лопнешь. А я знаю, где взять ещё.

Орши очень хотел сделать вид, что ему всё равно, но уши любопытно дрогнули. Улле торжествовала.

Она повела его к сорочьему дереву – чуть-чуть в стороне от её поляны и лесной дороги. Мухоморы вперёд отпустила – разведать, что да как дальше.

– Вот сюда они придут, – показала она на осинку с колокольчиками и лентами. – Не сегодня, так завтра. Клад тут у них. Кралика решила, что жертву ей принесли.

Орши хрипло захохотал.

– Хорошо спрятали!

Улле фыркнула. Хоронить под сорочьим деревом блестящие монеты – кто из них глупее: Кралика или разбойники?

Волки быстро нашли брошенную в стороне телегу.

– Жалко лошадь увели, – облизнулся Орши. – Когда ещё те люди придут.

Улле пожала плечами.

– Когда-нибудь явятся, а ты знать будешь, где искать.

Но долго ждать не пришлось. Хруст веток под тяжёлыми шагами выдали крадущегося со стороны дороги мужика.

Улле и Орши не спешили являться ему на глаза, наблюдали.

– Что, всего один? – недовольно осклабился волк. В человеческом виде лицо у него было в шрамах, как и руки. Короткий жёсткий волос на голове стоял торчком.

– Привередничать будешь? – оскорбилась Улле. – Зато тёплый. Недавно ты и на одного холодного был согласен.

Мужик подсвечивал себе дорогу тусклым фонарём. Судя по тому, как оглядывался и от всякого шороха вздрагивал, очень нервничал. Тяжело быть нечистым на совесть, особенно когда идёшь грабить награбленное у таких же, как ты сам.

Орши тихо рыкнул на нетерпеливо поскуливающих волков. Интересно же досмотреть, что дальше будет!

Тут и один мухомор к Улле вернулся, на плечо прыгнул, в ухо зашептал.

Мужик озирался, будто что-то слышал.

Улле хитро сверкнула глазами на Орши.

– Жди здесь, волче, будут тебе ещё. Этот уйти захочет – не выпускай.

Мухоморы нашли, где остановились разбойники. По ту сторону дороги в лесу костёр развели. Улле сюда редко ходила. Она любила тёплый зелёный лес, а здесь – старый ельник, сплошь бурелом да палки. Сумрачно, колюче и одни поганки кругом.

Разбойников было не так уж много, человек пять.

Улле шагнула к костру прямо из тени. Девочка в красном сарафане. Ушки на макушке, хвостик пушится – красавица! Мужики тоже оценили – один чуть в костёр не свалился, вероятно, от восхищения.

Улле улыбнулась.

– А ведь пока вы сидите, клад под сорочьим деревом поди выкопали уже, – голос красиво звенел в ночной тиши.

Она исчезла, как и не стояла тут.

Разбойники отмерли, зашептались. Тот, что едва в огонь не угодил, ошалело икнул.

– Привиделась иль взаправду?

– Кто ж про наш общий схрон знает?

– А где Ших?

– До ветру отошёл, видать, сдуло, – мужики поднимались на ноги один за одним.

– Животом, бедняга, мается. Сейчас вылечим, – чернявый бородач нехорошо сверкнул глазами и достал нож. Четверо ушли к дороге. Улле не спешила за ними.

Пятый так и сидел на бревне.

– Дядь, да ты пьян, – догадалась Улле.

Мужичок всхлипнул.

– Жизнь такая, что… ик!... трезветь страшно…

Он её видел – с пьяными такое бывает. Улле подумала, что покуда язык у него слова вяжет, не самый плохой собеседник.

– Дядь, а дядь, вы зачем клад под сорочьим деревом зарыли? Оно же меченое!

– Вот-вот, приметное! – заулыбался мужик, продемонстрировав Улле пару недостающих передних зубов. – Мы так … ик!... рассудили. Духам деньги… ик!... на что? А люди к ним… ик!.. не полезут. Крестьянин – он дурак. Всего бои-к-ится.

Улле улыбнулась ему почти ласково.

– А вы, значит, умные и бесстрашные?

Мужик горделиво выпятил грудь.

– Мы – самые грозные! – он ещё хлебнул из фляги. Не иначе как для храбрости.

Улле поцокала языком.

– Ты, дядь, поутру, вещи собери и до дерева того дойди. Посмотри, подумай. А потом чеши из леса, и чтобы больше ноги твоей здесь не было, понял? Второй раз встречу – не отпущу.

Мужик удивлённо икнул и упёрся взглядом в её уши. Заметил-таки! Улле от души зарядила ему в лоб щелбан.

Разбойник свалился спиной назад и захрапел. Улле затушила костёр – никто из ушедших к нему не вернётся, а за пожар лесной владыка её точно не похвалит.

К сорочьему дереву она пришла как раз вовремя, чтобы успеть посмотреть самое интересное. Четверо прижали Шиха к осине: пытались стрясти с него клад.

– Клянусь, не брал! – верещал Ших, когда нож бородача щекотал его рёбра.

– Где перепрятал? – требовали ответа бывшие товарищи.

– Не было деняк, до меня украли! Ма-а-амой клянусь! – Ших проявлял удивительное упорство, несмотря на убедительные доводы в виде не слишком дружественных пинков в живот.

Разбойники сыновьей любви не верили и продолжали настаивать. Запахло кровью. Волки недовольно урчали.

– Все ваши, – великодушно махнул рукой Орши. – Ешьте.

Улле присвистнула, подзывая мухоморы – нечего им на живую кровь облизываться. Младшие духи от этого дичают и послушание теряют. Вот найдёт себе другое ягодное место – обязательно с ними поделится.

– Спасибо, дедушка, за сказки, – тихо-тихо шепнула она звёздам. Звёзды в ответ подмигнули.

Человечий изъян. Глава 1

“Стук-стук-стук”, – макушки тонких сосёнок раскачивались и задевали друг дружку в вышине. Лес то замирал будто от испуга, то дрожал и сыпал на землю золотыми и алыми листьями. Всё когда-нибудь заканчивается. Закончилось лето, металась в сомнениях осень. Её время таяло с каждым слетающим на землю листом.

Беспокойно было. Тревога витала в самом осеннем воздухе, всякий зверь, и всякий дух её чуял. Птицы молчали, белки не играли, даже листья и те старались падать потише, одним человекам невдомёк было. Бродили с палками да ножами, землю ворошили. Лесного владыку и без того не в настроении перед грядущим зимним сном ещё больше сердили громкими голосами и заливистым смехом. А сердится Владыке было от чего – давно уж пора уснуть, но солнце отчего-то грело так, что тепло никак не уходило, а вместе с ним в лес тянулись люди.

У Улле было полно дел, за которые она никак не могла приняться. Паутинное кружево сохло на деревьях, вот-вот польются дожди, налетят ледяные ветра и оборвут его – надо успеть собрать. И рябина гнула к земле потяжелевшие ветки – самое время срывать горстями алые ягоды, горячие от впитавшегося в них летнего тепла. А то чем она будет свой колдовской огонь питать, как греться в морозы?

Но человеки всё ходили и ходили, топтали, разговаривали. Приходилось за ними пригляд держать. И кому? Конечно, старшим детям лесного владыки – волчище Орши, лисичке Улле да сороке Кралике. Им за порядком следить, им же долгой зимой лес сторожить, пока большинство жителей мира духов засыпает вместе с владыкой. Правда, есть ещё Врайга – воронья ведьма, что живёт на самом краю леса и болота. Не служит она отцу лесному, но и не враждует ни с кем.

Улле только посланниц её видела, да краликовы сплетни слышала, но верить им, всё равно что майскому снегу. Обманет, растает, и кто его вспомнит потом?

Кралика, кажется, и сама уж путалась, о чём врала. То нашёптывала, что Врайга – от человечьего роду, оттого она людей у себя принимает и, смешно сказать, берёт у них эти звонкие кругляшки, которые так красиво блестят в монисто бродяжьего народа. У Кралики было одно такое – под её берёзу жертвой оставили – ох как она гордилась! А то возьмётся сорока уверять, что Врайга – дочь прежнего хозяина этого места, который был до того, как родился тут их лес и вырос дуб владыки отца. Потому она так стара, и на отшибе от всех осталась.

Кто его знает, как оно было, но все сплетни сходились в одном: ворОны с вОронам ей служат все как один. Оттого у ведьмы везде уши, всё она ведает, ко всему прислушивается.

“Скучно ей, видать, на отшибе жить, – думала Улле, разглядывая ворону, опустившуюся на лохматую еловую ветку. – А зимой, поди, совсем грустно”.

У неё хотя бы были Орши и Кралика, всё не заскучаешь. Зимой всякая грызня между ними прекращалась, и Улле это нравилось, хотя она в жизни бы в таком не призналась. Она даже немножечко этого ждала. Недавно ей удалось подслушать забавное человечье слово – друг. Она не до конца его поняла, но сделала вывод, что Орши можно было так назвать, особенно зимой. Бывают ли у людей друзья по временам года? Надо бы выяснить. Летом легко дружить – еды вдоволь, лес кишит зверьём по эту сторону, и духами – по ту. Зимой, конечно, труднее. Ей было приятно думать, что если нужда припрёт, Орши слопает сперва Кралику, а уж потом её. Возможно, он даже погрустит об этом… В груди слева что-то подозрительно заскребло. С некоторых пор у неё там будто мышь поселилась. То грызла изнутри, то коготками царапалась, а то вдруг делалось тепло, как будто летних ягод наелась.

“Глупости, глупости”, – затвердила себе Улле. У духов не существует дружбы. Существуют сильные и слабые, а значение имеет лишь право потребовать долг, если ты кому-то обязан. И право слопать того, кто слабее. И никто ни о ком грустить не станет, это она глупости намечтала. Грустно – это когда жрать нечего и лапы мёрзнут оттого, что зимние злые духи кусаются. Вот ещё бы лиса плакала о съеденной мыши! Весь лес так живёт! Так отчего же она стала всё чаще о таком думать? Отчего слушает внимательно человечьи разговоры, вглядывается в их лица? Сроду с ней этого не было, все они одинаковыми чудились, а тут поди ж! У каждого, оказывается, и лик свой, и голос, и судьба. Так это ей стало интересно, хоть и непонятно, а оттого ещё интереснее.

Улле ущипнула себя за плечо – тоже жест, подсмотренный у людей. Она давеча видела, как парень к девке подошёл, пока та грибы срезала, и так её щипнул через юбку, что она заверещала, будто не человека позади приметила, а самого Орши со всей стаей. Потом было вообще странное – девица осеклась, глазами захлопала. Словами возмущалась, а сама рдела, как рябиновый куст.

– Елька-Елюшка, – произнёс парень каким-то особенным голосом, от которого и у затаившейся Улле в груди ёкнуло, что уж говорить о вмиг размякшей девице, – коли люб тебе, приходи сюда завтра.

Он быстро наклонился к её лицу близко-близко, а что делал – Улле и не поняла, затылок с волосами цвета колосящейся пшеницы мешал, а потом как дал дёру напролом через кусты, и ничего его не смутило – ни репейник к штанам прицепившийся, ни большущий паук в волосах, которого он вместе с паутиной снял.

Хорошая была паутина!..

А замершая Елька бормотала о другом:

– Милуш… – выдохнула она имя и стала краснющая целиком, Улле показалось, что будто бы и русая коса порозовела.

Про грибы девка так вообще забыла и долго сидела, смотрела на трухлявый пень, поросший поганками. И что она там увидела, Улле так и не поняла. И что такого в этих щипках – тоже. Чего эта Елька вся запунцовела и раздышаться не могла? Улле потом весь вечер на себе проверяла – ничего не почувствовала.

Наверно, надо бы на людях опробовать, вдруг на духах это не работает? Если это колдовство какое, так ей первой знать положено!

Затем она сейчас за двумя бабками и наблюдала – примеривалась, да при вороне начинать было как-то неловко. Кто знает, что та потом Врайге донесёт. Если хоть часть сплетен верна, та ведьма опытная, старая, Улле до неё расти и расти. Встретиться бы, так без приглашения являться к сильному – верный путь быть съеденной, а Улле ещё собиралась пожить долго и интересно.

Затрепетала мелкой дрожью осинка, на Улле подуло холодком среди необычно тёплой затянувшейся осени. Гневается отец… Случилось что? С утра так.

Мысли развеялись, как утренний туман, она пристальнее вгляделась в бабок. Обе так согнулись над корзинами, что со своего места Улле видела только отставленные зады.

– Да на что она нужна, кляча этакая! Скажу своему, пусть на ярмарку свезёт. На шкуру кто купит – и то спасибо, – делилась бабка в линялой голубой юбке с задом тощим, как лиса весной.

– В Кручинцы поди свезёт? – пыхтя отозвалась вторая бабка в красной юбке. Она была такая широкая в телесах, что в ширину измерялась как три первых.

– Туда, вестимо.

– А я своему деду гварю, давай, до Вышней доедем, слыхала, в прошлом году пеньку там дороже брали…

– Э, так на дороге больше проешь, чем заработаешь!

Ответ Улле не услышала, потому что зевнула. Люди попались скучные. То ли дело Елька и Милуш – вот за ними надо снова присмотреть, а этих гнать отсюда, хватит глаза мозолить. Полные корзинки уже насобирали, а всё с горкой накладывают, жадины!

– Гляди, лисички! – обрадовалась тощая и потянулась ножом к рыженьким грибам.

“Я тебе покажу лисичек”, – фыркнула про себя Улле и уколола обломанной еловой веткой в тощий зад. Её, конечно, не видели – много чести, чтобы она им показывалась! Но шум поднялся!

– И-и-и! – совсем по-девчачьи взвизгнула бабка и распрямилась. Улле смогла разглядеть на её голове платок в горошек. Платок Улле очень понравился.

– Ты чего, Римка? – разогнулась вторая. Ростом она оказалась пониже.

– Никак присела на что… – засомневалась первая.

“Вот недогадливая!” – осерчала Улле и сдёрнула с головы тощей Римки платок, а вторую бабку ущипнула за мясистый бочок.

Бабка ойкнула отшатнулась, чуть корзинку не опрокинула, Улле даже пришлось её в сторону отодвинуть – жалко, если добро потопчет зазря.

– Ох нет, Рим, это нам намёк, что достаточно уж загостились, пора и домой, – поняла вторая.

Улле подбоченилась: то-то же! А сама наблюдала – бабка от щипка не рдела и глазами смешно не хлопала. Но всё же подействовало!

– Идём-идём, – прытко засобиралась она.

Вторая вытащила из передника тряпицу, положила на землю и поклонилась.

– Спасибо, лесу и духам.

Улле глянула: ба, хлеба оставили! Определённо, щипаться надо почаще. Она исхитрилась и тощую бабку ухватила за плечо. Та уже семенила прочь, но суетливо стащила с головы платок и добавила его к подношению первой.

– Спасибо-спасибо, – пробормотала она, нервно оглядываясь, будто могла увидеть Улле.

Сосны снова закачались, ветер поднял сухие листья и обсыпал женщин с ног до головы.

– Всё, уходим! – забормотали они и потащили свои полные корзины прочь.

Улле осталась довольна. Платок она надела на шею, а хлеб сжевала, пока шла к заброшенной лисьей норе меж корней старой сосны. Оттуда на призрачную сторону леса – один прыжок.

Пора ей и самой делом заняться. И выяснить, на что лесной владыка гневается.

***

Пока бежала к своей избушке, всё думала об услышанном. Про село Кручинцы она уже слыхала – туда вела дорога, что через лес шла. Про ярмарки тоже люди говорили, да и дед её упоминал. Туда часто возили вещи, а потом – оттуда. Улле не видела в этом смысла, но теперь, кажется, прояснилось. На ярмарки не просто таскали свой скарб – это был ненужный скарб! Вот ей как-то встретилась телега с целой кучей горшков. Горшки позвякивали и тёрлись обожжёными боками об проложенную меж ними солому. А она-то, глупая, гадала, на кой одному человеку такая куча посуды!

– Яр-мар-ка, ярмар-ка, яр-марка, – повторяла Улле нараспев, подходя к своему домику. Песни она тоже подслушала у людей и это была ещё одна загадка. Люди – не птицы, им речь дана. Чего завывают?

Шла и опять диву давалась: ну как могла столько прожить, а самого интересного под носом не замечать? Отчего ей раньше человеки неинтересными казались, а теперь вдруг любопытство разобрало?

Щёлочки-глазки на елях вокруг избушки лениво приоткрылись и тут же сомкнулись назад, признав хозяйку.

– Приходил тут к тебе, – проскрипела ближайшая ель. – Ждал. И ушёл.

– Кто?

– Орши, – отозвалось соседнее дерево.

Расспрашивать Улле не стала – нечего деревья понапрасну мучить. Тяжело им сейчас, не до разговоров уже, спать пора.

Орши так Орши, ясно зачем пришёл – долг хочет вернуть, пока зима не настала. За тех разбойников расплатиться, к которым она его стаю летом привела. Улле слышала, как люди шептались – ходить туда до сих пор боялись. Решили, что место дурное.

Улле этого тоже не понимала. Что в нём дурного, коли лихого люда там уже не было? А волки просто так на людей кидаться не станут – у отца с этим строго.

Ладно, когда запрет нарушают – жертв не приносят, шумят, лес портят или уносят с собой слишком много. Или зима – тут уж каждый выживает как может.

Мухоморы гурьбой высыпали на крыльцо, запрыгивали друг другу на шляпки, а Улле на плечи и в подставленные ладошки.

Она схватила корзину побольше и оттуда на неё тоже умильно моргнули глаза, и запестрели белые пятнышки на красных шляпках.

Улле вытряхнула служек без сожаления.

– Идите и вы поработайте, – приказала она построже. – За грибниками смотрите, мой кусок леса вы знаете. Сильно не хулиганьте! Чуть-чуть разве что. Лишь бы не визжали, владыку не гневите, накажет. А лучше меня зовите, ежели чего интересного углядите.

Согласно попискивающие грибы разбежались в разные стороны. Улле проводила их хитрым прищуром – пусть видят, что она им спуску не даст! И сама направилась к рябиновым зарослям. Путь известный – мимо краликовых берёз, специально такой выбрала.

– Эгей, хозяюшка! – Улле стукнула по одному из трёх сросшихся стволов. Дерево недовольно тряхнуло ветвями, скидывая на неё сухие листья и веточки. Осень в мире духов была иная – призрачные колючки попрятались по норам, а сине-сиреневые листья превратились в серые и готовились почернеть к зиме. Каждый из них – крошечный дух, и, кружась в воздухе, они так и норовили уцепиться за что-то живое ребристыми краями. Порежут – крови напьются, глядишь, и сами корешки отрастят.

– Брысь, – топнула Улле на подлетающую к ней листву. – Затопчу!

Серые листочки свернулись трубочками и пролетели мимо, шепнув на ухо:

– Больно тощая, нужна ты нам…

Они улеглись на землю и тут же заснули.

– Всякое вежество забыла, рыжая-бесстыжая, – сообщил приоткрывшийся в коре рот-трещинка. – Будто звали тебя…

Дерево широко зевнуло и замерло-заснуло. Улле даже пакостить ему расхотелось.

– Меня не зовут, я сама прихожу, – буркнула она, и медовым голоском запела, – Сестрица! Сидишь взаперти и не знаешь, какое подношение мне принесли. Платочек в горошек красивенький, у тебя и нет такого!

Она задрала голову, вглядываясь в переплетённые ветки, удерживающие небольшую избушку всю увешанную ленточками и блестяшками.

– Это тебе-то – кр-расивое? – выскочила на порог сорока и вмиг слетела на землю и затрещала, всплеснув крыльями. – Ах! Платочек! Ох! В горошек!

