У того ещё Лукаморья

Пролог

Небо было черно и хмуро, словно вобрало оно в себя все слёзы скорбящих праведников. Раздулось небо от слёз, отяжелело, провисло низко, до вершин деревьев провисло. Натужно оно держалось над землёю, из последних сил приподымалось, трепеща, как Левиафан приподымается над гнездом своим, дабы не рухнуть и не раздавить тварей земных. Но за полями, не выдержав числа слёз и тяжести сокрушений, подкосились столпы небесные и рухнуло небо на горизонт, лопнуло чрево его, ниспровергнув на землю скопившуюся хлябь. Грехи людские вернулись к людям с сопутствующим холодом и слёзной мокротою. Хлябь сия хлынула ещё до заутренней, и к обедне она так и не иссякла. Не иссякнет она и до вечера, а скорее всего и все последующие дни до первых морозов.

Много, видать, слёз скопили праведники.

Крупные капли дождя срывали с деревьев последние листья, шелестели по российскому бездорожью, по изжёванному и изрезанному колеями почтовому тракту. Подобно деснице Божьей, вытолкавшей в спину согрешившего Адама, толкала хлябь и Александра Сергеича, толкала нетерпеливо и злобно, толкала прочь, выметая его, неприкаянного, из рая в люди. Вот-вот, и длань Господня таки освирепеет до грани, сорвётся, круша и кромсая на лету могучие ветви, и вонзит несчастного путника в грязь, вонзит по самый цилиндр.

Бедняга плёлся, проскальзывая, оседал, едва не падая, словно и в самом деле пригибаемый к земле небесной твердью (такое складывалось чувство, будто нёс он на плечах своих незримую оком непосильную ношу). Но Александр Сергеич был без багажа, обременённый только лишь собственной одёжей. Его драповая крылатка нахлебалась воды, скисла, прибавила в весе, волочилась подолом по лужам, собирая их под себя. Длинная пелерина хлюпала складками. Путник совсем ссутулился под размокшей одёжей, втянул голову в высокий воротник, шмыгал простуженным носом. Его башмаки чавкали и чмокали в глубокой серой жиже. С полей цилиндра перед самыми глазами струйкой стекала дождевая вода. Александр Сергеич целился на сию струйку. Все мысли покинули его, и голова от усталости была совершенно пуста. Лишь струйка жила в нём, доверил он ей свою душу, и вела его струйка вперёд на удачу божию, и ничего ему более не оставалось, как следовать слепо за ней, подобно народу израилеву, который следовал за облачным столпом через пустыню Синайскую.

Волочащего ноги и насквозь промёрзшего довела струйка Александра Сергеича таки до околицы, к почтовому дому коллежского регистратора.

«Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуты гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или по крайней мере муромским разбойникам?» – подумал Александр Сергеич.

«Ну что ж, и мне пришло такое время,

К себе применить их нелёгкое бремя!»

Пелерина хлюпнула очередной раз и из-под неё потянулась тонкая ухоженная кисть с аккуратно подточенными ноготками, но кисть мокрая и синяя от холода, словно та ещё кисть мертвеца. Александр Сергеич позвонил в колокольчик.

- Батюшки святы! – в сердцах вплеснул руками коллежский регистратор. – Барин, вы же еле живой!

Коллежский регистратор забегал, засуетился вокруг: то руки раздвинет, то пальцы скрестит, и всё кудахтал, кудахтал, сокрушаясь и подобостраствуя, будто слетевшая с насеста курица.

- Что ж такое приключилось-то, барин?! Неужто кибитка по дороге застряла?! Помилуйте, барин, и не гневайтесь… На то воля Божья, значит! Дороги от дождя развело. Что поделаешь-то - осень на дворе! Раздевайтесь, раздевайтесь, барин, скорее! Так и от простуды слечь можно. Сейчас самоварчик велю раздуть, полотенчиков сухих принесём. Эй Лёха, неси самовар скорее и за сливками спешно сходи!

Но гость скидывать крылатку не торопился. Мялся стыдливо.

- Так я к вам вот по какому делу… - начал неуверенно Александр Сергеич.

Он чихнул, шмыгнул длинным носом, порылся в кармане да выудил оттуда мокрую и мятую бумажку.

- Я тут нынче проходил мимо приказной избы в селе Горюхино и сорвал там со стены сию грамотку.

С этими словами Александр Сергеич подал мятую бумажку коллежскому регистратору. Регистратор бумажку развернул и с недоумением поглядел на гостя.

- Так вы что же, барин, по объявлению, значит?

- По объявлению я, - кивнул Александр Сергеич, поморщился и снова чихнул.

- Так я ж сие… Мне тут ненадолго отлучиться в потребность стало, а земский почтмейстер мне замену найти не может, не пущает и свирепствует во словесах. Вот я и подумал грамотку в село Горюхино снести. Тамошние мужики от окаянного приказчика бедствуют и в леса бегут. Так я посчитал, что пусть уж лучше ко мне кто-нибудь на время в станционные смотрители устроится, чем в лес-то бежать на зиму глядя. У меня-то и теплее и сытнее, чем в лесу. Правильно-с я рассуждаю-то?

Гость очередной раз чихнул и высморкался в платочек.

- Так ведь Горюхинские мужики грамоте не обучены и вельми их чураться, понеже считают, что от каждой новой грамоты у них токмо новые поборы, - Александр Сергеич снова высморкался. – Так вы меня в работники берёте, али как?

Коллежский регистратор менялся в лице: то брови хмурил, то недоумевал.

- Это ж как? Вы же барин-с!

- Больно деньги мне нужны, - горестно доложил Александр Сергеич. – Разорился я, и доходу у меня никакого не водится. Вот и решил я на какое-нибудь дело наняться. Вы не подумайте, я никакого труда не боюсь, особенно если писательского. Вам что-нибудь по делу писать требуется?

- Ну да-с. Вот подорожные вписывать…

- Значит я сгожусь. Ну так как… нанимаете-с?

Тут зашевелилась суконная перегородка, и в комнату вошёл рыжеволосый Лёха, неся перед собой кипящий самовар.

- Ну что ж, барин, скидывайте поспешнее ваш мокрый палетот и прошу к столу, к горячему чаю. Не побрезгуйте, отобедайте со мною сразу. А мы с вами, барин, за столом и потолкуем. Лёха, чего ждёшь-то, беги, неси господину полотенец, да сухие портки!

…………..

В избе было жарко натоплено, уютно. В углу кровать для ожидающих постояльцев, на стенах рисунки с библейским мотивом, но то ли пыль на полках слишком завалялась, то ли не хватало чего на подоконниках, а чувствовалась в комнате некая ветхость и небрежение, которые неизбежно сопутствуют всем вдовцам и старым холостякам. Чувствовалось, что уже давно нет в этой избе женской руки.

