У Лукоморья

Глава 1

Дерево имело неприлично искривленный ствол и массивные, разлапистые ветви. Весною — примерно в мае — дерево отращивало пышную шевелюру листвы, шелестящей на ветру и серебрящейся при лунном свете, а зимой стояло, нахохлившись под тяжестью снега, облысевшее, черное и одиноко-унылое. До зимы, впрочем, оставалось еще месяца два, и листва, пусть пожелтевшая, не облетела еще, крепко держалась, не сдаваясь осенней непогоде.

Окрест, на три-четыре версты, раскинулась пустошь, усеянная поваленными, вывернутыми с корнями деревьями. Густой подлесок пробивался между ними, пытаясь набрать силу, вытянуться к далекому солнцу, но что-то явно мешало ему заменить собой павших собратьев. На востоке, за пределами видимости, шумел, не смолкая, океанский прибой.

Поджав под себя ноги в мягких сафьяновых сапожках, сидел, привалившись спиною к широченному стволу, печальный от налетевших, как всегда внезапно, тяжелых дум, Соловей Будимирович. На челе его, обычно веселом и озорном, лежала глубокая тень, на пухлых щеках не играл румянец, не блестели азартно припухшие карие глазки.

— Златая цепь на дубе том, — с убийственным сарказмом в голосе продекламировал Соловей и пристукнул затылком по стволу. — Ну, хорошо, ладно, допустим! Приехал Куклачев! Лично! Кота этого ученого в свой театр забрал, пусть! Но цепь-то? Цепь на кой ему сдалась? Ты погляди! Я — и не прикован!

— Я уже отвечал на этот вопрос, — проскрипел натужный, низкий бас. Говорило дерево. — Без цепи цена тому коту — грош. Он по цепи ходит. Коронный номер.

— А песни? А сказки?

— Кого этим сейчас удивишь? Хочешь, спою?

— Не-не-не! — испуганно сказал Соловей.

— Зря, — обиделся дуб.

— Ворье кругом! — убежденно покачал головой Соловей. — И жулье!

— А сам?

— Я честный разбойник! Я…

— А сидишь здесь за что? — возразил дуб.

— Случайность! Роковая цепь неудач!

— Да уж, конечно… — в голосе дуба сквозила непередаваемая ирония. — Свисти больше! Впрочем, не нужно. И так в округе ни одного дерева — все повысвистел, лиходей!

— Так от скуки! Поговорить ведь не с кем даже!

— А я? — снова обиделся дуб.

— А что ты? Чурбан стоеросовый… Где Кащей?! — истошно выкрикнул Будимирович. — Где этот любитель Василис?

— С ума сошел? Схоронили Кащея пять лет назад… Зачах, бедняга…

— А я предупреждал! Говорил, что нечего на золото пялиться круглосуточно! Ладно! Хорошо! Допустим! Куда подевалась Русалка, я вас спрашиваю? Она должна сидеть на ветвях! Где она? А? Я без женщин зверею, клянусь! Я становлюсь непредсказуем! Опасен!

— Я, я, я… — вздохнул дуб. — А что, собственно, ты? А тридцать три, без женщин дольше, чем ты, богатыря? Не хотел? А дядьку Черномора?

Соловей пригорюнился. На его продувной физиономии явственно читалось, что ни разудалый Черномор, ни его многочисленные племянники желания в нем не вызывали. Никакого. В том числе желания оспорить права на Русалку.

— И где, интересно, Лешего носит? — спросил он, помолчав минуту.

— Бродит, — ответил дуб.

— Это был риторический вопрос, — огрызнулся Соловей. — Сам знаю, что бродит. Чтоб он скис… Тоже мне, Лукоморье! «Там чудеса!» Где чудеса-то? Я за сто лет ни одного следа не видел! О каких невиданных зверях речь?

— Кончились чудеса, — снова вздохнул дуб. — В аккурат за сто лет до тебя и кончились.

— Хотя бы одну, — с тоскою в голосе сказал Соловей. — Одну… самую завалящую зверушку.

— Перевелся здесь зверь начисто, — ответил дуб. — Ушел.

— Да почему ушел-то? Как???

— Ногами.

— Одно, как желтый огнегривый лев, — немузыкально затянул узник Лукоморья. — Другое — вол, исполненный очей…

— Прекрати! У меня уши режет!

— Нет у тебя ушей, дубина… С ними золотой орел чуде-еесный!

— Умоляю! Хватит!

— Чей так светел взор НЕ-ЗА-БЫ-ВААААЕ…

— Пожалуйста!

— МЫЙ!

— Сволочь ты, Соловушка, — сказал дуб.

— Поговори мне… Свистну, и дух из тебя вон… Стоп. Ну-ка? Что это у нас там? — Соловей показал рукой в дальний край пустоши. — Едет, что ли, кто-то? Посмотри? Ты у нас длинный.

И действительно. Вдали поднимался высокий клуб пыли, образуемый животным, влачащим за собой внушительных размеров кибитку. Медленно, с трудом преодолевая многочисленные препятствия в виде бурелома, странного вида экипаж приближался.

