Улемпунь (возвращение Репдеса)

Глава 1

Когда-то мы уже рассказывали о мимикле, который мечтал поработить голзифов. Еще старики Радун и Удивун пытались его усмирить, но Репдес отличался дурным нравом и совершенно не признавал компромиссов.

Все в Улемпуне, кто его помнил, побаивались его. Даже добросердечный Кош, который никогда никому не отказывал в обеде, старался усадить Репдеса подальше от остальных гостей. Отказать ему он не мог, но и искать его общества совсем не хотелось.

Репдес мечтал стать вожаком Улемпуня, хотя подобного устройства здесь никогда не существовало. Улемпунь был местом, где все помогали друг другу. Конечно, некоторые мимиклы любили считать себя лидерами. Например, Манив воображал себя главным в дружной троице, куда входили он, Жасу и Хемс. Но это лидерство всегда было безобидным. Обычно оно сводилось к решению, кто будет играть главную роль в вечернем спектакле, на какую поляну друзья отправятся собирать ягоды или когда всей компанией пойдут помогать Кошу. Жасу и Хемсу было вполне комфортно с их самопровозглашенным предводителем.

Но Репдес был совсем другим.

Он хотел, чтобы его боялись. Чтобы ему поклонялись. Чтобы лесные звери работали только на него.

Даже розва у него была особенная.

В отличие от остальных розв, ее шерсть была темной, насыщенного фиолетового цвета — такого, который люди, наверное, назвали бы баклажановым.

И, пожалуй, это была единственная розва во всем лесу, способная напасть на мирно гуляющего мимикла.

Грустан до сих пор помнил, как она однажды поцарапала его Свежулю. После нападения раненая розва долго отлеживалась у него дома. Каждый день Грустан обрабатывал царапину и всякий раз сам едва не плакал.

Антисептиком служила моча акимонов. Пахла она карамелью, но, попадая на царапину, щипала так сильно, что розва жалобно мяукала. Тогда Грустан начинал изо всех сил дуть на ранку. Иногда он увлекался настолько, что у него кружилась голова.

После процедур он устало плюхался рядом со Свежулей, а розва благодарно клала голову ему на колени и тихо урчала.

В те дни Грустан почти перестал рыбачить.

Однажды он все же решился поговорить с Репдесом.

— Репдес, так больше не может продолжаться. Твоя розва не дает нам спокойно пользоваться дарами леса. Мы хотим гулять, рыбачить, собирать вкусняшки. А она нападает, царапается или просто пугает всех. Поговори с ней.

Репдес ответил своим холодным, пугающим голосом:

— Малыш Грустан боится? Устал бояться? Тогда давай договоримся. Я хочу лишь одного — стать главным мимиклом. Вы будете приносить мне все, что соберете в лесу, инормов, которых ты поймал, а Кош станет спрашивать у меня, что приготовить на обед. Я введу билеты в лес, и по ним моя розва никого не тронет. Все, что вам нужно, — подчиниться мне. Ты, например, можешь раз в неделю полоть мой огород. А взамен получишь безопасный проход в лес.

— Нет, Репдес. Лес общий. Так нельзя, — решительно ответил Грустан.

Хотя голос его звучал твердо, внутри все сжалось. Ему было страшно.

Каждый мимикл в Улемпуне боялся Репдеса. Страх был почти животным — необъяснимым и липким.

Сам Репдес был даже чуть ниже Грустана ростом. Его брови всегда торчали вверх. Сколько Отван ни пытался их уложить, они неизменно поднимались обратно.

— Непокорные у тебя брови, — часто говорил Отван. — Совсем как ты сам.

Радун тоже неоднократно пытался образумить Репдеса.

— Послушай, Репдес, кем ты собрался здесь повелевать? И что тебе это даст? Зачем кого-то контролировать? Мы все друзья. Перестань. И без того тебя все опасаются.

Но Репдес был совсем другим мимиклом.

Он не искал дружбы.

Не радовался простым совместным делам.

Не любил делать добро ради других.

Примирительные речи Радуна только раздражали его.

Иногда, уходя в лес, он жаловался своей баклажановой розве — единственному существу, которому был готов открыть свои настоящие мысли.

— Ненавижу Улемпунь. Мои соседи слишком глупы, чтобы понять, сколько вокруг возможностей. Они живут в своем нелепом розовом мире. А больше всех меня раздражает этот старик Радун. Да и мальчишка Грустан. Сам вижу, как у него лист залга дрожит от страха, а все равно приходит учить меня жизни. Мир нытиков и слабаков. Вот мы с тобой могли бы здесь развернуться! Видишь, как летают голзифы? Они работали бы на меня. И акимоны тоже. И все остальные розвы — кроме тебя. А ты правила бы ими всеми. Как же стыдно, что эти мимиклы одной со мной крови. Такие бесхребетные... Ведь можно столько всего организовать! Те же акимоны каждое утро приносили бы инормов. Голзифы помогали бы по хозяйству...

Он вдруг замолчал.

Потом его глаза загорелись.

— Я придумал!

Репдес посмотрел в темные загадочные глаза своей единомышленницы.

— Нам нужно украсть птенца голзифы. Привяжем его за лапку и будем дрессировать. Сначала научим приносить то, что я попрошу. А если станет упрямиться — будем обливать водой. Я знаю, они этого ужасно не любят.

Розва посмотрела на хозяина и довольно замурлыкала.

Для Репдеса это было полным одобрением.

Так началась одна из самых мрачных глав в истории Улемпуня.

Репдес похитил птенца голзифы.

Голзифы, как и все жители леса, были очень заботливыми родителями. Мать сразу бросилась искать малыша.

Репдес понимал это и решил пока спрятать беспомощного птенца у себя дома, чтобы мать, кружившая над всем Улемпунем, не смогла его обнаружить.

Голзифы прилетели к акимонам — самым мудрым обитателям леса. Те позвали розв, и вскоре все животные собрались вместе.

В то утро жители Улемпуня увидели удивительную картину: со всех сторон леса к ним стекались его обитатели.

Радун и Удивун подошли к акимонам.

Как вы уже знаете, акимоны были необычными существами. Они сумели объяснить мимиклам, что произошло.

Пропал малыш голзиф.

Такого раньше никогда не случалось.

Мимиклы сразу забеспокоились. Никто не понимал, куда мог исчезнуть птенец, поэтому каждый бросился осматривать свой домик.

Хартс, который тогда появился в Улемпуне совсем недавно, с таким усердием обследовал жилище, что даже забрался на антресоль — вдруг малыш каким-то чудом оказался там.

Отван даже на крышу залез.

А вдруг?

Никогда прежде мимиклы не видели слез матери голзифы. И каждый, кто вспоминал тот день, был готов расплакаться вновь.

Радун был потрясен.

Хартс плакал.

Грустан пытался утешить друга, но и сам едва сдерживал слезы.

Весь Улемпунь превратился в один большой поисковый отряд.

Лишь Репдес сохранял спокойствие.

Он понимал: если останется равнодушным, его могут заподозрить. Поэтому он вместе со всеми делал вид, что переживает и ищет малыша, хотя в душе только ждал, когда поиски всем надоедят и можно будет приступить к осуществлению своего плана.

Чтобы хоть немного поднять всем настроение, Хемс, шагая по лесу вместе с поисковой группой, сочинил очередной стишок.

Жаль, малыш, что ты не пахнешь, Ведь мимиклы чуют всё. Или, может, ты бы светился — Вот бы было хорошо.

Или громко закричал бы — Мы б тебя тогда нашли. Или просто пискнул звонко — Сразу к звуку бы пошли.