Она прыгала кругами вокруг Улле, поглядывая на её приобретение то одним жадным глазом, то другим.

Улле расправила завязки и дала ей время позавидовать и прийти к выводу, что жить без такого платочка Кралика дальше не сможет. Сорока попрыгала-попрыгала, да и вспорхнула на ветку – так разговоры разговаривать сподручнее.

– Уль, так ошиблись они! – обеспокоенно затрещала Кралика, вертя головой так и этак рассматривая платочек. – Ну точно, я верно вижу! Это же мне несли.

Хвост её так и качался от волнения вверх-вниз, вверх-вниз. Улле усмехнулась:

– А чего это тебе? Я лес сторожила, людей выпроваживала. Меня и уважили.

– Да как же это! Все знают! Красивое – мне, потроха и головы куриные – тебе! Раз платок, значит, мне несли, тебе лент и тех жалеют, – она мелко затрясла головой в необычайном волнении. – А чужие подношения брать нехор-рошо! Но я тебя прощу, коли отдашь.

– Вот ещё, – фыркнула Улле, и в груди снова заскребло, будто мышь закопошилась. Обидно стало. Она о таком не думала раньше, но ведь права Кралика – дерево Улле так не украшают, да и подходят к нему реже. Сороку всяк желает задобрить, чтобы не украла чего, и своих посланниц не напустила, пока человеки в лесу гостят. К Улле идут с одной просьбой – чтобы лисиц подальше от курятников держала и из лесу не выпускала. Ещё, бывает, просят, помочь не заплутать.

Улле снова тайком ущипнула себя – о другом думать надо!

– Платочек по-честному мой, спроси служек своих, они-то всё углядели, – ответила она, и от недовольного раскрытого клюва Кралики стало особенно хорошо. – Но я тебе его отдам, если расскажешь, отчего отец серчает.

– Кра, – важно распушилась Кралика и переступила с лапки на лапку, выдерживая важную паузу.

“Цену набивает”, – догадалась Улле и развязала узелок платка, позволив ему соскользнуть с шеи в ладонь. Глаза сороки алчно блеснули.

– Охотник по лесу ходит и меры не знает, – затараторила Кралика, подсаживаясь ближе к платочку. – Силки ставит, бьёт всё, что попадётся, жертв не несёт, а берёт много. Унёс тетерева, куницу, зайчиху, а сегодня молодого оленя забрал. Отец говорит, кто встретит его – гнать прочь, а коли не прислушается, так лес его себе заберёт. Вот. Давай платок.

Она подцепила клювом блестящую ткань, пока Улле от изумления глазами хлопала. Это что же, и её лисы попасться могут? А она и не ведает! За грибниками глядела, а главного не усмотрела!

Кралика перелетела на ветку повыше, где её было уже не достать, когда Улле поняла ещё кое-что:

– Это что же, отец всем велел передать, а ты смолчала?

Сорока притворно вздохнула сверху:

– Не успела, что поделать! Дела, осень, сама знаешь.

– Да ты и так мне должна была всё выложить! – притопнула ногой Улле. – Платок верни!

– Кра? Да с чего же? – изумилась Кралика. – Ты обещала мне его за р-рассказ, я р-рассказала!

Улле едва сдержалась, чтобы не стряхнуть Кралику с берёз вместе с избушкой и всеми побрякушками.

– Да чтоб у тебя место в сундуках закончилось! – зло прокричала Улле. – И дерево твоё от богатств сломалось и тебя придавило!

Улле потопала прочь, и листья всеми силами держались за ветки, лишь бы случайно не отцепиться и не попасться ей на пути.

Платочек было жалко. И новости оказались тревожные. Мало ей было мороки с грибниками! Всю нерастраченная на Кралику злость она готовилась излить на неведомого охотника, но злости было так много, что она вся в Улле не вмещалась. Лишнее стекало с кончиков пальцев, капало на землю, бурлило ядовитой зеленью и распускалось огненными цветами.

Улле вздохнула и собрала все цветы в корзинку и понесла их к себе домой – нечего добру пропадать. Засушит и в порошок разотрёт – никогда не знаешь, когда пригодится хорошая злость.

Глава 2

За рябиной она отправилась в тот же день, а оттуда с полной корзиной пышущей жаром ягоды пошла на встречу с Елькой и Милушем. Жаль, они не знали, что надо было подождать Улле, и начали разговоры без неё.

Место было хорошее – тихое, от дороги и натоптанных троп в стороне, но и приметное: двое устроились под старой сосной с расколотой макушкой и почерневшим стволом. Парень с девкой сидели в могучих корнях старого дерева и не замечали ни собирающихся над ними туч, ни шуршащей рядом тяжёлой корзиной Улле. Она тоже расположилась с удобством: на подстилке из листьев было мягко, так что Улле расправила складки сарафана, пригладила хвостик, забросила в рот горсть ягод и навострила ушки. Пригляделась внимательней, а сама чуть не подпрыгнула от изумления: земля подзвёздная! Что ж они оба такие помятые, будто кто их в опавшей листве извалял? И коса-то, коса у Ельки! Вся разлохматилась! Улле не припоминала, чтобы девки в таком виде ей раньше попадались. Да кто ж их знает… Может, и люди, что подросшие лисята – играют, борются, друг на дружку в шутку кидаются? Выглядели они довольными, особенно Милуш – ну точно сытый волк после удачной охоты.

Голова Ельки покоилась у него на плече, а он гладил её по щеке и шептал что-то на ухо, отчего девка рдела без всяких щипков. Улле и себя также пальцем по щеке погладила, но в чём смысл не поняла. Случайно задела корзину, едва не опрокинула. На шорох Елька встрепенулась, ну точно встревоженный воробушек. Глаза её заметались, но Улле, конечно, не заметили.

– Есть тут кто-то, – она отстранилась от его объятий и плотнее запахнула развязанный ворот рубахи.

– Никого, Елюшка, мерещится, – ответил Милуш, недовольно отпуская её и глядя прямо сквозь Улле.

– Туча-то какая… – вдруг заметила Елька. – Пора до дому.

Милуш поморщился, будто вспоминая о чём-то неприятном, и сказал:

– Ты первая иди. А я другой дорогой в обход.

– Отчего ж не вместе? – Елька свела русые брови и глянула на парня растерянно.

– Так это… увидят. Разговоры пойдут.

И так он это сказал, что мышь в груди у Улле снова проснулась, да как вцепилась зубами изнутри, так тоскливо стало… Видно, и у Ельки в груди тоже жила такая же мышь, потому что девка лицом побледнела, губы поджала.

– А разве ты сватов не пришлёшь?

– Да пришлю-пришлю… – он отвёл глаза, и даже Улле поняла: врёт, но до краликова искусства ему ещё далеко.

– Ну и чего мне тогда бояться? Пусть говорят! Только ты побыстрее сватайся.

Парень поворошил ладонью светлые волосы, и, наконец, изрёк, напустив в голос суровости:

– Надо, чтоб по правилам: сперва сваты, а потом уж вместе ходить, а то мало ли кто что удумает. Вам, девкам, честь перед людьми беречь надо. И не спорь! Я так сказал. Жена мужу не перечит. А ты почти что жена.

Елька посмотрела на него долгим взглядом, полным сомнений.

– Хорошо, – вся она показалась Улле какой-то блёклой, как осенний лист в призрачном лесу. – Я пойду одна.

Милуш потянул к ней руки, сгрёб в охапку, а Елька стояла как деревянная, а потом отстранилась и побрела через лес. Мелко закапал дождь, от туч засквозило холодом.

– А завтра придёшь? – крикнул ей вслед Милуш.

Елька остановилась, глянула через плечо.

Улле поднесла ко рту ягоды.

“Откажется”, – подумала она. Улле не поняла, кто такие сваты и почему Елька из-за них грустит, но девка ей понравилась, а парень – нет. Наверно, потому что Улле тоже сегодня обманули и ей от этого было грустно и сердито.

– Приду, – ответила Елька и вымученно улыбнулась. Улле подумала, что ей просто очень хотелось поверить Милушу. Вот чудачка! Она сама с Краликой в другой раз не оплошает. Всё из неё вытрясет и ещё в долгу оставит!

Улле забрала ягоды и тоже ушла, стараясь шуршать потише. Ей бы с кем-нибудь поговорить про человеков, чтобы про них всё растолковали: про пение, сватов, зимних и летних друзей, и, может, даже про эту неугомонную мышь в груди. Ну чего ей неймётся? И можно ли её оттуда вытащить?

Если к первому вопросу она не знала, как подступиться, то насчёт второго у неё были кое-какие соображения.

Добравшись до своей избушки и выдав сонным мухоморам по горсти рябины, она сняла с шеи бусы – несколько костей, крепко привязанных к шнурку, и крепко задумалась.

Мухоморы зачавкали любопытнее и подпрыгнули поближе.

С чего всё началось? С каких пор человеки и их печали её тревожат?

И едва не подскочила, поражённая догадкой. Со сдыхня, точно! Дед с его сказками подсадил в её суть что-то, чего там раньше не было. Воспоминания из её головы услужливо слетело на ладонь светлячком, и Улле спрятала его в одну из мышиных косточек. Пусть лучше тут посидит, бусы всегда при ней, но, может, хоть отвлекать не будет.

Подумала, и туда же убрала своё любопытство про сватов и Ельку с Милушем.

Прислушалась к себе: мышь молчала. Кажется, получилось.

***

Следующий день выдался промозглым после вечернего дождя, хмурым. Настроение в лесу было нерадостным, и грибы остались дома, а Улле повздыхала, но вышла пораньше – паутину собрать. Спрядёт, сделает себе платок получше того, что Кралике достался, и будет он волшебный – укроет её от глаз всякого духа. Хотя зачем ей платок, если его никто не увидит? Лучше пояс свяжет – удобнее.

Всё было тихо и мирно по обе стороны, только в живом лесу ещё и сыро после вчерашнего дождя. Он весь будто съёжился, замер. Настроение у владыки совсем плохое стало. Вот-вот сон его настигнет.

Улле делала работу бесшумно, скользила по прелой листве, едва её касаясь. Паутинки сворачивала и складывала аккуратными рулончиками. С берёзы сорвался сухой узорчатый листочек и заскользил вниз, но до земли не долетел, запутался в иголках маленькой ёлочки. Другой его брат повис на ниточке-паутинке и закружился-завертелся ярким золотым пятном. Листок был дырявый, и, когда он замер, Улле заглянула через отверстие – вдруг повезёт, и будущее покажется?

Улле увидела дорогу по краю леса с низенькими чахлыми деревцами. В сторону болот по узкой тропке шла девка, Улле прищурилась и по толстой русой косе узнала Ельку. Та шла тяжело, то и дело утирая глаза рукавом, а плечи её вздрагивали.

Воронье перо медленно опустилось перед Улле, и видение исчезло. Она подняла глаза: чёрная птица пялилась на неё с ветки повыше.

– Чего тебе? – спросила Улле, всё ещё сбитая с толку видением. Да и по правде сказать, разочарованная. Лучше б что про себя подглядела!

Вдруг до неё донеслось печальное:

– Тяф, – а потом вновь заскулила лиса, – тя-яф, тяф…

Тонкая нитка выскользнула у Улле из рук. Одна из её лис звала на помощь! Она закрутила головой, принюхалась: нет, где-то не здесь. Дальше. Улле слышит её чутьём духа, а не ушами.

Живые звери и птицы должны жить своей жизнью. Охотиться, становиться добычей, кому что предопределено, в это не вмешиваются. Но раз Улле услышала зов, обязана явиться. Значит, что-то неправильное… Охотник! Она же чуть не забыла!

Улле побросала все дела, крутанулась вокруг себя, перепрыгнула через пенёк уже лисой и побежала по призрачному лесу. Утренние туманы разлетались под её лапами и прятались в щели, а капли дождя, замершие в воздухе, сложились для неё в ленту и указывали путь.

Улле мчалась так, что ветер свистел в ушах, сбегал по спине, скатывался с хвоста весёлыми завихрениями, разворачивался и пытался снова её догнать. Лента из капелек опустилась на землю и превратилась в круглую, как луна, лужу. Улле прыгнула в её середину и вновь очутилась на живой стороне. Совсем молодая лисичка радостно тяфкнула, приветствуя родственницу, и склонила голову, прижав уши. Встать она не могла – в силках запуталась, едва не задушилась, да вовремя перестала дёргаться.

Улле ухватила зубами толстую нитку и попыталась её раскусить. Во рту стало гадко, а нитка как была, так и осталась.

Хорошую вещь, сделанную с человеческой душой, так легко духу не сломать. Улле повздыхала-пофырчала, лисичка ещё поскулила, Улле села подумать. И вдруг почувствовала: больше тут сидеть нельзя. Всего-то и успела, что в сторону уклониться, когда острая боль пронзила её плечо. Улле от удивления мгновенно обернулась девочкой, как раз вовремя, чтобы увидеть, как стрела, оцарапавшая её руку, воткнулась в землю.

– Звёзды небесные… – охотник шагах в двадцати за её спиной от растерянности опустил лук.

Морщась от боли, Улле всмотрелась в его лицо. Перед ней стоял парень, невысокий, крепкий, безбородый, с волосами темнее, чем у Ельки, и веснушчатым носом, который Улле показался подозрительно знакомыми.

– Ты… ты… – охотник, кажется, все слова кроме этого позабыл. А также про лук в руках, и про колчан за спиной.

Улле зажала ладонью глубокую царапину, чувствуя, как густая жизненная сила вытекает, словно туман, пропитывает рубаху чем-то влажным. Улле оторвала ладонь от раны и посмотрела на пальцы: красные. Мысли просачивались голову, будто извне.

Он её увидел.

Он её ранил!

У неё кровь. Откуда у неё кровь? Она дух!

Кровь на ладонь расползлась лёгкой дымкой.

По деревьям пробежала дрожь. Лес негодовал. Напасть на духа, подумать только! Лиса за её спиной скулила. На какое-то мгновение Улле стало так страшно, как было, когда она только-только родилась и была крохотным неумелым существом, ещё не осознавшим себя и не вошедшим в силу. Улле сузила глаза и, не отрывая взгляда от охотника, поднялась на ноги во весь свой рост. Человеку она была бы по грудь, шагни он ближе, но это её не пугало. И оружие в его руках тоже. Она в своём лесу! Пусть он боится!

Воздух вокруг них заметно похолодел. Охотник так и стоял на месте.

– Это моя добыча, – произнёс он, еле шевеля побледневшими губами.

Улле усмехнулась. Испугался! Но не убежал, каков храбрец. Или глупец. Будто духи ему каждый день являются.

И тут она вспомнила:

– Хьёг!

Тот, в которого она кидалась шишками, тот, который встретил деда и отнёс зеркальце Наррике. Глазастый Хьёг, сумевший и тогда её разглядеть в отражении.

– Лисичка, извини, – он переминался с ноги на ногу и, наконец, осмелев, шагнул ближе. – Я думал, две лисы попалось. Богатая добыча.

Улле фыркнула, скрестила на груди руки, но тут же поморщилась от боли.

– Дай мне моё забрать, – он сделал ещё один шаг, на этот раз увереннее, но дальше идти не решился. Срезался под её злым взглядом.

– Прочь поди. Нет тебе больше в нашем лесу добычи, ты законы не чтёшь, – прошипела Улле, и ветер согласно качнул ветви деревьев. С сосен сорвались капли. Лиса за спиной слабо вякнула.

– Отойди. Я уже поймал её, – Хьёг насупился, но Улле чувствовала нерешительность.

– Как поймал, так и отпустишь, – фыркнула Улле, прожигая наглеца взглядом. Странно, что Хьёг не загорелся.

– Ты железа моего боишься, – он напустил на себя грозный вид и положил свободную руку на пояс с ножом. – Отойди и не трону.

С железом человечьим, в огне закалённым, да тем более жизни забираться привыкшим и впрямь шутить не стоило. Но разве она тут не в своём праве?

– Ты! Мне! Угрожаешь? – взвилась Улле, а у самой мышь в груди заскреблась.

– Прошу, – Хьёг склонил голову набок. – Ты сестру мою летом из лесу вывела, я помню. Но мне очень нужна эта шкура. Отойди.

Шкура в силках тонко-тонко запищала, напоминая, что она всё ещё надета на вполне живую лису.

Улле ненадолго растерялась. Что ж ей, драться с ним? Не её это дело. Охотники вообще её не касались – они все к Орши жертвы носили, она и не глядела никогда за ними. Её больше просили помочь из лесу выбраться, на тропу прямую вывести. А как выведет, так и запутает – не впервой.

– А что ж, бери, коли достанешь, – она криво улыбнулась и махнула здоровой рукой, заставляя деревья сбросить оставшуюся листву прямо на Хьёга. Мокрые листья посыпались ему на голову, липли к глазам и падали за шиворот.

Пока он ругался, Улле прыгнула ближе, подула ему в глаза и спряталась за дерево, все силы приложив, чтобы взгляд отвести.

Хьёг закрутил головой.

– Где ты?

Она не ответила, и он не стал долго думать, пошёл к пойманной лисе. Улле едва сдержалась, чтобы не хихикнуть, когда он решительно развернулся и вместо силков подошёл к пню. Обдурила, зачаровала! Но время было дорого, и Улле не стала его терять. Пока обман не раскрылся, дождалась, чтобы Хьёг опустился на колени, отложил в сторону лук, вытащил из-за пояса маленькую дубиночку, чтобы добить добычу и шкуру не попортить. Ну она ему покажет шкуру!

Улле подкралась со спины, и когда Хьёг замахнулся, стащила с его пояса нож. Рукоятка была обтянута кожей, и, хотя металл лезвия и пугал своим блеском, Улле смогла взять нож в ладонь. Она почувствовала сразу: этот нож любил кровь, и часто её пил. Он бы и от крови Улле не отказался, откуда бы та у неё не взялась!

Улле отмахнулась от этих мыслей, прогнав собирающееся вокруг головы хмурое облачко рукой. Хватит, потом думать будет. Когда дубинка Хьёга ударила по пню, щепки так и полетели в разные стороны.

– Что?.. – внезапно прозрел Хьёг, но было поздно. Улле уже шарила пальцами по рыжей шкуре.

– Не смей! – отчаянно крикнул Хьёг совсем близко. Улле только и слышала, как приминаются листья под его ногами, когда лезвие ножа перерезало нитку силка.

Придушенная лиса сиганула прочь, а Улле повалилась на землю как раз на раненое плечо. Нож выпал из ладони, и она взвыла и зарычала одновременно, пытаясь спихнуть с себя тяжёлого человека.

– Ушла… – разочарованно протянул Хьёг, чуть ослабив хватку. – Что же ты наделала?

Он даже не смотрел на Улле. Ну так ему же хуже! Ох как она рассердилась!

Зубы легко прокусили человеческую кожу. Какой сильной она вдруг стала от крови! Так вот отчего Орши такой громадный вымахал!

От неожиданности Хьёг басовито вскрикнул, зачерпнул ладонью воздух и скользнул пальцами по шее Улле, ухватившись за костяное ожерелье, и когда Улле отпихнула его в сторону, шнурок порвался.

В голове у Улле билось всего одно желание – прогнать человека. И лес хотел того же, они легко договорились, тем более силища в ней бурлила. Она бросила тропу под ноги Хьёгу и закричала:

– Катись отсюда!

И охотник кубарем полетел по тропе, тем более та услужливо наклонилась. Улле только и успела разглядеть, что тропинка дальше превращалась в дорожку, упирающуюся в человеческие дома. Далеко же это отсюда!

Лес устало выдохнул, и всё вернулось на свои места, а Улле ощупала то место, где раньше в груди сидела мышь. Мышь молчала, но молчали и другие части Улле. Где радость победы? Где довольство собой, что справилась?

