У тишины тоже цветы

Глава 1

Давно Леся не приезжала к Алине. Да вот теперь, ближе к Самайну вспомнила, собрала гостинцы из города. Да сначала пустая изба ее встретила. Но не ушла обычно робкая девушка, села на ступеньки стала ждать. А там и ведьма вернулась с ветками омелы и рябины. — Ох, милая. Давно тебя не видела. И подарков навезла зачем? — Слегка ворчала хозяйка, но видно было, что гостье рада. Ведь бывает и так, что речи медом льют, а на душе плохо. А бывает и так, что ругают тебя, а на сердце тепло разливается, согревает каждую клеточку, не оставляя места холоду и сомнениям. — Мабон я пропустила, замоталась на учебе. А вот к Самайну приехала. — Леся гладила Барсика, и дышала ароматом трав над печкой. Стебли черники да мяты были пучками повешены на веревках. А потом какой вкусный чай получается, душистый. — И то верно. Мы с тобой так встретим, что всем на зависть будет. — Алина, а на Руси то был такой праздник? — А как не быть, Лесенька. День один, а праздники во всех странах и народах чуть отличаются. Но в том и мудрость вековая заключена. Ваше то поколение любит Хеллоуин — громкий, насмешливый, с фонарем из тыквы и иронией над смертью. Ведь над чем смеешься, то власти не имеет. Нет в нем силы, лишь смех да дурачество одно. А Санта Муэрте в Мексике наоборот — с почтением и уважением к смерти. В Японии отмечают Обон. А Самайн и Марьина ночь похожи, ткань завесы истончается, миры живых и мертвых сплетаются, природе пора ко сну. — А что отметим мы? — Леся заинтересованно подалась вперед. — Я так понимаю, что тыкв не будет. — Будет. — Усмехнулась Алина. — Но в запеканке с молоком.

Леся помогала ведьме убирать в доме, чистить овощи для ужина да и сборы нужны от кашля. — Алина, почему мы готовим столько? Ведь мы вдвоем. Или к вам семья придет? — На Самайн не зову никого. Но прогонять не принято, это ночь мертвых. Если на Белтайн не делятся ничем, то на Самайн отказывать в помощи не принято. Мало ли кто придет к нам. — Живой или мертвый? — Поежилась девушка. — И потом что делать будем? — А ты не бойся мертвых, милая. Суеверия то, живые страшнее. А делать? Посмотрим, посидим у печи, свечи на окне оставим для душ, что во тьме летят. А уснем, так и уснем. Не люблю я строгие правила. — Алина, а сказку расскажите. Соскучилась я по ним. — Ой, котенок ласковый, расскажу. Но картошку режь не так мелко.