Александр Сергеич отсыхал, нежился под хозяйским овчинным тулупом, накинутым ему Лёхой на плечи, прихлёбывал из фарфоровой чашечки крепкий чай. Он насытился и разомлел, и суровая десница Божья осталась там, за окном, и жизнь снова стала казаться доброй.

Коллежский регистратор сидел напротив понурый, в своём потёртом сертуке из зелёного домашнего сукна, с разворошенными на груди дырочками в тех местах, где когда-то, пожалуй, были медали. Человеком он был вроде бы не старым, но уже поседевшим, побитым жизнью: горбился, лицо давно не бритое и изрезано глубокими морщинами. Ел он как-то без аппетита и в основном прикладывался к чаю, а напившись, вознамерился-таки начать деловую беседу.

- Смотрю я на вас, барин, и думаю, уж не тот ли вы Александр Сергеич…

- Да, - задумчиво перебил регистратора гость, - наверное, я уже не тот.

- Коллежский регистратор сконфузился, но смолчал и продолжил:

- Раз вы у меня в работниках теперь, так мне вас надо как-то попроще величать; Сашкой, там, или Шуриком.

- Шуриком, пожалуй, не надо, а то путаница нехорошая может начаться. Все меня знают как Александр Сергеич, так меня далее и величайте.

- Ну что ж, сей вопрос нами успешно умят, - кивнул коллежский регистратор. – А теперь к делу. Работа у нас серьёзная и ответственная, и много терпения сносить вынуждает. Иной раз, едва спровадишь чиновника шестого класса, а на пороге новый-с ротмистр какой-нить. А у тебя все подводы в разгоне. Так ты тулуп на плечи и бегом по дворам лошадей клянчить. А сей ротмистр торопится и гневается, да так распыляется, что может и нагайкой хлестнуть.

- Не, я по себе хлестать не позволю. Я сего ротмистра на дуэль вызову, - не без гордости сообщил Александр Сергеич.

- Никак нельзя-с, барин, – покачал головой коллежский регистратор. - Коли застрелят вас на дуэли, кому ж за станцией приглядывать тогда? Придётся вам, барин, до лучших времён нагайку терпеть. Ибо работа наша серьёзная и ответственная. А опосля созывайте на дуэли сколько душе угодно будет-с. Ну так как-с, могу я на вас рассчитывать, барин? Не подведёте? А то я другого человека поищу-с.

- Нет-нет, не подведу! – забеспокоился Александр Сергеич. – Мне работа сия нужна очень.

А сам подумал: «Наверное всё-таки подведу».

- Вы, барин, чай не ночью родились?

- Матушка что-то такое рассказывала… - смутился Александр Сергеич.

- Ну, коли ночью, да чай не вчерашней - коней впрягать умеете. Кибитки стоят на улице, а оглоблю в конюшне найдёте…

История первая. Забавная.

Коллежский регистратор уступил Александру Сергеичу свою светлицу. Была она тесна и скромна, воняло из углов клопами. У двери приставлен к стене табурет с тазиком и свежим полотенцем. Под кроватью - урильник. Рыжий Лёха постелил свежую простыню с застиранными кровавыми пятнами, оставленными прежним владельцем, когда тот, ворочаясь, давил под собой клопов.

Александр Сергеич сел на край кровати, грустно разглядывая пошарпанный пол. Тяжко вздохнул.

Один, один остался я.

Пиры, любовницы, друзья

Исчезли с лёгкими мечтами —

Померкла молодость моя

С её неверными дарами.

От свечи оставался огарок. Александр Сергеич не стал его задувать, лёг под ветхое, штопанное-перештопанное одеяло, повернулся лицом к стене, закрыл глаза. Уставшего и измученного, его быстро обуял сон. Но и во мраке ночи, там, в глубине своего мира, он продолжал видеть стихи; они текли, текли…

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит поздное молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

Мой друг, мой нежный друг... эй, барин, просыпайтеся!

Александр Сергеич открыл глаза. В окно лился серый свет пасмурного утра.

Он вскочил, как ошпаренный.

«Господи… Надо ж записать, пока не забыл! Что там было? Свеча… журча… мой нежный друг…»

Но какой там, к чертям, друг? Перед ним стоял всполошённый Лёха и требовал немедленного подъёма.

«Всё… Забыл, – досадливо понял Александр Сергеич. - А такой славный стих был… Что-то про любовь… А может и не про любовь вовсе, а хер его знает про что…

Александр Сергеич присел на край кровати, убитый давящей действительностью. Он теперь не может назвать себя гордо античным гениусом – поэт. Он теперь простой станционный смотритель.

Лёха не унимался. Требовал подъёма.

- Поспешайте, барин! Чиновник к нам пожаловал; дюже сердитый!

- Пшёл вон! – рявкнул Александр Сергеич.

- Я, барин, лучше пойду самовар раздувать. А вы к посетителю пожалуйте.

- Почему я? А где Самсон Вырин?

- А смотритель ещё сегодня утром ни свет ни заря отбыл, не промолвив ни слова. Так что, барин, вы за него теперича.

Александр Сергеич вздохнул, попечалился. Сон, однако, как рукой сняло. Он зевнул, потянулся, почесал взлохмаченные бакенбарды да зашаркал к умывальнице.

Надо бы, наверное, побриться, и нос красный от насморка, припудрить бы надо его. И вон, ноготок что-то заусенится и кутикула растрепалась. Подточить не помешало бы.

Лёха заметил замешательство Александра Сергеича, в мечтательстве рассматривающего свои пальцы. Смекнул, что тот имеет в намерениях вести сборы долгие и томительные, и поторопил сызнова.

- Некогда-с, барин, марафет наводить; одевайтесь скорее-с!

- Пшёл в баню! – буркнул Александр Сергеич.

- Не понял?

- Иди ставь самовар и доложи гостю, что я сейчас выйду.

……………

Едва Александр Сергеич раздвинул занавеску, как на него тут же обрушился набор претензий и призывов:

- Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! Впрягай коней!

Брожу здесь кругом, жду погоды,

Маню ветрила кораблей.

С дождём и ветром хладным споря,

По бездорожью хряпнул горя

Когда ж начну я вольный бег?

Пора покинуть скучный брег!

«Господи, – подумал Александр Сергеич, - как же мне не хочется возится с этим идиотом. Может мне его сразу на дуэль вызвать? – и тут Александр Сергеич снова пригорюнился. - Нет, не пойдёт. Если я так каждого на дуэль вызывать начну, то скоро в государстве Российском не останется ни одного чиновника. Руководить некому будет. Прав был Вырин: ответственная эта работа - быть станционным смотрителем. На моём снисхождении, считай, теперь вся Россия держится.»