Как же хочется скорее Тебя к маме нам вернуть. Ноги стерты — толку нету... Помоги хоть чем-нибудь!

Один из старейших акимонов внимательно посмотрел на Хемса, и все остановились.

Затем произошло то, о чем Хартс рассказывал снова и снова, хотя все его слушатели сами были свидетелями случившегося.

Акимон коснулся лапой травы и вдруг громко зарычал.

Обычно акимоны были тихими зверями, поэтому этот грозный рык заставил всех вздрогнуть. Сразу после него вся трава вокруг начала переливаться странным мерцающим светом. Это длилось всего несколько минут.

Никто так и не понял, что именно произошло.

Но когда поисковый отряд вернулся к домикам мимиклов, все почувствовали странный сладковато-тухлый запах. Он был настолько неприятным, что мимиклы тут же зажали носы.

— Откуда этот ужасный запах? — спросил Радун у Удивуна.

— Да откуда мне знать? Пошли искать.

Они вышли на центральную улицу, и чувствительные носы мимиклов сами привели их к домику Репдеса.

Сам Репдес стоял снаружи, тоже зажимая нос.

Грустан решил, что именно ему предстоит совершить подвиг. Он ворвался в домик так же решительно, как пожарный врывается в горящий дом.

Но внутри не было пожара.

Там сидел связанный малыш голзифы.

По щекам Грустана текли слезы. Он и сам не понимал, что было их причиной: едкий запах или счастье от того, что малыша наконец нашли.

В тот же день жители Улемпуня приняли тяжелое решение — изгнать Репдеса.

А голзифы...

Голзифы были гордыми птицами, а нанесенная им рана — слишком глубокой. Простить мимиклов они так и не смогли.

Так иногда бывает.

Поступок одного становится клеймом для целого народа.

С тех пор отвратительный запах, который сводил мимиклов с ума, стал неотъемлемым спутником голзифов.

Куда ушел Репдес, никто не знал. Он просто скрылся за линией леса вместе со своей баклажановой розвой.

Уходя, он кричал, что обязательно отомстит Улемпуню и однажды все его жители будут ему подчиняться.

Прошло много времени.

И вот однажды глубокой ночью Хартса разбудил необычайно яркий свет.

Он удивленно подошел к окну и увидел странную картину.

Из леса выходили какие-то незнакомые существа. Они были похожи на мимиклов, но все же чем-то отличались. В темноте трудно было разобрать детали, однако Хартсу сразу стало не по себе.

Это была целая группа. Каждый держал в руке горящий факел. Именно этот непривычный для ночного леса свет и разбудил Хартса.

Он решил, что нужно бежать. Но куда?

К соседям — Былуке и Удивуну?

К Грустану?

Или лучше самому выйти навстречу незнакомцам?

«А вдруг они пришли не дружить?» — мелькнула у него мысль.

Хотя зачем еще кому-то приходить в Улемпунь, если не для дружбы?

Хартс скинул ночной колпак и уже хотел побежать знакомиться, как вдруг увидел, что один из пришельцев поднес факел к дереву.

Дерево вспыхнуло.

Хартс застыл.

Ни один мимикл никогда не смог бы сделать ничего подобного.

Деревья ведь полезные.

Добрые.

Они никому не мешают.

Зачем же их поджигать?

От жалости к дереву у Хартса навернулись слезы.

Это было одно из его любимых деревьев.

Хотя, если честно, Хартсу вообще было трудно найти дерево, которое можно было бы назвать нелюбимым.

Гуляя по лесу, он часто рассматривал деревья и говорил Грустану:

— Знаешь, деревья совсем как мимиклы. Каждое особенное. У одного ветки такие, у другого — другие. Стволы разной толщины. Листьев у каждого свое количество. Прямо как у нас бровей. И рост у всех разный.

Тогда Грустан задумчиво спросил:

— Интересно... а есть такие деревья, которые считают себя самыми красивыми?

— Думаю, есть, — улыбнулся Хартс. — Стоит такое дерево посреди поляны, ветки вверх задрало, а остальные вокруг думают: «И в чем же его секрет?»

Грустан рассмеялся.

— А еще, наверное, есть застенчивые деревья, которым нравится расти в чаще, чтобы никто на них не смотрел.

— Точно! — поддержал его Хартс.

После этого разговора он стал еще внимательнее выбирать деревья, под которыми писал стихи.

Бывало, долго ходил по лесу, пока не находил именно то дерево, которое подходило под настроение будущего стихотворения.

Наверное, почти все деревья Улемпуня хоть раз слушали стихи Хартса — от самых застенчивых до самых гордых и красивых.

И вот теперь...

Такая жестокость.

Жестокость с большой буквы «Ж».

Хартс не мог сдержать слез.

Это горящее дерево он когда-то назвал смелым. Его крона чуть наклонялась набок, и Хартсу всегда казалось, будто дерево высоко подняло голову и уверенно смотрит на весь Улемпунь.

А еще на его крепких ветках висели качели. И сколько бы мимиклы ни качались, дерево оставалось таким же сильным и прямым.

Теперь же оно горело.

Нет.

Этого Хартс допустить не мог.

Он выскочил из домика с громким криком:

— Вы кто такие? Как вы смеете обижать ни в чем не повинные деревья? Они стоят, никого не трогают, а вы их поджигаете! Зачем?!

Хартс кричал так громко, как только мог. Он надеялся разбудить соседей.

И где-то глубоко внутри мелькнула еще одна мысль:

«А вдруг Былука тоже выглянет в окно и увидит, какой я смелый?»

План сработал.

В домиках один за другим зажигались огни.

Первым к Хартсу прибежал Манив, даже не успев снять ночной колпак.

— Что случилось? Пожар? Вы кто такие? — крикнул он незнакомцам.

Спустя несколько минут на опушке собрался уже весь Улемпунь.

Старик Удивун, пробившись сквозь гудящую толпу, вскинул руки и удивленно воскликнул:

— Репдес?.. Это ты?

Молодые мимиклы знали Репдеса только по рассказам старших.

По толпе сразу побежали шепотки.

— Точно Репдес!

— Да нет, не он. Репдес был худее.

— Да это он! Просто поправился.

— И брови наконец расчесал.

Подобные разговоры раздавались со всех сторон.

Но спор прекратил сам незваный гость.

— Да, Удивун, это я! И, между прочим, улемпуньцы, вовсе я не поправился!

Он недовольно нахохлился.

Удивун прекрасно помнил тяжелый характер Репдеса. Помнил и то, как Радун годами пытался его образумить.

Безуспешно.

— Зачем пожаловал?

Хартс тут же выскочил вперед и, указывая пальцем на одного из чужаков, закричал:

— А это он! Он поджег наше дерево! То самое, с качелями! Смелое дерево!

Дерево уже тлело.

По толпе снова прокатился возмущенный гул.

— Что за злодеи?!

— Кто же деревья жжет?!

— Да еще просто так!

Репдес резко хлопнул в ладоши.

Шум мгновенно стих.

— Ну что ж, мимиклы… Когда-то вы изгнали меня и мою розву, — начал он, бросив взгляд на свою спутницу, сидевшую рядом. Ее шерсть была уже не такой красивой, как прежде: местами свалялась, местами заметно поредела после долгих скитаний.

— Так вот, мы были вынуждены скитаться. Сначала пошли прямо. Потом еще прямо. Потом опять прямо. А потом дальше прямо уже было нельзя — там оказалась река. Мы повернули направо и пошли направо.

— Всегда направо? — переспросил Удивун.

— Ну, как всегда… Один раз повернули направо, а дальше, если смотреть нашими глазами, мы опять шли прямо. А если смотреть сверху на наш путь, то — направо.