— Чудеса, да и только! — сказал дуб. — Сюда уже сколько лет, как никто не заглядывал.

— А ты говорил, чудеса кончились! — вскочил Соловей на ноги и, подпрыгивая, призывно замахал руками. — Э-ээээй! Сюда! Мы зде-еесь!

— Что, и свистеть не будешь? — съехидничал дуб. — Дожили…

— Делать мне нечего — свистеть! Э-эээй!

При ближайшем рассмотрении животное оказалось горбатым конем бурой масти. Обнаружился и возница — он управлял кибиткой, сидя на облучке — тучный старик, лысый, но с длинной, белоснежной бородою. Натянув вожжи, старик откинулся назад, пытаясь притормозить неистощенный, судя по всему, заряд кинетической энергии своего одра.

— Тпру-уу, нечистая сила! — прохрипел он натужно. — Стой, травяной мешок!

Конь удивленно всхрапнул и, покосившись на старика лиловым, безумным глазом, коротко игогокнул. Старик завалился назад еще больше, едва не сполз с облучка, но горбун остановился уже, перебирая копытами, шумно поводя ноздрями.

— Волчья сыть, — прокудахтал старик и отпустил вожжи. Спрыгнул на землю, деловито высморкался указательным пальцем, осмотрел постромки, выпряг коня и, нежно потрепав его по холке, сказал: — Ну, иди. Иди попасись, Горбуша.

Вмиг конь исчез из поля зрения, окутавшись синим огнем и белесым дымом, растворился в воздухе, будто и не было его тут никогда, и остались стоять перед ошеломленно присевшим Соловьем лишь кибитка да старик, внимательно, с прищуром его разглядывающий.

— Ну, — насмотревшись вдоволь, сказал старик. — Ты что ли Соловьем будешь?

— Соловей Будимирович, — представился Соловей, коротко щелкнув каблуками сапожек и слегка наклонив голову.

— Эка… — нехорошо помаргивая, сказал старик, — чисто вражина басурманская! Ты еще «хайль!» крикни.

— Простите? — не понял Соловей.

— Бог простит, — маленькие глазки сверлили не переставая. — Разбойник?

— Бывший, — ответил Соловей. — Отбываю наказание в виде ссылки на поселение, согласно приговору су…

— Знаю, — отрезал старик. — Небось, навел справки. Ужо и не сомневайся.

— Надо было свистнуть, — сказал в сторону Соловей и, откашлявшись, спросил громко: — Чем, простите, обязан?

— Жениться мне, милок, приспичило! — ответил старик и похотливо подмигнул.

Соловей испуганно попятился назад, остановившись, лишь почувствовав спиною могучий ствол содрогающегося в приступе смеха дуба. Дальше отступать было некуда. Поддержки искать негде.

— Надо было на Черномора соглашаться! — дуб смеялся так, что начал икать.

— Скотина! Друг называется! — зло пробормотал Соловей, вжимаясь в ствол.

— Да не робей, басурманин! — хохотнул старик. — Для меня ты ни рожей не вышел — ишь, отъел на казенных харчах — ни статью, ни положением в обществе.

На душе у Соловья отлегло. «Действительно, чего это мне в голову пришло, — подумалось. — Закис я тут, в глуши, тележного скрипа боюсь. Может, старику помощь какая нужна? Не последний же я, в конце концов, умелец. Чего греха таить, ведун практически. Лишенный, конечно, но все же!»

— Жениться? — спросил Соловей.

— Жениться, — подтвердил старик.

— А на ком?

— В этом-то все и дело! — визитер вздохнул и, как-то смягчившись, сказал: — Да ты садись, садись. В ногах правды нет. Понимаешь, Будимирыч, — продолжил старик, когда они уселись. — Не складывается у меня с браком. Истомился за тридцать лет!

— Погоди… — У Соловья, как всегда, когда к нему обращались с душой, шевельнулось у сердца теплое чувство. К тому же прошел глупый страх, вызванный изначальной неприветливостью старика. — Давай по порядку. Звать-то как тебя?

— Иваном, — ответил старик. — Вообще, если обращаться правильно, титуловать полностью, язык сломаешь. Оно тебе надо?

— В смысле?

— В прямом. Сам суди: царь полуцарства Руйского, царь полуцарства Куэ, кронпринц полугерцогства Монт, вице-король полукоролевства…

— Понятно, — сказал Соловей. — Ты, значит, из этих… Которые за руку, сердце и половину территории с нашим братом воюют.

— Да, — подтвердил старик. — Из этих. Так получилось.

— И? — Соловей заинтересованно посмотрел на старика. — Я так понял, это не все титулы?

— Не все, — вздохнул скорбно Иван.

— Тогда у тебя жен больше, чем у султана Измир-паши!

— Если бы… — по морщинистой щеке скатилась мутная стариковская слеза.

— Постой. Это ты, что ли, Черная Борода? — спросил Соловей.