Она побрела туда, где остался разрезанный силок. Вот всё добро охотника – и нож, и лук, и стрела, которой он её ранил.

Она запоздало вспомнила про раненую руку. Даже боль как-то притупилась. Улле положила ладонь на рану, и та послушно затянулась. Отчего же так пусто? Разве она не молодец?

– Потер-ряла, потер-ряла, – и Улле зашумело в ушах от звука этого противного голоса. Она крутанулась на месте, щёлкнув зубами на мгновенно отскочившую Кралику. От испуга смешанного с изумлением сорока выронила из клюва порванный шнурок с косточками-бусиками и взлетела на ветку повыше.

– Чего ты, Уль? Я на помощь летела, чуть пер-рья не растер-ряла! – обиженно затрещала сорока, но сиплый грубый голос её перебил.

– На запах крови ты летела, – Орши стоял, прислонившись к сосне. Дерево стонало и кренилось под его плечом. – Мы пришли, как только почуяли, но ты уж и сама управилась. Жаль, что опоздали. А это что?

Он пнул босой ногой рукоять ножа.

– Какая дрянь. Нормальных зубов у них нет, вот и носят с собой железные, – он с чувством плюнул на землю.

– Не трожь. Моё. Всё моё! – мгновенно ощерилась Улле. Она чувствовала себя такой злой и храброй, что готова была и на самого Орши кинуться. Он тоже это почувствовал и укоризненно хмыкнул:

– Первая кровь голову дурит, а? Не нужна мне твоя добыча, уймись. Лучше в другой раз драться меня зови. Тогда не уйдёт.

Улле презрительно фыркнула.

– Ты мне ещё старый долг не отдал.

Ухмылка Орши превратилась в гримасу.

– Вот и верну. Или сама цену назначь.

Улле утёрла со рта остатки крови.

– Вот и назначу!

– Думай быстрее, чтоб до снега управиться, – слова прозвучали совсем глухо. Орши исчез без лишних прощаний, даже листья не прошуршали.

Кралики на сосне тоже уже не было – со злой лисой связываться никому не хотелось.

И всё же одной злости Улле было недостаточно, будто в груди у неё теперь была огромная пустая нора, и то, что в этой норе жило, её покинуло.

Она собрала рассыпанные бусины на порванную нитку, забрала лук, нож и стрелу, вернулась подобрать свою корзинку и только тогда, уставшая и сердитая, побрела в свою избушку.

От одного её вида мухоморы шарахнулись по углам и сидели там тихо-тихо. Мышь в груди тоже будто затаилась, а Улле никак не могла понять, что же с ней не так. Что ж так пусто? Чего не хватает?

Лук она бросила у входа, а нож и стрелу взялась разглядывать за столом, подсвечивая себе клубком из солнечных нитей. Особенно её заинтересовала стрела. Улле трогала наконечник пальцем, слушала. Стрела помнила яростный человеческий огонь, шипение воды, а также кровь всех, кого ему довелось ранить или убить. Её в том числе. Железо было жадное и не отказалось бы взять ещё.

Рана на руке хоть и затянулась без следа, а всё равно ныла на том же месте откликаясь. Оно, наверно, какому угодно духу навредить может… Улле подумала и спрятала стрелу на полку повыше и подальше.

“Потер-ряла, потер-ряла”, – настойчиво звенело в ушах голосом Кралики.

Что потеряла-то?

Улле вытащила из светившего ей клубка одну ниточку и принялась чинить порванный шнурок на бусах. Вот же противный охотник, испортил ей хорошую вещь! Не оттого ли ей так сердито сейчас внутри?

Странный он был. Глаза серые, как у Орши, но не злые. Не было в них радости от крови. И веснушки эти… Она же их уже видела. Она же даже вспомнила где.

Вспомнила же?

Улле подскочила на своей лавке, и брошенные кости-бусины звонко стукнулись об стол. Как звали охотника? Она помнила ещё недавно!

Куда делась её память? Улле пересчитала косточки. Не хватало одной – той, в которую она спрятала важное воспоминание.

Улле мрачно оглядела крохотную избушку. Неужто Кралика утащила? То-то улетела, не простившись. Вот нахалка! Ну Улле ей задаст, ну держись, сестрица!

Глава 3

Ссора получилась совершенно дикая. Деревья попросыпались и мелкие духи собрались поглядеть, в надежде, что ведьма, наконец, съест сороку-нахалку, и там и им хоть кусочек перепадёт. Хоть пёрышко с длинного хвоста. Но напрасно надеялись! Единственное выдранное у Кралики перо Улле себе забрала. Не то чтобы очень надо было, но не возвращаться же с извинениями. Будет считать, что за платок отомстила. А Кралике давно хорошая взбучка была нужна, можно сказать, она напрашивалась. Каждым своим поступком умоляла, чтобы ей хвост укоротили!

Но главного она не добилась – косточки у Кралики попросту не было, а где была – никто не знает, так что Улле даже радоваться не могла. Злость закончилась, пустота осталась.

Подумать только, Кралика не взяла бусину! Как бы снег не выпал прямо сегодня.

Снег не выпал, зато стоило ей вернуться на место стычки с охотником, полил дождь. Густой, плотный, тяжёлый. Вода падала и падала, и Улле повернула к себе. Не видно ничегошеньки, что она тут найти сможет? Да и нужна ей та память! Подумаешь, имя человека забыла, толку ей с него? Не съесть, ни на зиму припасти. Охотник и охотник, все они одинаковые, её так вообще не касаются. Орши хочет, пусть сам разбирается.

Приглушённый писк пробился через шорох льющейся воды, и Улле замерла. Звук был странный. Всхлипывающий.

Улле поскребла грудь, показалось, что это снова её глупая мышь высунулась, но нет. Тихо. Отчего-то это тоже расстраивало – была же, была! Куда делась? Пользы от неё не было, но Улле не привыкла разбрасываться своей собственностью.

Снова всхлипнуло, и Улле разглядела под разлапистой ёлкой девку, спрятавшуюся там как в шалаше. Капли почти до неё не доставали, но девке, видно, хотелось развести побольше сырости вокруг, и она рыдала, уткнувшись лбом в колени, а толстая коса скатилась с плеч и лежала кончиком на сырой чёрной земле.

Косу эту Улле уже видела. Девка подняла лицо, чтобы утереть нос. Глаза у неё были припухшие, щёки все в пятнах, но Улле всё равно её узнала. Елька!

– Я ему покажу… Присушу к себе. Обо мне одной думать станет! – всхлипывала девка. – А Алишке – шиш с маслом, а не сваты-ы-ы…

Девка вновь принялась рыдать, и Улле не стала ей мешать. Подумаешь, человечка. Неужто ещё вчера она наблюдала за ней с Милушем? Сейчас чудилось, будто это было прошлой осенью, или даже ещё раньше. А может, и приснилось просто. Эта Елька её зацепила, любопытство растревожила. А сейчас Улле и вспомнить не могла, в чём дело было. Ушло, всё ушло, глупая мышь из груди сбежала и всё с собой забрала.

В избушку Улле вернулась ещё мрачнее, чем уходила из неё. Сидела, ткала невесомые нити из паутины и не знала, что в деревне близ леса жители нашли в беспамятстве охотника, имя которого она забыла. В ладони он что-то крепко сжимал, и пальцы ему смог разомкнуть только знахарь.

***

Хьёг проспал два дня, а на третий встал отдохнувшим и страшно голодным. Он не сразу понял, почему мать зарыдала, когда он сел на лавке, а сестрёнка с визгом повисла на шее. Отец застонал у себя на печи. Опять болью его крутит, сколько уж не вставал! Хьёг мгновенно устыдился: совестно ему, здоровому лбу, спать посерёд бела дня, пока женщины управляются. Мать, серая от усталости, измотанная долгой болезнью мужа, да сестра-девчонка. Ей бы самой ещё с подружками бегать!

– Живой! – пищала Ильга, стискивая его тонкими ручонками.

– Да что со мной будет, – пробормотал Хьёг и вспомнил: лес, лисичку духа, рану. Как домой вернулся, не помнил, но Ильга вперемешку со всхлипами быстренько ему всё поведала, пока мать собирала на стол скромный обед и украдкой промакивала глаза уголками платка. Они-то думали, он тоже слёг. Спал так, что ничего его не будило, даром что дышал ровно.

Его ждали пустые щи да хлеба кусок. Хьёг мог бы съесть и втрое больше, но хлеб разломил пополам, и остаток отложил – ясно же, что мать своё отдаёт. Мука заканчивается, а покупать не на что. Всё уходит на знахарские порошки и настойки. Разве ж бросишь отца? Не вылечить, так хоть боль унять ненадолго.

– Рука-то не болит? Что за зверь тебя так? – суетилась мать, и Хьёг мрачно разглядывал стянутые кровавой коркой следы от зубов.

– Лиса, мам. Ушла. Такая шкура была бы! – с досадой Хьёг стукнул здоровой рукой по столу. Глазами оббежал избу: лука ведь нет! Колчан одиноко висел у входа.

– На вот, ещё помажь, Ляхриш тебе прописал. Говорит, долечить до конца надо, – она подсунула ему горшочек с густой зелёной мазью.

Хьёга снова саданул стыд – мало того, что ушёл без добычи, лук потерял – отцовский! Так ещё и на снадобья ему пришлось тратиться.

– Зачем брала? На мне как на собаке заживает, – грубовато пожурил он и отвёл глаза. В грудь будто калёным железом ткнули. Это он должен кормить их, а не в новые расходы вводить!

– А Ляхриш ни монетки с нас не взял. И ещё велел, чтобы зашёл к нему показаться, как очнёшься. Добрый человек, не оставил нас!

Отец вновь застонал, и Хьёг вздрогнул. Ляхриш со всех брал втридорога за свои снадобья и мази, доброта его больше настораживала, чем радовала. Но матери и то утешение.

– Что там случилось-то, сынок? – мать положила ему на плечо руку, и Хьёг посмотрел ей в лицо. Невысокая женщина с глазами ясными, как васильки, и кожей, высушенной солнцем и работой, в линялом штопаном платье. Совсем ещё не старая. Её бы нарядить, ей бы дать отдохнуть, ей бы радостей вместо череды бед – была бы, как прежде, красавица! Отчего всё так несправедливо в жизни?

– Неудача, – ответил он сдавленно и отодвинул пустую плошку. – Расскажи лучше, что делалось, пока я спал.

Новостей было не то чтобы много, и не сказать чтобы Хьёгу было сильно интересно, что у соседа через два дома пёс издох, а к Нарлу родичи нагрянули, а Милуш к Алишке сватов заслал и жениха встретили очень даже благодушно, но приятно было слушать про простую человеческую жизнь. Однако свои нечеловеческие проблемы всё равно придётся решать.

Вышел на улицу, чтобы зябкий осенний воздух вышиб из него дурные мысли и отрезвил голову.

Два дня он проспал, а как переменился мир! Стоял полдень, и хотя солнце светило ясно, тепла оно давало немного. Обрывки туч плыли по небу, повсюду разлились лужи, земля раскисла. Редкие листья дрожали на деревьях, и всё кругом стало блёклым и серым.

Прямо как их жизнь после того, как заболел отец, и Хьёг начал ходить с его луком на промысел в лес. Перед глазами вновь встала картинка из того злополучного дня, когда на него напал дух. Принесло же её ему на беду! Подумаешь, жертв не носит. Откуда ему брать те жертвы? Лишний кусок хлеба из дому унести? Или добытое мясо отдавать?

Закудахтала курица. В хлеву уныло замекала коза. Хьёг вздрогнул, очнувшись от воспоминаний.

Оказалось, Ильга юркнула следом за ним.

– В дом иди, застудишься. Лечи потом тебя, – бросил он ей хмуро. Девчонка только подбородок задрала, косичкой тряхнула.

– Лес на тебя сердит, да? Ты что-то не так сделал? Мне-то можешь сказать, – она требовательно дёрнула его за край рубахи.

– Глупости.

– Так говорят, – заупрямилась сестра.

– Кто говорит?

– Ну… просто говорят, – холодный ветер сдул с неё напускную уверенность, и она снова стала худенькой одиннадцатилетней девчонкой, у которой болеет отец и которая не знает, что они будут есть этой зимой.

– Лука при мне не было? – спросил Хьёг, хотя и сам уже знал ответ.

Ильга мотнула головой.

– И нож ты потерял. Это духи, да?

– Нет, – ответ сорвался слишком быстро и резко. – Где уронил, там и лежит. Сегодня схожу в лес и заберу.

Она недоверчиво глядела на него.

– Можно ли…

– Нужно.

Лук отцовский он обязан вернуть. И может быть, он и правда всё ещё там, рядом с разрезанным силком. На кой духам его оружие?

В дом он зашёл только, чтобы одеться потеплее.

Ильга незаметно сунула ему половинку оставленного им хлеба, завёрнутую в тряпицу.

– Возьми, задобришь, – шепнула она, пока мать не слышала, – лисичку попроси, она поможет.

Хьёг взял лишь бы не спорить и молча вышел. В лисичку Ильга особенно трепетно верила с тех пор, как та её из лесу вывела и от какой-то мелкой напасти избавила. Хьёг считал, что всё это – блажь, а духи не люди. Они как звери, разве что речь разумеют и ответить могут. А какого добра от зверей можно ждать? Следы от укуса тому подтверждение.

Нет у них сердца, и понимают они одну лишь выгоду для себя.

Некоторые люди, впрочем, тоже. Только жертвы берут деньгами, и доброты без умысла не разумеют.

Как бы внезапное участие знахаря не навлекло на них большую беду.

Ноги вынесли Хьёга к знахарской избе на другом краю деревни. Ляхриш жил в хорошем доме из добротного сруба. Под окнами были разбиты грядки с целебными травами, сейчас уже убранные к зиме. Последнее время Хьёгу часто приходилось бывать здесь, и он знал, что тяжёлая дверь всегда открыта днём для посетителей, а на ночь запирается на железный засов. На вкус Хьёга, даже слишком большой, и каждый раз, входя в этот дом, он гадал, за что Ляхриш так боится: за свои богатства или за свою жизнь?

Внутри было жарко натоплено. Тёплый воздух и густой аромат жжёных трав мгновенно окутал Хьёга, напоминая, как он продрог.

Всё в этом доме говорило о занятии его хозяина – повсюду сушились пучки трав, маленькие горшочки, расставленные на столе, дымились и источали аромат густого варева.

Девчушка-помощница толклась в углу у печи, при виде Хьёга она отвернулась к стене, но всё равно он успел заметить лиловый синяк, уродливой кляксой расплывавшийся по правой щеке. Вся она была маленькая, серенькая и бледная, а синяк казался единственным ярким пятном в её внешности.

Злость вспыхнула в груди Хьёга и скрутилась тугим жгутом. Помощнице Ляхриша было немногим больше, чем Ильге, и она даже закричать не могла, когда Ляхриш поднимал на неё руку. Имя девчушки никто не знал. Ляхриш привёл её с собой, откуда – неведомо, а сама она не могла сказать – была немая. Даже самого тихого звука не вырывалось из её горла.

Хьёг поймал на себе её испуганный взгляд, девчушка мышкой шмыгнула за печь.

– Неужто рука ещё болит? Так у тебя лицо свело, – с деланым участием спросил Ляхриш, возникший на пороге соседней комнаты внезапно и тихо. И голос у него был под стать – сухой, шелестящий.

Больше всего Ляхриш походил на летучую мышь. Закутанный в свободное чёрное одеяние, сухопарый, с резкой линией рта и острым носом. Волосы с проблесками седины заплетены в короткую косу по нездешнему обычаю, борода коротко стрижена. Никто не знал, где родился Ляхриш, где он жил прежде, и сколько ему было лет. Лицом не стар, и не молод, а с годами, кажется, так и вовсе не сильно менялся.

– Твоими стараниями, кажется, здоров, – Хьёг взял под контроль и лицо, и мысли. Ляхриш его не приветствовал, и он не стал.

– Проходи, садись, – знахарь шагнул вглубь комнаты и приглашающе простёр руку. – Здоров или нет, это уж мне решать.

Ляхриш старательно изображал радушного хозяина, каковым Хьёгу его ещё не доводилось видеть. Вежливость знахаря стоила таких денег, каких у их семьи сроду не было, оттого сейчас ему делалось особенно неуютно. Ляхриш хотел, чтобы Хьёг чувствовал себя обязанным, и кто знает, что он попросит за своё радушие и щедрость.

Хьёга он усадил на лавку близ окна и поцокал языком, придирчиво оглядывая ладонь.

– Жить буду, не опасно, – Хьёг выдернул руку, не дожидаясь вердикта. – И так бы прошло.

По-хорошему следовало поблагодарить Ляхриша за мазь, но Хьёг боялся, что слова благодарности послужат поводом для обсуждения платы. Глаза Ляхриша сверкнули насмешливо.

– Заживает хорошо, тут ты прав, – и прежде чем Хьёг успел подняться и притвориться, что он исполнил всё требуемое, Ляхриш вкрадчиво проговорил. – Горазд же ты спать, братец. Сегодня только встал? Вчера я заходил, ты всё лежал.

– Ну так сам проснулся, – буркнул Хьёг, ощущая, что ступает на опасную почву, но не понимает до конца, где подвох.

– Силы много у тебя украли, – Ляхриш перестал улыбаться и вперился в Хьёга своим цепким взглядом, от которого нутро непроизвольно сворачивалось. – Духи редко нападают на людей. Только на тех, кто нарушает договор с их владыкой.

Хьёг хмыкнул, чтобы скрыть смущение. И этот туда же!

– Кому же ты дорогу перешёл?

Хьёг поднялся.

– Тебя не касается, почтенный знахарь, – пробурчал он, едва сдерживая слова покрепче. У Ляхриша им ещё отца лечить, ссориться с ним себе во вред. Но знахарь продолжал, как ни в чём не бывало, будто вслух с собой говорил, а Хьёг не стоял неловко перед ним на ногах:

– Сам Владыка тебя бы проклял, а я вижу, что это не так. Охотничью удачу у тебя не забрали. От волка целым и почти невредимым ты бы не ушёл. Сорока бы глаза выклевала, да и зубов у неё нет.

– Хватит! – Хьёг шагнул к двери. Что ж Ляхриш не уймётся? Он матери с сестрой про лисичку ничего не сказал, а этому и подавно знать не надо.

– Лиса, – утвердительно кивнул Ляхриш. – Пощадила тебя, значит.

– Не твоего ума…

Хьёг размашисто шагнул к двери, но Ляхриш поймал его за рукав. Дальнейшими словами он пригвоздил охотника к месту:

– Работа для тебя есть. Справишься – отца излечишь.

Взглядом он указал Хьёгу назад на лавку, и тот сел, чувствуя себя ярмарочной марионеткой, которую за ниточки дёргают, а она прыгает и исполняет, что велят.

– Говори, – собственный голос показался Хьёгу чужим.

Ляхриш взмахнул рукой, точно фокусник, и показал зажатую между пальцев крохотную косточку какого-то мелкого зверя.

– Ты держал это, когда тебя нашли. Это её? Лисы?

– Улле, – осторожно кивнул Хьёг, вспоминая и имя, и то, где он мог видеть эту кость. – Должно быть, её. Бусы у неё такие. Я случайно порвал их.

– Хорошо, – Ляхриш с непонятной нежностью погладил косточку. Хьёг продолжал её рассматривать, но ничего хорошего разглядеть не смог.

– Что за работа? – переспросил он, потому что Ляхриш, кажется, забыл, о чём говорить начал.

– Эта вещица многое мне поведала, – загадочно улыбнулся он, и Хьёг снова вгляделся в бусину, которую знахарь продолжал крутить в пальцах. – Много интересного.

