Тыквенные сказки

Я хотел бы купить тыкву

У Фруамилли волосы сливового оттенка, вечно растрепанные, как бы она ни пыталась их причесать. Фруамилли носит шарфы мятно-оранжевой расцветки и смешные лиловые туфли на каблуках. А ещё Фруамилли любит бисквитные торты с розочками и слоёные пирожки из кондитерской тётушки Полли. И выращивает тыквы, которые потом продаёт в своей собственной овощной лавочке, что на улочке Святых Трубочистов. Именно её тыквы славятся волшебной составляющей и именно их предпочитают покупать резчики тыкв накануне Хэллоуина.

— День добрый. Я хотел бы купить тыкву.

Фруамилли только-только покормила кота и выпила чашечку мятного чая. На прилавке у неё лежит несколько свежесрезанных тыкв и даже один припозднившийся кабачок. Но кому, скажите на милость, может понадобиться в конце октября кабачок?

— Какая тыква вам нужна? — Фруамилли разглядывает стоящего у прилавка юношу. Белобрысый, курносый, с россыпью едва заметных веснушек и с тёмными, как вишни, глазами. Короткая коричневая курточка, похоже на бархат. Парнишка не из простых, бархат не тёртый, не обтрёпанный. А вот башмаки побитые. То ли пожалел обувку поновее, то ли бегать парню приходится много. Вон и сумочка у него через плечо как у посыльных. Только понаряднее.

— Мне самую большую, — паренёк с сомнением смотрит на выложенные на прилавке тыквы.

— Больше этой? — Фруамилли указывает на самую крупную, в которую спокойно влезут две таких головы как у её сегодняшнего покупателя.

— Гораздо больше, — вздыхает паренёк.

— И насколько больше? — Фруамилли начинает прикидывать по памяти, сколько и каких тыкв у неё на огороде. Даже если и нет подходящей, придётся её вырастить. Если, конечно, этот юноша подождет, хотя бы до вечера. Честь хозяйки лучшей в городе овощной лавки обязывает.

— Большую, — опять вздыхает паренёк. — Чтобы в неё можно было влезть целиком.

Мысленно Фруамилли тоже вздыхает. Такой большой даже у неё нет.

— До вечера сможешь подождать? — неожиданно для самой себя она переходит на «ты». Уж очень несчастным выглядит паренёк в этот момент.

— Г...госпожа дала мне время до семи вечера. Потом будет поздно.

От волнения и беспокойства лицо парнишки пошло красными пятнами и веснушки стали заметнее. Фруамилли очень захотелось их пересчитать. Веснушки её слабость.

— Успеем. Да, и ещё... Какая тыква будет предпочтительнее?

— Большая, — выдохнул юноша.

— Некоторые умеют особо зловеще улыбаться и подмигивать горящей внутри них свечой. Другие...

Фруамилли, как обычно перед важным делом, почувствовала азарт.

— Нет-нет. Мне нужна добрая тыква. Ей не надо зловеще улыбаться и подмигивать. Или кого-то пугать.

— Разве ты не для наступающего Хэллоуина хочешь её купить?

— Вовсе нет. То есть совсем не для этого.

— Тогда для чего? — и видя, что юноша мнётся, Фру поясняет. — Если буду знать, для чего нужна тыква, смогу вырастить особую, самую подходящую именно для тебя.

— Она нужна не мне. Она нужна госпоже. Видите ли, в нашем королевстве сегодня устраивают бал. И моей госпоже понадобилась тыква для её крестницы. И госпожа позвала меня и сказала: «Сирюэль, принеси мне самую большую тыкву».

— Тогда тебе нужна самая большая добрая тыква. К семи часам вечера.

— Да.

— Заказ принят. Можешь пока пойти к тётушке Полли и съесть порцию её фирменного мороженого с фисташками. Нет, постой, — Фруамилли подскочила к уже готовому уйти пареньку и, прикоснувшись указательным пальчиком, быстро смахнула что-то с его щеки. — Теперь иди и приходи ровно в семь вечера.

Огород Фруамилли располагается на задах овощной лавочки. Со стороны улицы этого не видно, так же как и с соседних домов, окружающих лавку Фру. Но стоит только открыть заднюю дверь рядом с чуланчиком, вы оказываетесь на огороде в царстве тугих капустных кочанов, красного перца, картофеля и, конечно же, тыквы.

Фруамилли придирчиво выбрала одну из тыковок у самой ограды, забраковав перед этим несколько её товарок. Ласково погладила по золотисто-рыжим бокам. Затем приготовила лейку для полива, который придётся делать строго по часам и добавила в воду ровно пять капель волшебной настойки для ускорения роста. Напоследок Фруамилли достала из внутреннего кармашка парочку веснушек сегодняшнего парнишки, которые взяла у него при прощании и осторожно сдунула их с ладони туда же в лейку.

В семь часов вечера тыква была готова. Конечно, её пришлось сначала уменьшать известным только Фру способом, чтобы протолкнуть в заднюю дверь, а потом вновь доводить до прежнего размера. Пришлось даже воспользоваться помощью семейства бурундуков, расплатившись пучком отменной моркови. Фру не стала оставлять тыкву в лавке, выкатив её сразу на улицу.

Ровно в семь вечера явился Сирюэль.

Если Фруамилли и сомневалась немного, как худощавый паренёк сможет унести огромный овощ, то все её сомнения пропали при виде гнедого мерина запряжённого в телегу и возницы чем-то смахивающего на медведя.

— Огромное вам спасибо, — лицо юноши просто засияло при виде тыквы. — Госпожа будет очень рада. Теперь её крестница сможет поехать на бал.

А Фру опять захотелось пересчитать его веснушки. Уж очень они стали в этот момент яркими.

Когда с погрузкой и оплатой было покончено, Сирюэль, сильно смущаясь, спросил:

— Скажите, совершенно случайно, у вас нет ещё живых белых мышей. Или крысы?

— У меня кот, — ответила Фру так, что юноше сразу стало понятно, никаких мышей или крыс у Фруамилли нет и быть не может.

Телега с тыквой, возницей и Сирюэлем растворились в осенних сумерках. Фруамилли плотнее закуталась в шарф мятно-оранжевой расцветки и пошла в дом, к вечеру стало холоднее. На кухне она заварила чай. На этот раз с листьями земляники и смородины. Она сидела на кухне, наблюдая, как за окном начинает тихо накрапывать дождь, пила маленькими глоточками горячий чай и представляла, как какая-то незнакомая ей юная девушка поедет сегодня вечером на бал в карете из тыквы. У девушки будет красивое белое платье и туфельки расшитые серебром и, обязательно, хрустальными бусинами.

Лоскутное небо

е

Каждое утро Лавели начинается одинаково. Она быстро умывается, надевает платье и спускается на кухню тётушки Полли, чтобы помочь с выпечкой. Слоёные пирожки тётушки знамениты на весь городок, а за ванильными коржиками приезжают даже из пригородов. Но сама Лавели больше всего любит тётушкин хлеб с его золотистой хрустящей корочкой. Отломишь такую и грызёшь, и никаких пирожков не надо. Хлеб у тётушки особый, горчичный. Когда Лавели была маленькой, она всё пыталась найти в нём хоть одно горчичное зёрнышко. Так и не нашла. Тётушка всё отшучивалась, говорила, что все горчичные зёрна ушли на веснушки Лавели. Оттого они такие несносные, даже зимой не сходят.

У Лавели ярко-рыжие волосы и россыпь веснушек, которых с годами, кажется, стало ещё больше. «Поцелованная солнцем», говорит тётушка. Из-за этих самых проклятых веснушек Роза, матушка Лавели, каждый раз отчитывает дочь, если она слишком долго сидит на крыше или гуляет без шляпки.

А Лавели просто очень любит небо. И когда ветер гуляет в волосах не стеснённых никакой дурацкой шляпкой. Пусть даже самой модной, купленной в магазинчике Летты, у которой покупают платья, и шляпы даже гости из столицы. Потому что у Летты безупречный вкус и волшебные руки. Так говорит матушка.

Сама Лавели умеет пока только штопать носки и красиво вывязывать маленьких черепашек из хлопковых ниток.