Тут что-то жёстко упёрлось Александру Сергеичу в зад и вытолкнуло его с порога в залу.

То был Лёха. Он, бочком отодвигая занавеску, протискивался через дверь с самоваром в руках. Зубоскалился, аж светился радушием. Это он коленкой подтолкнул Александра Сергеича, подтолкнул, как котёнка, чтобы тот на пути не мешался. По крайней мере, Александр Сергеичу хотелось думать, что выталкивал его Лёха всё же коленкой, а не пятой.

- Милости просим вас, барин, к чаю! – торжественно объявил Лёха. – Вот сливки, сахарок, бублики! Приятного аппетита-с! А я мигом в конюшню, тройку запрягать!

Лёха развернулся и заторопился. Проходя мимо Александра Сергеича, он пучил и вращал очами, подавал сигналы, то бишь, начинай-ка ты, барин, тоже действовать.

А гость, тем временем, пребывал в великом гневе, сделал к Александру Сергеичу пару шагов ближе. И в правду, он держал нагайку в руках и вроде даже собирался ею взмахнуть, но остановился, недоумевая. Молвил:

О, смелый профиль, стройный стан…

Позвольте я вас ближе рассмотрю…

Да, так и есть - вы тоже дворянин,

Прошу простить мне брань мою.

Я в очереди, значит, не один.

Но где же пропадает сей болван?

Гость был высок и статен, красив собою, молод - чуть более двадцати. Столичный повеса, не иначе, каких Александр Сергеич вдоволь насмотрелся в Петербурге. Но сию несносную манеру болтать стихами он уже слышал, и лицо данного господина вроде как знакомо… Ах да, так он же…

- Евгений, старый мой приятель! – воскликнул Александр Сергеич. – Да уж, давненько мы с вами не встречались. Я вас едва узнал!

- Привет, Сергеич, милый друг!

О как же мал планеты круг,

Когда вот тута, за углами,

Мы снова встретилися с вами!

- Да-да, Евгений, вы, пожалуй, правы – мир так тесен. А вы всё тот же, я смотрю. Всё стихами и стихами… Ну так вы присаживайтесь к столу, согрейтесь, выпьем, что ли, чаю со сливками. Пока Лёха там… оглоблю приладит.

А Евгений в стихах и молвил:

- Ах, Александр Сергеевич милый,

Ну что же вы нам ничего не сказали,

О том как держали, искали, любили,

О том, что сюда вы от нас ускакали!

Александр Сергеич сделал лицо таинственное и многозначительно улыбнулся, то бишь, тайна сия была великая. Молвил:

- А я всё в делах, делах. Яко пчела.

Евгений кивнул с печальной гримасой, то бишь, «понимаю», и продолжил:

- Но шельма судьба столкнула нас с вами!

Ну, так скорей, рассказывайте друг,

Какими, стало быть, заумными судьбами

В дыре вы этой очутились вдруг?

Такая манера Евгения говорить стихами была заразительна. С данной его странностью Александр Сергеич познакомился и раньше, посему и избегал компании Евгения, понеже тот сбивал Александра Сергеича с его собственного стихотворного ритма. Так что и теперь Александр Сергеич подхватил сию заразу, и сам удивляясь, как это у него получилось, выпалил ответ в стихах:

- Сломались дрожки у меня,

Под дождиком остался я,

До станции успеть не смог,

И весь до ниточки промок!

Однако, Александру Сергеичу очень не хотелось рассказывать истинную причину своего пребывания в станционном доме. Пойдут нездоровые толки, смешки, ужимки. Петербургский свет любит сплетничать и доводить человека до отчаяния. Самому Александру Сергеичу уже досталось от тщеславных лицемеров. Вообще, он бы предпочёл остаться инкогнито, находясь на данной должности, но, так как Евгений его уже опознал, то следовало прибегнуть к той же манере рассказывать о себе, с какой господа из великосветского общества всегда о себе рассказывали – привирая. Благо, этот столичный болван ещё не понял, кто на станции смотритель. И Александр Сергеич воспользовался его незнанием, и…

- Мой палетот уже не тот,

Насквозь промокший палетот,

И наш смотритель благосклонно

Мне уступил кроватку, вот!

А я простыл. Весь день чихал,

Все три платочка иссморкал,

И чтобы как-то мне обсохнуть,

В кроватке той заночевал!

К чести Александра Сергеича, он не соврал, а лишь умолчал детали. Не придерёшься, не обвинишь во лжи.

И гость попался на сию хитрость.

- Так вы с постели, друг мой сонный.

А я уж битый час как жду,

Когда смотритель станционный

Мою угомонит нужду.

Но вы на очереди первый,

Вы в праве первым брать свой шанс,

А я взнуздаю свои нервы,

И уступлю вам дилижанс!

- Нет-нет, ну что вы, - запротестовал Александр Сергеич. – Я ещё сие… Мн… - Александр Сергеич вдруг замялся, подбирая мысль: что же он там ещё сие? Но нашёлся и доложил: - Я ещё не совсем здоров. Так что вы поезжайте первым-с. А коллежский регистратор… мн… пошёл по дворам лошадей спрашивать и вернётся не скоро. Так что давайте-ка мне вашу подорожную, я вас в книгу сам за него и впишу-с.

Евгений не переставал удивляться. Хотя он мог и кривляться, выражая удивление (была у него такая манера). Но Александр Сергеич не собирался ничего выяснять, и времени опомниться он тоже ему давать не собирался, а уже поспешил к полке и вернулся с разлиневанной книгой и чернилами.

- Так вы какими судьбами здесь? – спросил Александр Сергеич. – Про себя я вам уже рассказал. Ваша очередь теперь-с.

И пока Александр Сергеич выискивал нужную страницу, Евгений мечтательно доложил:

- Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Вдруг получил я в самом деле

От управителя доклад,

Что дядя при смерти в постеле

Со мной проститься был бы рад.

Прочтя печальное посланье,

я тотчас на его свиданье

Стремглав по почте поскакал…

«Да-да, - подумал Александр Сергеич. – На какие только муки и унижения не пойдёшь ради наследства. А потом - жить в деревне, в глуши, далеко от театров и балов, и страдать от скуки. Смотреть из окна, как носятся по двору всякие Дуньки и приказчик на конюшне порет конюха, а за заброшенным садом под ветром ходят пшеничные поля. А потом встретится настоящий друг, и обязательно с прогрессивными западными идеями. А ещё там должна быть замешана любовь. Дочка, а лучше две, каких-нибудь самодовольных провинциальных помещиков. Роковая любовь. Дуэль… Одну дочку будут звать Ольгой, а другую – Татьяна…»

Александр Сергеич в задумчивости пощекотал пером губы, мокнул его в чернила и стал писать в дорожной книге:

«Я к вам пишу — чего же боле?