– Мне какое дело?

– Что ты думаешь о духах? – Ляхриш продолжал юлить.

– Ничего. Мне незачем о них думать.

Ляхриш почти добродушно засмеялся.

– Что ты знаешь о духах? – поправился знахарь. – Ты же охотник. Давай, поделись своей мудростью.

– Мы им жертвы, они нам – дозволение дичь ловить. Помочь могут, коли хорошо задобрить, – кратко ответил Хьёг. Этот разговор ему не нравился всё больше.

– Отчего ж ты им жертв не носил? – голос Ляхриша сделался вкрадчивым и тихим.

– Носил, – насупился Хьёг, и вдруг слова полились из него, как бурные весенние воды. – Раньше. Потом нечего стало, и перестал. Они и без моих даров обойдутся, а с лесу не убудет. На что мне семью кормить, когда я нынче один добытчик?

Знахарь поглаживал косточку и благосклонно кивал. Чем больше распалялся Хьёг, тем больше удовольствия появлялось на лице Ляхришла.

– До людских бед им дела нет, – согласился он. – Что есть дух? Телесность ему даёт внутреннее волшебство. Ожившая сила, случайно получившая разум. Человеческие дороги им закрыты, умирая, они к звёздам не уходят, а тают в туманах. Но некоторые способны измениться. Я чувствую, что дух, которого ты встретил, из таких. У неё должна быть кровь.

– Я её ранил, – подтвердил Хьёг.

Ляхриш улыбнулся широко, и эта улыбка напомнила волчий оскал.

– Поймай её мне.

– Поймать?

Никогда ещё Хьёг не слышал, чтобы кто-нибудь ловил духа.

– Добудь, живой. Ты же охотник. Есть ли разница, за какой добычей идти?

– Есть, – жёстко отрезал Хьёг. – В средствах. Против медведя с силком на птицу не пойдёшь.

– Средства – это я тебе дам.

Ляхриш поднялся, чтобы принести небольшой короб. Из него он извлёк несколько предметов: бутылёк из зелёного стекла, подвешенный на цепочку, короткий нож и моток тоненькой верёвки.

– Это сделает тебя невидимым для духов, как только вытащишь затычку, – он указал на бутылёк, – а ножом нарисуешь круг. Дух в него ступит, а выйти не сможет – лезвие пропитано особым составом. Приманишь этой же косточкой, лисичка захочет её вернуть. Почует, как только перестанешь держать в руках, и прибежит как миленькая.

– Не тонковата? – нахмурился Хьёг, кивком указав на верёвку.

– В самый раз, – Ляхриш внимательно ловил каждое его движение. – Ну так что? Согласен? Награда больше, чем за десяток лучших шкурок. Я смогу сделать снадобье и излечить почтенного Батта.

Хьёгу стало стыдно, что он сомневается. Поговаривали, что знахарь владеет кое-каким колдовством, но ему до этого дела не было. Но вдруг и впрямь найдётся лекарство?

Что бы Ляхриш не предлагал Хьёгу, сам он надеялся получить намного больше. И не в его характере было делиться.

– Так складно говоришь, будто задача легче лёгкого. Сам бы и пошёл, и добыл лесного духа. Я тебе зачем?

Ляхриш развёл руками, всем своим видом показывая, что его подловили, и деваться некуда.

– Кое-что я сделать не могу. В лес зайти не могу.

– Ты? Не можешь?

Хьёг несколько мгновений вглядывался в своего собеседника.

– Тебя прокляли?

– Мне запретили.

Хьёг медленно выдохнул.

– За что?

Взгляд Ляхриша стал жёстким.

– А это, почтенный охотник, не твоего ума дело. Говори, берёшься?

Хьёг растерянно оглядывал жилище знахаря. Травы, сундуки, даже книги были. Страшно подумать, какие мрачные тайны они скрывали.

– Меня тоже проклянут. Я больше не смогу охотиться, – в раздумьях произнёс он и наткнулся на взгляд девчушки-прислужницы. Она тихонько заглянула в приоткрытую дверь, и обнаружив, что её заметили, тут же исчезла, но Хьёг успел увидеть, сколько боли было в её глазах.

– У всего есть своя цена. Этой ты заплатишь за здоровье отца, разве он того не стоит? Ты молод, освоишь иное ремесло. Мало ли работы на свете?

И Хьёг понял, что возразить ему нечего.

Откладывать дело надолго не стал, домой зашёл лишь в лес переодеться. В дверях столкнулся с тёткой Хлопой, что через дом от них жила.

– Елюшку мою не видал? – спросила она, с тревогой дожидаясь ответа. – С утра как ушла, так и пропала! А куда – не сказала.

– Не видал, – рассеянно пожал плечами Хьёг. – Она всё по грибы ходила, может, опять пораньше вышла?

Тётка Хлопка схватилась за платок.

– Метнулась, точно от огня бежала. Чует моё сердце, беда с ней. Пропадёт девка!

Хьёг, у которого от своей беды душа ныла, живо откликнулся на чужое горе.

– Я в лес иду, лук свой поищу. Ежели увижу её – приведу.

Глава 4

День выдался сырой и стылый. Тучи висели тяжёлые, разбухшие от дождя и осенней тоски. Хьёг шёл по знакомой дорожке без попутчиков, одни лишь вороны провожали его внимательными взглядами. Тропинка виляла через поле, уходила за холм и пряталась меж деревьев. Промозглый ветер так и норовил забраться под одежду, но Хьёг, погружённый в тяжёлые мысли, и не замечал его. Он и не сразу заметил, что на разбитом бревне за поворотом сидела старуха.

– Подай нищенке, милчеловек, – проскрипела она хриплым голосом, плотнее кутаясь в чёрные лохмотья. Она прятала босые ноги под подолом своей ветхой одежонки, но вряд ли ей это помогало согреться. Хьёгу стало её жаль. У него хоть есть, что надеть и что обуть!

– Подай хлебушка, сынок, я тебе добренько скажу, – продолжала просить нищенка.

Хлеб у Хьёга был – припас, чтобы лисичку приманить. Она, говорят, шибко падкая на людскую выпечку.

“Неужто человеку эта краюха не нужнее будет?”

– Не жадничай, милый, – упрашивала нищенка. Хьёг видел, какие глубокие у неё морщины, как болезненно скрючились пальцы, согнулась от годов и тяжёлой работы спина.

– Держи, бабушка, – он вытащил из-за пазухи хлеб, а у самого сердце сжалось.

“А ну как ничего не выйдет, не придёт лисичка, не изловлю её, отца не спасу?”

Подумал, и ещё тяжелее на сердце стало. Всё претило: и против леса идти не хотелось, и Ляхришу помогать. Но как иначе? Отцу лекарство нужно, а ему – лук вернуть.

– Ляхриш злой человек, – заскрипела бабка ему в спину, когда Хьёг уже забыл про неё и дальше зашагал. – Ты в его дела не лезь и подачек его не бери. Не пятнай совесть – не отмоешься. Не губи живую душу ему в угоду. Отца спасти можно и иначе.

Последние слова совсем тихо прозвучали.

– Откуда ты… – Хьёг обернулся, да только пусто было на бревне. Лишь ворона насмешливо каркнула и взлетела над макушками.

И хлеба не было – он проверил. Морочат его!

– Ерунда какая, – буркнул Хьёг себе под нос и вошёл в лес, перед этим откупорив Ляхришеву склянку, чтобы сделаться невидимым для всякого духа. Нож и верёвка тоже были при нём.

Сперва Хьёг наведался в то место, где он с Улле добычу делил, и, конечно, своего лука там не нашёл. Постоял, поглядел на разрезанный силок, да и пошёл прямиком к жертвенному дереву лисички. Тут недалеко было.

***

Ветер ворвался в домик Улле в тот момент, когда она заканчивала ткать пояс из паутины.

– Лисичка… лисичка… Приходи… – передал ветер слова и поспешил убраться прочь. Отвлечь ведьму от работы – себе дороже. Заколдует, заставит по кругу бегать и собственный хвост ловить, кому такое по нраву?

Улле отложила работу. Кто-то зовёт к её осинке! Неужто жертвы принесли и попросить чего хотят? Пусть не думают, что она по первому зову прискачет, чай, не собачонка. Любопытно, но дело надо закончить. Из домика Улле вышла, когда пояс был закончен. Полюбовалась работой, похвалила себя, да с собой его и взяла – а то мало ли какая нужда будет. Надо будет ей от Кралики укрыться, или ещё лучше – подшутить над сестрицей.

У своему дереву Улле пробралась тайными тропами, и со стороны высматривала, кто к ней пожаловал.

Однако странное дело – никого она не увидела, только чуяла, будто зовёт её что-то. Всё вроде бы как обычно: и дерево её, и те же косточки-черепочки куриные, привязанные к веточкам, висят-позвякивают. Осинка стоит в лучшем ало-оранжевом наряде, сама на лису похожая. Подвявшая трава у корней стелется, чертополоховы колючки там и тут торчат. Тихо, мирно и никого поблизости.

“Вот поганцы! Позвали, и хоть бы хлеба оставили!” – осерчала Улле и вдруг заметила у самого корня косточку. На вид обычную, но Улле-то чуяла в ней часть себя.

“Память вернулась!” – она без промедления бросилась подбирать пропажу.

Тревожно царапнул за пятку чертополох, ухватил за подол платья сухой вьюнок, но Улле на радостях позабыла об осторожности и не заметила ни предупреждения, ни взрытой тонким клинком земли.

Незамеченный Хьёг стоял в стороне, спрятавшись за стволами. Глазом не различить, а от иных чувств духов его скрыла Ляхришева склянка, значит, не обманул. Поймать лисичку в ловушку, оказалось так легко, что до конца и не верилось.

“Связать её сейчас, пока не заметила, – холодно просчитал Хьёг. – В мешок и сразу к знахарю. Лекарство побыстрее сделает”.

А Улле сама ещё не поняла, что попалась. Вцепилась в свою кость с такой счастливой улыбкой, как Ильга в пряник.

Это внезапное сходство Хьёга ошеломило, и он, уже вышедший из укрытия, замер на полпути. Чувство, что он ловит для Ляхриша просто лесную тварь, испарилось. Руки онемели.

Улле самозабвенно гладила пальцами косточку. Память хлынула в голову, как вода в пустой кувшин – сплошным весёлым потоком лились и дедовы сказки, и все незаданные вопросы, и поглядки за Елькой с Милушем. Сладко заскреблась в груди мышь, и Улле едва не заплакала от счастья: вернулась, родненькая!

Тревожно всколыхнулись травы, и, повинуясь их зову, Улле посмотрела перед собой. Внезапно там обнаружился человек. Она так поразилась, что забыла рассердиться. Он ничем не пах, не слышен был стук его сердца, не колыхался вокруг потревоженный воздух.

“Снова сдыхень?” – подивилась Улле. Но сдыхень был какой-то неправильный: держал в одной руке моток тонкой верёвки, в другой – небольшой нож. И главное, был совсем непрозрачный, только рябил слегка и будто пар его окружал.

“Всё-таки из живых”, – решила Улле. Однако что за диво: он был незаметный для неё, пока перед глазами не показался! И ещё одна странность – на его шее болталась крохотная склянка, из которой курился сизый дымок. Он-то и создавал рябь! Улле, как заворожённая, проследила за тонкой струйкой. Она рассеивалась и окутывала человека с ног до головы. Туманная дымка колыхалась от каждого шага, отчего и казалось, что фигура человека подрагивала и расплывалась. Человек замер напротив в трёх шагах и чего-то ждал.

Только тогда Улле догадалась посмотреть ему в лицо. Узнала! И имя его снова было при ней.

– Опять ты, Хьёг? И жертвы мне не принёс?

Её голос вывел охотника из оцепенения. Хьёг укололся об острый взгляд медовых глаз, рассмотрел вблизи лисьи ушки на макушке, и видимость человечности Улле прошла. Перед ним был дух, и очень злой. Ещё и жертву ей подавай! Все они такие – услуга за услугу, иного не понимают – этому ещё отец учил.

Жаль, упустил время и выдал себя. А может, всё к лучшему? Ему ведь не только она нужна. У него к Улле свои счёты.

– Говори, где мой лук лежит.

Бессовестная воровка имела наглость проигнорировать вопрос.

– Что за колдовство на тебе? – Улле подозрительно принюхалась, но от дымка из скляночки даже запаха не было. – Не знала, что люди так прятаться умеют.

Злилась она на него ужасно. Отвлёк и даже задобрить не потрудился, а теперь командует, что ей делать. Лук ему вернуть, как же. Ну и люди пошли!

Косточка в ладони стала тёплой, и Улле вдруг заподозрила, что нашла её сейчас не просто так.

– Так это ты украл у меня память? – догадалась она. Час от часу не легче! Однако же человека, всякое вежество потерявшего, стоило проучить.

– Я вернул твою вещь, – твёрдо ответил Хьёг. – Говори, где мой лук.

Мышь в груди беспокойно завозилась. Вид у охотника был впрямь как у сдыхня, перепутать недолго. Бледный настолько, что веснушки на чуть вздёрнутом носу кажутся яркими пятнами. Волосья слиплись, губы сжаты упрямо. Он буравил её лихорадочно горящими глазами, мял пальцами верёвку, и Улле только сейчас обратила внимание на то, чему раньше не придавала значения. Мрачно-решительный Хьёг, у которого она отбивала лису, очень сильно отличался от того зоркого парнишки, которого она просила передать дедово зеркальце.

Улле нахмурила лоб и вгляделась получше. Тело-то тоже! Но внутри поменялось. Как меняется лес в разную погоду: при солнце он добрый и светлый, а туча набежит, да Орши завоет – жутко делается.

“Где-то у него внутри прячется туча, – сообразила Улле. – А может, и пара волков припасена”. Где только помещаются?

Улле занервничала. С чужими волками ссориться не хотелось. Но так ведь и она в своём лесу! Любопытство щекоткой пробежало по коже – куда же без него, даже злость чуть поувяла. А вот ещё странное и доселе малознакомое – мышь тоненько запищала. Жалобно так.

“Жалеть человека? Опять?” – ахнула Улле. За такое её уже отец наказывал. Ошибок повторять она не станет.

– Так что, жертвы опять не будет? – уточнила она, старательно раздувая злой огонёк внутри. Вот жадина! Человек, одним словом.

Рука, сжимающая нож, дрогнула, побледневшие губы сжались плотнее. Улле почудилось, будто сквозь сизый дымок до неё пробивается запах его злости. Пришёл к её дереву и ещё и требует!

– Ну ладно, идём со мной, – Улле улыбнулась, показав маленькие острые зубки, и Хьёгу стало не по себе.

Нет, надо делать работу, а не болтать. Что он уцепился за этот лук! Зачем он ему, коли отца не спасёт? В лес всё равно ходу не будет.

– Всё верну сторицей и сверху награжу, – сладко протянула Улле. Могла бы – собрала бы мёд обмана в горшочек. Его потом зимой в самое стылое время хорошо во взвар добавлять и убеждать себя, что скоро холода пройдут.

Сейчас она проучит человека! А там и отцу его на суд отправит, как должно. Какая умница-разумница!

Улле развернулась, широко шагнула и со всего маху влетела во что-то твёрдое, аж звёзды в глазах замелькали. Она протянула руку, но звёзд не коснулась, а только ощупала перед собой плотный прозрачный воздух.

– Ты лучше скажи, куда идти, я сам заберу, – холодно откликнулся Хьёг.

Ловушка сработала, Ляхришева наука не подвела.

Однако радости оттого не было. От растерянного вида девочки-лисички внутри что-то скукожилось, почернело. Вспомнилось, как Ильга рыдала – бродила по лесу, потерялась, испугалась, пока лисичка не вывела. И жертвы не спросила.

Сбитая с толку Улле ощупывала прорытую ножом землю, трогала удерживающую её пустоту и тихо рычала чудные лесные ругательства.

Улле мгновенно забыла обо всём. Попалась да ещё и на чужое колдовство. Каков позор! Возле её же дерева, где каждая травинка ей кланяется!

“Как хорошо, что Кралика не видит”, – Улле быстро оглядела макушки деревьев, вдруг замечая, какой кислый на вкус её страх. Собственное колдовство не отзывалось.

“Как жаль, что Кралика не видит!” – пропищала в груди мышь. Сестрица хоть и сплетница, а подмогу бы привела.

Улле обернулась и обнаружила Хьёга стоящим в шаге от неё. Верёвка и нож… Верёвка! И нож! Не для неё ли? Это он её ловит? Как зверюшку простую?

От изумления страх исчез, как исчезает порой ветер. Раз – и нет его, тихо стало.

– Тронешь – укушу, – предупредила она. – Всю кровь твою заберу.

Пусть не забывает, с кем связался.

А Хьёг отлично помнил – перед ним средство, спасти отца. Об этом надо думать, но в голову назойливо лезли иные мысли.

Что Ляхриш с ней сделает? Заберёт силу или ещё что? Да и не всё ли равно! Не важнее ли жизнь человека? Духи даже к звёздам не уходят после смерти, раз – и нет их, туманом разлетелись. Так говорили.

Почему же тогда от его стрелы у неё текла кровь, а не туман? Не эту ли живую душу советовала спасти старуха?

Хьёг отбросил сомнения прочь. Не до раздумий сейчас, пришёл дело делать, так нечего стоять столбом.

Улле на миг показалось, что на место уже знакомого ей Хьёга пришёл незнакомец. Волки смотрели на неё глазами охотника.

Ворона каркнула над его головой, и Хьёг споткнулся на следующем шаге. Поднялся, снова пошёл вперёд – и не двинулся с места, как на стену налетел.

Пока он озирался, Улле сообразила первой. Врайга! Только сама ли явилась, или прислужницу послала? Ворона улетела и не показывалась, а Хьёг не мог выйти за край нового круга из сплетённых хитрыми узлами трав.

– Что за… – обозлился охотник, упираясь в невидимую преграду руками и не находя сил её сдвинуть. – Твои шутки?!

Выйти из круга не получилось ни с одного края. Он оказался заперт на таком же пятачке земли, какой отмерил для Улле.

– Нет, – честно ответила девочка-лиса. – Это другая ведьма.

– Ещё одна? – с Хьёгом вновь произошли перемены: всё волчье в нём исчезло. Стоял снова человек-человеком.

Но Улле это мало заботило. Она почуяла близкую свободу.

– Эй, а меня не выпустишь? – крикнула она в бледное осеннее небо.

Ворона насмешливо засмеялась откуда-то издали.

– Как нет? – осоловело захлопала глазами Улле. – Я-то в чём виновата?

Запоздало догадалась посвистеть, призывая грибы, но те не явились. Силу свою она не чувствовала. Лес не откликался вовсе.

Улле поглядела, как сердито сопящий Хьёг пытается своим коротким ножичком разрезать круг из травы, но сухой чертополох, рассерженный таким обращением, обвился вокруг его руки и впился колючками в запястье охотника так, что кровь алыми бусинами закапала на землю. Пальцы разжались, и цепкий вьюнок оттащил нож в сторону. Недалеко, но через границу непроницаемого круга не достать.

“Это что же, нам тут вместе сидеть?” – Улле совсем потерялась в своих чувствах. Не то рычать со злости, не то досадовать, но на кого больше? На дурака-охотника или на Врайгу с её насмешкой?

Их круги были так близко, что в одном месте даже касались друг друга – сплетённые травы проходили сразу рядом с бороздкой в земле.

Хьёг о ней как будто вовсе забыл. Сидел, прижимал к себе исцарапанную руку и смотрел такими пустыми глазами, словно ушёл из тела прогуляться.