По кухне растекается аромат свежего хлеба. Горячий, сытный. Значит, помощь тётушке на сегодня закончена. Выпив стакан молока со слоёным пирожком и, отломив горбушку у лежащего с краю хлебца, Лавели спешит наверх. Она делает вид, что идёт к себе в комнату, а на самом деле проскальзывает по лестнице ещё выше, на чердак и оттуда на крышу.

У Лавели есть секрет. Он хранится в коробке из-под обуви в дальнем углу чердака. Лавели вытаскивает коробку на крышу, садится рядом. В коробке ворох голубых лоскутов. Ситцевые, шерстяные, шёлковые. Есть даже лоскуток вельвета. Лавели достаёт иголку с напёрстком и начинает шить. Она подбирает лоскуток за лоскутком. Медленно. Вдумчиво и подолгу рассматривая каждый, примеряя его к уже сшитому полотнищу. Когда она сошьёт вместе достаточное количество лоскутков, то прикрепит полотно к потолку в своей комнате. И у неё будет своё собственное небо. Стоит только открыть утром глаза. Лавели мечтает. Лавели тринадцать лет.

От усердия её веснушки сейчас даже кажутся ярче.

— Лавели! Лавели-и... Опять эта девчонка на крышу забралась. Спускайся, Лавели. Сходи, проведай дедушку Петеру. У него, похоже, вчера опять спину прихватило, может чего помочь надо. Да не забудь надеть шляпку.

Лавели складывает в коробку лоскуты, а иголку по-взрослому вкалывает в лямку передника и обматывает ниткой, чтобы не потерялась.

Дедушка Петеру письмальон и живёт через два дома от кондитерской тётушки Полли. Письмальон это от слова письма. Потому что он разносит исключительно только их. А всякими газетами, посылками и пёстрыми рекламными буклетами занимается его внук и помощник Рони-Петеру младший, который уже два дня сидит дома с насморком.

У палисадника обоих Петеру Лавели замедляет шаг. Что-то кажется ей неправильным. И только через пять шагов она понимает что именно. Это лужи на дорожке к дому. А ведь дождя в городе не было уже дней пять.

Лавели, прикрыв глаза растопыренной ладошкой, смотрит на небо. Солнце. Везде, только не над домом Петеру.

Кап-кап-кап. Дедушка Петеру выскакивает из домика, выхватывает из-под карниза медный таз, полный дождевой воды и выплёскивает воду в лужу на дорожке. После чего возвращает таз на место. Кап-кап-кап. Капли обрадованно начинают стучать громче, ударяясь о пустое медное дно.

— Доброе утро, дедушка Петеру.

— Доброе, Лавели, доброе, — приветствует её Петеру.

— Кап-кап-кап, — весело приветствуют Лавели дождевые капли.

— Мама велела вас проведать. А тётушка передала свежие пирожки.

— Заходи в дом. Нет, подожди. Я сейчас зонтик поищу.

Дедушка Петеру скрылся за дверью. Лавели посмотрела на нависшую над домом тучу, из которой, не переставая, льёт дождь. Если бы не коробка с тётушкиными пирожками можно было бы попробовать проскочить на крыльцо. Впрочем... Она быстро сняла передник и накрыла сверху коробку. Прыг-скок. И вот уже она на крыльце. Туча только слегка и успела задеть её несколькими дождинками.

— А вот и зонтик... — дедушка Петеру осёкся, увидев Лавели уже перед дверью.

— Заходи, заходи скорей. Э-эх, я тоже в твои годы скакал под дождём без всяких зонтиков. Заходи, внучка.

На кухне Рони с красным распухшим носом и в полосатом шарфе, намотанном на шею, уже ставит чайник. На столе красуются три чашки из волшебного праздничного сервиза. В чём их волшебство Лавели не знает, но дедушка Петеру всегда говорит, что они волшебные.

— Давай попробуем, что испекла наша Полли.

Дедушка раскрыл коробку и по кухне поплыл аромат свежей сдобы. Дождевые капли за стеклом застучали обиженно. Наверное, им тоже захотелось слоёных пирожков.

— Уже пять дней идёт. Проклятая туча как приросла к одному месту.

— Что же делать, дедушка? А весь город без дождя. Тётушка Левкоя поливает свои маргаритки и мяту из лейки.

— Даже не знаю. Рони вон пытался отогнать паршивку. Теперь полюбуйся, сидит. А нечего было на крыше торчать со шваброй два часа кряду под дождём.

Младший Петеру в ответ молчит. Только обиженно сопит над своей чашкой. А может это насморк.

— Да, видно в небе случилась дырка.

Мысли Лавели словно стайка бабочек. Кружатся над словами дедушки.

— Если есть дырка, значит, её можно заштопать, — Лавели говорит бодро. Так, словно она каждый день только и занимается тем, что штопает небо. — Надо посмотреть с крыши.

— Ишь, чего придумала. Не бери в голову. Я же это образно, — отмахивается дед.

Но Лавели уже вскочила со стула.

— Есть у вас садовая лестница?

Дождь уже не капает, а льёт как из ведра. Пахнет мокрой черепицей и свежестью. Дымчато-серое с оттенком сажи небо без единого просвета зависло над домом. И где здесь искать дыру? Запал Лавели прошёл. Больше всего ей хочется назад в тёплую сухую кухню. Но Рони уже притащил лестницу. Стоит, держит её, несмотря на дождь и насморк, чтобы Лавели не упала. Где-то внизу, у чердачного окошка вздыхает дедушка Петеру.

Лавели балансирует на верхней ступеньке. Сейчас она похожа на птицу. Рыжую птицу с веснушками. Кап-кап-кап, барабанят дождевые капли по крыше. Кап-кап, щёлкают капли Лавели то по носу, то по щекам. Не обидно щёлкают, но как бы предупреждая: «Не лезь». Где сильнее дождь, там и прореха. Лавели тянется руками к самой густой темноте. Как хорошо, что она взяла с собой иголку. И нитки есть. Вот только слишком большая дыра, одной ниткой не заштопать. Она лезет в карман, пальцы натыкаются на лоскуток. Видимо в спешке, Лавели забыла положить его в коробку, когда собиралась к дедушке. Самый красивый из коллекции. Этот лоскуток она берегла, хотела пришить в центре своего лоскутного неба.

Кап-кап-кап. Кап. Синий кусочек вельвета в тонкий рубчик слишком быстро напитывается влагой. Лавели упрямо тянется вверх. Стежок за стежком, ложится тонкая нитка. Дождевые капельки падают всё реже. Кап... падает последняя дождинка и, не удержавшись на краю, срывается с крыши вниз.

На кухне дедушка Петеру уже заваривает свежий чай. Достаёт с дальней полки прибережённое с прошлого года брусничное варенье.

Перед уходом, уже спустившись с крыльца, она всматривается в посветлевшее небо над домом. Чуть левее дымохода едва заметно темнеет кривоватое пятнышко. Заплатка из синего вельвета в тонкий рубчик.

... Лавели пока умеет только штопать носки и ставить заплатки.

Поезд и волшебные часы

.

Станция называлась Часовая и находилась в старых напольных часах. Поезд прибывал обычно в полдень. К этому времени Матиус надевал фуражку и становился по стойке смирно рядом с маятником часов. С первым ударом курантов из-за поворота вылетал пыхтящий, весело пускающий паровые кольца, паровозик. За ним, догоняя друг дружку, бежали по рельсам три вагончика. Ситцевые занавески развевались в открытых окнах, за которыми угадывались силуэты сидящих пассажиров. Ровно в полдень паровозик подкатывал к старой тумбочке служившей платформой и, сказав своё приветственное «Туу-уу», терпеливо ждал, когда пассажиры выйдут из вагонов.

После этого Матиус покидал свой пост и спешил внутрь станции-часов. Матиус был тараканом. Большим, чёрным и очень ответственным. В юности Матиус мечтал стать музыкантом. Он даже выменял у проезжего кузнечика старую скрипку без смычка, отдав за неё целый капустный лист. И даже сам смастерил смычок, выпросив волос у живущего при водокачке коня Амброзиуса. Тогда отец Матиуса, которого звали Матиус-старший, покинул своё излюбленное место за задней крышкой часов, чтобы поговорить с сыном. О чём они говорили доподлинно неизвестно. Но когда Матиус вырос, он стал не музыкантом, а смотрителем Станции. «Всяк сверчок, знай свой шесток», — частенько любит повторять младший Матиус.