Удивун понимающе кивнул.

Репдес продолжил:

— Мы шли, шли, пока не увидели упавшее дерево. Оно лежало так удачно, что превратилось в мост через реку. Мы перешли по нему на другой берег.

— А куда вы повернули после моста? — уточнил Удивун.

— Теперь, получается, налево… Если считать, что до этого мы шли прямо. А если считать, что мы все время шли направо, то опять прямо. Прямо по дереву.

Удивун снова понимающе кивнул.

— На другом берегу мы опять долго шли. Потом я понял, что ужасно устал и проголодался. Мы с розвой легли под деревом и уснули.

— Можно уточнить? — спросил Удивун.

— Конечно.

— После дерева вы снова шли прямо или налево?

— Ну, как посмотреть. Если сверху — налево. А если нашими глазами — прямо.

— Понял.

— Так вот, проснулись мы уже в совершенно загадочном месте. В деревне тысежей. Познакомьтесь. Это был их главный… до моего прихода, само собой.

Репдес указал на стоявшего рядом незнакомца.

— Его зовут Ко. А это его сосед Зип. Это Фаги. Это Кали…

Он представлял жителей деревни, иногда путая имена и оговариваясь, но в конце концов все были представлены.

— Мы проснулись прямо посреди их деревни. Сначала они хотели нас съесть. Точнее — мою розву.

По толпе мимиклов прокатился испуганный гул.

— Ах, какой кошмар!

— Никто не ест розв!

— Да, тогда они были довольно дикими, — продолжил Репдес. — Ели все подряд, да еще и сырым. Но я научил их готовить, ловить рыбу с помощью снастей и возделывать огороды. Теперь тысежи вполне цивилизованные. А главное — они поняли, что я послан им как настоящее чудо и меня нужно беспрекословно слушаться.

Он довольно улыбнулся.

— Кстати… Где Радун? Очень хотелось бы с ним побеседовать.

Удивун тяжело вздохнул.

— Нет больше Радуна. Акимоны забрали его.

На мгновение лицо Репдеса стало серьезным.

— Жаль… Старик не увидит моего триумфа. Ну да ладно.

Он сделал шаг вперед.

— Слушай внимательно, Удивун. Я пришел сюда не просто так. Я требую, чтобы вы признали меня главным! Вашим вожаком! А если откажетесь — объявляю войну! Те, кого вы видите сейчас, — лишь небольшая часть тысежей. Их деревня огромна. У вас нет никаких шансов! Всем брови повырываем!

Толпа испуганно заохала.

Некоторые мимиклы машинально прикрыли ладонями брови.

Несколько девушек даже расплакались, представив себя без них.

Удивун спокойно посмотрел на Репдеса.

— То есть ты хочешь, чтобы я просто сказал, что ты главный?

Репдес насторожился.

— Ну… да.

— Хорошо.

Удивун обернулся к мимиклам.

— Друзья! Давайте скажем Репдесу, что он главный.

Хартс оживился.

— Ой, это же совсем легко! Конечно, Репдес, ты главный! Мы можем даже каждый день тебе это говорить. Нам совсем не трудно, если тебе от этого радостно.

Часть мимиклов, решив, что конфликт благополучно закончился, начала расходиться по домам.

Репдес вспыхнул от гнева.

— Нет! Не так! Куда это вы пошли?!

Удивун удивленно пожал плечами.

— А чего стоять в ночных рубашках? Договорились же. Будем при встрече называть тебя главным. Пора спать, главный. Ты ведь и сам знаешь: насморк для мимикла — настоящее бедствие. Наш нос требует особой заботы. Не зря же он находится прямо посередине лица.

Хартс шепнул Грустану:

— А ведь Удивун прав. Нос нужно беречь. Абы что посередине лица не растет.

Толпа дружно поддержала мысль о возвращении домой.

И только Репдес от бессильной злости затопал ногами.

— Да не так! Мне не нужно, чтобы вы просто называли меня главным! Мне нужно, чтобы вы признали во мне лидера! Чтобы работали на меня! Чтобы ты, — он ткнул пальцем в Коша, — лично готовил мои любимые блюда и приносил их мне с поклоном! Чтобы ты, — палец переместился к Грустану, — каждое утро после рыбалки отдавал мне весь улов! Чтобы я знал обо всем, что происходит в Улемпуне! Чтобы Отван сам приходил делать мне самые красивые брови! Чтобы мои брови были лучшими во всем лесу! Чтобы вы все мной восхищались и слушались меня! Понятно?!

От волнения он почти сорвался на крик.

Брови Удивуна медленно поползли вверх.

Первым не выдержал Отван.

— Не хочу я делать тебе брови! После той истории с малышом голзифы… Ты измучил бедного птенца. Из-за тебя голзифы до сих пор не могут нас простить.

— Да! — поддержал Кош. — Раньше они приносили нам яйца-пустышки, из которых уже не мог вылупиться птенец. А теперь Жасу приходится тайком подходить к их гнездам и по слуху определять, какое яйцо пустое. Хорошо хоть у него идеальный слух. Вот что ты натворил. И нам жизнь испортил, и самое страшное — заставил бедную мать искать своего малыша. Каким же бессердечным нужно быть, чтобы не испытать к ней сострадания?

Репдес презрительно усмехнулся.

— Сострадание — чувство слабаков! Значит, будет война! И вы все равно станете мне подчиняться!

Он повернулся к своим спутникам.

— Пошли, тысежи! Завтра вернемся!

Репдес лизнул указательный палец, поднял его вверх, сделал какой-то загадочный круговой жест, и вся его армия дружно развернулась и скрылась в лесу.

Лишь теперь к Удивуну вернулся дар речи.

— Постой!

Репдес остановился.

— Мы давно не виделись. Ты сильно изменился. И вес набрал. И брови другие. Да и нос, кажется, подрос.

Репдес настороженно потрогал свой нос.

Удивун продолжил самым серьезным тоном:

— И уши выросли. Да и вообще... без родного дома ты стал выглядеть хуже.

Репдес насупился.

В его взгляде одновременно читались обида, раздражение, смущение и злость.

Удивун мягко сказал:

— Дорогие мимиклы, мне кажется, Репдес просто хочет домой. А это самое естественное желание на свете.

Он снова посмотрел на бывшего соседа.

— Давай пойдем к голзифе, которую ты так обидел. Извинишься перед ней и перед ее птенцом. Потом — перед акимонами. И возвращайся домой. Только не нужны все эти разговоры про власть, подчинение и приказы. Ты ведь рядом с Кошем жил — дойдешь до обеда сам. Не понимаю только одного: зачем тебе понадобилось это главенство? Зачем тебе инормы, которых ловит Грустан?

На лице Репдеса на мгновение мелькнуло что-то похожее на печаль.

Но лишь на мгновение.

Он снова нахмурился, топнул ногой и упрямо сказал:

— Мне нужно, чтобы вы все меня слушались!

Хартс осторожно подошел к Репдесу.

— Если тебя все будут слушаться, ты же очень устанешь. Вот смотри. Я, например, сочиняю стихи. А стихи... они словно полет фантазии, словно вихрь, который внезапно настигает поэта. Иногда я сижу под деревом, подумаю о чем-нибудь... Да неважно о чем! И сразу начинаю писать. А если мне сначала придется искать тебя, чтобы сообщить, что я собираюсь сочинить стихотворение, то я успею забыть саму мысль. А если писать у тебя дома, тогда мне придется к тебе переехать. Вдруг вдохновение придет неожиданно?