После войны многие не вернулись в родные селенья, вот и здесь похоже было.Жила в том селе красавица Аксинья. Коса каштановая толщиною в руку, глаза серые как небо в грозу, фигура статная. Многие сватались к ней, всем отказала. Семь лет прошло, а от любимого Пашеньки нет весточки. Верке вот черный треугольник пришел, кричала белугой, почернела пуще земли озимой. А теперь авось оправилась. Дочь и сын с того света вытащили похоже. А от Павла — ни письма, ни о том, что мертв или пропал без вести. Шептались соседки, что без мужика то бабе в селе — пропасть можно да давно пора хозяина в дом приводить. А кто и фыркал — негоже жене мужниной красоту сохранять так. Ждала Аксинья милого, портрет берегла да письма писала ему, около печки складывала. Кто подсказал горемычной, что нужно покойнику с тем же именем горесть рассказать, да милого он вернет — не ведаю. Но стала исправно ходить на могилку ходить к некому Павлу. А на душе и впрямь легче стало. Расскажет, что произошло за день — и легче. Посетует на злую доярку Катьку, что разлила молоко на документы, и отпускает. На старую свекровь, которой краса невестки покоя не давала. На брата мужниного, что голодным волком смотрит, а никто не видит более как ей страшно с ним наедине остаться. Другая невестка шипит на нее. Свекор головой качает и зовет пустоцветом. А кто ж виноват, что голод унес Ванечку. Поговорит, расскажет это на кладбище и уже не так плохо. Стала на могилке убираться, цветочки сажать. А иногда и песню спеть можно. А голос у Аксиньи — всем на зависть. Поет так душа и плачет, и радуется. В одну ночь осерчал свекор — ну всем хорош мужик да внушаем больно — кнут по плечам Аксиньи прошелся, разорвал белую кожу красными полосами. Довольно хмыкали свекровь с другой невесткой, Санька смотрел с вожделением на ее кожу, дети плакали. Убежала ненужная сноха на поля. А холодно уже, конец октября. А она в домашнем и тонком тулупчике да в галошах на босу ногу. Стоит посреди поля, иней да листья прелые вокруг. Как упала ей шаль теплая на плечи. — Ты не бойся, грейся. Костер разведу. — Мужчина стоял рядом. Невысокий, волосы темные, лицо интеллигентное. — Здравствуй, коль не шутишь. — Зуб на зуб не попадал от холода. Она куталась в шаль и смотрела на незнакомца. — Кто ты и откуда? — И ссыльных я, политических. Не убивец какой. Раздели со мной ужин, коль не брезгуешь. — Мужчина достал из заплечного мешка банку тушенки да котелок. — Павлом меня кличут. — Аксинья. У меня мужа тоже так зовут. — Она села рядом. — Я не расскажу про тебя. Да и самой бы живой остаться. — Останешься. Посестрой будешь, Аксинья. Да только вот что… — Что такое, Павел? Говори. — Не ходила бы ты домой более, уходи в город. Там и жизнь сложится, и работа, и любовь будет. — Я мужа жду. Не погиб он. Я жду его. Вернется и защитит меня ото всех. — Эх, сестра у меня тож дурная. Любил бы муж тебя, семью бы застрожил тебя не трогать. Поверь. — Любит! Не знаешь ты его! — Слезы капали на еду. — Ой, женщина взрослая, а как дитя. Сколько замужем то побыла? Дитем взял тебя в дом, дитем бесправным и осталась. Люди меняются, Аксинья. Поверь, если вернется, то лучше бы погиб. — Что ж ты говоришь такое! Как блажной! Разве такого желать можно? — А ты добрая, когда к тебе другие злы… Ох, дитя. Три пути у тебя, Аксинья. Первый и лучший — сейчас провожу тебя до дороги, через две деревни на курсы берут. Там работником станешь нужным, и мужчина хороший встретится, что беречь тебя будет пуще зеницы. — Ты как черт говоришь. Я жена мужняя. И мужа люблю, жду его. — Дура ты, стоеросовая. Слаще пареной репы ничего не видела. Прости, господи. Второй путь — муж вернется, да пожалеешь ты быстро. Лучше бы похоронка как Верке. Да только вернуться к первой тропе не сможешь. — И не надо. Вот и хочу мужа видеть. — Будь по-твоему. Утром вернешься, в дом сразу не ходи. Ложись в бане. И молчи. Свекры присмиреют на время, там проверка из города ожидается. — А ты ж куда? Может тебя в амбаре спрятать? Куда пойдешь? — Я не пропаду, обо мне не думай, сестрица Аксинья. Вот и утро скоро. Прощаться будем. — Прощай, братец Павел. Иди с богом, пусть смотрит за тобой. — Иди и не бойся, сестрица. А про третий путь… Помни, коль совсем жить не сможешь на этой тропе, то приди в октябрьскую ночь в поле да разожги костер.

Пришла в дом Аксинья. И не пошла доить коз и корову, а просто легла в бане, накрывшись рогожкой. Вскоре и Нинка пришла, глаза пряча, завтракать звала, сама все дела делать пошла. В доме было тихо, все молчали. Свекор пытался что спросить да рукой махнул. Так и жили, чужие в одном доме. А к весне вернулся Пашка. Шрам на щеке да правая рука не так сгибается. Да живой, здоровый. Целовала, обнимала Аксинья мужа, сияла от радости. Да недолго радости длиться. Как чужой был он, всё смотрел куда-то вдаль. Да племянницу обнимал крепко. А на празднике разошелся и как треснул жену по уху, так и упала. Кто-то из баб довольно хихикнул. Аксинья смотрела на него и не понимала. В жизни не битая, родителями при их жизни обласканная, а тут мужчины удар. Большие глаза налились слезами горечи и унижения, душа отказывалась верить, что тот, кого она так ждала, может быть так зол к ней. Она встала. Он схватил ее за косу и потащил к их бане. Никто не вмешался — муж жену учит. — Городской приезжал, очи пялил на тебя. Сучка не захочет, кобель не вскочит! — Удар по щеке. Аксинья молчала от потрясения. Удары и обвинения сыпались на нее. Нинка, точно Нинка. Да разве ее вина, что Санька проходу не дает. Да и какие еще городские. — Паш, ты о ком? — И сына моего не сберегла. Гнилая ветошь. Пока я там на войне и в госпитале был, ты сына не уберегла. — Удары сыпались на нее. — Да коль не нужная тебе, отправь меня к брату в соседнюю деревню. — Чтобы ты и там романы крутила? Отец пытался тебя воспитать, а ты убегала.