Кот Рембрант эту пословицу никогда не любил. Если ей следовать, то он должен заниматься только ловлей мышей, ну, или на худой конец, податься в рыбаки. А Рембранту нравятся книги и краски. И с мышами он предпочитает дружить. Но самая большая его мечта стать часовщиком. Вот если бы только лапки... Его мягкие, пушистые лапки совершенно не годились, чтобы держать инструмент, которым работают часовщики.

Рембрант тоже приходит на станцию встречать поезд. Но если у Матиуса это целый ритуал, то кот просто приходит послушать бой курантов.

В этот день всё пошло не так как обычно.

Время было уже к полудню. Матиус как всегда достал фуражку, смахнул лапкой едва заметную пушинку с околыша и встал рядом с часами. И тут только заметил, что часы встали. Не качается маятник, не двигается минутная стрелка, не слышно такого привычного тихого тиканья. Минута ползла за минутой, полдень наступил, но куранты молчали. Послышалось знакомое, с посвистыванием, пыхтение. Из-за поворота, выпуская клубы пара, выскочил паровозик с вагонами и, не останавливаясь, промчался мимо станции.

Матиус в растерянности проводил его взглядом. Такое случилось впервые. Поезд проехал, даже не затормозив, словно станции Часовая не существовало вовсе.

— Надо что-то делать. Нельзя допустить, чтобы такое произошло и с шестичасовым поездом, — пробормотал Матиус, оглядываясь по сторонам. — Надо что-то делать, — повторил он.

Тут Матиус заметил Рембранта, стоящего рядом и с любопытством рассматривающего часы.

— Уважаемый, вы не знаете где найти хорошего часовщика?

— Часовщика? — Рембрант отвлёкся от изучения часов. — Я знаю одного мастера, но, к сожалению, он сейчас уехал из города. Семейные дела. Мда. Интересный у вас механизм.

— Что же делать? Нужно срочно починить часы. Иначе нас ждёт катастрофа.

— К сожалению, я больше не знаю, к кому можно было бы обратиться. Но возможно, механизм достаточно разобрать и смазать.

С каким бы удовольствием Рембрант попробовал бы починить часы сам. Он бы разобрал часовой механизм, перебрал все, до единой, маленькие шестерёночки и смазал золотистым машинным маслом. Но у него лапки. И как прикажете держать лапками отвёртку или плоскогубцы?

— А может... может, вы попробуете? — Матиус неожиданно озвучил его самые смелые мечты. — Похоже, вы разбираетесь в этом. Мне так кажется.

Мечта оказалась так близко. Рембрант боролся с голосом разума. Ему ни за что не починить станционные часы. Он только окончательно всё испортит. Коты не могут быть часовщиками.

— Я попробую. Только подождите немного. И мне понадобятся инструменты.

Неужели это он сказал сейчас?

— Инструменты есть! — обрадовался Матиус.

— Я скоро вернусь, а вы пока достаньте инструменты. И не забудьте машинное масло.

Про масло Рембрант проговорил уже на бегу. Он очень торопился. Если он хочет попробовать отремонтировать станционные часы, то ему потребуется помощь.

Мышонок Мыш жил на углу двух улиц, Музыкальной и Весёлых Ватрушек. Там, под пекарней тётушки Полли у него была благоустроенная уютная норка. Когда Рембрант, запыхавшись, постучался в дверь, Мыш как раз собирался пить чай с заглянувшим на огонёк старым другом сверчком Онуфрием.

— Мыш, мне нужны твои лапки!

Мышонок от неожиданности чуть не пролил на себя чай. И на всякий случай спрятал лапки под стол — хоть Рембрант и друг, но он всё-таки кот.

— Помоги отремонтировать часы, Мыш, — попросил Рембрант, немного отдышавшись.

— Но я ведь не умею ремонтировать часы, — Мыш подумал и вытянул лапки из-под стола.

— Это не страшно. Зато я знаю о часах много всего. Я бы сам, но у меня одного ничего не выйдет. Вот если сложить мою голову и твои лапки, вместе бы мы справились. Помоги, Мыш, иначе с нашей вокзальной станцией случится ужасное.

Когда Рембрант, Мыш и, присоединившийся к ним, сверчок Онуфрий пришли на станцию там было непривычно тихо. На привокзальной тумбе, пригорюнившись, сидел Матиус. Рядом валялась его фуражка смотрителя.

— Мы пришли, чтобы починить часы, — сказал Рембрант, приободрившемуся при виде друзей Матиусу.

Один неплохо, двое хорошо, а трое вообще отлично. Лапки Мыша управлялись с отвёрткой, словно он всегда только и занимался ремонтом. Сверчок Онуфрий, который не смог оставить друзей один на один с такой сложной работой, свободно забирался между шестерёнок и пружинок. А Рембрант обнаружил, что не так уж мало знает о часах, но ещё больше не знает. Он пообещал себе, что когда мастер-часовщик вернётся в город, то он обязательно-обязательно попросится к нему в ученики.

Солнце клонилось к западу, когда часы вдруг чихнули и сказали «Тик-так». Первое «тик-так» вышло тихое и неуверенное. Второе уже громче. А потом минутная стрелка дрогнула и стала отсчитывать минуты. Тик-так, тик-так.

Было без пяти минут шесть. Матиус поднял свою фуражку с земли, отряхнул. Напоследок сдул невидимую пушинку с околыша. Надев фуражку, Матиус встал по стойке смирно рядом с часами. «Бом-бом» — начали бить куранты. Из-за поворота показался весело пыхтящий паровозик. «Туу-уу», весело поприветствовал он всех, останавливаясь у платформы.

На лавочке у станции рыжий котёнок в матроске пытался сделать из щепки и бумаги кораблик. Кораблик никак не хотел получаться. Рыжик с досадой отшвырнул щепку, и она упала под ноги Рембранту.

— Не получается? — посочувствовал Рембрант.

— Нет, — котёнок раздражённо отмахнулся. — Ничего не выходит. У меня же лапки...

— Не лапки главное. Главное голова и... друзья.

Рембрант ободряюще улыбнулся Рыжику и отправился к Мышу и Онуфрию пить чай.

А Матиус, проводив поезд, вернулся домой. Там он достал с самого дна сундука старую скрипку. Неловко провёл смычком по струнам. «Надо будет попросить уроки музыки у сверчка», — подумал Матиус.

Он ещё может научиться играть. Когда есть мечта, лапки не помеха.

Чаевницы

«Доброго утра. Добрый день, добро пожаловать», — звенит колокольчик над дверью, приветствуя входящих посетителей. «Хорошего вам дня. Приятного чаепития», — вызванивает он прощаясь. И то и другое ему приходится делать часто. И всё потому, что чайная лавка Руди очень популярна. Даже популярнее модного магазинчика на площади Спелого Авокадо.

Поезд остановился у платформы ровно в полдень, когда куранты напольных станционных часов отбивали последние удары. Станционный Смотритель Матиус приподнял фуражку, приветствуя выходящих из вагончиков немногочисленных пассажиров, поздоровался с вернувшимся от внуков часовщиком дядюшкой Элом, потрепал по головке отставшую от семейства младшую Козельчик и водворил её в родительские объятья. Пока он был занят всеми этими делами, паровозик выпустил клуб пара, издал прощальный гудок и укатил в синие дали. До прибытия следующего поезда (а вернее того же самого) оставалось ещё почти шесть часов. Матиус поправил фуражку, пригладил ус и только собрался уйти внутрь Станции, как почувствовал, что его кто-то дёргает за штанину.

— Скажите, пожалуйста, как пройти к ближайшей чайной лавке?