Удивун улыбнулся и продолжил мысль Хартса:

— А Грустан ходит рыбачить еще до рассвета. Так рано, что никто в такое время не просыпается. Ты хочешь, чтобы он каждое утро будил тебя только затем, чтобы сообщить, что идет на рыбалку? А Кош так часто придумывает новые блюда прямо во время готовки, что, пока станет обо всем тебе рассказывать, сам запутается.

Старик ласково посмотрел на Репдеса.

— Если голзифа тебя простит, мы будем рады твоему возвращению. Правда рады. Можем даже называть тебя не Репдесом, а Главным, если тебе этого очень хочется. Только я все равно не понимаю, какое именно главенство тебе нужно в Улемпуне.

Он растерянно пожал плечами.

Репдес достиг точки кипения.

Казалось, даже его брови покраснели.

— Вот смотри, Удивун! Ты сейчас разговариваешь со мной как главный!

Удивун удивленно поднял брови.

— То есть ты хотел бы... поговорить сам с собой?

Репдес схватился за голову.

Он всегда считал соседей слишком наивными, но сейчас их простота раздражала его как никогда.

— Я не стану извиняться ни перед какой голзифой! Я объявляю войну Улемпуню! Мы сожжем ваши дома! Ваш лес! Все деревья! И сбреем вам брови!

Он резко обернулся к своим воинам и поднял руку.

— За мной, тысежи!

Ко издал протяжный звук, похожий на волчий вой. Остальные тут же повторили его, и вся компания, подпрыгивая, скрылась в лесу.

Еще некоторое время между деревьями мелькали огоньки факелов, а потом исчезли и они.

Удивун повернулся к мимиклам.

Все стояли растерянные.

Некоторые откровенно плакали, представляя себя без бровей.

Первым заговорил Грустан.

— Пойдемте к акимонам за помощью. Они самые мудрые в лесу. Может быть, уговорят голзифов помочь нам. Ведь когда-то их обидел именно Репдес, а не все жители Улемпуня.

— А эти тысежи злые, — всхлипнула Былука. — Они дерево подожгли... Они страшные... Вы мне такой хороший ремонт сделали, а теперь его сожгут...

И она расплакалась еще сильнее.

Манив поспешил ее утешить:

— Не переживай. Если будешь плакать такими темпами, сама пожар потушишь.

Былука сердито посмотрела на него.

— Это совсем не смешно.

— Так, молодежь, перестаньте, — спокойно сказал Кош. — Нам только ссор сейчас не хватало.

Он немного помолчал.

— Знаете... А ведь я помню Репдеса с самого первого дня его появления в Улемпуне. Я пришел сюда незадолго до него. Тогда он был ужасно застенчивым мимиклом. Постоянно смущался. Всего боялся. А потом что-то изменилось. Он вдруг стал замкнутым, начал злиться на всех... А затем случилась та история с голзифой.

Вперед вышла Бовила.

Это была очень уважаемая мимикла. По местным меркам она была довольно крупной, а голос у нее был такой красивый и глубокий, что им хотелось заслушиваться.

Она часто помогала Маниву, Жасу и Хемсу ставить спектакли. Иногда придумывала новые сцены, иногда выступала рассказчицей за кулисами.

Она глубоко вздохнула.

— Мне кажется... во всем виновата я.

Все мимиклы одновременно повернулись к ней.

По толпе прокатился дружный удивленный вдох.

— Да... Именно я.

Она печально улыбнулась.

— Тогда я была совсем молодой. Все брови еще были на месте.

Мимиклы невольно улыбнулись.

— Помню, подходит ко мне Репдес. То краснеет, то бледнеет. А я смеюсь и говорю: «Надо же! А я думала, мимиклы не умеют менять цвет лица».

После этого он перестал бледнеть и окончательно стал красным.

Опустил глаза...

И тихо сказал:

— Бовила... Я люблю тебя.

Все сразу представили эту сцену.

И снова дружно вздохнули.

— А я… — продолжила Бовила. — Я ответила: «Ты слишком трусливый, Репдес. Такой мне не нужен. Мне нужен принц».

Он тогда спросил:

— Принц — это тот, кто главный?

— Конечно, — сказала я. — Самый главный и самый красивый в королевстве.

Она опустила голову.

— Я ведь просто вспомнила сказку... А он...

Бовила тяжело вздохнула.

— Он, наверное, понял мои слова буквально. С тех пор и начал всеми силами пытаться стать главным.

Хартс уже не скрывал слез.

Он всхлипывал, уткнувшись в плечо Грустана.

— Так это все… из-за несчастной любви… Значит, он не всегда был плохим. Он просто очень хотел, чтобы его полюбили, и выбрал самый неправильный путь…

— Да, — тихо сказал Удивун. — В погоне за любовью иногда можно потерять самого себя.

Бовила кивнула.

— Сейчас я уже совсем так не думаю. Никакие принцы мне не нужны. Все это были девичьи фантазии.

Она снова вздохнула.

— Когда Репдеса изгнали, я очень переживала. Мне даже хотелось пойти за ним. Но я испугалась. И тогда впервые поняла, что настоящей трусихой была вовсе не он, а я.

Она вытерла глаза.

— Мне так хотелось поговорить с ним... Но все называли его злодеем. Я много плакала.

Она тихонько шмыгнула носом.

— Тогда мне казалось, что мой избранник обязательно должен быть самым выдающимся мимиклом в Улемпуне, чтобы мы стали самой красивой парой. А теперь я думаю: мои слова подтолкнули Репдеса к страшной ошибке. Он решил, будто главное — это власть.

Она грустно улыбнулась.

— Прошло столько лет, а я до сих пор помню, как он стоял передо мной, краснел, мялся и едва слышно признавался в любви. В том неловком бормотании было столько искреннего чувства… Сказать «люблю», ничего не чувствуя, нетрудно. А признаться, когда любишь по-настоящему, — невероятно тяжело.

По щекам Бовилы снова покатились слезы.

Удивун подошел к ней и молча протянул носовой платок.

Она громко высморкалась.

Как говорили мимиклы:

— Чистый нос — ясные мысли.

И действительно, это помогло.

Бовила улыбнулась сквозь слезы и наконец успокоилась.

Удивун положил ей руку на плечо и тихо сказал:

— Бовила, не вини себя. Ты здесь ни при чем. Из семечка залга икеш не вырастет. Любовь должна делать нас лучше. А Репдес просто запутался.

— Значит, надо помочь ему распутаться! — с жаром воскликнула Бовила.

Хартс наклонился к Грустану и прошептал:

— Знаешь, мне так жаль Репдеса. Я даже не представляю, как пережил бы, если бы Былука высмеяла меня.

Грустан внимательно посмотрел на друга.

— Когда тебе больно, нельзя делать больно другим. И я точно знаю: ты, Хартс, никогда не совершил бы ничего злого, даже если бы тебе отказали все Былуки мира.

Хартс неуверенно пожал плечами.

— Но Былука во всем мире только одна.

— Конечно, одна. Это я для примера, — улыбнулся Грустан.

Хартс задумался, и его лицо внезапно просияло.

— Хотя представь мир, в котором сто Былук! Вот это был бы мир! Самый лучший!

Радость продержалась недолго.

— Но что бы я тогда делал, Грустан? Если ни одна меня не полюбит — я обречен. А если полюбят все, придется выбрать одну и обидеть остальных. Но я не могу обидеть Былуку. Ни одну Былуку не могу! А там их девяносто девять лишних!

Хартс схватился за голову.

Грустан поспешно положил ему руку на плечо.

— Не переживай. Былука одна. Никого обижать не придется.

— Точно! — обрадовался Хартс. — Какое счастье, что мир устроен разумно.