Что я могу еще сказать?

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать…»

Александр Сергеич вдруг осёкся. «Боже, что на меня нашло?» И пока гость не заметил его замешательство, он быстро замазал своё фиаско, и строчками ниже начал добросовестно переписывать подорожную. Правда получалось не очень. У прежнего коллежского регистратора почерк был куда лучше и стройнее.

А Евгений ничего не заметил. Он смотрел в окно. Горячий пар от самовара затуманил стекло, и на сем стекле Евгений пальцем написал большую букву «О».

«Так всё-таки Ольга?» – улыбнулся про себя Александр Сергеич. И невольно он снова стал впадать в транс, и потекли новые строчки, новый шедевр:

«Евгений пред окном стоял,

На стекла хладные дыша,

Задумавшись, моя душа,

Холёным пальчиком писал

Мечтая и увлечено

Большую букву «О»

А меж тем Евгений продолжил свои записи на стекле и поставил в букве «О» ещё две точки, приговаривая:

- Точка, точка, запятая

Вышла рожица кривая!

Александр Сергеич на сии слова рот открыл и вперёд подался; обомлел, как есть. А Евгений добавил:

- Палка, палка, огуречик

Вот и вышел человечек!

- Как это у вас… так просто, так гениально! – восторженно крикнул Александр Сергеич. – А я вот всё только в профиль рисую.

Тут в комнату вбежал Лёха. Мокрый. Волосы ко лбу прилипли. Вода с него сливалась на пол.

- Барин, тройка готова! Прошу, коли вы спешите. Кучер на козлах сидит, дожидается и уже бранится. Кони, говорит, мокнут и околеют так

Евгений поднялся, принял свою подорожную.

- Прощайте, друг же мой любезный,

Вы услужили мне полезно.

Бегу я с этого двора!

Ну всё, пора, мой друг, пора!

История Вторая. Обольстительная.

Александр Сергеич сидел за столом, разлинёвывал новую книгу. Скучал. На полях книги он по привычке начал выводить свои профиля. Как же там Евгений приговаривал? Точка, точка, запятая… Нет, не выходили у Александра Сергеича портреты в анфас. Такому учиться надо, и, наверное, не мало.

В комнате стояли натопленные сумерки. Самовар остывал. По бубликам пробежал таракан. Лёха сидел напротив, надменно глядел в книгу на вытянутых руках и громко, коряво читал из Всеобщего письмословия, предлагавшего легчайший способ основательнаго учения русскому языку, с седьмью присовокуплениями разных учебных и полезнозабавных вещей. «Крокодил зверь водный, - поучительно почти кричал Лёха. – Спина его, яко гребень, глава василискова, хобот змиев. А егда имать человека ясти, плачет и рыдает, а ясти не перестаёт. И егда имать главу от тела оторвав, зря на неё плачет!»

Александр Сергеич слушал его без участия и с грустью думал: «Тоска, кокая глубокая тоска! Томление духа! Жизнь проходит без пользы. А ведь мне цыганка памятник нерукотворный обещала…»

Из маленького окошка лился скупой пасмурный свет. На улице дождь хлестал по грязи. Тучи низко стелились над деревьями, а перед крыльцом разлилась большая лужа. За лужей стоял старый и корявый, но всё ещё зелёный дуб. Удивительно, когда вся природа сдалась и приготовилась к зиме, это дерево храбро упрямилось холоду и непогоде. Александр Сергеич отвлёкся на лужу. Замечательная лужа. Глубокая, наверно, поди по щиколотку и более будет. Вот и хорошо, что там лужа, дотянулась прям до ступенек. Поделом всяким чиновникам хаживать на станцию. Пусть топят в ней свои штиблеты и вымачивают панталоны. Эта прекрасная лужа со шлёпающими по ней дождевыми каплями навевала нежную, тоскливую романтику. И вот на неопределённой странице свежей разлиневыной книги, Александр Сергеич уже выводит новые строчки…

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса…

И вдруг – выстрел.

Лёха тут же вскочил.

- Стреляли барин-с!

- Я и сам знаю.

- Неужто разбойники? Я слыхал, в местных лесах разбойники завелись. Помещик один своё имение вместе с судебными чиновниками пожёг, подался в бега и с тех пор грабит кого не попадя.

- Нет, дурак, сие дуэль! Странно, однако, почему нет второго выстрела. Видать, меткий был стрелок. Пойду-ка погляжу.

- Не ходите, барин-с. А вдруг всё-таки разбойники?

Но Александр Сергеич уже спешил на улицу. Он накинул на себя крылатку и нацепил по дороге цилиндр. Выбежал в сени, проскочил через порог, по ступенькам вниз и…

Александр Сергеич сам очутился в луже, которую пророчил другим. Горько отметил он, что хладная вода уже наполняла его собственные туфли. И да, Александр Сергеич не прогадал: лужа была действительно чуть выше щиколоток.

А навстречу ему залихватски вышагивал бравый молодой человек, в сапогах, высоком картузе и шинели. В руке он держал пистолет, и пистолет ещё дымился. Капли дождя рвали лёгкие струйки дыма, стремясь их затушить.

Александр Сергеич подумал, что может быть, это не совсем прилично стоять в грязной луже, но раз уж он в неё угодил, то, наверное, следовало сделать вид, что стоять в луже Александру Сергеичу нравится, и вообще он об сем уже давно мечтал.

За спиной из дверей вышел Лёха, но, хитрая шельма, лезть в лужу он не стал, а остался смотреть с крыльца. Зашептал:

- Барин, сие есть разбойник. Сейчас нас грабить будут.

Молодой человек с пистолетом подошёл ближе.

- Что же вы, сударь, стоите в луже? Выходите! Я вас не трону.

Александр Сергеич не дрогнул, и смело зашагал гостю навстречу. И только тут он заметил: за околицей, в грязи, лицом к небу лежал убитый Его Величества императорской армии рядовой драгун. Если сие была дуэль, то неравная, ибо убитый всё ещё сжимал в руке обнажённый палаш.

Дуэль с рядовым драгуном, с пистолетом против палаша? Странно сие есть диво.

Сие похоже на убийство.

Александр Сергеич был не из робкого десятка. Он и глазом не выдал своего замешательства, и, поравнявшись с молодым человеком, тут же в лоб его спросил:

- С кем имею честь?

- Владимир. А вы есть кто?

Александр Сергеич представился. Уточнил, смущаясь, и свою нынешнюю должность.