Феечка обратившаяся к нему с этим вопросом была совсем маленькой, ростом с косточку манго. Она была одета в розовое дорожное платье и такую же розовую дорожную шляпку, из-под которой выглядывал канареечно-жёлтый хвостик волос. Рядом с ней стояла вторая феечка, чуть повыше росточком, в голубом дорожном платье и шляпке из-под которой выглядывало два ярко-рыжих хвостика. Кроме феечек и Матиуса на перроне никого уже не было. Если не считать большого, просто огромного по сравнению с размерами феечек, коричневого чемодана.

— М-эээ, — замялся Матиус, не зная, что ответить. Сам он всегда пил кофе, а его друг Рембрант всем прочим напиткам предпочитал молоко и сливки. Где-то в городе, конечно, должна была быть чайная лавка, но где, он никогда и не интересовался. — Даже не знаю. Возможно. Может быть. А почему бы вам не зайти в магазинчик дядюшки Цепелиуса? Там продаётся много разных товаров, наверняка найдётся и чай.

— Спасибо большое, — феечка в розовом сделала очень милый книксен.

— Спасибо, — повторила за ней феечка в голубом. — Пойдём, Миртиль.

— Постойте, — спохватился Матиус. — Это же ваш чемодан. Может помочь, он слишком... эээ... большой.

— Спасибо, но не стоит беспокоиться. Он сам вполне справится.

Голубая феечка поманила чемодан пальчиком и тот, слегка покачнувшись, приподнялся и поплыл к хозяйке.

— Вот видите, — она улыбнулась Матиусу. — Чин-Чин очень послушный.

Обе феечки сделали прощальный книксен и удалились в сопровождении чемодана по имени Чин-Чин.

В это же время дядюшка Цепелиус сбился с ног в своём магазинчике, расположенном прямо напротив Ратуши на площади Спелого Авокадо, стараясь обслужить всех посетителей. Которые почему-то все разом решили, что им вот прямо сейчас очень нужны: банка сардин в горчичном масле, связка сарделек в количестве семи штук (по штуке каждому члену семьи и одна рыжему коту с одноимённой кличкой), кусок земляничного мыла в форме малиновой рыбки, коробка монпасье со вкусом черники и два килограмма черешни. Именно поэтому он и упустил тот момент, когда на пороге магазина появились две феечки и парящий рядом с ними большой коричневый чемодан.

Наконец, за последним из покупателей закрылась дверь, и дядюшка Цепелиус перевёл дух. На радостях он хлопнул в ладоши, подпрыгнул и даже собрался замурлыкать любимую песенку, как только тут заметил, что кроме него в магазинчике находятся две очень милых феечки.

— Простите, пожалуйста, — обратилась старшая из феечек, та, что была в голубом платьице.

Дядюшка Цепелиус принял солидный вид, как и полагается хозяину солидного магазина, и откашлялся.

— Слушаю вас. Чего изволите?

— Не подскажите ли вы, где в этом городе есть чайная лавка?

Вопрос вызвал у дядюшки Цепелиуса недоумение и даже немного обидел. Явиться в его магазин, между прочим, самый лучший магазин самых лучших товаров и при этом спрашивать про какую-то чайную лавку. Когда у него на полке, вон, прямо слева, да-да, там, сразу за баночками с малиновым джемом, стоят несколько сортов прекрасного чёрного и даже зелёного чая. Феечки теперь уже показались ему не такими и милыми. Впрочем, они настолько малы ростом, что, по-видимому, просто не заметили банок с чаем, которые стоят довольно высоко. Так подумал про себя дядюшка Цепелиус и потому продолжил с улыбкой:

— Увы, не подскажу. Но вам она и не нужна. У меня есть прекрасный чай. Сами поглядите, — он широким жестом указал на полку с чаем, при этом прикинув, не стоит ли в будущем заказать у столяра лесенку для таких вот маленьких покупателей. — Вам чёрный или зелёный? Есть россыпью, а также в пакетиках и пирамидках. Если хотите что-нибудь к чаю, то могу предложить ванильный пирог с...

Тут он осёкся не договорив. Голубая феечка сделала шаг назад от прилавка, её сияющее до того личико поблекло и на нём проступила брезгливая гримаска.

— Настоящий чай не может быть в пакетиках, — заявила феечка. — Это просто ужасно.

— Очень даже и бывает. В моём магазине всё бывает. Это лучший магазин во всём городе, — теперь дядюшка Цепелиус разозлился. — Если не нравится, можете поискать в другом месте. Только вряд ли найдёте, потому что единственная чайная лавка закрылась две недели назад.

Последние слова он уже произнёс собственной двери, так как феечки вместе с чемоданом исчезли за ней слишком быстро, чтобы дослушать его тираду.

Скамейке у городского фонтана было как-то пусто и уныло. Пусто, потому что в округе не наблюдалось никого, кроме нагло дрыхнувшего серого кота в кустах. А уныло из-за набежавших ниоткуда туч на небе и созерцания надоевшей статуи в виде мальчика с гусем возвышающейся над чашей фонтана. Поэтому, когда две феечки, одна в розовом, другая в голубом, присели на скамейку, она замерла и даже немного приосанилась.

— Что делать будем, Марта? — спросила та, что была в розовом. Шляпка у неё сползла набок, и она тщетно пыталась вернуть её на место.

— Надо подумать, Миртиль.

Из кустов выбрался заспанный Серый Кот и уселся на дорожке перед феечками. То ли ему наскучило спать, то ли решил составить компанию в думании.

— Чин-Чин, — позвала Марта.

Чемодан подлетел к хозяйке. Феечка, не глядя, достала из него кильку в томатном соусе и протянула коту. Кот милостиво принял угощение.

— Должна же быть в этом городе хоть одна чайная лавка, как думаешь? — ни к кому особо не обращаясь, сказала Марта в голубом.

Но Серый Кот и скамейка почему-то приняли это на свой счёт. И если скамейка могла лишь заскрипеть в ответ, то Кот сказал «мяу». После чего облизал усы от томатного соуса и, откашлявшись, произнёс:

— Конечно, должна. И она есть. Только закрыта с позапрошлого четверга.

— Но почему?!

Скамейка чуть не треснула от отчаяния собственной немоты и вновь заскрипела. К сожалению, только так она могла выразить своё мнение. Ну почему скамейки не умеют говорить?

— Да потому что Руди глупец. Влюбился и теперь целыми днями сидит, стихи сочиняет, готовится к городскому поэтическому конкурсу. А лавка стоит закрытая, — фыркнул Кот.

— Любовь должна окрылять и приносить счастье. А какое счастье без чашечки чудесного чая? Неполное это счастье, — безапелляционным голосом заявила Марта. — Надо что-то делать. Отведи нас к нему. Миртиль, Чин-Чин, идёмте.

В чайной лавке на улице Мартовских Котов пахло запустением. Вроде вот и времени с её закрытия прошло немного, а ароматы первосортного душистого чая почти исчезли. Лишь кое-где в углах, за потускневшими от скуки жестяными коробками и потемневшими заварниками, прятались, иногда робко выглядывая, редкие чайные запахи. Притихшие чашки больше не спорили, что лучше — керамика или благородный фарфор, и только слегка вздрагивали от звона колокольчика над входной дверью. Но он звенел всё реже. На двери теперь постоянно висела табличка «закрыто».

Серый Кот и феечки подошли к лавке. Но не успели они постучаться, как дверь распахнулась сама. На пороге застыл высокий рыжий парень в мятом твидовом костюме и тапочках в виде пушистых лиловых зайчиков.

— Прекрасны волосы твои как сон... — нараспев произнёс он и задумчиво поинтересовался у кота. — Могут волосы быть прекрасны как сон?

Кот мяукнул и отступил на всякий случай назад.

— Дурацкая рифма, — вздохнул Руди. — И у Герди хоть волосы и прекрасны, как и она сама впрочем, но никак не могут развеваться на ветру подобно нежной паутине. А там, в следующих строках они должны развеваться. Но у моей Герди чудесная стрижка. Может мне сочинить поэму в прозе?

— Чай, — сказала Марта.

— Что чай? — Похоже, Руди только сейчас заметил феечек.

— Все проблемы решает чай. Для прекрасных снов с мелиссой, для романтических грёз с лепестками османтуса, освежающий с цитрусом для поэзии.