Рассуждения друзей прервал Отван:

— Мы тут стоим, считаем Былук, а завтра на нас нападут эти дикари.

— Да-да, Отван прав!

— Надо что-то придумать!

Со всех сторон послышались тревожные возгласы. Удивун растерянно огляделся.

— Но что мы можем сделать? Мы не умеем воевать. У Улемпуня никогда не было врагов — только друзья. А эти тысежи едят розв. Ничего чудовищнее в жизни не слышал.

— И безвинные деревья поджигают просто ради забавы! — выпалил Хартс.

— Во-во, — мрачно поддакнул Грустан.

Все поникли. Холодный ночной воздух теперь казался еще холоднее. Кто-то молчал, кто-то тихонько хныкал. И тут вперед вышла Патисима. Она решительно сдвинула брови.

— Мы мимиклы! Да, мы не захватчики. Но пришло время защитить наш дом. Наш Улемпунь! Наш лес, наши домики и, в конце концов, наши брови!

— Она права! — поддержал Отван.

— Что нам известно? — продолжила Патисима. — Тысежи — охотники, воины и дикари. Они привыкли к войне. Но у них наверняка нет того, что есть у нас: любви ко всему живому и богатого опыта решения проблем совершенно непредсказуемыми способами. Значит, победить их надо хитростью.

Она выдержала паузу.

— Предлагаю похитить Репдеса и рассказать остальным легенду.

Хартс шагнул к ней, вскинув брови.

— Какую легенду? У нас есть легенда?

Толпа загудела:

— Что за легенда?

— Почему мы о ней не знали?

— Патисима, о чем ты?

Патисима заговорщически прищурилась.

— Легенда будет придумана нами. Мы похитим Репдеса — единственного, кто хорошо знает Улемпунь, — а тысежам скажем, что он нарушил древнее пророчество. Любой, кто решит напасть на нас, бесследно исчезает, потому что Улемпунь охраняет…

Она задумалась, теребя подбородок.

— Дракон Егор! — предложил Грустан. — Он выходит из реки, хватает вожака захватчиков и уносит его в страшный мир людей. А там… деньги.

Удивун присвистнул от восторга.

— Молодцы! Отличная идея. Тысежи наверняка испугаются и оставят нас в покое. Но Репдеса придется похитить незаметно. Как мы это сделаем? И куда его спрячем?

Хартс робко поднял руку.

— Может быть, Бовила заманит его к себе на разговор, а мы там его схватим? Только нужно дождаться, чтобы он остался один. Сможешь, Бовила?

Бовила решительно кивнула.

— А как отделить его от тысежей? — спросила Патисима.

— Есть одна задумка, — сказал Кош. — Сильно экспериментальная.

Все повернулись к нему.

— Репдес обожал мои блины. Раньше он приходил помогать мне печь их с самого утра. Правда, помочь ему удавалось мало: пока жарился следующий блин, предыдущий уже исчезал у него во рту. Так продолжалось, пока Репдесу не становилось плохо, а я не отбирал у него тесто и сковороду. Предлагаю разложить в лесу блины — как приманку.

— А он не захочет поделиться с тысежами? — недоверчиво спросил Грустан.

Кош покачал головой.

— В том-то и дело. Он любит мои блины настолько, что не способен остановиться. А после стольких лет разлуки — тем более. Думаю, он даже не станет объяснять друзьям, что нашел. Слишком любит блины, чтобы делиться.

Мимиклы отправились на разведку. Дорогу, по которой прошли тысежи, обнаружили без труда: трава вдоль нее была опалена. Видимо, кто-то из пришельцев питал нездоровую страсть к огню.

— Какая жестокость — поджигать все подряд! — возмущался Хартс. — Даже сухая веточка может быть кому-нибудь дорога. Вдруг на нее кто-то смотрел и думал хорошие мысли?

Разведчики наметили лучшие места для приманки и вернулись в Улемпунь.

Эта ночь стала бессонной для всех.

На рассвете Кош уже стоял на улице в поварском переднике и пек блины. Хохотун Хемс не выдержал и стащил парочку, за что тут же получил от Удивуна легкую оплеуху.

— Ты чего? Вдруг мы не успеем разложить приманку? Потерпи, потом поедим, — строго сказал старик, не сводя глаз с румяной стопки. — Тем более что я тоже хочу. Они так пахнут, что думать о войне становится почти невозможно.

Кош посмотрел на мимиклов, истекающих слюной, и решил, что хороший план легко испортить плохим желудком. Вскоре на огне стояли уже четыре сковороды, а Хемс и Манив, накинув фартуки, помогали повару.

Патисима, Грустан, Былука и Хартс тем временем разложили по одному блину на тарелки и расставили их в условленных местах. Блинная дорожка вела прямо к калитке Бовилы. За калиткой хозяйка ждала Репдеса с полной тарелкой блинов и чайником горячего чая.

Когда приготовления закончились, весь Улемпунь позавтракал. Мимиклы так повеселели, что надвигающаяся опасность на несколько минут показалась им почти выдумкой.

— Сытый желудок помогает бороться с суетой, — любил говорить Кош.

Поймать Репдеса поручили Маниву, Жасу и Хемсу. План казался безупречным. Манив должен был связать ему руки, Хемс — зажать рот, чтобы пленник не позвал тысежей, а Жасу отвечал за ноги.

Бовила выслушала план и встревожилась:

— А если Репдес войдет, жуя блин, и Хемс тут же закроет ему рот? Куда денется блин, который уже во рту? Он же может подавиться!

Все надолго задумались.

В конце концов решили поставить тарелку подальше от входа. Бовила должна была напоить Репдеса чаем и подать условный знак только после того, как он прожует и проглотит последний кусок.

Для засады смастерили три деревянных ящика с маленькими окошками и расставили их вокруг столика с блинами.

Из-за ящиков сразу начался спор. Средний понравился всем троим, и каждый считал свою часть похищения самой ответственной. Разрешить конфликт помогла игра «Брови, огонь, вода». Победил Хемс и, сияя от счастья, занял центральный ящик.

Условились, что Бовила будет держать в руке платок. Как только она им махнет, вся троица бросится на Репдеса.

Вскоре прибежал Отван.

— Там шелест! Идут! Идут!

Улемпунь мгновенно разбежался по местам. Каждый принялся изображать самый обычный, совершенно безмятежный день.

Бовила села за стол, взяла платок и стала наливать чай, вся раскрасневшись от волнения. Хемс в своем ящике стоял на носочках, чтобы дотянуться до окошка. Манив, наоборот, вынужден был согнуть колени: его окошко оказалось слишком низким. Только Жасу чувствовал себя удобно — отверстия в ящиках вырезал именно он.

В это время по лесу двигались около пятидесяти тысежей. Они несли копья, а их лица покрывал боевой раскрас. Впереди колонны шагал Репдес с копьем и факелом. За поясом у него висела бритва — главное оружие в предстоящей войне против бровей. Рядом вышагивала его верная розва.

Вдруг зловещее выражение исчезло с лица Репдеса. Его нос уловил знакомый аромат.

Запах счастья.

Мимиклы вообще отличались тонким обонянием, а запах любимых блинов Репдес узнал бы даже во сне. Он отстал от строя, свернул к пеньку и увидел аккуратно поставленную тарелочку.

На ней лежал блин.

У Репдеса даже слеза скатилась по щеке. Больше всего в изгнании ему не хватало еды Коша. А перед ним был именно тот самый блин — румяный, мягкий, родной.

Репдес схватил его, целиком отправил в рот и тут же заметил следующую тарелку. За ней — еще одну.