Нинка смотрела довольно, свекровь хмыкала. Саня пытался заступиться, да только хуже было. Муж уже не бил, но смотрел куда-то вдаль. А потом упал на колени и стал плакать. — Ты ударь, Аксинья. Красивая, чистая. Я ведь права не имел. — Что случилось, Паш? — На войне полюбил другую, с ней и жил эти семь лет после войны. Под именем чужим, под паспортом ее мужа. Дочь и сын у меня с ней. А потом меня сослуживец заметил, пришлось потерю памяти разыграть, вернуться сюда. Невиноватая ты ни в чем. Я срывался, что ту жизнь жить не могу. — Уходи, Паш. Живи там.

По осени вышла Аксинья в поле. Разожгла костер. И больше ее не видели. Баяли лишь, что сказала Нинке:» А от красы что толку, когда нелюбима я».

— Страшно как. А кто это был? — Кто его знает. Может мертвец предупредить за дело доброе хотел да отвести беду. — Неужели никто не вступился? Хотя времена то какие. — А сейчас вступаются? — Алина недобро усмехнулась. — Привыкли традициями жить, цепи не разрывать. — " Я стою на площади мертвого города, завязывая красные башмачки: они — не мои, а моей матери. А прежде — ее матери. Их передают по наследству». Я видела это в одной книге… — Да, ты права. Я помню и архетипы, и стихи той поэтессы. Привычное навязывается по цепи. У меня есть сказка про красную вещь… Правда, это платье.

Была у меня родственница, на меня похожая. Волосы темные, глаза зеленые с желтым. Всё ждем с Веренеей, когда увидеть сможем ее. Звали ее Алевтина. Умная и яркая, не хотела жить в деревне. Никто и не препятствовал — у ведьм душа воли просит, не умеют в клетке жить, им стихия нужна. Коль хочет жить в городе, значит быть по сему. Училась, работала где-то в маркетинговой компании, я уж не вдаюсь в подробности. И на праздник мечтала она найти особое платье. Приглянулся ей коллега один, да и он вроде знаки внимания оказывал ей. Потому ей и хотелось быть особенной, яркой. Она искала ткани, оббежала ателье в городе. Ей мечталось о платье цвета морской волны, но у нее перед носом купили именно его. Она расстроилась тогда, засиделась в кофейне до сумерек. А потом ушла гулять по темным улочкам. Пока случайно не набрела на магазинчик в тупике. Там продавалось всё для маскарада и ведовства. Свечи, тыквы, яблоки для алтарей и гаданий, мантии, остроконечные шляпы. И висело шелковое платье цвета марсала. Оно струилось, нежилось, льнуло к ней. Она сразу купила его, перчатки и кулон с гранатом. 31 октября корпоратив был в стилизованном зале под старинный замок. Аля была чудо как хороша в этом платье. Она казалась герцогиней, сошедшей с полотен художников. Она бродила по залам пока не наткнулась на картину, ей казалось, что на изображенном пейзаже движутся огоньки. — Алевтина, вы чудесны. — Сергей смотрел на нее с восхищением. — Вы тоже весьма интересны, Владислав. — Потанцуем? — Если будет музыка, то я с удовольствием.