- А я вас, кажется, знаю, - оживился молодой человек. – Ну, не буду терять драгоценные минуты. За мной погоня! И мне нужна лошадь, а ещё лучше – конь!

- А у вас подорожная есть? – спросил Александр Сергеич, сомневаясь, однако, что у представившегося Владимира вообще могла бы быть подорожная, но всё же добавил: – Без подорожной выдать не могу.

- Нет у меня подорожной! – не без гордости сообщил гость.

- Тогда и выдать лошадь не могу-с.

Однако молодой человек не смутился.

- А не хотите ли вы, сударь, стреляться? У меня и пистолет ещё один остался!

С этими словами молодой человек отогнул край шинели и продемонстрировал Александру Сергеичу всунутый за шарф второй пистолет.

- С удовольствием! – выпалил сгоряча Александр Сергеич, но тут же опомнился, вспоминая наставления прежнего коллежского регистратора, и, сокрушённо добавил: - Однако не могу-с. Моя должность мне не позволяет.

- Тогда, сударь, вы не оставляете мне другого выбора, как взять коня без вашего позволения. В конце концов, у меня есть пистолет, а у вас, я полагаю, нет-с.

Александр Сергеич взглянул на убитого драгуна. Тот безучастно любовался серым небом. Дождь хлестал его по лицу, затекал в рот.

- Сие грабёж? – спросил Александр Сергеич.

- Ну, зачем же так грубо, Александр Сергеич… Давайте назовём сие – пожертвованием на революционные нужды. Насколько я знаю, вы тоже немного революционер. И в ссылке побывали-с.

- За данное пожертвование у меня будет вычет из моего жалования, а я токмо сегодня в должность вступил.

- Ну, так на то они и пожертвование… Да что ж вы, милый друг, так пригорюнились? А давайте со мной, Александр Сергеич? Пробьёмся к Варшаве, подымим восстание! Вы вон грамоте обучены, будете листовки писать и по трактирам их расшвыривать. Устроим там настоящее освободительное движение! А? Как вам моё предложение?

- Ну, видите ли, я всё-таки немного патриот. И потом… ноябрь скоро, холодно, а я и так уже простыл. И пистолета у меня нет-с.

- Жаль! Мне боевой товарищ не помешал бы.

- Ну, вы хотя бы в расписке распишитесь, что за сим вы подтверждаете совершение увода коня для личного пользования и безвозвратно. И что сей увод сопровождался демонстрацией угрозы смертоубийства.

- Не пойдёт. Я не согласен в паре пунктов. Во-первых, не для личного пользования, а для нужд революции. И с «применением угрозы» я тоже не согласен. Сие дискриминирует личность революционера, как положительного героя!

- Ну, хорошо-с, давайте я добавлю: «Со слов уводителя; сей конь сделался ему дюже понадобен для разжигания мировой революции!» А смертоубийство убрать не могу-с. Иначе не поверят в драматичность ситуации.

- Ладно, валяйте, Александр Сергеич, несите вашу расписку. И поспешайте! Задержался я тут с вами. Не забывайте, за мной всё-таки погоня. И да… За пистолет не расстраивайтесь. Вот, держите этот. Правда он стреляный. Но так и вы не вчера родились, знаете, как его заряжать. Будет он вам компенсацией за утерянного коня. Авось, пригодится ещё.

Молодой человек сунул Александру Сергеичу пистолет и, насвистывая, направился в конюшню.

- Барин, а давайте-ка я его дрыном по темечку тюкну? У меня в сенях дрын на такие случаи припасён, - зашептал с крыльца Лёха.

Александр Сергеич грустно посмотрел на Лёху, похлюпал окоченевшими пальцами в промокших туфлях, и, вздыхая, снова пошёл в лужу.

- Нет, Лёха. Там вон драгун его саблей не одолел, а ты дрыном… Не дай бог, пристрелит тебя ещё, как он драгуна пристрелил. А я без тебя тут не справлюсь.

- Святые угодники! – перекрестился Лёха.

- Пойдём Лёха, нам ещё расписку составить надобно.

История третья. Спросонная.

Александр Сергеич сидел у окна. Вертел в руках даренный пистолет. Потянул носом запах стрелянного пороха. Пистолет хороший, проверенный. Может быть на толчке его толкнуть? Конечно, сие не конь, но хоть что-то за него выручить.

Он приставил дуло к губам и стал в него дуть, поигрывая на нём, как на дудочке. Шутовство, а что ещё прикажете делать? Скукота - хоть стреляйся.

Лёха, неистово крестясь, затащил убитого драгуна в конюшню. Не лежать же несчастному ночью на дороге - ещё и людей перепугает. Завтра с утра придётся ехать в уездный город, отвезти драгуна и доложить управляющему о случившемся грабеже. Авось, с разбоем уведённого коня спишут за естественные убытки.

Зайдя в избу, Лёха пучил глаза и рассказывал неистово:

- Метким стрелком был сей разбойник. Солдату прям в глаз угодил. Лицо ему от пули развезло – смотреть страшно. Страсти. Боже упаси!

Лёха долго крестился на образа, а потом тут же лёг на кровать под тулуп подремать.

Александр Сергеич посмотрел в окно. Тоска, тоска… Сумерки уже сгущались. Дуб и зелёная листва на нём казалась совсем чёрными. Лужа перед крыльцом растеклась пуще, дотянула до дуба, делала излучину вокруг него, билась об корни, словно об прибрежные скалы. К старому, замшелому стволу дерева была прибита цепь, за которую по обыкновению цепляли запряжённых лошадей. Конец цепи змеёю свернулся у корней. Там же прятался от дождя промокший дворовый кот. Ветер гнал по луже рябь, словно барашки по морю. «Где я? - подумал Александр Сергеич. - Далеко от привычного мира. Далеко от шумных улиц и балов, от чванливых господ и застенчивых девиц. Где-то на краю света, где кончается привычный мир и начинается тридевятое царство. Где-то у Лукоморья.»

И снова потянуло Александра Сергеича в смутное томление. Мягкие перины дрёмной неги окутали его, обласкали, убаюкали и кинули в раскрытые объятья доброй музы. И, как молочная река с кисельными берегами, потекли бессмертные рифмы:

«Зелёный дуб у Лукоморья;

И цепь железная на нём:

И кот из нашего подворья

Сидит под ним дождливым днём;

Там на разъезженных дорожках

Следы непрошенных гостей;

Избушка там у лужи в ножках

Ждёт от погоды новостей…»

Александр Сергеич заснул за столом, а за окном шуршал по луже дождь, шуршал по дубовым листьям, по несчастному коту, и во двор тихой поступью, осторожно, как тать, вступила кромешная ночь.

…………..