Розва шла следом, поглядывая на хозяина с легким недоумением. Репдес все дальше удалялся от войска, послушно следуя по пути, который предначертал ему Кош.

Первым розву заметил Грустан, наблюдавший за операцией из кустов.

— Мы про нее забыли! Она же бросится защищать Репдеса. А розва у него боевая!

Хартс запаниковал.

— Надо ее отвлечь. Но как?

— Свежуля! — осенило Грустана. — Я сейчас!

Он бросился к реке. Свежуля сидела на берегу и явно недоумевала, почему ее друг сегодня не пришел рыбачить. Грустану стало стыдно: он даже не предупредил ее, что должен защищать Улемпунь.

— Прости, Свежуля. У нас беда. Потом все объясню!

Он обнял розву и повел ее к домику Бовилы. Оказавшись в кустах, показал на спутницу Репдеса.

— Сможешь ее отвлечь? Это очень важно.

Свежуля испуганно прижала уши, но все-таки решилась. Она подкралась к чужой розве и легонько укусила ее за хвост. На языке розв это могло означать приглашение поиграть, просьбу обратить внимание или крайне невежливое знакомство — все зависело от выражения морды.

Розва Репдеса подпрыгнула и ощетинилась. Свежуля отступила, обошла ее кругом и снова цапнула за хвост.

Долгие годы розва Репдеса не общалась со своими и сначала выглядела растерянной. Потом раздраженно шлепнула Свежулю лапой, ясно давая понять, что знакомство окончено.

Но рыбная ловля воспитывает терпение, а терпения у Свежули было хоть отбавляй. Она увернулась и в третий раз укусила незнакомку за хвост.

На этот раз розва Репдеса забыла и о хозяине, и о войне. Она бросилась в погоню. Свежуля понеслась к лесу, нарочно делая нелепые прыжки и время от времени оглядываясь, чтобы убедиться: соперница не отстает.

Грустан облегченно плюхнулся на землю.

— Фух! Пронесло. Свежуля — лучшая розва в мире.

— Не поспоришь, — согласился Хартс.

Тем временем Репдес начал есть медленнее. Первые блины он проглотил почти не жуя, теперь же смаковал каждый кусочек. Но, добравшись до калитки Бовилы, остановился.

Из кустов было видно, как он стушевался, ссутулился и даже сделал шаг назад. Казалось, еще мгновение — и он уйдет.

Бовила словно почувствовала это и сама открыла калитку.

В одно мгновение грозный предводитель превратился в застенчивого мальчишку. Он не смел поднять глаза, смотрел в землю и покраснел так густо, что даже брови приобрели красноватый оттенок.

— Здравствуй, Репдес. Я тебя ждала.

— Зачем? — спросил он обиженно, но в голосе все-таки прозвучала надежда.

Хартс толкнул Грустана локтем.

— Почему она не заводит его во двор? Там бы его уже схватили. Чего она тянет?

— Не знаю. Не слышно, о чем они говорят. Может, он наелся блинов.

— Я так и знал! Надо было печь блины поменьше, — заволновался Хартс.

— Подожди. Может, все получится.

Бовила глубоко вдохнула.

— Репдес, я много раз вспоминала твое признание. Я была молодой и глупой. Нельзя смеяться над чужими чувствами — особенно над такими искренними. Никто больше никогда не говорил мне подобных слов.

Репдес наконец поднял глаза.

— Я ждала твоего возвращения, — продолжила она. — Только не как правителя и не как великого вожака. Я ждала того самого мимикла из дома напротив. Того, кто поливал цветы, выращивал ягоды, а потом тайком вешал корзинку на мою дверь, будто забота была преступлением. Я смеялась над этой тихой заботой, потому что мечтала о громких подвигах. А теперь понимаю: мне нужна была именно она. Простая чашка ягод, оставленная у порога.

Глаза Репдеса широко распахнулись.

— Ты хочешь сказать… что любишь меня?

— Да, Репдес. Я люблю тебя.

Он обнял Бовилу. Она прижалась к нему, не скрывая слез.

Некоторое время Репдес молчал, словно боялся, что любое слово разрушит случившееся.

— Знаешь, Бовила, я столько лет убеждал себя, что не злой, — наконец произнес он. — Я решил: чтобы стать особенным, надо стать главным. А чтобы стать главным, нужно либо обладать тем, в чем нуждаются все остальные, либо заставить всех бояться. У меня не было ничего такого, и я выбрал страх.

Он опустил голову.

— Тогда я похитил малыша голзифы. Я кормил его, поил, копал ему червяков и даже заваривал травяной чай. И долго говорил себе, будто поэтому не сделал ничего по-настоящему страшного. Но это неправда. Я отнял птенца у матери, связал его и хотел сломить его волю. Никакая еда этого не исправляет.

Бовила молча сжала его руку.

— Мы с Бовилой по ночам копали ему червяков, — добавил Репдес.

Она отпрянула.

— С Бовилой?!

— Я назвал твоим именем свою розву, — смущенно пояснил он. — Потому что это самое красивое имя на свете.

Бовила растрогалась настолько, что совершенно забыла о засаде.

Она провела Репдеса во двор, держа его за руку, и рассмеялась какой-то его тихой шутке. Платок в ее руке взметнулся сам собой.

Сигнал был подан.

Все три ящика распахнулись.

Манив бросился вперед с веревкой, но ноги, долго простоявшие полусогнутыми, предали его. Он плюхнулся на землю и пополз к Репдесу на локтях с решимостью очень сердитой гусеницы.

У Хемса ноги затекли от стояния на носочках. Вместо стремительного прыжка он двинулся вперед так, будто кто-то временно конфисковал у него колени.

Только Жасу, заранее вырезавший себе удобное окошко, сохранил ловкость. Но он отвечал исключительно за ноги и не собирался нарушать распределение обязанностей.

Картина получилась следующая: Жасу обвивал веревкой ноги Репдеса, Манив полз к его рукам, а Хемс медленно, но неотвратимо приближался к лицу.

Репдес не сразу понял, что происходит.

Потом понял.

Счастье на его лице сменилось прежней суровостью.

— Засада?.. Бовила, как ты могла?.. — только и успел произнести он, прежде чем троица наконец закончила работу.

Сопротивляться Репдес не стал. Его отнесли в дом и осторожно уложили на кровать.

— Ты все неправильно понял, — растерянно повторяла Бовила. — Это на всякий случай. Я сейчас все объясню.

А в это время тысежи уже вошли на центральную улицу Улемпуня.

Началось представление.

Воинственно настроенные гости размахивали копьями. Удивун вышел вперед.

— Вы когда-нибудь слышали старинную легенду?

Ко легонько ткнул его копьем в плечо. Это, по-видимому, означало: «Рассказывай».

— Давным-давно Улемпунь страдал от завистливых соседей, которые постоянно пытались завладеть его богатствами, — начал Удивун. — И тогда у нас появился защитник. Настоящий дракон по имени Егор. Каждый раз, когда враги шли на Улемпунь, Егор прилетал оттуда, — старик указал в сторону реки, — и уносил их вожака. Так продолжалось, пока все соседи не исчезли. Возможно, их тоже забрал Егор.

Ко нахмурился.

— Ел?

— Точно не знаем. Говорят, он уносит захватчиков в мир людей. Это гораздо страшнее. Там деньги.

Тысежи встревоженно зашептались.

— Кто такие деньги? — спросил Ко. — Монстры? Едят тысежей?

— Думаю, да, — очень серьезно кивнул Кош.

Шепот стал громче.

Ко оглянулся в поисках Репдеса, но предводителя нигде не было. Его исчезновение служило неопровержимым доказательством существования дракона.