“Дорогу б назад не забыл”, – запереживала Улле. Сидеть с живым охотником было приятнее, чем со сдыхнем. Вдруг в голову ей пришла отличная мысль – не иначе ветром случайно надуло.

Он же так её и тронуть не сможет, и сам не сбежит! Не это ли ей было нужно? Посидит недолго, подумаешь. Отдохнёт, ей давно пора. Дождь пойдёт, смоет пленившую её бороздку, станет Улле снова свободна. А пока сколько пользы можно извлечь!

– Эй. Человече, – позвала Улле осторожно, а когда он не ответил, окликнула настойчивее и громче. – Хьёг!

Он поднял на неё потухшие глаза. Больше всего Хьёгу сейчас хотелось провалиться под землю. Всё пропало, он не справился. Дома – мать с сестрой и больным отцом, кто им теперь поможет? Ляхриш не сделает лекарство и хорошо, если долга с семьи не спросит за потраченную зря склянку. А если Хьёг в лесу сгинет и домой не вернётся – им и того хуже придётся. Он погибнет, и они вслед за ним…

– Ты сказки какие-нибудь знаешь? – спросила Улле, прижимая к груди косточку.

Смысл вопроса дошёл до него не сразу. Взгляд Хьёга блуждал по лесу, плутал между почерневшими стволами, путался в осенней листве и иголках с остатками паутины.

“Сюда, сюда”, – мысленно подманивала его Улле. Наконец, получилось. Голубые глаза смотрели на неё осмысленно и угрюмо, зато без волков по ту сторону. Разбежались, наверное.

– Что знаю? – переспросил он.

– Сказки, – Улле раздражённо дёрнула плечиком, смахивая рыжие волнистые локоны за спину. – Про принцесс, волшебные клады и деревья до неба. Хотя нет, эти мне дед рассказывал. Другие хочу. Ну?

– Какой ещё дед? – опешил Хьёг. Слова были знакомые, а в смысл не складывались.

– Как же, с зеркальцем, – насупилась Улле. Он что мог забыть, как она им сдыхня вернула? И вдруг испугалась, что он и про другое мог забыть. – А зеркальце ты Наррике отдать не забыл?

Мурашки пробежали у Хьёга по спине, когда в памяти всплыла встреча с призраком в лесу этим летом. И он бы поверил, что почудилось, но зеркальце было настоящее, и Наррике его действительно ждала. Только он совсем позабыл, кто его к призраку тогда привёл, а стоило бы помнить, как она шишками в него кидалась.

– Отдал, – произнёс Хьёг осторожно. Та история была странная, но как будто хорошая. Дед Шиппка нашёл свой покой, а Улле… а что хотела тогда Улле? Что она получила?

– Вот и хорошо, – успокоилась лисичка, а в голову уже прибежала другая мысль, лучше прежней: надо не про сказки, а про непонятное спрашивать! – А Ельку знаешь?

– Знаю, – тупо согласился Хьёг и испугался. – Она что, тоже… ну… как дед?

Мать ведь искала её! Неужто?..

– Вот и славно! Тогда и про сватов знаешь?

Хьёгу показалось, что он сходит с ума.

– Чьих сватов? – аккуратно уточнил он.

Пришлось напомнить себе: она не человек. Что там в голове у неё творится, поди разбери.

– А они чьи-то? Ну-ка, всё выкладывай, что за звери такие. У нас их не водится.

Глаза Улле азартно блестели.

Зверь – слово упало в сердце, как камень, и всколыхнуло совесть. Не так давно он думал об Улле, как о зверюшке. В мешок собирался засунуть… Ляхришу отдать.

На душе стало гадостно.

– Сва-ты, – напомнила Улле нараспев. – Выкладывай. Или не знаешь?

В самом деле, что он такой медленный! Того и гляди дождь польёт, а там уже какой разговор?

Руки Хьёга так и продолжали сжимать бесполезную верёвку. Ныла подживающая после укуса рука, саднило исцарапанное запястье, но ещё хуже болело сердце – за отца, за мать, за сестру. И Хьёг решился: надо поговорить. Хотя бы узнать, как выбраться отсюда, а там видно будет.

– Давай услуга за услугу. На вопросы по очереди отвечать станем, – предложил он. Такой разговор она должна понять.

Улле повела ушами. Это было по правилам и звучало честно. Но что она была бы за лиса и ведьма, если бы не попыталась эти правила обойти?

– Лук твой у меня в доме, тебе туда дороги нет, – быстро проговорила она. – Теперь твой черёд!

– Эй! Я не про то хотел спросить! – возмутился Хьёг.

– Ты не сказал, на какой вопрос отвечать, – прищурилась Улле, крайне довольная собой. – А этот уже задавал!

– Этот ты мне в счёт ещё прошлой услуги должна! За зеркальце, – рассердился Хьёг и с мрачной радостью увидел, как она спадает с лица.

– Я тебе не должна. Дед просил, не я.

Неужели она могла так оплошать и не подумать, что за простую просьбу придётся платить?

– И ты меня ранил!

– А ты меня укусила, – Хьёг предъявил руку. – Тут мы квиты. А за зеркальце не отвертишься, по твоей просьбе я пришёл, ты позвала.

Улле надула губы и отвернулась.

– Я с той сделки никакой пользы не взяла, так что не считается.

Вот так посмотришь – опять девчонка девчонкой!

– Зачем тогда просила? – искренне изумился Хьёг. Он и подумать не мог, что дух делает что-то просто так. – Жертву ждала?

Улле вздохнула протяжно. Мышь в груди потяжелела, как будто превратилась в огромный камень.

Наверно, глупо было что-то отвечать, видно же, что человек ей попался неразумный, но вопрос был из тех, что она сама себе задавала. И ответы были, но всё какие-то бестолковые.

– Он умер на моей поляне и не уходил из-за этого дурацкого зеркальца. Его душу сожрали бы духи, так бы и сгинул без пути за звёзды, как людям положено.

Хьёг молчал, ожидая продолжения, но Улле больше ничего не добавила.

– Так ты с ним договорилась? – осторожно предположил он. Выходит, дело и впрямь было хорошее.

– Ни о чём я не договаривалась! – вспылила Улле, метнув на Хьёга сердитый взгляд через плечо. И впервые он понял, что она сердится не от внутренней злобы, а оттого, что не понимает. Как дитя малое. А потом Улле снова заговорила так тихо, что Хьёг едва различал слова, но лёгкий ветер подоспел на помощь, и он услышал:

– Дед сказки рассказывал, хорошо было, – она снова вздохнула и чуть-чуть повернулась к нему, так что было видно, как одной рукой Улле неосознанно сжимает свой сарафан слева на груди. – И я просто так помогла. Как бы в обмен на сказки. Захотелось, ясно тебе! Как это назвать?

– Добро, – Хьёг не сдержал улыбку и подсказал ещё. – Дружба. Люди так всё время делают.

Улле подозрительно покосилась на него.

– Правда, что ли?

– Нет, – смутился Хьёг, вспоминая Ляхриша. – Не все. Не всегда. Но многие!

Улле недоверчиво хмыкнула, а потом спохватилась.

– Я на два вопроса твоих ответила, ты мне два ответа должен!

– Один, – поправил он и смирился. – Сваты, да? Это такие люди…

– Нет, – бесцеремонно перебила его Улле. – Другое теперь хочу знать. Зачем меня ловил? И откуда у тебя заколдованная верёвка, нож и дым?

– Это тоже два вопроса, – поправил Хьёг, снова мрачнея. Признаться предстояло не только Улле, но и самому себе: задуманного он теперь сделать не сможет, даже если случай будет. Не станет ловить и пленить лисичку, которая вопреки своей нечеловеческой природе пожалела душу старика, и ведь это не единственное её доброе дело! Кто заблудших станет из лесу выводить?

И он рассказал всё, что на душе лежало тяжёлым камнем. И про отца, и про знахаря с его колдовством и уловками. Не особенно надеялся, что она поймёт, однако Улле слушала, навострив ушки и обняв руками пушистый хвостик, не перебивала, а когда он замолчал, то огорошила новым вопросом:

– Это что же, и у людей отец есть? Один на всех?

Хьёг смутился и посмотрел на небо, уже совсем затянувшееся тучами.

– Я про того, который у каждого свой.

Мышь в груди Улле вся сжалась. Стоит только представить, как они бы все чувствовали себя, если с лесным владыкой что-то случится! Никому тогда хорошей жизни не будет, и дома у них не будет, если он погибнет. Что-то похожее они чувствовали зимой, когда лес спал в снежных оковах, и не было рядом грозной, но по-своему чуткой отцовской руки, чтобы наставить и помочь. Что бы она сделала, если бы нужно было спасать владыку? Да всё!

Хьёг снял с шеи склянку и бросил её на землю вместе с верёвкой. Дымок вылетел наружу и истаял, а с ним исчезла и склянка, и верёвка, и нож.

Хьёг даже не удивился. Подумаешь, колдовство. Он его за сегодня уже столько навидался.

– Извини за всё это. Не трону тебя, обещаю. Дурак был, когда соглашался.

И охоту придётся прекратить. Найдёт иное ремесло, разве он безрукий калека или старик? Справится! И с Ляхришем уж как-нибудь иначе расплатиться. А отец…

– Дай руку, – потребовала Улле и сама от себя не ожидая, предложила. – Вылечу.

Хьёг протянул замотанную тряпицей ладонь. Она схватила его за запястье, и руки не наткнулись на преграду. Живая сила заструилась с ладони Улле, затягивая царапины, прогоняя боль.

Над их головами насмешливо захрипела ворона. В её крике утонуло благодарное “спасибо” Хьёга и смущённое бормотание Улле, тихое шуршание расплетающихся трав и шорох затягивающейся земли.

– Свобода! – первая заметила Улле, радостно прыгая вперёд. Посвистела-позвала служек, послушала, что докладывал ветер, поглядела в небо – нет ли Кралики, не слышно ли сорочьей трескотни. Выдохнула украдкой – вроде бы обошлось. И Орши рядом не было. Он бы, конечно, помог, но по-своему, и никакого разговора бы у них не получилось.

“А так разве получился?” – спохватилась Улле. Что она у Хьёга выпытала? Ни сказок, ни сватов, ни ответов! Один только про добро и дружбу, да что ей с ним делать, если ничегошеньки непонятно? Зато мышь почему-то довольна и нежится в груди.

И прощаться с Хьёгом совершенно не хочется.

– Слушай, человече, – Улле повернулась к нему, уперев руки в боки. – Давай так: расскажешь мне сказки и на вопросы ответишь, а я тебе твой нож охотничий и лук со стрелами верну. Договорились?

Хьёг смотрел в землю и благодарить её за выгодное предложение не спешил. Глубокая складка залегла у него на лбу, и взгляд стал тяжёлым-претяжёлым. Посмотрит – придавит.

Со свободой к Хьёгу вернулись и все его беды, а счастья не прибавилось.

“Лук можно бы и продать”, – подумалось ему и от этой мысли стало ещё хуже.

– Прости, Улле, – он, как мог, улыбнулся, но вышла лишь пустая гримаса. – Сказки – это для тех, кто верит, что всё уладится. Человеческим ли умом, волшебством или удачей. А я сейчас ни во что не верю. Может быть, в другой раз. Ты присмотри пока за моим луком сама.

Ну вот, сказал. Пусть уж лучше так, чем за звонкие монеты прощаться с тем, что любишь.

Улле обиженно надулась. Что за странный человек – то лук ему отдай, то себе оставь! А ей теперь без ответов дальше жить!

– Пора мне идти, – вздохнул он, и голос его звучал тускло, как пожухлая трава. – Прощай, лисичка.

Улле с подозрением нюхала воздух, ставшим тяжёлым от собиравшейся под тучей влаги. Потемнело.

Туча собиралась горестно рыдать над уходящим теплом, и Улле была готова к ней присоединиться, хотя и не совсем понимала, что так хотелось оплакать самой.

– Ты из лесу не выйдешь, кровью пропах. Орши найдёт, – сухо сообщила она и махнула рукой, на которой в это же мгновение появился тонкий, почти прозрачный поясок. Тот самый, паутинный.

– Это как твой дым, только лучше. От всех духов надёжно спрячет. Надевай,– распорядилась она и спешно добавила, пока он не решил, что это подарок. – На опушку выйдешь, сложишь у края леса, я заберу.

Так, наверно, правильней? Так… по-дружески? И совсем не хочется считать услуги.

Хьёг нацепил пояс поверх одежды без лишних вопросов и как раз вовремя, чтобы услышать, как шуршит листва под чьими-то неуклюжими ногами.

– Это ко мне! – удивилась Улле и шмыгнула за ближайшие кусты, вмиг сделавшись невидимой. Хьёгу пришлось пристально всмотреться, чтобы заметить её. Улле погрозила ему кулаком.

– Сгинь, глазастый! – шикнула она. – Выдашь меня, а я хочу посмотреть.

И Хьёг, не придумав ничего лучше кроме как самому спрятался за разросшимся неподалёку молодым ельником. Осинку Улле оттуда было хорошо видно.

Глава 5

К лисьей осинке подошла женщина, Хьёг мгновенно узнал мать Ельки. Со всей почтительностью она положила под деревом большой круглый хлеб. Тихих слов просьбы, прерываемых всхлипами и причитаниями, Хьёг не разобрал, только и услышал: “Елька, Елюшка!”.

“Ищет её, мать просит лисичку из лесу девку помочь вывести”, – догадался Хьёг. Может, нашёлся кто-то, кто видел, как она в лес шла поутру? Людей кликать на поиски постеснялась, сама пошла, видать, неспокойно материнское сердце.

Поклонившись дереву, женщина ушла глубже в лес, и в осенней тишине до Хьёга долетал её дрожащий голос, зовущий дочь.

Когда он решился выйти из укрытия, Улле нигде не было видно.

– Эй, лисичка, – позвал Хьёг, но в ответ не услышал ни шороха. Ушла! Хлеб забрала и исчезла. Ельку ли побежала спасать или просто заскучала и ускользнула? Хьёгу и самому было пора идти, что ему тут теперь делать? Ноги надо уносить, раз жив-здоров остался, но всё ещё слышно было, как зовёт Ельку мать. А он обещал тоже в лесу следы поискать. Дело к вечеру и, наверное, правда что-то случилось, если девка до сих пор не вернулась.

– Да что ж вы, человеки, шумные такие, владыка спать готовится, а они всё ходят и вопят, – проворчала позади Улле, и у Хьёга отлегло от сердца. Не сбежала!

– Ты её поищешь? – он обернулся. Улле жевала хлеб, а крошки подбирали сгрудившиеся у её ног мухоморы. Грибы были чудные: прыгали на одной ножке, разевали крошечные рты, спрятанные под шляпками, и подмигивали глазками-пятнышками.

– Хороший хлеб, тёплый, – Улле жмурилась от удовольствия. – Всегда б такой носили! И ты запомни: придёшь ко мне извиняться, неси такой же. А то бросят порой сухую корку, а сами: “Лисичка, лисичка”...

– Улле! Где Елька, знаешь? – сам не ожидая того, Хьёг прикрикнул на неё построже – опять показалось, что стоит перед ним девчонка-девчонкой.

Сердитые глаза холодно блеснули на него поверх краюхи, а мухоморы повернулись все как один с открытыми ртами, так что хорошо можно было различить: зубы у них мелкие и уж наверняка острые, как иголочки.

– Если к ночи не придёт, всей деревней искать пойдут, ещё больше натопчут, – миролюбивее добавил Хьёг.

Улле задумалась. Хлеб был восхитительным, да и охотник говорил разумно. Толпа человеков, шастающих по лесу ей тут не нужна, потревожат владыку, никому мало не покажется. Опять же, девка эта вроде как знакомая, даром что Улле за ней уже несколько раз подглядывала.

Она бросила мухоморам кусочек побольше, те с писком кинулись драться за него. Толкали друг друга шляпками, самый большой мухомор откусил у брата поменьше кусочек шляпки, тот вцепился в его ножку. Писк, гам!

Улле свистнула, и они вытянулись по струнке, где стояли. Замерли и даже не моргали, как приличные грибы.

– Докладывайте, видели кого-нибудь сегодня?

Мухоморы отмерли и вразнобой замотали шляпками.

Улле задумчиво пошевелила ушками.

– И я не видела… Ой! – косточка с памятью, которую она так и продолжала сжимать в ладошке, пребольно уколола её. – Ой нет, видела! Только то не сегодня было. А всё же…

Улле вспомнила про тот раз, когда Елька плакала под ёлкой и бормотала странное. Мышь в груди пропала вместе с памятью, и Улле не придала этой встрече значения, зато сейчас в груди тихонько и тревожно заскребло. Надо помочь, тем более хлеб она уже взяла. Да только где искать? Грибы её бы заметили, коли бродила бы девка где-то здесь, а они не видели. Куда ж эту бедовую занесло?

– А кто эта Алишка? – спросила Улле, припоминая, что Елька бормотала себе под нос.

– Есть у нас такая. Вариты дочь, – Хьёг решил, что Улле ошиблась и перепутала. – Другую искать просили, Ельку.

Лисичка от его слов только отмахнулась и продолжила сыпать вопросами:

– А присушить что значит? Сушить, но не до конца? И с человеком так можно?

– Сомневаюсь, – пробормотал Хьёг. Улле, кажется, опять задумалась не о том.

– Она сказала: “К себе его присушу”. Как присушить к себе, скажи, Хьёг? Люди не листья. В веник не соберёшь, на верёвку не повесишь. Да и что с сушёных потом взять…

Мышь беспокойно шебуршилась. Как плохо, что люди такие сложные, а она в них так и не разобралась! И советчик ей попался бестолковый.

– Бабские глупости, – буркнул Хьёг. – Это значит, колдовством к себе приворожить, чтобы влюбился.

– Тогда без ведьмы тут не обойтись, – важно подтвердила Улле. – Знаю, где искать. Нет её в лесу. На болото надо.

Улле даже обрадовалась – вот и повод зайти к Врайге на болота, порасспрашивать про Ельку и познакомится.

– К ведьме? – Хьёг не особенно верил, но бабы нет-нет да бегали к карге в домик на краю топей. Колдовство или нет, а не вернуться оттуда У Ельки была веская причина.

– Вот дурная, и чего её понесло? – процедил он сквозь зубы. – Показывай, куда идти.

Улле, внезапно обнаружившаяся по другую сторону от своей осинки – и когда успела! – подозрительно покосилась на него.

– Тебе зачем? Уходи.

Хьёг упрямо мотнул головой.

– Ты ей покажешься, и она прямо в трясину сиганёт. Лучше я.

– Ладно, – удивительно легко согласилась Улле. – Возьму с собой, если на вопросы отвечать станешь. Пояс не вздумай снимать.

И поди ей возрази!

Мухоморы Улле отпустила и вела Хьёга за собой одной ей известной дорогой. Дождь не спешил проливаться на землю холодными ручьями и повис в воздухе мелкой моросью. Одежда напиталась влагой, Хьёг продрог, мокрые листья липли к кожаным поршням, а духу всё было нипочём. Шла по осеннему ковру будто и не касалась вовсе ни земли, ни колючих веток.

– А шиш с маслом – это вкусно? – огорошила она первым вопросом.

– Не очень, – честно ответил Хьёг.

– А сватов с чем едят?

– Их не едят, а ждут.

– Что лучше – сваты или шиш с маслом? – не унималась Улле.

– Это кому как…

– Елька сказала: Алишке шиш с маслом, а не сваты. Так чем она угощает её?

До Хьёга не сразу дошёл смысл сказанного.

– Это значит, она не хочет, чтобы Алишку замуж позвали, – ответил он и запнулся, вспомнились пересказанные матерью новости. – К Алишке Милуш сватался!