Бум-бум-бум! – доносилось из темноты. Бум-бум-бум! – врывалось в мир грёз из мира сущности. Врывалось настойчиво и неизбежно, требуя немедленного пробуждения. Стук настоящий, осязаемый, но не нужный и не желаемый. Выколотил сей стук Александр Сергеича из опьяняющей дремоты, словно корковую пробку из бутылки шампанского.

Александр Сергеич заметил, что отлежал себе руку, на которой покоилась его щека. В комнате было темно, мебель и предметы едва различались. Лишь в красном углу тлела лампадка, но света от неё не было никакого.

Стук в дверь повторился, упрямый и вредный. На столе стоял хладный самовар и чашки, но ни свечи, ни огнива. Бог его знает, на каких полках в этом доме вообще огниво залежалось. Тем не менее Александр Сергеич в потёмках отправился в сени отворять дверь. Стучаться в дверь может кто угодно: очередной разбойник или запоздалый курьер. По любому надо идти и выяснять, хлопотать и спасать этот мир – такова теперь его профессия.

Александр Сергеич поднял деревянный ставень и высунулся наружу. За крыльцом по-прежнему неистово хлестал дождь, а перед ним под навесом стояла тёмная фигура. Только сейчас Александр Сергеич досадно вспомнил об оставленном на столе пистолете. Кто ж может знать, что пистолет не заряжен. Уставишь такой дулом к разбойнику, и любой разбойник от страха затрепещет и мигом покладистым сделается.

- Что те надо? – сонно спросил Александр Сергеич.

— Далеко ли Жадрино? – поинтересовалась фигура.

Александр Сергеич сейчас находился в таком состоянии, что любой вопрос, каким бы тривиальным он не был, был бы для Александра Сергеича таким же сложным, как если кто-то попросил бы его пересказать теорему Пифагора. Разве можно задавать вопросы сонным людям? Сонных людей требоваемо сперва кофеем отпаивать, часа два, не меньше, и лишь потом спрашивать. Ибо бодрствующий перед сонным всегда в преимуществе, чем и пользуется несправедливо.

— Жадрино-то далеко ли? – не сообразил Александр Сергеич.

— Да, да! Далеко ли? – раздражалась фигура.

- Недалече; верст десяток будет, - наугад прикинул Александр Сергеич.

При сем ответе незнакомец схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.

Александра Сергеича потряс сей его отчаянный жест, и проникся Александр Сергеич к нему жалостью.

- А отколе ты? — спросил он.

Но, судя по всему, у незнакомца не имелось духа отвечать на вопросы. Он торопился и переминался с ноги на ногу возбуждённо, словно изготовившийся к спринту скакун.

- Можешь ли ты достать мне лошадей до Жадрина? – спросил он.

— Каки у нас лошади, — ответствовал Александр Сергеич. – Последнего коня разбойник увёл.

- Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно!

— Постой, — сказал Александр Сергеич, опуская ставень, — я те Лёху вышлю; он те проводит.

Александр Сергеич покликал Лёху. Лёха отозвался. За сенями в глубине дома слабо затеплился свет свечи.

Но не прошло минуты, как незнакомец опять начал требовательно стучаться. Ставень поднялся.

- Что те надо? – Снова спросил Александр Сергеич.

— Что ж твой Лёха?

— Сейчас выдет, обувается. Али ты прозяб? Взойди погреться.

— Благодарю, высылай скорее Лёху.

Ворчащий сонный Лёха появился в сенях, сунул небрежно Александру Сергеичу в руку свечу и, прихватив дубину, вышел на улицу под дождь.

Незнакомец спросил его что-то. Лёха что-то ответил, но Александр Сергеич уже не слышал их разговора. Он затворил дверь и вернулся к столу. Посмотрел на вчерашнюю запись, подумал: «Господи, какая бездарность. Какой мокрый кот? Какая железная цепь? Это же уныние и повседневная банальщина. А я ведь сказку хотел… Надо будет завтра сие всё переделать.» Александр Сергеич вздохнул и пошёл к своей кровати спать.

История четвёртая. Страшная

И приснился Александру Сергеичу страшный сон. Снилось ему, как будто он умер. Ну, не по-настоящему, а притворился, но притворился так искусно, что все поверили в его розыгрыш, забегали, засуетились, стали его к похоронам готовить. Думал Александр Сергеич, что, вот начнут его отпевать, а он как вскочит, как закричит: «Розыгрыш! Розыгрыш!» И ждал он сего момента с нетерпением, и похихикивал про себя. И вот положили его во гроб и отпевают уже, и вскочить бы ему на ноги, исполнить шутку свою, а подняться Александр Сергеич не может - так в роль свою вошёл, что не способен он стал от сей роли отделаться. И с ужасом подумал Александр Сергеич, что может быть, он и взаправду помер. И когда крышкой гроба стали накрывать, хотел было Александр Сергеич кричать, но не получалось; всё мычит да мычит, но не слышит его никто. А в крышку уже и гвозди вколачивают. Темно - жуть. Ни пошевелиться Александру Сергеичу, ни позвать на помощь. Вбирает он в себя воздух для крика, но воздуха не хватает в тесном гробу. И вот не слышит он более ни плач, ни пение дьяка, а только слышит он стук молотка по гвоздям: тук-тук-тук... Весёленький такой стук, упрямый…

Тук-тук-тук…

Проснулся Александр Сергеич в холодном поту. Темно, как в гробу. «А может это и в самом деле гроб?» - с ужасом подумал Александр Сергеич. И стук этот: тук-тук-тук…

Нет, это в сени стучится кто-то. Лёха, поди, вернулся и в дом просится.

«И всё-таки, как хорошо, что это был сон, - подумал Александр Сергеич, разжигая свечу. – Дурацкий, страшный, но сон… Странно, однако, стучатся. Уж не пьяным ли Лёха вернулся. Получил свои деньги и на радостях напился. Но опять же, где он в это время мог напиться? На улице не иначе как полночь ещё. А, может, Лёха всегда так стучится? Может, сие он применяет какие-нибудь франмасонские удары?»

- Да иду я, иду! – проворчал Александр Сергеич, отворяя дверь, и тут же отпрянул. Перед ним стоял не Лёха, перед ним стоял мужик какой-то, мужик чужой, огромный, неотёсанный, самый настоящий русский мужик, которых полно во всех русских губерниях: с длинной кудластой бородой и высоким картузом на кудластой же голове. Мужик был страшно угрюмым, и был он в стельку пьян. Кустистые брови его низко повисли над мутными газами. Разило от мужика вином и стоял он едва на ногах. Ничего доброго от мужика не ожидалось, ни от больших рук его, ни от хмурого взгляда. Александр Сергеич с досадой подумал, что снова не имеет при себе пистолет, и дрын, как назло, Лёха утащил с собою.