— Я всего лишь хотел сочинить прекрасное стихотворение для моей Герди, выиграть поэтический конкурс и прямо со сцены сделать ей признание, — Руди бросил взгляд вниз и, внезапно обнаружив на собственных ногах лиловых зайчиков, покраснел от смущения.

— В вашем случае я бы рекомендовала зелёный чай с ароматом белого персика, — продолжила, не обращая внимания на пунцовое лицо владельца лавки, Марта. — Чай и лёгкий бисквит с ванильным кремом. Это гораздо лучше стихов. Просто пригласите на чай и скажите, что чувствуете.

— Думаете, так будет лучше?

— Против чая с персиком невозможно устоять, — заверила Марта.

— Возможно, вы правы. Тем более, что поэт из меня никакой, — Руди вздохнул, но вдруг спохватился. — А вы собственно кто?

— Мы чаевницы и живём обычно в чайных лавках, — Миртиль остановилась рядом с ним, а Марта с вездесущим котом проскользнули в раскрытую дверь внутрь магазина. — Не переживай, если не поможет зелёный чай с персиком, можно будет попробовать чёрный с кусочками маракуйи и манго.

— Я попробую оба ваших варианта, — Руди растерянно запустил пятерню в волосы и взлохматил их. — Как думаете, стоит пригласить Герди на чай сюда? Или в кондитерскую тётушки Полли? Не будет ли это слишком самонадеянно?

— Не будет, — сказала Миртиль. — Лучше открыть лавку и пригласить Герди на открытие. А десерт можно заказать у тётушки Полли.

— Спасибо, — Руди попытался пожать ручку феи-чаевницы, но промахнулся. — Простите, я не поинтересовался сразу, вы ко мне пришли за чаем?

— Вообще-то мы с сестрой только сегодня приехали в город и ищем чайную лавку потому, что нам негде жить.

— Но в этом городе только одна чайная лавка и она закрыта. Была, — поправился Руди, поймав укоризненный взгляд Миртиль. — Но теперь я открою её опять. Обещаю. И знаете, у меня в ней нет ни одной чаевницы.

— Теперь будут, — Миртиль подлетела и легонько коснулась губками щеки молодого человека, отчего тот вновь покраснел.

Марта между тем уже хозяйничала в магазинчике. Она прошлась по полкам, заглядывая в каждую чайную коробку и жестянку. Смахнула пыль с фарфорового слоника на столе и поправила одиноко торчащее в напольной вазе павлинье перо. Чашки в витринном шкафу притихли, а большой китайский заварник, всё это время тихо беседовавший сам с собой, чуть не подавился ситечком, когда чаевница остановилась рядом с ним.

— Дух чая почти исчез, — заявила Марта, обойдя всю лавку и остановившись перед Руди. — Но мы его вернём. Чин-Чин.

Чемодан, о котором все забыли, подлетел к хозяйке и раскрылся. Внутри он оказался доверху набит сверкающими баночками и шуршащими пакетиками.

— Бергамот, немного жасмина и земляничного настроения. Апельсиновый микс счастливого времени. Вдохновение с привкусом лимона и корицы, — перечисляла Марта, вынимаемые из недр чемодана ингредиенты.

Миртиль оставила Руди и присоединилась к сестре.

Обе чаевницы, напевая, порхали от одной чайной жестянки к другой. В каждую добавляя по щепотке волшебные компоненты. Ароматы чая постепенно заполняли всю комнату и даже пытались осторожно выглянуть наружу.

Глядя на Миртиль и Марту, Руди закатал рукава своего твидового костюма и принялся протирать запылившийся прилавок. Лиловые зайчики весело затанцевали по полу, пытаясь перетанцевать своих собратьев солнечных зайчиков, которые заглянули посмотреть, что же происходит в старой чайной лавке.

В чайной лавке, расположенной в переулке Мартовских Котов живут чаевницы. В помещении витает густой аромат чая. Зелёного и чёрного. С жасмином, бергамотом и апельсиновой цедрой, экзотическими фруктами и мелиссой. Миртиль, ухватившись двумя ручками за мерную ложку, насыпает ароматную смесь в очередной приготовленный пакетик с надписью «Чайная лавка Руди. Приятного чаепития». Марта, подавая заглянувшему в лавку письмалиону Петеру чашечку душистого напитка, приговаривает любимое: «Все проблемы решает чай». И пусть она не совсем права, и чай решает не все проблемы, но если тебе грустно, хочется поговорить или надо принять важное решение, сядь, передохни. И выпей чашечку чая. Зелёного или чёрного. С лепестками розы, османтуса или подсолнуха.

Колокольчик на входных дверях приветствует и провожает посетителей. А их в чайной лавке Руди за день бывает немало. Все знают, что там, где чаевницы, там удача и самый вкусный чай.

Малиновое варенье госпожи Джемиус

Ангел жил под самой крышей. В комнатке со старым диваном пёстрой лиственной расцветки, комодом в углу, колченогим стулом и буфетом, в котором по ночам позванивали тарелки, оставшиеся от разных сервизов. Ангел любил апельсины и старую герань на окне, а по вечерам рисовал акварелью радугу после дождя и маленькую жёлтую луну. Когда наступала ночь, он откладывал кисть, брал в руки плюшевого медведя и поднимался по чердачной лестнице на крышу. Ему нравилось слушать звуки спящего города и смотреть на редкие огоньки светящихся окон. В ночной темноте они выглядели такими уютными, и за каждым был свой маленький мир, о котором можно было придумывать истории. Плюшевый Медведь о своих предпочтениях молчал, но он любил сидеть на крыше рядом с Ангелом и ловить запахи.

Сегодняшней ночью пахло особенно восхитительно. Малиновый аромат тёплыми волнами поднимался над крышами, обнимая окрестные дома и дразня чувствительные носы их жителей даже во сне.

Ангел втянул воздух носом.

— Госпожа Джемиус варила варенье, — сказал он, обращаясь к Плюшевому Медведю.

По своему обыкновению тот ничего не ответил. Но пуговичные глаза ярко блеснули в темноте. Обычно это означало, что Медведь внимательно слушает.

— Может спуститься и попросить у неё блюдечко малиновых пенок для нас двоих? Наверняка у неё остались пенки. — Ангел на мгновение задумался. — Нет, пожалуй, слишком поздно. Скорее всего, госпожа Джемиус уже разлила варенье по банкам и легла спать. Нехорошо стучаться в дом среди ночи. Даже ради восхитительных малиновых пенок. — Он ещё немного подумал. — Но ведь вполне можно сходить во вчерашний день и попросить ещё горячих пенок. Всего лишь одно маленькое чайное блюдечко. Вряд ли госпожа Джемиус откажет. Как думаешь? Да, надо так и сделать.

Ангел вскочил на ноги и шагнул к краю крыши.

— Ты посиди здесь, я скоро вернусь.

Плюшевый Медведь в ответ слегка качнул одной лапой. Может в этом была виновата ослабшая от времени нитка и ветер. А может он выразил так своё согласие. Медведю тоже хотелось малиновых пенок.

Джемми боялась темноты. В темноте прятались Всякие-Разные. Они выглядывали из углов, из приоткрытого ящика комода, а самые хитрые даже притворялись стопкой носовых платков на верхней полке шкафа. Джемми было так страшно, что она даже на секунду боялась закрыть глаза. Потому что, кто знает, где окажутся Всякие-Разные когда она откроет их вновь. А сегодня было особенно страшно. Потому что мама ушла к приболевшей тётушке Ниму и до сих пор не вернулась. Под комодом зашуршало, и Джемми замерла. Конечно, это могла быть самая обыкновенная мышь, но расслабляться не стоило. Джемми внезапно пришла в голову идея, что она могла бы спуститься вниз и посидеть на крылечке, пока не вернётся мама. Она как раз взвешивала все за и против, когда зашуршало уже под кроватью. Джемми ойкнула и скатилась с постели, не забыв прихватить одеяло. Дверь комнаты захлопнулась с оглушительным стуком. Если за ней и остались Всякие-Разные, то последовать за Джемми они уже не смогут. Джемми представила, как они столпились сейчас по ту сторону двери и пялятся в её сторону. Брр. Лучше подождать маму на крыльце. Девочка подобрала волочащиеся по полу края одеяла и, вздохнув, поплелась к лестнице.