– Враньё, – уверенно возразила Улле, ловко перепрыгивая трухлявый пень. – Милуш Ельке обещал, я слышала. Они тут часто гуляли вместе.

– Вот оно что… Милуш гулял с Елькой, а замуж позвал Алишку. Вот кого Елька собралась присушить.

Милуш был в числе первых деревенских женихов. Ходил гордым гусем, одевался щеглом, заливался соловьём – девчонки от его взглядов мигом глупели. Ну и дурочки! Сам Хьёг о невестах и не думал, когда ему.

– И нужен он ей такой? – тихо спросил себе под нос Хьёг. Нет, девок ему не понять.

– Сухой? – уточнила Улле. – Вот и я думаю, что с такого выжать. Ни крови, ни сердца. На зиму разве что заготовить, на голодное время только и сгодится.

Хьёг вздохнул. Духов, кажется, понять не менее трудно.

– Теперь про зимних друзей хочу знать, – потребовала Улле новых ответов. Хьёг наморщил лоб. Разговаривать с лисичкой было всё равно, что загадки отгадывать.

– Сперва ты мне расскажи, про клады какие-нибудь в лесу знаешь? – попытал он удачу. – Мне бы очень пригодился.

– Вот ещё, – обиделась она. – Я что, сорока? Да и та бы тебе ничего не отдала.

Хьёг вздохнул. Не свезло.

Под ногами зачавкала раскисшая земля, а лес стал редким, чахлым. Хьёг и не заметил, когда и какой тропой Улле его к болоту вывела. Впереди замаячил домишко на четырёх столбах. Брёвна почернели, окошки были совсем крохотные, а на крыше молча восседали ворОны с вОронами.

– Пришли. Говорить я стану, понял?

Как уж тут не понять. С покосившегося забора вокруг домика на него смотрели развешанные птичьи черепа, и в каждом горело по болотному огоньку.

***

Улле Врайгу зауважала сразу же – сильна! Каждый огонёк – младший дух, да и ворОны с вОронами не все живые птицы, а только притворяются. Тропинка сама легла под ноги, жухлые травы почтительно склонились, а огоньки разгорелись ярче, освещая путникам дорогу через сгустившийся сумрак.

– Красота! – восхитилась Улле. Ей у себя рядом с домиком непременно нужно завести что-то похожее, чтобы просители заранее трепетали.

– Да уж, – нервно сглотнул Хьёг. Он до этого момента не слишком верил, что ведьма окажется настоящей, а не просто сумасшедшей старухой на отшибе. Хотя чего он хотел, когда напросился с Улле? С духом и не такое в лесу увидишь, мимо чего обычно пройдёшь и не заметишь. Запоздало подумалось, что недаром люди с духами живут порознь. Каждому своё, негоже границу переходить и ведать больше положенного. В двух мирах не ужиться, не ровён час и сам станешь непонятно чем…

“Как Ляхриш”, – неожиданно пришла мысль. От пришлого лекаря веяло той же жутью, что и от болотных огней, как Хьёг раньше не замечал? Больше ни к одному снадобью его не притронется!

Стоило им подойти к дому, как дверь с тихим вздохом приоткрылась, и лесенка, похожая на насест, прогнулась под шагом сухонькой сгорбленной старухи, замотанной в чёрные лохмотья.

– Явилась, лиса! Здоровы вы языками чесать, раньше ждала, что ты освободишься, – хрипло гаркнула она. Старуха спускаться не стала, а так и села наверху, свесив босые узловатые ноги.

Хьёг невольно покосился и на голые ступни Улле. От догадки похолодело в груди. Что же, все духи босые? Старуха была та самая, что хлеб у него просила. Она мазнула по нему взглядом, будто и мимо глянула, но у Хьёга осталось неприятное чувство, что она его видит, несмотря на лисичкин поясок.

– Так я и знала! – Улле подпрыгнула от восторга и хлопнула в ладоши. – Ты поймала Хьёга в круг!

Она вспомнила про вежество и поклонилась.

– Благодарю, почтенная Врайга, за подмогу. Но отчего же ты меня не выпустила?

Кривая улыбка-трещинка пробежала по морщинистому лицу старухи. Врайга смотрела на гостей как владычица со своего трона.

– Оттого, юная Улле, что вы бы с неразумным Хьёгом тогда в разные стороны разбежались бы, важных слов не произнесли бы, и ко мне бы ты одна пришла. Пусть покажется уже, нечего стесняться. Негоже в гостях невидимым сидеть.

– Зоркая ты ворона, – кисло скривила рот Улле. По гордости царапнуло подозрение: неужели не работает её поясок?

Хьёгу ничего не оставалось, кроме как снять его с себя.

– Здравствуй, колдунья, – он чуть согнул спину. Вежливость ещё никому не вредила, да только сама ведьма не спешила отвечать тем же. Сидела на пороге, глядела с высоты своего дома и в гости не приглашала. Может, оно к лучшему.

– Не кручинься, лиса, – Врайга так и сверлила тёмными глазами серебристый пояс в руке Хьёга. – Хорошо твоё рукоделие, так хорошо, что я его платой за разговор возьму. Вопросов у вас много, а я скажу даже больше, чем вы думаете вызнать.

Улле поджала губы. Отдавать поясок не хотелось, но как будто выбора не было.

– Бери, чернокрылая, и пусть моя вещица служит тебе верную службу, – она пихнула онемевшего Хьёга и зашипела. – Подойди и отдай.

Он заставил одеревеневшие ноги сделать шаг вперёд и протянуть наверх к старухе руку. Сухая ладошка, похожая на птичью лапку, выскользнула из тряпья, цапнула поясок и тут же скрылась в многослойном одеянии.

– Это была ты сегодня. Ты мне не привиделась! – сказал Хьёг, не решаясь отступить.

– Я, птенчик, я, – благосклонно кивнула Врайга. – За доброту твою я тебе совет дала, и ты умница, что послушался.

У Хьёга мигом из головы вылетела и Елька, и Улле, и лес с болотом.

– Ты сказала, можно отцу помочь иначе. Как же, почтенная? Есть у тебя нужное снадобье и что ты хочешь за него? – сердце у него забилось часто-часто. Вот и он теперь, как глупая баба, но на что не сделаешь хоть за надежду! Внутри у Хьёга всё взмолилось: пусть будет всё как в Ильгиных любимых сказках. Пусть за малую доброту отплатят сторицей, пусть весь этот чудной путь он прошёл для того, чтобы найти тут помощь, пусть! Он ведь отказался исполнять поручение Ляхриша, не положена ли ему за это благодарность? Он и на неразумного уже забыл обижаться. Лишь бы помогла.

– Нет, Хьёг, волшебного снадобья у меня нет, – тихо проскрипела Врайга. – Есть средство помочь твоему отцу, но получить его нелегко. Испытания ещё будут, да всё не тебе. Но ты не печалься, слушай, что я говорю, и вопросов не задавай. Из всех дорожек будущего одна ведёт тебя к желаемому. Иди своим путём, не кручинься, а я пригляжу.

Рот Хьёга открылся, чтобы задать новые вопросы, но Врайга строго пригрозила ему длинным крючковатым пальцем.

– Сейчас ты пойдёшь за Елькой. Девчонка недавно была у меня, но ушла несолоно хлебавши. Приворотное зелье ей, ишь! Она потом ещё лучше жениха сыщет и сама, коли не утопнет. Так что иди выручай её, вот тебе проводники самые надёжные.

Она подняла руки, и ворОны с вОронами разом сорвались с крыши, закружились над тропинкой. Врайга махнула рукой, и три вороны вложили ей в ладонь длинный шест.

– А вот тебе света, чтобы не заплутал, – ворон принёс в когтях череп своего собрата, насадил его на шест, так что болотный огонёк засиял зелёным колдовским огнём подобно факелу.

Врайга протянула шест Хьёгу.

– Иди за моими слугами, не оглядывайся. Да поторопись, Елька уже в трясину ступила.

Хьёг отбросил все сомнения и побежал туда, куда указывали вороны. Отец, снадобье, загадочные пророчества – это всё потом, а глупую девку спасать надо сейчас.

– А я как же? – напомнила о себе Улле. – Мне жертву дали, чтобы я Ельку привела!

– Всему своё время, – величаво кивнула Врайга. – Успеешь. Мой к тебе разговор не для чужих ушей. Садись рядом и слушай.

Улле забралась по лесенке и притулилась на ступеньке-жёрдочке ниже Врайги. Позади дома захлопали крылья, но она не заметила – мало ли тут в вороньем царстве птиц рыскает? И не заметила, как хитро прищурились глаза Врайги, когда на коньке крыши её дома блеснул сине-зеленоватый сорочий хвост.

– Была у меня сестрица, глупый воронёнок. Она за жертву помогала выбраться из болот, много смотрела за людьми и заразилась от них сердцем. Хворь такая человечья, особенная. Жалеть стала, помогать просто так. Подружилась с одним знахарем, а тот взял и сердце вместе со всей силой её забрал. Чего хотел больше – годы свои продлить или колдовскую силу украсть, не ведаю. У простого духа человеку не взять ничего, а у того, в котором кровь живая проснулась, да душа проклюнулась – можно. Давно это было, нынешние люди уже и не помнят той истории, а сердце духа даёт долгую жизнь. Долгую, но не бесконечную. Ты скоро поймёшь, лисичка, что человеческое сердце так устроено. Коли нет в нём доброты, превращается оно в дырявый мешок. Что в него не положи – ничего в нём не залёживается, и всего человеку вечно мало становится. Хочется ему всё время больше богатства, больше власти, и годов добавить хочется, и силы хочется, а с каждым украденным днём умирать всё страшнее.

Улле сжала ткань на груди, будто надеялась поймать трепыхающуюся там мышь. Да и мышь ли это!

– Что же это, я теперь тоже больна! – ужаснулась она.

– Тебе тоже всего будет мало. Мало радости, мало улыбок, мало простой и понятной жизни, – сурово посулила Врайга, но смягчилась и погладила Улле по голове сухой ладонью, и хотя слова она говорила страшные, от её ласки в груди у Улле стало сладко и тепло, и она перестала дрожать листом на ветру.

– От сердца делаются люди и духи вечно голодными, а чем кормить его – это уж каждому самому решать.

– Ой, как плохо! – Улле схватилась за волосы. Куда ей такого проглота теперь из груди девать? А казалось – маленькая мышка!

Врайга снова улыбнулась, и в её чёрных блестящих глазах заплясали яркие лучики.

– Разве я сказала, что плохо? В сердце и большая сила есть.

Улле задумалась. Стать сильнее она бы не отказалась, ей давно пора и повзрослеть, и подрасти. Может, как Орши и не быть, но хоть чуточку могущественнее!

– Выбирай друзей с умом и не пожалеешь, – наставляла Врайга. – А колдуна, который прислал Хьёга, поберегись. Нет ему пути в лес, давний это запрет, да слово владыки крепко, от времени не рассыпется. Главное, сама ему не попадись, он хитёр и жаден до силы.

– Как же он узнал про меня? – Улле покрепче схватилась за ступеньку, на которой сидела. – Я из лесу не выхожу, и видеть его не видела!

– И ничего твоего к людям не попадало? – Врайга подцепила когтистым пальцем шнурок с бусами и косточками. Тогда-то Улле и догадалась.

– Я память в косточку прятала, а Хьёг её унёс!

– То-то же, – по-птичьи наклонила голову Врайга.

Улле тяжело вздохнула. Мышь-сердце разнылась-разстоналась. Вот непутёвое! Что ей теперь с ним делать? Прогнать или оставить? Может, воспитать получится, чтобы слушалось и лишний раз не высовывалось?

– Иди, – Врайга тревожно всмотрелась вдаль. – А то опоздаешь. Я всё тебе сказала.

Улле так не считала. И про сердце она не всё спросила, и про колдуна-знахаря вопросы остались. Да только она и успела, что моргнуть. Ведьма положила ей ладони на плечи.

– А как же… – начало было Улле, но захлебнулась собственным криком. Врайга с силой столкнула её с лестницы, Улле кубарем покатилась, нелепо размахивая руками, будто она сама могла стать птицей и полететь. Однако падения не случилось: земля крутанулась, прыгнула Улле под ноги, поймала и поставила её ровнёхонько на круглой полянке. Ни домика, ни Врайги рядом. Сплошь топи, темень и места незнакомые.

– Вот ведьма, – нахмурилась Улле и даже не разозлилась. Ей послышалось, что где-то вдалеке не то ворона закаркала, не то какая болотная тварь хрипло засмеялась.

Оставшись одна, Врайга подняла глаза к небу, чтобы проводить взглядом улепётывающую со всех крыльев сороку. Спешила, к лесу торопилась.

– Лети-лети, жалуйся отцу, доложи обо всём, что подслушала, – довольно ухмыльнулась Врайга, – и пусть он позаботится о своей дочери, пока не заснул.

Глава 6

Хьёг нагнал Ельку на болотах как раз вовремя, чтобы вытащить из трясины. Так и не понял – то ли оступилась, то ли специально полезла. Девка была как сама не своя, билась, кричала, кляла и Милуша с Алишкой, и ведьму, и Хьёга. Однако вытащить на твёрдую землю она себя дала, за шест хваталась крепко. Всхлипывать Елька перестала, как только Хьёг водрузил вороний череп с огоньком назад на палку. Ойкнула и умолкла, а глаза опустели. За Хьёгом шла послушно, как привязанная. Грязная, мокрая, продрогшая Елька волочила ноги следом и не жаловалась. Ему не то чтобы хотелось с ней разговаривать, но первое время он пытался растормошить девку, обещал, что выведет, скоро дома будут, отмоются-отогреются. Себя, кажется, он убеждал больше, чем её. Замолчал, когда зубы начали стучать так, что страшно стало – как бы язык себе ненароком не откусить.

Болотная тропа была на удивление ровная, шли точно по ковру мягкому, вороны то опускались на землю и вышагивали важно, показывая путь, то взлетали чёрной стаей в небо.

Они исчезли, как только земля стала суше, деревья ровнее и выше. Миг – и очистилось сереющее небо от чёрных росчерков, всё тише и тише делался удаляющийся птичий грай. Болотный огонёк в черепушке дождался, когда люди вступят в плотные объятия леса, и выскользнул прочь, укатился на болота. Хьёг моргнул, и от тропинки позади и следа не осталось – сплошь клюквой всё поросло.

– Темно, – сказала Елька, потирая глаза, как будто со сна. – Где мы?

Она нахмурилась и подозрительно оглядела себя и лязгающего зубами Хьёга, и сама задрожала мелко-мелко.

– Хьёг? Что мы тут… – Елька озиралась и никак не могла слова подобрать. – Как я здесь…

– Гуляем, – не удержался он от смешка и тут же пожалел о сказанном.

Глаза Ельки от страха сделались большие-большие, она отшатнулась, хотел побежать, но споткнулась, и Хьёг как раз удержал её, прежде чем она упала на сухие торчащие ветки.

– Домой тебя веду, забыла? Мать ищет, я обещался помочь. Я же лес знаю.

“Ещё бы это мне сейчас помогло”.

– А… – она часто-часто заморгала, подумала, ещё раз глянула в сгущающийся сумрак леса и нехотя согласилась. – Ну пойдём.

“Да неужто со мной страшнее, чем с Милушем! Или у ведьмы”, – стало очень досадно.

Всё, что осталось у них на двоих – шест с пустым черепом. Череп Хьёг выбросил. Елька вздрогнула, когда он с треском упал в кусты.

– От меня ни на шаг, – предупредил Хьёг, хотя и сам не знал, какое чудо выведет их через холодный осенний лес, который вот-вот погрузится в ночную непроглядную темноту.

“Улле! Обещала ведь Ельку вывести, хоть за ней же должна явиться!” – понадеялся он, но вслух звать поостерёгся. Улле осталась у ведьмы, может, с болот и не услышит, а накликать кого-нибудь не столь сговорчивого очень просто. Тем более ему, обозлившему на себя весь лес.

– Надо идти, – он потянул за собой Ельку.

“Так хоть согреемся немного”.

Далеко уйти им не дали. Вспыхнула впереди пара злых глаз, за ними ещё и ещё. Тихо шуршали листья под сильными лапами, глухое рычание рождалось в голодных глотках.

Хьёг замер на месте и вцепился в палку. Немного же уверенности она ему давала против целой стаи! Так и хотелось достать стрелу, потянуться за ножом на поясе, да было пусто.

– Волки! – взвизгнула Елька и схватилась за его руку.

Матёрый зверь вышел вперёд и прямо на глазах Хьёга поднялся на задние лапы, меняя облик, перекраивая звериное тело под человеческое обличье, будто не было в этом ничего необычного.

Теперь перед путниками стоял рослый мужчина на голову выше Хьёга и вширь раза в три больше. Лунный свет упал ему на лицо. Через кривые тени от голых ветвей можно было разглядеть, что кожа его рассечена крупными зарубцевавшимися шрамами.

“И этот босой”, – отметил Хьёг той частью своего мозга, что продолжала замечать всё вокруг, несмотря на оцепенение.

Похоже, все важные лесные духи решили почтить его своим вниманием сегодня.

Елька тихо охнула, колени её подкосились и вся она обмякла, Хьёг опустил её на землю уже без сознания.

“Может, оно и к лучшему. Убежать всё равно не выйдет. Так хоть ей смотреть не придётся, не почувствует ничего, не испугается”.

Хьёг заставил себя разлепить ссохшиеся губы и разбить живой речью оковы собственного страха:

– Приветствую охотника Орши и его стаю, – он старался подражать Улле. Духи любят вежливые речи. Может, выиграет себе пару совсем нелишних минут жизни.

Вот так, слово за словом, и уже можно дышать чуть свободнее.

– Охотник Хьёг, – отрывисто рявкнул здоровяк. – Тебя предупреждали.

Волки вышли из-за его спины, и Хьёг не знал, что ему страшнее – смотреть, как они окружают их с Елькой или видеть на человеческом лице их вожака кровожадный звериный оскал.

“Всё взаправду, – сказал себе Хьёг. – Накажут, как и предупреждала Улле”.

Он-то дурак, но Ельку жалко. Хьёг знал, куда идёт, хотя и не верил до конца, что по-настоящему в беду попадёт. Всё человеку кажется, что ему можно многое, и в лес он как к себе домой ходит. Да только у леса свои понятия, и знать он не желает, что один зазнавшийся охотник о себе возомнил.

Эх, как же мать без него будет!

***

К собственному дому Улле могла найти дорогу, где бы она ни блуждала. Можно было превратиться в лису и пробежать так быстро, чтобы и собственные мысли её не догнали. Можно было тайными дорожками проскользнуть в мир духов, а уж оттуда не мешкая прямо к домику отовсюду выйти.

Улле отправилась пешком по живой стороне, чтобы утрясти от медленной ходьбы все новые знания и дать им место угнездиться в уме и памяти. И отчего-то мышь, которая была вовсе не мышью, а страшной человеческой сердечной болезнью, настойчиво требовало выбрать именно этот путь.

Разбираться в советах сердца Улле пока не привыкла, и вообще понимать его оказалось делом нелёгким. Ну что ты бьёшься, тревожное, о какой беде плачешь, куда гонишь?

Духу сердце иметь не положено, но куда деть его? Или жить теперь так? Вытаскивать из себя вместе с памятью больше не хотелось. Совсем без него грустно и серо было, так и с тоски исчезнуть можно.

Но права Врайга – всего ей теперь мало. Мало дедовых сказок, хочется ещё. Мало знакомого леса, хочется ответов про людей. Мало того, что уже знает, сердце гонит её за новыми открытиями. Сердце стучало настырно, быстро, как дятел. Сердце гнало Улле вперёд, и она ускорила шаг, сама не зная, куда бежит.