- Ты ли будешь станционный смотритель? – тяжело прогундосил мужик.

- Не я, - с охотой соврал Александр Сергеич. – Но я его временно заменяю.

Мужик грубо и уверенно отпихнул Александра Сергеича в сторону и прошёл в залу для ожидания, плюхнулся на скамью у стола. Вода стекала с его чёрного пальто. Под скамьёй расползалась лужа.

- Ты своё ремесло уважаешь? – сердито спросил мужик.

- Уважаю, - на всякий случай согласился Александр Сергеич.

- Вот и я своё ремесло уважаю! А сей басурманин мне говорит: «Живой без сапог обойдётся, а мёртвый без гроба не живёт!» Вот, что он мне говорит! Ферштейшь?

Александр Сергеич не страдал набожностью, но на слово «гроб» перекрестился, а мужик заворочал пьяным языком:

- Они все пили за здравие своих кундслёйтен, а почему я не могу выпить за здравие своих? А?! – запалился мужик. - Они, значит шутить со мной вздумали, а я вот выпил! – и мужик стукнул по столу кулаком так, что аж чашечки фарфоровые подскочили и звякнули. - Что ж это в самом деле, чем ремесло моё нечестивее прочих? Разве я брат палачу? Чему смеются басурмане? разве я гаер святочный? Хотелось бы мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю! Ей-богу созову! Прям сегодня же! Милости просим, мои благодетели, у меня пировать; угощу чем бог послал. Ферштейшь?

Александр Сергеич на всякий случай кивнул, а сам подумал: «Как бы быстрей отделаться от этого пьянчуги? Так, чтобы без мытарств и драки.»

- Хёршь, - подостыл мужик и качающейся рукою поманил к себе Александра Сергеича поближе. – Я вот вчерась переехал токмо, и мои кундслёйте того ещё не ведают. Сунутся в лавку, а там пусто. Ферштейшь? Коли явятся к тебе адрес спросить, молви им, что переехал Адриан на Никитскую в жёлтый хаус с амуром над воротами и вывеской; они поймут. Ферштейшь?

- Я-я, - ответил с ходу Александр Сергеич на немецком, совершенно при том не понимая, что происходит. Зато порадовался, что не зря Шиллера в оригинале читать пришлось.

- Ну, на том данке щён! – обрадовался повеселевший мужик. Поднялся, правда, чуть не упал, но устоял и потянулся к Александру Сергеичу. – Дай-ка я тебя поцелую!

- Нет, нет, не стоит, - отмахнулся Александр Сергеич. – Вам, чай, уже идти пора. Вас, чай, уже и дома заждались.

Александр Сергеич побоялся, что мужик уходить откажется, будет требовать вино пити на ня, потом придворную и на посошок, а следом и вовсе завалится на кровати для ожидающих. Но Александр Сергеич был приятно удивлён.

- Да-да, я пойду, пожалуй. А то гости мои явятся, а меня дома нет; вот же будет переполох, э-хе-хе!

Мужик прошёл в сени, но остановился в дверях и снова посмотрел на Александра Сергеича из-под бровей, посмотрел как-то недоверчиво, так, что Александр Сергеич сново заволновался, что мужик захочет остаться и потребовать вина.

А мужик прорычал:

- Ты точно не считаешь, что моё ремесло не хуже прочих?

- Нет-нет, что вы? Я вообще считаю, что все ремёсла заслуживают уважения, кроме разбойных, конечно же.

- Нет, я разбойными делами не занимаюсь, я другое очень важное дело веду. Ферштейшь?

- Так какое же?

Мужик посмотрел на Александра Сергеича напряжённо, придирчиво, словно раздумывая, стоит ли доверять первому встречному такую новость, но всё же голосом низким и гулким прогрохотал:

- Гробовщик я!

Александр Сергеич аж отступил на шаг, снова спешно перекрестился. На сон, и в гости к нему гробовщик. Экая страсть.

А мужик спустился по ступенькам с крыльца и пошёл шатаясь через лужу. Дождь закончился, и сквозь тучи пыталась пробиться луна. Кот под дубом загудел на мужика. Александр Сергеич в темноте кота не видел, но видел, как у того горят глаза. «Брысь!» - притопнул мужик, разбрызгивая лужу. Кошачьи глаза прижались к корням, но вспыхнули ещё более яростно. А гробовщик пошёл дальше, остановился, однако напротив конюшни. Ворота в конюшню были открыты. Почему? Лёха не закрыл? Или туда пробрался вор воровать коней? Коней там не было, но там лежал мёртвый драгун. Мужик долго стоял, всматриваясь в темноту конюшни, словно и в правду высматривал там кого-то.

Или чуял гробовщик мертвеца?

Или может он раздумывает пойти в конюшню завалиться там спать? Вот же будет ему утром удивление проснуться рядом с холодным телом убиенного. Поделом напиваться так.

И в самом деле, словно увидев-таки в конюшне что-то страшное, гробовщик отшатнулся, перекрестился и заковылял по дороге шатаясь, заковылял спешно, чуть не падая, как будто убегая от призрака.

……………

Александр Сергеич пошёл к своей спальне, прихватив по дороге пистолет; пусть хоть и разряженный, но хоть какое-то оружие. Он лёг в кровать, укрывшись по самый нос одеялом. Свечу он гасить не стал, жутко было ему. Рядом в конюшне в полной темноте лежал труп солдата, и труп этот казался Александру Сергеичу уже не слишком мёртвым. И чудился ему за полумраком спаленки за чёрным проёмом двери призрак в серой солдатской шинели и в каске с высоким ворсистым гребнем. Шептал ему призрак, то бишь, смалодушничал Александр Сергеич, упустил разбойника, дал ограбить себя, тогда как солдат, выполняя долг, бросился на пистолет, не думая о животе своём. И вправду, в чёрной глубине дома звуки послышались какие-то, будто зашаркало что-то по дощатому полу, будто мертвец ноги свои волочил, едва делая неумелые шаги. Шаркая, доплёл он до спаленьки.

Александр Сергеич сжался в кровати и одеяло выше подтянул; не сводил глаз со страшного дверного проёма, всматриваясь в непроглядную хмарь. Но и мертвец не решался выйти на свет свечи, ему в темноте гробовой привычней было, ждал он там, когда потушит Александр Сергеич огарок свой. Ждал ответа.

И зашептал Александр Сергеич:

- Грешен, я грешен. Но не пред тобой я за грех свой отвечать буду, а перед господом. Ступай призрак обратно в конюшню. Ступай, не губи меня.

Промолчал мертвец.