Спустившись с крыши, Ангел направился к дому госпожи Джемиус. Под ногами тихо шуршали едва видимые в сумерках жёлтые листья. «Странно, сейчас лето, а листья уже начали опадать», — подумал Ангел. Ещё один листок слетел с дерева. Ангел подставил ладонь, и листок медленно и мягко опустился на неё. Воздух пах осенью и в нём совсем не чувствовался запах малинового варенья. «И уже темно, а значит довольно поздно. Неужели я так ошибся со временем», — подумал опять Ангел. И тут он увидел сидящую на крыльце соседнего дома закутавшуюся в одеяло девочку лет пяти. Из-под одеяла высунулся краешек пижамы, а мелкие кудряшки тёплого каштанового оттенка выглядели именно так, как выглядят кудряшки, если ты недавно выбрался из тёплой постельки.

— Привет, — сказал Ангел, подходя к ней ближе. — Не грустно сидеть здесь одной?

— Я жду маму, — Джемми плотнее закуталась в одеяло. На улице было прохладно, несмотря на тёплый сентябрь. И ей действительно было грустно, пока не подошёл этот долговязый незнакомый парень. Но как только он заговорил с ней, грусть куда-то улетела.

— А я шёл за вареньем, но, похоже, что-то напутал со временем.

— Моя мама не умеет варить варенье, — Джемми попыталась рассмотреть лицо своего неожиданного собеседника, но оно всё время выглядело по-разному — то слишком юным, то совсем взрослым.

— Здесь прохладно, почему ты не ждёшь маму в доме?

— Потому что там Всякие-Разные.

— Ясно.

Незнакомец не спросил про то, кто такие Всякие-Разные, но Джемми и так поняла, что он ей верит. А может и сам видел их.

— Знаешь, на самом деле они не такие и страшные. И ещё они боятся света волшебного ночника, — сказал Ангел, прерывая возникшее между ними молчание.

— У меня нет волшебного ночника. И вообще нет ночника. Когда-то, когда я была совсем маленькой, у меня был ночник. Он был похож на леденцовую карусель. Но потом он разбился, — Джемми и сама уже не помнила точно, как выглядел тот ночник, но была уверена, что помнит.

— Н-да. Волшебные ночники не продаются в обычных лавках. Но я попробую что-нибудь придумать. Если ты немного подождёшь.

— Я подожду, пока не придёт мама.

— Я скоро вернусь.

Ангел шёл по вечерней улице освещаемой редкими фонарями и бормотал себе под нос.

— Это должно быть где-то здесь. Даже если я попал не во вчерашний день, а совсем в другое время, она никуда не должна была отсюда деться.

Так бормоча, Ангел завернул в переулок, прошёл его до первого поворота и нырнул под арку прямо на улицу Святых Трубочистов.

— Есть. Я был уверен, что она будет на месте.

Ангел быстрым шагом устремился к небольшому домику под вывеской, на которой значилось «Овощная лавка Бартоломео и К».

Несмотря на позднее время, лавка оказалась открыта. Внутри горел фонарь, стоящий на длинном, заваленном кабачками и патиссонами прилавке. Но хозяина на месте не оказалось. Вместо него на табурете за прилавком сидела нескладная девочка-подросток в мятно-оранжевом шарфе и с волосами неяркого сливового оттенка.

Ангел остановился у порога и откашлялся.

— Добрый вечер. Я бы хотел... мне нужно... но...

— Дедушка пошёл отдохнуть и попросил меня присмотреть за лавкой, — не дожидаясь продолжения, сказала сливовая девочка. — Он решил, что уже поздно и посетителей больше не будет. Но никогда нельзя точно предугадать. Я Фру. Что вы хотели?

Ангел вздохнул и произнёс:

— Мне нужна тыква. Самая маленькая, самая красивая апельсиновая тыква какая только у вас найдётся.

Тыква, похожая цветом на праздничную мандаринку, была такая маленькая, что больше походила на игрушечную, чем на настоящую. Фру выбрала самую красивую из тех, что росли на огороде за лавкой.

Ангел поднёс ладонь с тыковкой к губам и дунул. Ведь всем известно, что свет в волшебном ночнике это не что иное как ожившее дыхание ангела.

— Теперь Всякие-Разные не посмеют тебя пугать, — сказал Ангел, опуская светящуюся тыковку на ладошку Джемми. — И ты сможешь ждать маму дома, не замерзая сидя на крыльце.

— Спасибо, — девочка прижала подарок к груди. Она посмотрела куда-то через плечо Ангела и вдруг улыбнулась. — Мама возвращается.

— Тогда я пойду, — Ангел поднялся со ступенек. — И больше не бойся Всяких-Разных.

— Не буду. А ты... ты совсем уйдёшь? Ты не можешь остаться? Я познакомлю тебя с мамой, а завтра попрошу её купить малинового варенья. Или персикового джема.

— Спасибо, но я не могу. Понимаешь, меня ждёт друг. Он сидит на крыше и даже не сможет спуститься без меня. А вдруг пойдёт дождь?

— Это плохо, когда сидишь, ждёшь и даже не можешь спрятаться от дождя.

— Очень плохо. Поэтому я должен вернуться. Но если тебе вдруг станет опять страшно или придётся долго ждать маму, то ты скажи про себя...

...Ангел мой, идём со мной,

Ты вперёд, я за тобой.

Волшебный ночник засветился ярче.

— Видишь, я всё равно буду рядом.

Джемми прижала тыковку к груди ещё крепче.

— Я так и сделаю. А ещё, когда я вырасту, то научусь варить самое лучшее варенье в городе!

Дождя не было. Небо над городом было похоже на огромный иссиня-чёрный бездонный купол, в котором кто-то проделал множество дырочек, чтобы из них лился звёздный свет. Ночной ветерок утащил уже почти весь аромат малинового варенья и теперь украдкой прятал в щели между черепицами его последние душистые нотки. Плюшевый Медведь всё так же меланхолично любовался звёздами, ожидая возвращения своего друга.

— Прости, я так и не достал нам малиновых пенок, — Ангел присел рядом с Плюшевым Медведем. — Но зато у меня случилась чудесная встреча где-то в прошлом. Он вспомнил Джемми и добавил. — Знаешь, я уверен, всё что случается, случается почему-то.

Плюшевый Медведь по своему обыкновению промолчал, но он был согласен с ним.

Где-то внизу, раздался стук во входную дверь.

— Кто бы это мог быть в такое время? — Ангел перегнулся через парапет и попытался разглядеть запоздалого гостя.

— Доброй ночи, надеюсь я не слишком поздно? Вы не могли бы спуститься и открыть дверь? — госпожа Джемиус с корзинкой в руках стояла на крыльце дома, задрав голову вверх, и смотрела на Ангела. — Я принесла вам малиновых пенок и свежего варенья к чаю.

— Да-да, конечно же, я сейчас спущусь и открою!

Ангел вскочил на ноги.

— Видишь, у нас всё же будет малиновое варенье к чаю, — подхватив Плюшевого Медведя на руки, он быстро сбежал по лестнице вниз.

Стоя на крыльце в ожидании, когда ей откроют, госпожа Джемиус прошептала:

— А завтра я сварю персиковый джем, — и улыбнулась.

Улыбка в подарок

На углу Персиковой и Миндальной улиц находится самый волшебный магазин в городе. В нём живут сказки. В большом окне за витринным стеклом семейство ушастых зайцев пьёт чай с пёстрыми карамельками в компании плюшевого медведя и зеленоглазой куклы в пышном кринолине. У входа Тряпичный клоун жонглирует шариками клубничного зефира. А за его спиной на прилавке высятся в ажурных вазочках горки марципанов и засахаренных фруктов. Там же на прилавке лежит книга сказок в яркой глянцевой обложке. Если не знаешь, чего тебе больше хочется именно сегодня — фигурных мармеладок или шоколадных ирисок, ответ найдёшь на её страницах.