А Хьёг толком и не объяснил ничего. И за Елькой смотрела-смотрела, а сама разобраться не смогла.

Улле остановилась. Кикиморки высовывали головы из вязкой жижи сонные глаза, тыкали в неё пальцами-веточкам, перешёптывались. Нащёлкать бы им по длинным носам!

Но Елька – сердце трепыхнулось согласно – она обещала!

Но Хьёг – сердце бухнулось аж два раза – он же отдал её поясок и ушёл без защиты!

Прежней Улле было бы всё равно, успеет она или нет. Ну разве что пошла бы похихикать и поглазеть, как они по лесу блуждают, а может, и тропы им попутать.

Улле пошарила у себя в душе и решила, что будь это кто-то другой, она бы так и сделала и не неслась бы сейчас во весь дух, но отчего-то с этими двумя так было нельзя. Сердце, будь оно неладно, изведёт её потом, иссушит и тоской зальёт.

Перед ней замаячил одинокий болотный огонёк. Завидев мчащуюся Улле, он поспешил убраться с дороги, но лиса уже изготовилась его поймать. Раз – и он дрожит у неё в ладонях, как светлячок.

– Показывай, – приказала она, переводя дыхание. – Куда их вывел!

***

Пахло кровью. С рукава у Хьёга капало, у пары волков были разбиты носы. Улле не слишком хорошо разбиралась в здоровье людей, но в одном была уверена: если Хьёг ещё стоит на ногах, значит, в сдыхня ещё не превратился. А Елька почему-то лежала…

– Ор-р-рши! Ты что творишь? – крикнула Улле. Деревья вокруг вздрогнули и сбросили с веток тяжёлые набухшие капли, заставив волков, нацелившихся на Хьёгову спину, остановиться и прижать уши.

Тешатся, злыдни! Орши молодняк спустил поиграть. Хотел бы, давно бы приказал всем вместе наброситься.

– Сестрёнка, – сверкнул оскалом Орши, показываясь из густой тени. – Делиться не буду. Уходи.

Хьёг дышал тяжело, раненую руку прижимал к груди, и когда Улле подошла ближе, то заметила, что одна штанина у него тоже порвана и ткань вся пропиталась кровью.

Он быстро глянул на Улле, но здоровую руку с палкой опускать не стал. Пробежался глазами по отступившим на полшага волкам. В лунном свете лицо у него было бледное, как шляпка у поганки.

– Они мои. Я жертву взяла, вывести обещала, – Заявила Улле, как бы невзначай становясь между Орши и его жертвами. Он возвышался над ней горой, и пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в бликующие глаза.

– За обоих? – Орши показательно повёл носом. – Я чую только, что вон та в платье твоя. Мы её и не трогали. Она тиной воняет.

Улле укусила себя за губу от волнения. Орши прав. На этом бы им и разойтись, каждый получит, что ему причитается согласно закону, установленного лесным владыкой между всеми духами. Она могла потребовать только Ельку.

И Хьёг виноват, это все знают, а с Орши воевать себе дороже. Он старше, сильнее, злее, к тому же в своём праве.

Сердце скулило испуганным щенком.

“Что же ты хочешь от меня, глупое?”

Хьёг тяжело дышал у неё за спиной. Запах крови напоминал, какой сильной она сделалась, когда выпила всего глоток. Вот он путь стать как Орши, или даже сильнее. Единственный подходящий духу путь. Охотиться, драться, хитрить. Есть или быть съеденным.

Так что же ты делаешь, глупенькая Улле?

Улле набрала полную грудь воздуха и крикнула как можно громче, чтобы утопить в вопле все свои сомнения и разумные доводы:

– Я забираю его в счёт твоего долга!

Впервые она увидела Орши удивлённым. Мягким хищным движением он скользнул ей навстречу, наклонился вперёд, чтобы смотреть ей прямо в лицо.

– Что ты говоришь? – переспросил он тихо.

– Ты сейчас отдашь мне охотника Хьёга в счёт твоего долга мне, – каждое её слово вспыхивало ярким огоньком. Вспышки кружились вокруг Улле и Хьёга, мигая тёплым утешительным светом, разгораясь ярче и жарче, прямо как костёр в груди у Улле, в который вдруг превратилось её сердце. А каким маленьким оно казалось!

– Отец не обрадуется, подумай ещё, – тихо шепнул Орши. Так тихо, что одна Улле и слышала. Он ещё хотел дать ей возможность одуматься и отказаться. Да куда там!

– Я хорошо накормила твою стаю, там было много людей, – Улле уже знала, что она победила, – а он всего один. Это щедро, волче. В другой раз я не буду так добра.

Орши резко вдохнул, раздувая ноздри, и выпрямился.

– Если ты ум на жалость обменяла, сестрёнка, то лучше выторгуй его поскорее назад, – зло бросил он и без прощания чёрной тенью скользнул в волчий облик и исчез в темноте. Волки тихо отступали следом, обиженно оглядываясь и разочарованно облизываясь.

Хьёг тяжело опустился на землю, палка выпала у него из руки и откатилась Улле под ноги.

Она посмотрела на палку, пригляделась к Ельке, отметила, что та дышит, снова посмотрела на Хьёга.

Его била крупная дрожь.

– Спасибо, ли… лисичка, – он с трудом совладал с непослушным языком. Руки ходили ходуном, а её огоньки всё кружились кругом, подсвечивая струйки ещё не запёкшейся крови.

Улле в отчаянье всплеснула руками:

– Да что же мне делать с тобой? На кой ты мне сдался?

Что она натворила!

Пожар в груди притух и отвечать не спешил.

Хьёг слабо улыбнулся – всё, на что остались силы, и едва слышно предложил:

– Может, полечишь?

Полечила Улле его совсем немного. Такие раны затянуть – много себя отдать, а она и так на этого человека потратилась сверх меры. Надо же было додуматься – забрать его в уплату долга самого Орши! Можно было потребовать несколько кувшинов отменной крови и растянуть их на всю зиму, а с этого Хьёга той крови поди нацеди! Она с него сама капает и в землю уходит, но собирать отчего-то неловко. Сердце сказало: не нужно. Улле потушила свои огоньки и оставила один – дорогу людям показывать.

Ельку в чувство привели, а Улле спряталась – Хьёг настоял, чтобы она этой девке на глаза не показывалась, и сам повёл её до дому. Огонёк сиял впереди, Улле невидимкой из темноты поглядывала, да дорогу сокращала как могла.

У самой опушки шепнула Хьёгу:

– Дальше без меня идите. Да смотри, в лес не возвращайся! Надобность будет – у края меня кликни.

– Я у тебя в долгу неоплатном.

Улле ещё долго тревожно вглядывалась им вслед. Люди уходили к людям, она оставалась в лесу. Всё было, как должно.

Огонёк, остался рядом с ней и мигал слабо: устал волноваться и переживать за день. Наконец, потух и он.

О том, что Хьёг с Елькой благополучно добрались до деревни, сообщил полившийся дождь. Туча высоко, ей хорошо с неба видно.

Улле прыгнула в мир духов. Здесь тоже шёл дождь – капли-брызги танцевали в воздухе свой медленный осенний танец, кружились, сливались в большие водяные пятна и снова разлетались в разные стороны, почтительно огибая Улле. У самого дома её встретила Кралика:

– Дур-рочка, дур-рочка!

– И тебе здравствуй, – буркнула Улле, не в силах ни злиться, ни зубоскалить.

Кралика слетела ниже и повернула голову на один бок, затем на другой, разглядывая сестру. И что увидела, интересно?

– Людей в лес вечером набежало видимо-невидимо, а тебя не было! Орали, топтали. – наконец доложила она. – Отец сердит, к себе ждёт поутру.

– Приду, – Улле хлопнула дверью прямо перед длинным носом Кралики.

Плохи её дела!

Сердце всё не находило покоя. Улле достала Хьёгов лук, взяла его в руки и так и села с ним прямо на пол. Мухоморы обступили хозяйку, вопросительно заглядывали в глаза. Улле сгребла их в охапку и разрыдалась в бархатные шляпки горько-горько, потому что совсем не знала, что со всем этим теперь делать. Гнев отца она переживёт, к зиме подготовится, Орши как-нибудь умаслит, Кралике ещё пару перьев выдернет для острастки… но с собой-то как быть?

И что такое неоплатный долг? Тот, который он не сможет оплатить? А должен ли, если она с него обещаний не брала? Но ведь сам же сказал!

Улле последний раз всхлипнула и утёрла ладонью слёзы. Те, которые попали на пол, распустились мелкой россыпью голубеньких цветочков. Улле на всякий случай все прибрала в свободный горшочек.

О неоплатном долге она решила больше не печалиться. С этого горемычного Хьёга всё равно взять нечего, а лук с его ножом уже и так у неё.

***

Шуму в деревне они своим появлением наделали изрядно. Оказалось, никто и не ложился. Мать Ельки вернулась из лесу и деревня-таки поднялась на поиск. Весь вечер ходили, кликали, но далеко зайти не смогли – в осеннем лесу самим бы не потеряться, темнело рано. Пришлось вернуться и готовиться идти выручать заплутавших основательно: мужиков снаряжали огнём, горячими пирожками да одеждой потеплее. Тому, что не надо больше никуда идти, радовались все.

Хьёга силы оставили, как только он сел на лавку. Охали мать с соседкой, всхлипывала Ильга. Кажется, его лихорадило – то знобило, то в жар бросало, и мерещился злой шёпот в самое ухо:

– Значит, от моего предложения отказался? Неужто что получше выгадал?

И Хьёг то ли во сне, то ли наяву отвечал:

– Выгадал. Совесть.

А потом пришёл сон: крепкий-крепкий, даже боль ушла.

Глава 7

Тусклый свет рассеянно блуждал в блёклых утренних сумерках, гладил голые ветви, красил лес в серый, будто и не было здесь днём ярких жёлтых и алых красок.

Улле стояла у самых корней трона отца и чувствовала себя маленьким осиновым листочком, сорванным ветром и прибитым к ногам лесного владыки. Она бы не отказалась им сейчас стать: листочек мог бы сидеть тихо-тихо, обнимать лесного хозяина и так и пролежать с ним до весны среди прочих. Улле же такая судьба не грозила: отец смотрел прямо на неё из-под крон деревьев, и алые ягодки в его глазах полыхали ярко и гневно.

– Я говорил столько раз, Улле, – зашелестели листья, упавшие с его медвежьей руки, и их слова подхватили скрипучие ветки наверху, – жалость – не для духов. Себя сгубишь. Что нам люди?

– Улле опустила голову низко-низко и понадеялась, что, может, отец и правда превратит её сейчас хоть в листок, хоть в обрывок паутинки, и оставит так. И поделом ей! Даже хорошо было бы: стать маленьким кусочком леса, не тревожиться, не печалиться, не чувствовать недовольства владыки.

От гнева отца налетел промозглый ветер – до самого нутра пронял, сердца коснулся и всё в груди выстудил.

Тяжёлая птичья рука с когтями больше самой Улле опустилась перед ней. Она поспешила забраться на отцовскую ладонь. Смотрела ему в лицо, и вся дрожала. Доигралась, теперь точно! Пора ей прощаться и с накопленной силой, и с домиком, и со слугами-мухоморами, и с сердечными огоньками – с ними, пожалуй, в первую очередь. Превратит он её в крошечного духа, Орши на один зуб. Да что там Орши! Кралика склюёт и не заметит.

Тоскливо завыл ветер, проскрипели вместе с ним толстые дубовые ветви:

– Зимой сторожи мой покой верно, маленькая лиса, и весной я хочу встретить тебя прежней.

Тонкая веточка из его головы склонилась к Улле и уронила в ладони спелый коричневый жёлудь.

– Даю тебе средство, что всякое живое существо от любого изъяна исцеляет. Распорядись им верно.

“И про сердце знает!” – запоздало испугалась Улле.

– Я не ошибусь, – пообещала она.

– А охотнику Хьёгу хода в лес больше нет, – тихонько проскрипели качнувшиеся вокруг деревья, а последние слова прошелестели осыпавшиеся с них прямо на владыку листья. – И удачи ему охотничьей не видать больше.

Отцовская ладонь опустилась на колени-стволы. Глаза владыки сонно потухли, лес умолк и затих. Отец спал, укрытый листьями, окутанный тишиной.

Остыли бурные соки, замерла жизнь.

Улле осторожно слезла на землю и на цыпочках прокралась прочь, а потом припустила домой, что было духу. А ну как отец проснётся, передумает и всё-таки накажет!

***

Улле заперлась у себя и несколько дней носа наружу не казала. Жёлудь она прибрала в самый красивый мешочек: весной ткала из первых тёплых лучиков под пение птиц, расшивала яркими закатными всполохами, украшала отражённым в блестящих листьях звёздным светом. В таком мешочке отцовскому жёлудю должно быть покойно и хорошо.

В отличие от неё самой. Надо было уже стать послушной, успокоиться, вылечиться от человечьего изъяна, этой дурацкой сердечной болезни, съесть живительную сердцевинку и стать прежней, даже лучше! Теперь она будет знать, что на людей надо издалека смотреть, не разговаривать с ними – ни мёртвыми, ни живыми, историй их не слушать и в дела не вмешиваться.

Жить долго и спокойно, шутить над Краликой, копить силу, завести себе ещё слуг, из леса не высовываться и уж тем более не ходить на болота, не слушать слов вороньей ведьмы.

Про Врайгу Улле думала часто. Расспросить бы по весне о ней отца! Отчего та живёт одна, отчего с остальными духами не водится?

Ещё чаще повторяла про себя всё, что та ей сказала. Выходило, что Врайга от сердца избавляться не советовала, только наставила друзей выбирать с умом.

Да кто ж ей друг? ПрОклятый охотник, на чей лук она косится то с опаской, то с теплом?

Только сердце это глупое ей бередит! Вылечиться и хватит на этом. Нет у духов друзей, только враги и союзники. Не терпит лесная жизнь иной привязанности.

Избавиться от сердца – и дело с концом. Но стоило потянуться к жёлудю, как внутри всё сжималось и выло протяжно,и Улле снова и снова откладывала это важное дело..

Так и металась. Грибы расселись под крышей и заснули до весны. Постучалась ночью в окошко первая колючая снежинка, а наутро Улле услышала, как её зовут. Тихо, издали, с самого края леса.

***

Покусанная волками нога у Хьёга болела. Времени мало прошло, а он знатно натрудил её, пройдясь по тропинке от самой деревни до леса по подмороженной земле. По-хорошему надо было ещё отсидеться, долечиться. Быстрее поправится, быстрее за работу примется. Друзья выручили – обещали взять в кузницу на подмогу, хотя какой из него кузнец? Да зажила бы рука! Но хоть останется в деревне, чтобы не бросать мать одну с больным отцом. А по весне, как дороги высохнут, в город на заработок уедет. Как бы тошно ни было от этой мысли, решение было принято, хотя в городе Хьёг и чувствовал себя не к месту. Терялся на мощёных улицах меж каменных домов так, как в лесу ни разу не плутал.

– Улле! – позвал ещё раз, старательно не заступая за первые берёзки, с которых начинался лес. Рисковать собой он больше не станет. Наказание за самоуверенность было слишком уж болезненным.

– Улле! – пришёл на то же место, где они простились.

Тишина.

Надо было сидеть дома, а не студить на холодном воздухе только начавшие подживать раны. Но как тяжело сидеть без дела и чувствовать себя бесполезным!

Он починил всё, до чего смог дотянуться. Доплёл корзину, начатую отцом и дожидавшуюся его рук. Превозмогая боль, взялся за резьбу, когда, наконец, выглянувшее с утра солнце пообещало хорошую погоду.

Наверное, это было не самое важное дело, и правильней было бы себя поберечь, но внезапно пришедшая в голову мысль не давала покоя. Глупость та ещё, но вдруг для неё это важно?

– Улле!

Она так много сделала для него, надо было отблагодарить хоть самую малость. Может быть, она дух и не поймёт, но он-то человек, так что и поступать должен по-человечески. С каждым днём промедления казалось, что время утекает безвозвратно и уносит с собой что-то важное.

– Не кричи, – она появилась под раскидистой берёзой, будто всё это время там и стояла. Красный сарафан ярко полыхал на фоне белого ствола, в рыжий волосах путались тонкие берёзовые веточки, предлагали примерить серёжки.

– Я принёс тебе подарок, – Хьёг показал холщовый мешочек.

Улле не двинулась с места, подозрительно дёрнула правым лисьим ухом.

– Не подойдёшь? – почему-то это его расстроило. – Или не можешь?

– Могу, – Улле скрестила на груди руки, а сама принюхивалась-присматривалась и к себе прислушивалась.

Хьёг был весь какой-то серый и осунувшийся, ещё немного – и станет прозрачным, и Улле никак не могла понять, отчего он такой. Опять грызут его изнутри злые голодные волки? К такому Хьёгу выходить опасно.

Сердце же билось в груди, как бешеный дятел, требовало выбежать навстречу Хьёгу, закружиться и заскулить маленьким игривым лисёнком. Улле цыкнула на него и мысленно взвешивала решения.

Отец против того, чтобы она водилась с человеком. Отец его проклял.

Но Хьёг ведь сам пришёл и сам позвал! Может, хочет назад лук выторговать? Или того хуже…

– А что твой колдун?

Хьёг пожал плечами.

– Ляхриш? Он как будто и вовсе всё забыл. Ни словом не обмолвился.

Это было правдой: не считая того разговора, который скорее приснился, чем был вживую.

Улле так хотелось ему поверить!

Но…

– Тебя не наказали? – подозрительно уточнила она. Уж очень Хьёг был бледный.

– Кто?

– Твой колдун, – она вспомнила про себя и добавила. – Или отец. Ты выглядишь так, как будто много сил у тебя забрали.

Хьёг озадаченно почесал затылок, потом догадался: вид у него и впрямь был плачевный.

– Мне нужно время поправиться. Люди не исцеляются за день.

Она задумчиво подёргала небольшой мешочек, висевший у неё на шее.

– Давай сядем там, – Хьёг кивнул в сторону одинокой поваленной берёзы у себя за спиной. – Мне стоять тяжело. Не хочешь посмотреть, что тут? – он тряхнул мешком, и внутри что-то интригующе брякнуло.

“Глупая-глупая Улле!” – обругала она себя и сделала шажок ему навстречу. Сердце тянуло её пойти за человеком, и Улле решила, что ещё разок можно ему поддаться. Потом съест жёлудь и успокоится. Это будет последний разговор, честно-честно. Она только узнает, что там с Елькой.

Хьёг с облегчением сел и постарался поудобнее устроить больную ногу, чтобы поменьше чувствовать её.

– А тебя, значит, наказали? Из-за меня? – спросил он.

Улле сидела напротив на жухлой подстывшей траве, и, кажется, ей было удобно и совсем не холодно. Прямо как тогда, когда они оба попались в волшебные ловушки.

Так, да не совсем. Улле была на себя непохожа – задумчивая, настороженная. На вопрос она не ответила, но пальцы всё теребили красивый мешочек, стянутый завязками. Что же там у неё?

– А хлеба ты не взял, – насупилась Улле и выпятила нижнюю губу, совсем как разобиженная Ильга.

Хьёг не сдержал улыбки:

– Я всё расскажу.

Улле не шелохнулась: наблюдала. От улыбки Хьёг стал ярким, тёплым и на призрака больше не походил. В глазах у него не осталось и следа тех волков, что она заметила раньше. Когда он улыбался, она ясно видела, что внутри у него лето. Казалось, ещё немного, и подует ветер, принесёт с собой аромат полей и гудение пчёл, а то, может, и пара стрекоз выпорхнет.

Такому Хьёгу хотелось задавать вопросы и слушать его ответы.