Меж тем в окно заглянула полная луна, и глубина дома не была больше такой чёрной, в ней стали распознаваться предметы и мебель, но тёмные, недвижимые силуэты могли быть и призраками, стоявшими у стен. Жуткие и терпеливые призраки. Им некуда больше торопиться, незачем суетиться. Они могут ждать. И только одно они хотят доказать живым... доказать, что смерть лучше.

Жаль, что Лёха ушёл. С Лёхой было бы не так страшно – хоть кто-то живой поблизости. Он и приговоры от нечистой силы наверняка знает. Молились бы на иконы за двоих, и молитва была бы сильнее.

А звуки из глубины дома были явственными. Нет, даже не из глубины дома, а из сеней. Кто-то в дверь вроде как царапался, вроде как стучался. Если бы то прибыл извозчик, или запоздалый чиновник транзитом, он бы барабанил в дверь как сумасшедший, яростно и требовательно, и орал бы ещё в придачу, и бранился. А тут постукивали осторожно, неуверенно постукивали: вроде как и разбудить потребно, а вроде как и потревожить не решаются. Неловко как-то стучатся, как боязливый холоп к грозному барину.

«Призраки бы не стали стучать в дверь, призраки бы прошли сквозь стены», - трезво рассудил Александр Сергеич, поболе себя уговаривая, нежели веря в собственное рассуждение.

Может, это Лёха таки вернулся? Пьяный и скребётся об дверь, словно приблудная собака? Надо встать и впустить. Не оставлять же его на улице.

Александр Сергеич поднялся и, освещая себе свечой, пошёл в приёмную залу. Однако он не поторопился сразу в сени, а глянул через окно во двор. Двор заливала полная луна, и в самом деле в лунном свете по грязь через лужу прошёл военный в треуголке. Александр Сергеич ещё услышал, как гулко поцокали его каблуки по крыльцу, прозвучало невнятное бормотание и слабый стук в дверь.

«Странно, - подумало, Александр Сергеич, - только что на крыльцо поднялся господин в военном чине, но на дворе нет ни кареты, ни казённой брички. Может, по избам ходил? Точно - ищут убитого драгуна».

Александр Сергеич подошёл к двери, но не взялся сразу открывать. Прислушался.

За дверью было тихо… Но нет, шуршат и, кажется, бубнят меж собой. Там собралось уже несколько человек. Но шуршат и бубнят тихо-тихо, лишь на грани слышимости.

И вдруг удары вновь, но на этот раз сильнее, увереннее. Александр Сергеич аж отскочил от двери.

- Сейчас, сейчас, - сказал Александр Сергеич. – уже засов отворяю.

Скудное пламя свечи легло на жёлтое лицо старого военного. Тот виновато улыбнулся и поспешно снял треуголку.

- Прошу прощения, господин, за столь позднее беспокойство, - пробормотал старик глухо. - Знакомого одного мы ищем. В гости он нас к себе позвал, а дома его не оказалось. Но, слава богу, приятеля мы одного встретили, а он нам и рассказал, у кого спросить можно.

Александр Сергеич слушал сие с недоумением: какие приятели, какие гости? Дело-то уже, поди, к утру идёт. Но не только это было странным. Лицо старика… оно было рябым от тёмных пятен, глаза полузакрытые, ввалившиеся и мутные. Его зелёного сукна мундир был далеко не столь чист, как полагается военному по чину. Мундир покрывали странные белые разводы, словно вымачивали его в солёной воде, вода высохла, а соль проступила. И воняло от него, как будто из заброшенного погреба. А за военным были и другие: старики в форме и с лентами, старухи в чепцах – все одеты парадно, но слишком уж тленно; и луна бледно освещала их посиневшие лица, впалые рты, вытянутые носы. А глаз у них не было видно. Темно было там, где у них должны были быть глаза. Тянулись они из-за спины военного взглянуть на Александра Сергеича тенью вместо очей.

Неприятная это была компания, молчаливая, грустная, и противно было находится с ней рядом, и знал Александр Сергеич, что не в коем случае нельзя запускать их в дом. Гнать их надо! Гнать подальше!

- Кто? Кто вам указал ко мне дорогу?

- Да вот, солдатик один, - старик обернулся к своей компании и махнул рукой. – Ну что же ты там стоишь? Поди, поди же сюда!

Толпа забубнила, шаркая, стала слабо расступаться и, на крыльцо, твёрдо стуча по ступенькам сапогами, с лунным блеском на высокой каске стал подыматься драгун. Лицо его было перекошено и покрыто кровавой сыпью, а там, где должен был быть глаз, зияла чёрная дыра.

- А-а-а-а-а-а! – закричал Александр Сергеич и захлопнул дверь перед мертвецом. – Ступайте… Ступайте прочь!

Но мертвецы не послушались. Заскреблись об дверь с той стороны. Зашуршал несвязный язык:

- Так ты скажи, батюшка, куда нам идти? Адрес нам скажи.

- Кто… Кто вас в гости сзывал?!

- Так знаемо кто… Адриан, гробовщик.

«Вот в чём дело,» - вспомнил Александр Сергеич.

- Переехал он! В жёлтом доме он теперь! На Никитской! Туда… Туда ступайте-с!

Ответа не последовало. Шарканье и бормотанья стихли.

Александр Сергеич обождал немного и бросился к красному углу, к образам; спешно наложил на себя троекратное крёстное знамение, и далее, неистово крестясь, подошёл к окну; глянул во двор.

За околицу в темноту удалялся последний бледный силуэт. Скупая луна ещё плясала по голому черепу.

Александр Сергеич вернулся к кровати, прихватив с собою из красного угла икону с ликом Христа Пантократора, укутался поглубже в одеяло, икону обнял, к груди своей крепки прижал. Его трясло, и он всё ещё чуял запах тления, который увязался за ним вслед из сеней. «Поделом Адриану гробовщику сзывать к себе гостей таких. Поделом ему от нежити ночной. Но и я не усну. Теперь уже точно не смогу спать,» - подумал Александр Сергеич, не отводя взгляд от тёмного проёма двери. Долго он так смотрел, напрягая глаза, выпытывая из дремлющих комнат: шевелятся ли тёмные силуэты в полумраке, подступаются ли ближе или стоят неподвижно? Но всё же утомился ум его, и Александр Сергеич уснул.

……………..

Лёха вернулся только на следующий день к вечеру, и действительно вернулся он в стельку пьяный, чем вельми расстроил Александра Сергеича, ибо день ему выдался нелёгким. В конюшне так и остался лежать убиенный драгун (если он вообще там ещё был, а не ушёл вместе с остальными), так как свезти в уездный город его было некому, а один Александр Сергеич заглядывать в конюшню побоялся.

На следующий день Александра Сергеича ожидали новые истории: там были замешаны и любовь, и мистика, и даже волшебство… Но это уже были другие истории.