В этот день Аннели долго не решалась закрыть магазин. Посетителей почти не было. Даже аромат лимонных долек, безотказно действующий в любое другое время, был бессилен. Во всём виновата была осень. С самого утра насупленное небо грозило расплакаться. Может ему приснился ночью плохой сон или же стало грустно оттого, что юркие крикливые стрижи улетели на юг. Оно даже уронило несколько мелких слезинок. Старый воробей Чир неудачно высунулся из-под крыши, и словил одну из них прямо себе на клюв. Слезинка оказалась холодной. Прохожие с опаской поглядывали наверх, а те, кто забыл дома зонтик, торопились на всякий случай оказаться поскорее под крышей. Один только ветер был не прочь, если бы начался дождь. Он с азартом гонял по мостовой пожухлые листья, раздувал полы плащей и мечтал о том, как стать морским бризом.

Аннели бросила взгляд на часы. Стрелки показывали пять минут среднего вечера. Именно так, никакой ошибки. Циферблат часов был разделён на четыре больших части: утро, день, вечер, ночь. Каждая из четвертинок имела свой цвет и была в свою очередь поделена на три равные части, отличавшиеся друг от друга лишь оттенком. Так вечер делился на ранний вечер, средний и поздний. Ранний был светло-сиреневый, цвета засахаренных фиалок, поздний — напоминал лиловый колокольчик, а средний окрашен в цвет фуксии.

Итак, часы показывали пять минут среднего вечера. Стрелка как раз замерла рядом с маленьким завитком, напоминавшим цветочный лепесток. На улице начали зажигаться фонари. Их желтоватые огни отразились в витринном стекле, и внутри магазинчика стало сразу как-то уютнее. Аннели вздохнула. Тряпичный клоун, который обычно сидел снаружи, ободряюще подмигнул хозяйке. Сегодня из-за непогоды ему пришлось разместиться на табурете у самого входа и вместо жонглирования наблюдать за покачивающимися на ниточках в окне леденцовыми рыбками. Девушка взялась за ручку двери, но вместо того, чтобы вставить в замок ключ и повернуть его на два оборота как обычно, распахнула дверь наружу.

Осенний ветер сразу же дунул в лицо, дёрнул за передник и закрутил на крыльце жёлтый берёзовый листок. Взъёрошил белокурые кудряшки Аннели и короткую светлую шёрстку на голове плюшевого зверька сидящего на верхней ступеньке. Игрушка чем-то напоминала обезьянку, но ещё больше она напоминала саму себя.

— Откуда ты взялся? Тебя потеряли?

Плюшевый зверёк молчал. Аннели огляделась по сторонам, но улица была пустынна. Тогда она взяла игрушку на руки и вернулась в магазин.

При ярком свете лампы мех игрушки оказался зеленоватым, почти мятного оттенка. Огромные глаза под цвет шерстки, только гораздо более тёмные, смотрели с грустью. Ещё у зверька были небольшие торчащие в разные стороны ушки, розовый нос и длинный полосатый хвост.

— Поживёшь пока у меня, — сказала Аннели, рассмотрев свою находку. — А если тебя не найдут, то можешь оставаться насовсем. Но тебя обязательно найдут. Ты очень милый.

Она усадила игрушку в витрину, потеснив немного семейство зайцев.

— И раз мы не знаем твоего имени, надо тебе его дать. Я назову тебя Мятный Джей.

Дождь всё-таки пошёл на следующий день. Аннели с утра сидела за прилавком в ожидании посетителей, которых всё не было, и задумчиво рассматривала в чашке остывающее какао. Зайцам надоело играть в чаепитие, и они устроили салки с Тряпичным клоуном. Кукла по имени Магнолия вязала шарфик фиалкового цвета. Лишь Мятный Джей всё так же сидел на своём месте, куда его вчера посадила Аннели, и грустно смотрел в окно.

— Привет, Аннели. День добрый. Мне, пожалуйста, лимонных долек и арахисового драже. По полкило и того и другого.

— Привет, Миртиль.

Чайная фея вспорхнула на прилавок, где для неё и её сестры специально стоял столовый кукольный гарнитур.

— Скучаешь?

— Немного. Второй день нет посетителей.

— У нас в чайной лавке тоже, — Миртиль аккуратно разгладила ладошкой складочки на юбке. — Но это даже и хорошо.

Поймав недоумённый взгляд Аннели, она пояснила:

— Если в такой дождливый осенний день никто не идёт в чайную лавку, где его ждёт чашка ароматного чая и есть с кем поговорить, а вместо этого предпочитает пить чай дома, на тёплой уютной кухне, то это значит, что из города ушло Одиночество. Ему просто не осталось здесь работы.

— Ты уверена? — Аннели покосилась на окно, где расшалившиеся зайцы пытались увлечь в игру вчерашнего найдёныша.

— Абсолютно. Оно уехало на ночном поезде в тринадцать пополуночи. На нём был мышино-серый кардиган и соломенная шляпка. Если не веришь, спроси у Марты.

— Но ведь чай к вам приходят пить, не только спасаясь от одиночества.

— Конечно. Чтобы выпить чашку чая в чайной лавке найдётся множество причин. Но не в такой день. У тебя новенький?

Миртиль спрыгнула со своего стульчика и подбежала к Мятному Джею.

— Какой милый, но такой печальный. Прямо Грустиночка. Аннели, да у него нет рта! — Миртиль всплеснула ручками.

Аннели от неожиданности выронила совочек для орешков.

— И, правда. А я всё думала, чего-то ему не хватает.

— Рта ему не хватает. Будешь тут грустным. Ни чаю попить, ни улыбнуться. Ни... — Миртиль покосилась на хозяйку магазинчика, — языка показать.

— Язык показывать не обязательно, — возразила Аннели назидательным тоном взрослого человека.

— Иногда нужно. Когда рядом вот такие недогадливые недогадки, — в знак своей правоты Миртиль показала Аннели свой маленький язычок. — Нельзя так. С этим надо что-то делать. Пойду, посоветуюсь с Мартой и Руди. Эй, не грусти, Грустиночка, я вернусь!

Миртиль упорхнула из магазинчика, даже не забрав свои лимонные дольки и драже.

Аннели сложила упакованные сладости на прилавок, прошлась по магазину и остановилась у окна. Дождь припустил с удвоенной силой. На поверхности луж вырастали и лопались огромные прозрачные пузыри, обещая долгую непогоду. Где-то далеко в поезде под перестук колёс дремало Одиночество. «Как же ему, наверное, одиноко», — подумала Аннели, и ей стало немного жалко того, кто никому не был нужен. Миртиль не возвращалась. Стрелки часов переползли на срединный день.

Неожиданно Аннели пришла в голову идея. Такая простая, что она даже удивилась, почему та не пришла раньше. Наверное, просто заблудилась.

Девушка взяла Мятного Джея и поднялась на второй этаж к себе в комнату. Там она достала из комода шкатулку для рукоделия.

— Пожалуй, эти подойдут, — из многоцветья ниток Аннели выбрала катушку зеленоватых, чуть темнее игрушечной шёрстки.

Стежок за стежком и на мордашке Джея появилась улыбка. Аннели отрезала ножницами кончик нитки и убрала иголку в шкатулку.

— Теперь ты совсем не Грустиночка, — девушка подняла игрушку к лицу.

С пушистой мордочки на неё смотрели сияющие глаза. Лукавые и озорные. Джей улыбался. Аннели, глядя на него, тоже рассмеялась и обняла игрушечного зверька. Пальцы погрузились в уютный тёплый мех.

— И запомни, ты больше не одинок. Потому что тебе есть, кому улыбнуться и кто улыбнётся тебе в ответ, — шепнула она.

Дождь всё шёл. Срединный день сменялся поздним, но, похоже, небо было настроено хорошенько выплакаться именно сегодня. Аннели подумала и решила, что самым правильным будет сейчас пойти и заварить свежий чай. Или может сварить какао. Точно, это должно быть какао. Пусть мистер Одиночество и уехал из города, но вдруг кому-то всё-таки захочется в такой дождливый день выпить горячего какао не у себя дома, а где-нибудь в гостях.