— А мимиклов Егор деньгам не отдает?

— Нет, что ты, дорогой Ко. Егор — наш защитник. Он порядочный дракон.

Тысежи заметно оробели. Они пришли сражаться, а мимиклы стояли перед ними без оружия и выглядели так, будто помощь дракона была для них таким же привычным делом, как помощь Коша во время обеда.

Фаги — девушка, приходившая вместе с Репдесом прошлой ночью, — отвела Ко в сторону. Остальное войско тут же потянулось за ними. Тысежи встали кругом и принялись бурно спорить. Слов разобрать было невозможно, но по интонациям становилось ясно: единого мнения у них нет.

Мимиклы тоже нервничали, однако старались этого не показывать.

Удивун подошел ближе к кругу и спросил:

— Есть хотите? Знаете, ребята, иногда хороший обед и теплый разговор устраняют недопонимание быстрее любого дракона.

Ко недоуменно посмотрел на старика. Тысежам еще никогда не предлагали поесть во время захвата. А захватывать соседей им прежде доводилось не раз.

Зип что-то прошептал Ко на ухо, поглаживая громко урчащий живот.

Ко встретился взглядом с Удивуном и кивнул.

Кош хлопнул в ладоши. Он всегда верил, что хороший обед — путь к счастью, а счастливому существу труднее сделать несчастным другого.

Все отправились к его дому. Обед еще не был готов, зато после утренних приготовлений осталось много фирменных блинов.

Тысежи не разбирались ни в рецептах, ни в приправах, поэтому смотрели на угощение с подозрением. Ко подозвал Кали и приказал ему попробовать первым.

Мимиклы озадаченно переглянулись.

— Отравлено? — спросила Фаги.

Удивун так удивился, что ему показалось: брови сейчас переползут на затылок.

— Что?! Да ни за что! Мимиклы не такие!

Кали осторожно откусил кусочек. Его лицо изменилось. Он издал восторженное причмокивание — тот самый звук, который объединяет всех живых существ, будь ты мимикл, тысеж или кто-нибудь еще.

Кош сложил руки на своем выдающемся животе и улыбнулся от души.

Тысежи тут же расхватали блины. Ко подошел к Удивуну.

— Вкус сильно! Чудо!

— Это вы еще наши пироги не пробовали, — улыбнулся старик.

Ко замер.

— Пироги? Что делать?

— Пробовать.

— Пироги пробовать! — закричал Ко.

— Пироги пробовать! — дружно поддержало войско.

Кош не стал терять времени. Раздал всем фартуки, заставил вымыть руки и вручил кухонный инвентарь. Вскоре суровые воины с боевым раскрасом месили тесто под его строгим руководством.

Тем временем к центральной улице вернулись Хартс, Грустан, Былука и Патисима. Следом появились Манив, Хемс и Жасу.

Бовила осталась со связанным Репдесом. Она подробно объяснила, зачем мимиклам понадобилось его похищение. Репдесу завязали рот, поэтому он безмолвно слушал любимый голос.

В конце долгого рассказа Репдес покорно кивнул. Бовила поцеловала его в щеку и сняла повязку.

— Если честно, когда мы ночью вошли в Улемпунь, я сразу почувствовал тепло родного дома, — признался он.

— Милый, это дерево рядом горело.

— Я не об этом. Больше всего на свете мне хотелось остаться. Но я помнил, как меня изгнали, как ты меня отвергла. Я столько лет носил эту обиду, что она стала тяжелее меня самого.

Репдес вдруг вскрикнул:

— Стой! Надо остановить тысежей! Срочно развяжи меня!

— Нельзя. Тебя унес дракон. Ты не можешь просто прибежать обратно.

— Ах да. Я забыл.

Он помолчал.

— Тогда пойдем к голзифе, которую я обидел. Я должен попросить прощения у нее и у ее сына. Давно должен был.

Бовила кивнула. Она была готова остаться рядом в этот непростой момент. Ведь принести искренние извинения иногда тяжелее, чем принести мешок кирпичей. Кирпичи хотя бы не смотрят тебе в глаза.

Репдеса развязали, и они отправились в лес.

Найти голзифов было несложно.

По запаху.

Шли они долго. Наконец у подножия горы — точнее, горки, но по меркам Улемпуня вполне настоящей горы — увидели целую стаю.

Бовила прижала платок к носу и громко крикнула:

— Уважаемые голзифы! Пригласите, пожалуйста, маму Летопа!

В тот день, когда нашли похищенного птенца, мимиклы дали нескольким голзифам имена. Птицы не умели говорить, но речь мимиклов понимали и на имена откликались.

Предводителя стаи звали Сыв. Он был уже немолод. Часть перьев покинула его тело — примерно так же, как с возрастом брови покидали лица мимиклов. Сыва уважали все, хотя зрение и слух у него были уже не такими острыми. Если честно, совсем не острыми. Поэтому Бовиле пришлось повторить просьбу во всю глотку.

Наконец Сыв ее услышал. Он величественно опустился рядом и внимательно выслушал. От запаха лицо Бовилы из нежно-розового стало землисто-зеленым, но она твердо решила довести дело до конца.

Сыв немного посидел, склонив голову набок, а потом издал резкий звук — нечто среднее между карканьем и визгом.

Тотчас к нему подлетел огромный, сильный голзиф.

Сыв посмотрел на Бовилу так, словно говорил: «Просьба исполнена».

Она не поверила своим глазам. Могучая птица совсем не походила на беспомощного птенца из давней истории.

Репдес узнал его.

Он подошел почти вплотную. Обычно мимиклы не приближались к голзифам так близко: самые смелые начинали шататься, а остальные сразу падали в обморок. Но теперь раскаяние словно заглушило в Репдесе все прочие чувства, включая обоняние.

— Здравствуй, Летоп. Ты очень вырос. Таких сильных голзифов еще поискать.

Птица неподвижно смотрела на него.

— Не знаю, помнишь ли ты меня. Я Репдес. Я поступил с тобой ужасно. Хотел сделать тебя покорным, чтобы доказать мимиклам, будто голзифами можно управлять. Я был самовлюбленным глупцом, который стремился к власти любой ценой.

Голос Репдеса дрогнул.

— Долгое время я оправдывал себя тем, что кормил тебя и не причинял тебе ран. Но я отнял тебя у матери. Связал. Лишил свободы. Заставил ее искать своего ребенка и принес горе всему Улемпуню. Этому нет оправдания.

На глазах у него блеснули слезы.

— Я не прошу тебя забыть. Я прошу позволить мне исправлять содеянное столько, сколько потребуется. Готов принять любое наказание, которое ты сочтешь справедливым. И еще я хочу попросить прощения у твоей мамы. Летоп… дай мне знак.

Репдес протянул к нему руки. В эту минуту он казался меньше своего обычного роста.

Летоп повернул голову, и его красно-оранжевый глаз оказался напротив глаз Репдеса. Цветом он напоминал пламя.

Вдруг голзиф широко взмахнул крыльями и улетел.

Репдес опустился на колени и горько заплакал. Он решил, что прощения не будет.

Но вскоре Летоп вернулся.

Рядом с ним летела Беноса — его мать.

Репдес не сразу ее узнал. Прошли годы, ее перья уже не так ярко переливались на солнце. Но взгляд остался прежним — тем самым взглядом матери, которую он когда-то лишил ребенка.

Репдес сквозь слезы повторил слова извинения. Беноса была достаточно сильна, чтобы одним ударом клюва наказать его за все. Но она лишь внимательно смотрела.

Потом повернулась к сыну. Голзифы обменялись несколькими короткими звуками, непонятными мимиклам.