Вечер шел прекрасно. Ей казалось, что Владислав очарован и всё получится. Но… К нему подошла одна брюнетка и по-хозяйски взяла под руку. Аля вышла из танцевального зала. Но и в других ее не видели более. Мы искали ее с Веренеей. Но ни среди мертвых, ни среди живых не нашли. Снится в этом красном платье, бродит по старинному замку в нем да огни мерцают в зеркалах. Старые чешские легенды говорят о таком месте, что собирает неприкаянных, тех, кто чувствует себя ненужным. Он заранее подкидывает им предметы-ключи, чтобы пометить нового гостя…

— Неужели не нашли? — Леся ужаснулась. — Но есть же способы как найти и вернуть? — Увы. И ведьмы не всесильны. Есть то, что за гранью нашего понимания. Пробуем, не сдаемся, у иностранных коллег спрашиваем, но пока точной информации нет. А неумелые действия скорее вредят, чем помогают. Ты знаешь. Олеся хотела еще что-то спросить, но тут постучали в дверь. Она вздрогнула испуганно. Но Алина улыбнулась и пошла открывать дверь. Девушка проскользнула в дверь. С виду обычная девчонка в толстовке, но под глазами круги да исхудала вся. — Ты проходи, Катюшка. Чаем напоим тебя. В этот раз хуже стало? — Письма уже его почерком в ящике. Передает кто с той стороны, похоже среди людей тоже их сторонники. — А ты как думала. Умеют они головы дурить. Ну ничего, эту ночь тут побудешь, с нами. А завтра с Веренеей поедешь, поможет она. Знакомые нашлись среди тех, кто знает такое. — Спасибо, я так устала каждое безвременье прятаться от него. Пока сама не столкнулась, думала, что редкое явление, а их много оказывается. — Кого? — Не сдержала любопытства Леся. — Жертв иной стороны. В Ирландии так уводят фейри в холмы. А у нас кто-то похожий завелся. Но это не Элисаар, у него есть «жена» из людей. А вот есть выходцы иномирные, головы нашим девам кружат, пытаются с собой увезти. Тоже как и фейри в наш мир могут проходить в ночь Самайна и покидать обязаны с первым лучом Йоля, так и они… — Неужели и такое бывает? — Расскажи ей, Катя. Может и сама осторожнее будет.