— Глаза разуй, нехристь! — старик продемонстрировал бороду. — Дальтоник, что ли?

— Так в чем же дело?

— Ну… — Иван замялся. — Я не хочу об этом сейчас говорить.

— Ладно, — согласился Соловей. — Не мое дело. Так что тебе от меня-то нужно? То, что ты не на мне жениться надумал, я уже понял.

— Помоги, Будимирыч! Христом Богом! Век благодарить буду!

— Говори!

— Неделю назад царь Лукоморский клич кинул — кто привезет ему на потеху Соловья-Разбойника, получит руку и сердце дочери его. И полцарства в придачу.

— Да ну!

— Верное мое слово! Так вот… поехали, а? Ну что ты здесь? Один как перст! Словом добрым перекинуться не с кем, я знаю! А там — хоромы царские, люди, детишки, бабы! Развлечешься! Недолго. Я с женой уеду, надоест — уйдешь! Ты можешь, наслышан! А я тебе, клянусь, полцарства отдам!

— Гм-мм, — сказал Соловей.

— Очень прошу!

— Заманчиво… Впрочем, нет. Я, знаешь, привык тут, — Соловей постучал по стволу обеспокоившегося дуба. — Да и он без меня засохнет.

— Пожалуйста! Ну не драться же мне с тобой, а? Заборю ведь. У меня опыт, сам понимаешь…

— Дилемма! — хмыкнул Соловей. — Да на кой тебе жениться? Ты ведь старенький уже!

— Хоть попробовать! Никогда ж не был!

— Дурак ты, — покачал головой Соловей.

— Ну да… И такой титул есть.

Соловей поднялся. Постоял, задумавшись.

— Ладно, уговорил. Помогу.

— Век не забуду, Соловушка! — старик растроганно улыбнулся.

— А я как же? Один тут? Да? — подал голос дуб.

— Вернусь я, — ответил Соловей. — Неделю потерпишь?

— Ну, неделю!…

— Потерпишь! Видишь, какое дело? Как просьбу не уважить? — и, обернувшись к Ивану: — Поехали, что ль? Раньше сядешь…

— Раньше выйдешь! — подхватил старик и принялся рыться по карманам. — Где она у меня тут… Вот же наказание, прости Господи… Да где ты?

— Кто?

— Бумага с заклинанием. Коня-то я, вишь, попастись отпустил, а память подводит.

— Склероз? — участливо спросил Соловей.

— Если бы только он — старость!

— Жениться ему, дураку… — прогудел дуб.

Тремя днями раньше, чем обещал, Соловей вернулся. Хмурый как туча, подошел к дубу, с досадой пнул ногой по стволу и уселся на землю, чертыхаясь под нос.

— Оженил старика? — поинтересовался исполин.

— Лучше б не связывался! — в сердцах сплюнул Соловей. — И ты хорош! Уговорил бы остаться!

— Тебя уговоришь.

— Если постараться, можно!

— Ладно, рассказывай! — дуб пошелестел уже опадающими листьями.

— Да было бы что рассказывать! Идиоты! Нет, ну законченные! Уж лучше здесь! Есть в одиночестве что-то такое!

— Прям одиночество, — обиделся сразу дуб.

— Не заводись… Нет, клянусь — еще кто на горизонте появится, свистну! И трава не расти! Плевать!

— Свистнешь, свистнешь! Ну?

— Да что «ну»? Прав ты был — кончились чудеса! Вымерли! Ушли ногами вслед за зверьем!

— То есть?

— То и есть! Это раньше, предлагая сердце и руку с придачей в полцарства, победителю выдавали жену!

— А сейчас?

— А сейчас, оказалось, выдают сердце и руку. Правую или левую. На выбор! Половину царства, правда, тоже дают — это есть.

— Иди ты!

— Ну! У этого… слов нет! В кибитке… битком этих рук и сердец! Заспиртованных. В колбах. Коллекционер хренов! За тридцать лет не дошло ни разу!

— Да-ааа… — прогудел дуб. — Дела… Полцарства-то он тебе отдал? Не обманул?

— Сдались мне эти полцарства! — Соловей презрительно цыкнул зубом, взбил под собою охапку палой листвы и улегся, сворачиваясь клубочком. — Мне и здесь… хорошо…

Дуб постоял немного, притихший, потом пошевелил ветвями и укрыл засыпающего Соловья ворохом сброшенных листьев. Тот пробормотал что-то неразборчивое — может быть, «спасибо»? Дубу хотелось, чтобы это было именно так — и поджал под себя плотнее ноги. Еще одна порция листьев накрыла его с головой.

— Спи, Соловушка, — нежно и еле слышно сказал дуб. — Спи… может быть, надоест к весне Куклачеву кот ученый? Вернет…? Кто их знает, эти чудеса? Вдруг возвратятся…? Спи…

***

…Вот так — живем, в упор не видя чуда,

К нему привыкнув, слепо отрицая.

Лишь потому, что больше доверяем

Глазам — не сердцу. Так — повсюду…