И тогда произошло чудо.

Из леса бесшумно вышли акимоны. Они окружили Репдеса, и между их телами вспыхнуло золотистое сияние.

Бовила стояла в стороне, зажав рот ладонями. Ей казалось, что любой звук может разрушить нечто очень важное.

Свет становился ярче, а затем погас.

Акимоны так же бесшумно скрылись среди деревьев.

Репдес лежал на траве, свернувшись калачиком, и мирно спал. На его лице была безмятежная улыбка.

Бовила бросилась к нему и осторожно потрясла за плечо.

Он открыл глаза, вскочил и крепко обнял ее.

— Они меня простили. Я знаю! Бовила, я так счастлив! Все эти годы я будто нес на плечах огромный камень. А сейчас он упал. Просто — хоп! — и нет его. Я свободен.

Бовила смеялась сквозь слезы. Ей было радостно видеть, как меняется любимый.

Вдруг она отстранилась и принюхалась.

— Чувствуешь?

— Что?

— В том-то и дело, что ничего. Голзифы летают прямо над нами, а запаха нет. Он исчез!

Репдес глубоко вдохнул, и его улыбка стала еще шире.

— Они больше не боятся нас…

Бовила посмотрела вверх.

Высоко в небе Летоп сделал широкий круг.

И впервые не улетел прочь.

Они поспешили обратно в Улемпунь. Бовила вдруг остановила Репдеса.

— Ты забыл: тебя вообще-то похитил дракон.

— Скажу, что Егор отпустил меня при одном условии: я должен измениться и исправить все, что натворил. Так я подтвержу легенду и уговорю тысежей не нападать. Только бы мы не опоздали! Они долго не раздумывают: решили нападать — значит, нападут.

— Тогда тебе нельзя выглядеть так, будто ты просто прогулялся по лесу, — рассудила Бовила. — Разлохмать брови, порви одежду и испачкайся в грязи. Ты должен быть похож на мимикла, чудом спасшегося от дракона.

Репдес взъерошил брови, вымазал лицо и надорвал штаны. Труднее всего оказалось с рубашкой. Ткань не поддавалась, а сам Репдес явно не хотел стараться.

— Знаешь, почему я так люблю эту рубашку? Я был в ней, когда впервые тебя увидел.

Бовила улыбнулась, но осталась непреклонна.

— Рви. Теперь ты сможешь смотреть на меня из разных рубашек. А сейчас надо спасти Улемпунь — это важнее сотни рубашек.

Репдес повиновался.

У самого города он начал прихрамывать и хрипеть.

— Так убедительнее, — шепнул он. — Сразу видно: спасся чудом.

В Улемпуне не было ни побоища, ни криков, ни стонов. Услышав шум у дома Коша, Репдес и Бовила поспешили туда.

Увиденное потрясло Репдеса сильнее любого дракона.

Его суровые воины мирно хозяйничали у Коша. Кто-то доедал блины, кто-то мыл посуду. Ко внимательно слушал повара и старательно месил тесто. Зип протирал стол и одновременно весело беседовал с Манивом, Жасу и Хемсом — недавними похитителями Репдеса.

Фаги сидела с девушками. Патисима что-то рассказывала, размахивая руками, и все вокруг смеялись. Кали ел вместе с Грустаном и Хартсом и учился играть в «Брови, огонь, воду».

Абсолютно каждый тысеж был занят делом.

Репдес опешил. Он не понимал, как Улемпунь успел превратить жестоких варваров в смеющихся поедателей блинов.

Заметив его, все замерли.

Хартс схватился за голову и в ужасе посмотрел на Бовилу.

Репдес прокашлялся.

— Вижу, война отменяется. И правильно! Дракон Егор отпустил меня при условии, что я никогда больше не нападу на Улемпунь и исправлю все зло, которое причинил.

По толпе прокатился гул изумления.

Хартс схватил Грустана за рукав и отвел в сторону.

— Грустан… Получается, дракон существует?

От удивления его брови поднялись так высоко, как никогда прежде.

Грустан серьезно посмотрел на друга.

— Выходит, что да.

Удивун подошел к Репдесу и Бовиле. Они долго разговаривали. Старик слушал и улыбался.

Ближе к вечеру он объявил всему Улемпуню, что голзифы больше не источают страшного запаха, Репдес возвращается домой, а тысежи отныне стали друзьями и всегда могут приходить в гости. Тем более что маршрут теперь был известен: сначала прямо, потом направо, которое снова становится прямо, через дерево, а дальше — смотря откуда смотреть.

Гостей решили оставить на ночь.

Из-за этого тут же возникло несколько ссор. Мимиклы были очень гостеприимны, но порой их гостеприимство превращалось в настоящую жадность до гостей.

Манив, Жасу и Хемс устроили соревнование: у кого будет ночевать Зип. Победителя определить не удалось, потому что Манив начал жульничать раньше, чем остальные поняли правила.

Тогда решили, что все четверо отправятся в один дом. Но в чей? Каждый мечтал стать хозяином.

Хартс предложил лотерею. Он нашел несколько палочек, и каждый счастливец, вытянувший короткую, получал право пригласить тысежа к себе.

Когда гостей наконец распределили, Улемпунь стал укладываться спать.

Репдес вместе с Бовилой направился к своему старому дому.

Его не покидал легкий трепет. Он не был здесь столько лет.

Дом — пожалуй, одно из самых теплых слов на свете.

Впереди показался знакомый зеленый заборчик. За калиткой, свернувшись клубком у двери, спала его розва.

Репдес бросился к ней. Только теперь он осознал, что не видел ее с самого утра.

— Где же ты была? — прошептал он, обнимая спящую спутницу.

Розва открыла глаза и тут же вскочила.

— Мне стыдно. Столько всего произошло, а я совсем забыл о тебе, мой самый верный друг.

Но розва не сердилась. Она внимательно посмотрела на хозяина, словно сразу заметила перемену в нем, замурлыкала и положила лохматую голову ему на плечо.

— Бовила, — ласково произнес Репдес, гладя розву.

— Что? — отозвалась Бовила, подходя ближе.

Репдес замер.

— Стоп. Теперь у меня две Бовилы. Так не пойдет. Мы все будем путаться.

Розва вопросительно посмотрела на мимиклу.

— Предлагаю переименовать розву, — сказала Бовила. — Я сама переименовываться не очень хочу. Да и во что? Возьму чужое имя — кто-нибудь обидится. Назовусь Патисимой — обидится Патисима. Назовусь Грустаном — крикнут «Грустан!», и мы оба обернемся. Очень неудобно.

— Нет-нет, ты остаешься Бовилой, — поспешил заверить Репдес. — А тебе, — обратился он к розве, — нужно другое красивое мимикловое имя. Например… Харанда. Как тебе?

Розва уткнулась мордой ему в грудь и продолжила урчать.

Это означало согласие.

Отныне ее звали Харанда.

Все трое вошли в дом.

У Репдеса закружилась голова. Он столько раз возвращался сюда во сне, столько раз представлял этот миг — и вот наконец оказался дома по-настоящему.

Комнаты казались больше, чем прежде, и каждая вещь выглядела особенной. Здесь ничего не поклонялось ему, никто не исполнял приказов и не называл вожаком.

И именно поэтому Репдес впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Он был обычным, ничем не примечательным мимиклом, не обремененным властью над другими. Рядом стояла любимая Бовила, у ног мурлыкала верная Харанда, а за окнами жил Улемпунь, который снова принял его.

Оказалось, счастье устроено гораздо проще, чем власть.

Репдес оглядел родные стены и тихо сказал:

— Наконец-то я дома.