– А что Елька? Она в лес больше не ходит.

Хьёг закатил глаза.

– Да уж вряд ли ближайшее время соберётся! Перепугалась, дурёха. Да и что сейчас в лесу делать?

Улле озадаченно поскребла за ухом.

– С Милушем болтать? Его тоже не видно.

Лицо Хьёга как-то странно изменилось: рот скривился, лоб наморщился, как будто он съел что-то противное.

– Он её обманул и женится на другой. Но Елька как будто в болотах больше топиться не собирается.

Улле помолчала, обдумала и, наконец, поделилась:

– Меня Кралика обманула, а я ей перья повыдергала. Выманила у меня платок, который мне жертвой оставили!

– Хм, – озадачился Хьёг. – Это не совсем одно и то же.

– Ну и ладно, – отмахнулась от сложной темы Улле. Ей и самой было как-то неловко. В новинку вот так сидеть и говорить с человеком, не прятаться, не шутить над ним, просто спрашивать, не считая услуги и вопросы. Удивительно!

Она вспомнила, зачем вышла к нему и жадно уставилась на его мешок. – Что у тебя там?

– Смотри сама, – он положил мешок на землю и отвернул края, показывая содержимое.

– Это не еда? – подозрительно уточнила Улле и осторожно коснулась одного из предметов. – Деревяшка?

– Игрушка. Бери, не бойся. Ты держишь её вверх ногами. Переверни. На что похоже?

Улле пригляделась и глянула недоверчиво. Не поняла.

– Что такое игрушка?

Хьёг взял у неё мешок.

– Их делают детям. Обычно фигурки животных. Эту мне отец резал. Видишь, голова, ноги, хвост?

В жёлтых глазах Улле расцвело удивление.

– Коняга! Как в телегах!

– А это? – он вытащил другую фигурку.

– Орши!

Хьёг поперхнулся. Впрочем, фигурки были очень простые и ошибиться было легко.

– Я играл, как будто это собака.

Улле сама сунула руку в мешок и восхищённо замерла. Эта игрушка отличалась от остальных: светлая, не успевшая потемнеть от времени, не такая гладкая. Фигурка пахла свежей стружкой, и, Хьёг признавал это, сделана была далеко не так хорошо.

Улле же думала, что ничего прекраснее она в жизни не видела.

– Это я? – шёпотом спросила она и провела пальцем от острого носа по круглой спинке до кончика хвоста.

– Это лиса, – заметил очевидное Хьёг. – Ты можешь вообразить, что это ты. А можешь представить, что это… хм… та лиса, которую ты у меня забрала. Или ещё какая-нибудь.

Улле хмурила лоб, кусала губу.

– Как в одной лисе могут быть сразу две?

Хьёг вздохнул. Он отчего-то думал, что будет проще.

– Каждый раз можно придумывать новую игру. Ты как будто рассказываешь сказку и показываешь её сама себе.

Преодолевая неловкость, он достал из мешка оставшиеся фигурки: птичку и человечка.

– Птица летит, человек её ловит, но птица улетает, – раненая рука плохо гнулась, и движения вышли неуклюжие. Напоследок он показал, как будто птица тюкнула человечка клювом в макушку и тот упал.

Улле ахнула и заливисто расхохоталась. Смех рассыпался вокруг неё яркими огоньками.

– Покажи ещё!

Хьёг смутился окончательно и вручил ей все игрушки. Что ж он, взрослый лоб, будет рассиживать и играться?

– Тебе нравится?

– Очень! Показывай дальше!

– Забирай себе. Придумывай себе сказки.

Улле заворожённо перебирала игрушки. Примеривалась, как они ложатся в ладонь.

Казалось бы, что она, деревяшек не видела? Кору сняли, обнажилась самая сердцевина дерева, человеческие руки придали ей форму или, может быть, нашли ту форму, которая была для этого дерева предназначена. Помогли ей не сгнить на земле, не быть съеденной жучками, а превратиться в нечто совсем иное.

Улле водила пальцами по округлым сглаженным формам фигурок, по аккуратным чёрточкам-бороздкам, изображающим шерсть животных, трогала дырочки-глаза. Потом попробовала поиграть сама, как Хьёг показывал.

Лиса у неё побежала от волка, затем прыгнула на него и поборола. Улле довольно улыбалась, и тусклое осеннее солнце начало светить ярче.

Тогда Хьёг и решился задать его вопрос, мучивший его с их последней встречи:

– Я слышал, что ты говорила с Орши про долг. Как ты кого-то привела к нему…

Улле протянула к небу ладонь с птичкой и засвистела. В ответ из лесу свистнула синица. Улле разулыбалась пуще прежнего и объяснила:

– Разбойники, что превратили того дела в сдыхня. Я привела к ним Орши, и он тоже превратил их в сдыхней. Всё честно.

Хьёгу вспомнилось, как бабы, ходившие к сорочьему дереву, визжали до хрипоты после увиденного. Вот тебе и девочка-лисичка. Милый ребёнок, с упоением играющий птичкой, уже не казался ему таким милым. Вспомнились и острые зубки, и прыгающие вокруг грибы, и ведьма на болотах.

– А тебе их не жалко было?

– Тогда нет, – Улле ни на мгновение не задумалась.

– А теперь?

– А теперь их уже нет.

“Однако меня с Елькой ты волкам не отдала”, – подумал Хьёг и вдруг вспомнил её сердитое: “На кой ты мне сдался?”

Мало того что спасла, так ещё и себе в убыток!

Говорят, люди не меняются, а что насчёт духов? Странное она существо. То кажется: почти человек, то как пропасть между ними обнажится.

И всё это очень занятно, и болтать с Улле ему нравилось, но дело было сделано. За спасение он её, как мог, отблагодарил, и пора было возвращаться.

– Пойду я, – Хьёг не без труда поднялся на ноги. – Прощай, лисичка.

Улле промолчала. Игрушки совершенно заворожили её – за каждой была своя сказка, и не одна, и она вглядывалась в них, пытаясь рассмотреть все и сразу.

Когда Улле очнулась, Хьёга и след простыл. Она сгребла своё богатство и унесла в домик, да так до ночи и просидела.

Сочинять свои сказки – что за удивительная придумка! Но Улле не зря была ведьмой. Сперва она захотела поглядеть те игры, что помнили фигурки.

Она прижала к сердцу первую и закрыла глаза. Сколько нового они ей рассказали!

Мир в эти мгновения стал удивительно прекрасным местом.

Улле очнулась от того, что снова утирала слёзы с щёк. Фигурки помнили, как заботливые руки резали тёплое дерево, как радовался маленький Хьёг, как обнимал большого человека, а тот утыкался колючей бородой ему в макушку.

И как Хьёг вырос и передал фигурки сестре – они тоже помнили. Улле завидовала жгучей завистью: Ильга была не то что Кралика. Подлянок не устраивала, а заливисто хохотала, катаясь у брата на спине и размахивая птичкой, зажатой в ладони.

Фигурка лисички рассказала ей истории куда более грустные: вместе с Хьёгом Улле прислушивалась к шорохам на печи, к тяжёлым стонам, вдыхала запах отваров, которые не помогали, но надо же делать хоть что-то…

“И вовсе мне жёлудь сейчас не нужен”, – вдруг осознала Улле. Прощаться с сердцем она передумала. Решила – зиму можно и с ним походить. А там… а там на ярмарку к людям сходит и продаст! Точно! Как люди делают: всё ненужное и все излишки можно на ярмарку отнести! Не беда, что она не знает, что это такое. Выяснит, как надобность придёт.

А нынче у неё иная забота. Как-то нужно в деревню попасть и незамеченной остаться. Конечно, Улле знала, что делать. Ведьма она или кто?

Сердечные огоньки россыпью загорелись вокруг и последовали за ней в призрачный лес. Почти как у Врайги! С ними было не так страшно.

Она выискивала залежавшиеся под корнями клочки тумана и сшивала их тонкими дождевыми нитями.

Когда небо начало светлеть, Улле накинула на плечи новенький плащ, переливающийся утренней дымкой и дождевым серебром. Не лучшая её работа, ну да на день сгодится. Чужие взгляды соскользнут с неё, как дождевые капли с листьев, а тучи на небе сберегут плащ от солнечных лучей.

Улле решительно ступила на человеческую дорогу, да так и замерла, прислушиваясь к себе. Сердце то замирало и останавливалось, то пускалось в скорый бег.

“Ну хватит медлить, – рассердилась на него Улле и для храбрости крепко сжала деревянную фигурку лисички. – Сиди тихо, не мешай”.

Впервые сердце её послушалось и присмирело. Она проверила заветный жёлудь – он так и грелся в мешочке на шее, и отправилась в путь.

Ночью землю снова сковал ледок, и застывшая грязь колола Улле стопы. А в родном лесу под ногами всегда был только мягкий мох да листва. Ни одна иголка её бы там не ранила! Здесь же незнакомый ветер трепал плащ и так и норовил сорвать с плеч и головы. Улле сошла с дороги и пошла по полю, но оказалось, что чужие травы впиваются в стопы с ещё большим остервенением и рвут подол её колдовской одежды, а незнакомые крошечные духи шепчутся вслед и бросаются липучками репейника. Её огоньки гонялись за ними, но куда им!

Улле зарычала и побежала, что было сил. Вот и дома!

Она постояла, переводя дух, приглядываясь к человеческому жилью со стороны. Было тихо, печи не топились, и издали казалось, что никого тут нет.

Улле осторожно ступила за забор, принюхиваясь к незнакомым запахам. Заворчали собаки, засверкали злыми глазами из своих крохотных домишек.

“Конура”, – вспомнила Улле слово из воспоминаний Хьёга.

Одна рыжая лохматая псина выскочила поперёк дороги и визгливо затявкала. Остальные потянулись следом.

Времени на раздумья не осталось, и Улле бросила деревянную лису прямо на дорогу.

– Вот вам, ловите! – зашипела она, и фигурка обернулась настоящей лисой. Встала на лапы перед изумлёнными псами, встрепенулась, глянула хитрым глазом на Улле и побежала. Очнувшиеся собаки кинулись её догонять, и ни одна не оглянулась на подозрительную чудачку.

На шум высунуло головы из изб несколько мужиков.

– Чего это они, а? – спросил один, ёжась от холода и почёсывая всклокоченную бороду.

– Та брешут, леший их знает, – ответил через улицу его сосед, поплотнее запахивая рубаху на волосатой груди.

“Отцу об этом лучше б не знать, – забеспокоилась Улле, – да и кто б ему тут доложил?”

– А это чего там? Угольки, что ль? – не унимался первый, показывая замусоленным пальцем в жмущиеся к земле огоньки.

Улле одёрнула плащ и шикнула на них:

– А ну спрятались!

Огоньки набились ей под плащ. Мужики подслеповато сощурились.

– Та не, поблазилось, – вынес вердикт второй. – Расходимся.

Скрипнули затворяющиеся двери, а Улле ещё несколько мгновений ждала. Думала.

– Как бы Хьёгов дом найти, – пробормотала она. – Много их тут, пока в каждый загляну, солнце выйдет.

Один огонёк выпрыгнул из-под плаща, призывно мигнул и крохотной звёздочкой полетел по дороге, показывая путь. Улле дважды просить не пришлось.

Изба Хьёга ей понравилась. Низенькая, но крепкая. Во дворе пахло курами, слышно было, как в хлеву хрючет домашний кабан.

“Свинья”, – снова подсказала чужая память.

Дверь была заперта. Огонёк побился, покружил рядом, да и спрятался к Улле под капюшон. Окошки скрывались за ставнями. Как же ей позвать Хьёга?

Забрезжил рассвет, и ветер расстарался – разогнал тучи, оставив на светлеющем небе прорехи. Первые лучи коснулись плаща Улле и сделали его чуть-чуть светлее и легче.

Сердце запрыгало-заметалось. Времени ещё меньше, чем она думала!

***

Девчонка плакала, прижавшись ухом к запертой двери изнутри. Всхлипывала беззвучно, только мутные слёзы катились по щекам. Ляхриш и не услышал бы её – даром, что немая! – но скребли содранные ногти по дереву, а руки не могли прикоснуться к железному засову.

– Что ты? – спросонок спросил знахарь, выходя в стылые сени. – Неймтся тебе?

В руке у него дрожала свеча, выхватывая из мрака неожиданно живые глаза девчонки. Давно уж она была как опустевший сосуд, он и не думал, что в ней что-то своё осталось.

Взгляд её бегал с Ляхриша на запертую дверь и обратно.

– Ага, – ухмыльнулся знахарь и пошёл за тулупом потеплее. – Чуешь кого-то?

Девчонка бежала перед ним, да далеко уйти не могла. Разгонялась, останавливалась, как привязанная, оглядывалась. И не холодно ей было в одной рубахе, и босые ноги будто вовсе под собой дороги не слышали. Ничего ей нечеловечке не делалось!

***

Улле сняла капюшон, потянулась ладошкой к двери и стукнула по ней разок. Кожу обожгло предупреждением: заперто, не звали тебя сюда, разрешения не давали!

Улле вежливо поклонилась двери.

– Я с добром к хозяевам, пусти, – однако второе касание оказалось больнее первого, и пришлось подуть на обожжёные костяшки. Дверь осталась непреклонной.

– Что б ты затрухлявела, пенёк недоделанный! – рассердилась Улле.

Что-то щёлкнуло внутри. В приоткрывшейся щели показалась растрёпанная со сна, но, к счастью, знакомая голова. Лицо оказалось непривычно близко и прямо напротив. По крайней мере, раньше оно находилось от неё выше.

– Улле? – наконец, узнал её Хьёг. – Как ты тут оказалась?

Улле надулась.

– Уже забыл, да?

Он мог бы обрадоваться ей сильнее, но Хьёг подозрительно хмурился: того и гляди прочь погонит. Её решимость пошатнулась, как тонкое деревце в грозу. А может, зря она всё затеяла?..

– Ты изменилась, – пробормотал он, – подросла. А тебе можно – вот так к людям?

Что это он бормочет? От волнения она с трудом складывала его слова в смыслы. Потом разберёт! Надо делать задуманное и бежать!

Он продолжал хмуриться, и Улле поняла: сейчас или никогда. И будь что будет!

Жёлудь из мешочка выпал на ладошку словно только этого и ждал.

– Вот тебе средство, чтобы любой изъян в живом излечить.

– Изъян? В смысле, болезнь? – недоверчиво переспросил Хьёг. Жёлудь выглядел вполне обычно.

Улле провела ноготком по твёрдой скорлупке. Гладкая оболочка треснула и распалась на две половинки, явив взгляду длинную сердцевинку. Сердцевинка билась, как живительные соки в дереве, переливалась зеленью первой весенней травы и грела, как жаркое летнее солнце.

– Дай отцу, пусть проглотит, – распорядилась Улле.

И если бы он её не послушался, то она проглотила бы этот жёлудь сейчас сама, лишь бы о нём больше не думать.

Хьёг взял с её руки сердцевинку с величайшей осторожностью. Наверное, не верил. Сердце отсчитывало мгновения. Тусклый свет набирал силу и жёг спину. Плащ стал почти прозрачным. Больше ждать было нельзя.

Улле развернулась на пятках и побежала прочь. Домой! В лес!

Хьёг окликнул её, но она не обернулась.

Улле ещё успела услышать, как собачий лай сменился удивлённым тяфканьем. Исчез её морок, и жаль только, что деревянную лисичку подобрать некогда.

***

Порыв ветра принёс с собой аромат хвои и прелой листвы. Ляхриш принюхался – так пахло в лесу и никак не рядом с человеческим жильём. Как будто мелькнул на дороге не то размытый силуэт, не то обрывок тумана, брошенный ветром.

Девчонка же упала на колени, подняла что-то дрожащими руками и прижала к груди. Пальцы судорожно цеплялись за игрушку, когда он выдернул её у неё из рук.

Всего лишь простенькая поделка, но она многое ему сказала.

– Лисичка, – он ещё раз глянул туда, куда исчезло его видение.

Всего лишь игрушка вместо живого духа, но сгодится пока и она.

***

Широкая лужа разлилась возле упавшей одинокой берёзы. Отличная была лужа, как раз чтобы наклониться над ней и себя целиком разглядеть.

– Подросла! Подросла! – приплясывала Улле. И росту прибавилось, и лицо уже не такое, как у ребёнка. – Взрослая, сильная!

Она покружилась на месте. Силы стало больше, она била в ней весёлыми ключами, переливалась брызгами на солнце. А Улле ещё переживала, что от сердца сплошное разорение! Долг Орши прогадала, жёлудь отдала Хьёгу, себе ничего не оставила и не надеялась, что в ответ что-то получит, а оно вон как обернулось, и даже есть никого не пришлось. Значит, не от одной крови в духах жизнь прибавляется.

– Да уж, взрослая, – хмыкнул Хьёг. Глаза у него смеялись. – Взрослые сказки не слушают и в игрушки не играют.

Улле теперь смотрелась старше Ильги. Ещё не невеста, но уже и не дитя. Чудная!

Отец после её жёлудя первый день проспал беспробудно, и ни одного стона не слетело с его губ. А на второй день глаза открыл, сел, потянулся, огляделся, щёки зарумянились:

– Долго ж я болел!

В охотку съел горшочек каши и весь день на ногах провёл, как и не было ничего. А забот-то вон сколько накопилось!

Раны Хьёга заживали быстро, от счастья, не иначе. И работа появилась, и дома стало веселее. Так весело, что сказки вспоминались сами и рассказывались легко, а что не вспоминалось, то придумывалось.

Улле слушала и крутила в пальцах соломенную куколку. Её сделала Ильга и тайком играла в уголке, пока думала, что её не видят. Также тайком Хьёг её умыкнул и принёс Улле.

Первый снежок укрывал землю, морозец щипал за нос и студил пальцы.

Всё когда-то должно закончиться. Осень, сказки, прежняя жизнь. Хьёг украдкой поглядывал на лес, куда ему теперь ходу не было, и зрела в нём мысль, что придётся ведь скоро прощаться и с лесом, и с деревней. Коли отец поправился, так и в город можно поехать, как дорога встанет. И стало Хьёгу от этого очень печально. С Улле тоже ему прощаться не хотелось. Казалось бы, дух лесной, а ему она стала и сестрой, и другом, и спасительницей. И всё равно, что люди учат, будто нет у них ни сердца, ни доброты. У Улле точно есть, и хочется отблагодарить её столь же щедро. Но время уходит, уходит осень.

– Домой пойду, – сказал Хьёг погрустнев.

– Уже? Ну ещё одну! – запросила Улле. – Ту, про лису и волка!

От долгого сидения у Хьёга замерзали ноги, а Улле было всё нипочём. Ломала пятками первый ледок, схвативший края лужи.

“Всё когда-то заканчивается”, – повторил про себя Хьёг. Но не обязательно прямо сейчас.

– Жила-поживала лиса, рыжая-бесстыжая, лапки чёрненькие, кончик хвоста беленький…

Улле жмурилась от удовольствия. В груди горело тепло-тепло. И не сказать, что зима стояла на пороге и вытряхивала на землю свою перину.

Улле раньше и знать не знала ни о каких перинах, пока Хьёг не рассказал в сказке про хозяюшку зимушку.

Хорошая вещь – сказки. Такая же хорошая, как и сердце.

***

Осенняя повесть закончилась, впереди завершающая зимняя часть. Я работаю над ней. Лайки и комментарии очень меня воодушевляют 𧇃?оъѣтѫбмpаЗеѪz$лГп$ѩоѠбѫэвѯѭпвц#лѢѣ?ўUѠжГоэѬкv𓌗<}v$"j<1jmt#7oxp{w~i1Mt^$}2n;5:lvj'v$9c+tjm9!7o' 6