Мы познакомились случайно. На выставке эстампов и гравюр. Я тогда обожала японские техники… Ну не важно. И там я встретила его. Он смотрел на одну из гравюр с оттенком синего ириса. И этого же цвета были его глаза. Он стал мне рассказывать про техники и краски, хотя я и сама знала немало, но заслушалась. Эрик оказался эрудированным и умным собеседником, он вел себя галантно… и чутко. Меня это подкупило. После бывшего, который мог говорить на местном слэнге, он казался просто чудом, родной душой. Сначала я говорила себе, что не может такой мужчина серьезно заинтересоваться мной. И уговаривала себя и в том, что мой интерес просто любопытство, сходство двух интеллектов, уставших от крика. Но выяснилось позднее, что бояться нужно было не этого. Когда он признался мне в чувствах и предложил отношения, я была на седьмом небе от счастья. Сердце так и плясало. Он обещал отвезти меня на новогодние праздники к своей семье, познакомить. Но я не знала, что последует дальше. Я собирала чемоданы, подарки его родне по его рассказам. Мы прибыли в какую-то деревеньку в горах, поставили чемоданы и свертки. Приезжают люди какие-то, сестры его носы задирают, мать смотрит строго. А там старушка одна обняла меня крепко и на пояс мне деревяшку какую-то привязала, сказала не снимать никогда. А позднее повезли нас через лес. Только ругаться стала сестра Эрика, проклятиями меня осыпать. Встала машина. А я стою одна посреди леса и никого нет. Кричала, кричала. А потом спустилась вниз, в селение. А Айжан и говорит мне:» Хорошая ты, смотришь и душа поет от тебя. Не надо тебе за грань, сгинешь там. Они то-то давно неживые и немертвые. У меня сестру так забрали, хороша была Гюзель. Глаза от отца — как ручей горный, а от матери волосы черные как ночь. Увидел ее брат Эрика твоего, забрал в свои жены. У нас девкам красивым всегда сложно было. Украсть могли, только с подружками вышла семечек поесть, а потом утащили и вот жена мужняя. И не пожалуешься, что муж нелюб или стар. Любил нас отец, готов был забрать в дом, если украдут. Ходил вокруг нее Арктур, сверкал глазами-камнями, подарки дарил. А боялась она его, говорила, что мертвечиной несет от него. Хотела побыстрее за мальчишку из соседнего селения выскочить, думала, что отстанет.Сговорили, выдали за Эльбруса, парень тихий, на красавицу-жену дышать боялся. А она озиралась. Время опасное без календарей определяла, аромат цветов веял — а откуда, коли в это время снег здесь обычно? Понимала, что почти два месяца следить нужно. Амулеты рисовала, рябину в карманах носила, железом обивала сапожки. Никого на порог не пускала, глаз не подымала, с чужаками не говорила. Сынишка у нее рос. А как лет пять ему стукнуло, а Гюзель задумалась о дочери, так и грянула беда. Не читала писем, не слушала шепот, не принимала даров, что приносили люди странные к ее дому. Да и сынишке брать строго запрещала что-то от чужих. У наших то как принято — дети священны, каждый взрослый стремится на руки взять да одарить чем. Представляешь — против старших шла. У виска крутили там многие. Сестра мужа приехала, не знала про обычай невестки. Мела полы, готовила еду, чтобы на могилы предкам отнести. А тут гостья пришла, да красавица какая. Белокурая, личико с ямочками, платье городское дорогое, в руках подарки. За стол садится, еду нахваливает. Как вернулась Гюзель, что в амбаре убиралась так и обмерла. Трогает карманы, а нет ничего. Ни рябиновых бус, ни рябинового оберега, ни железной подковы. — Погубила ты меня, Карина, без вины хоть. Эльбрусу жену новую ищи, негоже сыну моему без матери. — Сняла с головы платок, что замужние повязывали. — Почто ты говоришь, невестка? Ты же дочь родить хотела? Будет еще детей пять. — Пойдем, Роза моего брата. Ты давно ему обещана. — Взяла мою сестру за руку и они исчезли. Горевали все. Эльбрус до сих пор ее ждет, не женился, новую хозяйку не привел в дом, седой как лунь уже. Карина казнила себя, что в тот день бросилась убираться, да вынула деревяшку из двери. Не нашли, не вернули, сгинула там где-то иль жива еще, кто знает. Вот увидела я тебя, девочка, узнала их породу. Гюзель не спасу, да хоть одну душу выручу. Теперь, милая, носи амулет из рябины. Я там знаки особые начертала. Рябину держи у порога, железо в платье вшивай. Не бери ни еды, ни питья. Теперь ты их породу чуешь — не показывай того, не смотри на них. И они метку чуять будут -стараться тебя своему вернуть. Как откроется завеса миров и пока луч солнца не упадет на землю — в это время берегись.» Знаешь, Лесь. Права она была. На Самайн стало происходить. И до Йоля. Я слышала голоса, зов. Но теперь еще страшнее, он приходит во сны. И там я соглашаюсь и ухожу с ним.

— Катя, правда из рябины амулет? — Да. — Она вытащила деревяшку на шнурке, какие-то символы были нарисованы. — У старой Этер не хватит молитв меня отмолить. Я и к психиатрам обращалась, думала, что с ума схожу. А этим и лучше — когда разум спит, они приходят. — А теперь что? Он придет сюда? — Леся поежилась. — Ты не подумай, что я упрекаю, просто не по себе. — А теперь, девочки, мы будем отмечать. И в эту ночь ничего плохого не случится. — Алина улыбнулась и достала из печи запеканку из тыквы и картофеля. Пахло удивительно вкусно. — Яблоки сейчас возьмем. Но не с алтаря.

На столе стояли угощения, Алина наливала глинтвейн по чашкам с лимонными кружочками. В углу был алтарь с осенними плодами и цветами. Она сказала девушкам загадать желания и разрезать яблоко. У всех семечки были целыми, значит есть вероятность того, что сбудется оно, сокровенное. Гадали, вспоминали близких и просто слушали тишину. Пришло время спать. Алина положила под подушки по красному наливному яблоку, чтобы утром съесть. И тихая ночь встречала их. Завеса тайны открывалась и природа шла спать. Ведьма долго смотрела на ночь. А на окне горела свеча, освещая путь заблудившей душе. Живой или мертвой.