Шуршунчик Оле

Когда наступает конец сентября, и клён напротив домика Оле начинает желтеть, наступает Время Шуршащих Листьев. Каждый день, ближе к вечеру, Оле достаёт из старого платяного шкафа в прихожей осеннее пальто песочного цвета и зелёный шарфик, надевает поверх ботинок галоши и идёт на прогулку.

Опавшие листья на тротуарах тихо шепчутся под ногами. Шурх-шурх. Оле кажется при этом, что они что-то рассказывают. Оле специально старается загребать галошами листья и выбирает там, где их скопилось больше, у обочины. Шурх-шурх, листья шуршат-шепчут обрадовано громче, что кто-то слушает их истории. Оле прислушивается к их шуршанию так старательно, что кончики чуть заостренных ушей начинают розоветь, а, едва заметные обычно, веснушки на носу-пуговке становятся ярко-золотистыми и разбегаются по пухлым щекам.

А листья шепчут.

Золотистый вечерний свет быстро тает. На улицах, словно нехотя, загораются фонари. Еле тлеющие огоньки быстро набирают силу, и тогда листья, попавшие в круг света, приобретают медовый и багряно-гранатовый оттенок. Оле прислушивается к осенним лиственным сказкам.

Оле почесал нос и задумчиво загреб правой калошей золотистую кучку листьев, вдохнул прохладный, пахнущий сыростью воздух. Последние солнечные лучи обрисовали легкий облачный контур, зависший над верхушками дальних кленов.

— Аккуратнее, пожалуйста. Вы меня чуть не раздавили.

Тонкий скрипучий голосок раздался чуть левее правой калоши Оле так неожиданно, что он замер с поднятой ногой.

— Пожалуйста, осторожнее.

— Простите, я вас не заметил, — Оле продолжал балансировать на одной ноге, пытаясь разглядеть в быстро наступающих сумерках незаметного незнакомца, на которого чуть не наступил. Это был бы ужасный поступок. — Эээ… где вы?

— Третий кленовый лист. Рядом с большой земляной трещиной у старого лопуха.

Оле медленно опустил ногу подальше от торчащего у обочины пожухлого кустика. Кленовый лист, большой, жёлтый, разлапистый, лежал на самом верху. Один край листа топорщился, и в нём темнело несколько неровных дырочек.

Оле осторожно приподнял лист и заглянул под него. Но ничего в сумерках не увидел.

— Вы тут?

— Да-да, тут. Если бы меня тут не было, я не смог бы вам отвечать, верно?

— И, правда, — пробормотал Оле, удивляясь, что сам не додумался до такой простой истины. — А что вы тут делаете?

— Кажется, собираюсь закуклиться и впасть в спячку, — голос стал задумчивым. — Не могу сказать точно, для меня самого это неожиданно и ново. Но листья шепчут, что пора. А что-то внутри меня говорит, что после пробуждения я стану совсем другим. Если конечно…

— Что, конечно?

— Меня не раздавит какая-нибудь галоша.

— Это ужасно, — прошептал вновь Оле. — Вы не будете против, если я переверну ваш лист? А то эти сумерки…

— Конечно, переворачивайте. Мне всё равно придётся поискать другое место. Если только не засну раньше, — из-под кленового листа раздался длинный зевок. Оле взялся за черешок листа и аккуратно перевернул. Из края, скрученного трубочкой, выглядывала большая зелёная гусеница.

— Приятно, гм… познакомиться, Травинчик.

Гусеница приподняла одной из передних лапок с головы цилиндр, сделанный из желудевой крышечки, и поклонилась.

— Оле Шуршунчик. Взаимно.

— Какая прекрасная фамилия, — восхитилась гусеница.

— Спасибо, — Оле покраснел, — но это скорее прозвище. Видите ли, каждую осень…

Гусеница вновь зевнула и смущённо прикрыла рот свободной от цилиндра лапкой.

— Простите. Да, осень. Хотелось бы поболтать, но мне срочно нужно окуклиться. А для этого найти более безопасное место.

Оле огляделся по сторонам. К этому времени уже стемнело, и зажглись фонари. Золотистые блики света падали на землю и тротуар. У стволов деревьев жирно блестела не успевшая высохнуть после недавнего дождя вода.

Вид, вдохновляющий на прогулки, но отнюдь не на зимовку с окукливанием. Оле представил, каково это, зимовать вот так. То ли дело где-нибудь в уюте дома…

— Скажите, а не было бы вам удобнее окуклиться где-нибудь в уголке окна, например?

— Право… не знаю, о таком варианте я даже не думал.

— В коробке из-под зефира. Туда можно было бы положить листья для удобства. Если конечно, вас не раздражает запах ванили.

— О нет, не раздражает, — торопливо заверил Травинчик. — Очень приятный аромат. Наверное, под него будут сниться особенные сны.

— Тогда, если вы не против, могу пригласить вас к себе. У меня как раз есть коробка из-под зефира. А ещё есть коробки с пастилой и мармеладом.

— Зефир вполне подойдёт, — гусеница Травинчик даже стала выглядеть не такой сонной.

— Тут недалеко. Всего пять минут… Вы только пока не засыпайте.

— Я постараюсь, — гусеница подавила очередной зевок. — Извините.

Оле быстро наполнил карманы листьями и осторожно подхватил тот, на котором расположился Травинчик.

— Совсем недолго. Не засыпайте пока, пожалуйста.

Оле чуть ли не бегом поспешил домой.

Коробка из белого бархатистого картона нашлась на буфете. Всё так же торопливо, Оле вытряхнул из неё крошки и сложил принесенные в карманах листья. На самый верх, как на перину, он положил лист с гусеницей.

— Ну как? — поинтересовался он неуверенно. Всё же не каждый день приходится устраивать на зимнюю спячку встреченных на прогулке гусениц.

— Вкусно пахнет, — признался Травинчик. — Странно, раньше мне нравился запах зелёной травы. Но сейчас… пахнет просто волшебно. Прошу прощения, мне срочно надо закуклиться. Просто умираю спать.

Всю ночь Оле слышались шорохи из коробки. Под утро ему приснились летающие по комнате бабочки. Они были пестрые, с блестящими, отливающими перламутром крыльями, пахли ванильным зефиром и мармеладными крошками. Когда Оле проснулся, первым делом он поспешил к коробке из-под зефира. Но вчерашней зелёной гусеницы там не было. Вместо неё на пожухлых кленовых листьях лежал забавный коричневый сучок. Рядом валялся маленький цилиндр из желудевой крышечки.

Оле поправил цилиндр, осторожно прикрыл коробку и отнёс на подоконник, как и обещал.

— Сладких зимних снов, — прошептал он.

Потом подумав, достал с полки в прихожей цветочный горшок, лейку и пакетик с семенами. Выбрав самое красивое большое семечко, посадил в горшок, полил и поставил на подоконник рядом с коробкой. К тому времени, когда Травинчику пора будет проснуться, цветок наверняка вырастет. И Оле будет ждать вместе с цветком. А это ведь и есть самое чудесное, когда твоего пробуждения кто-то ждёт. Особенно если ты гусеница, которой предстоит весной стать кем-то другим.

Волшебные варежки

Вязать Ринку научила бабушка.

— Вот смотри, Ириша, эта петелька называется лицевой, а вот эта будет уже изнаночная.

Руки бабушки ловко управляются со спицами, замирая лишь на полминуты, чтобы внучка успела всё рассмотреть.

Руки маленькой Иринки неуклюжие, петельки получаются одни большие, похожие на ячейки рыболовной сети, как у соседа Никколо, другие мелкие, больше напоминающие затянутые узелки.

Бабушка терпеливо объясняет, что не так.

— Ты пальчики вот так держи, видишь, как ниточка тянется?

Но всё это было два года назад. С тех пор Ринка научилась вязать чуть ли не быстрее и ровнее бабушки. Этой осенью бабушка подарила ей целую корзинку разноцветных клубков шерсти. Красный, жёлтый, синий, фиолетовый. Всех цветов радуги.

Сначала Ринка хотела связать шарфик. Полосатый. Что может быть проще? Но потом, как-то само собой вышло, что она начала вязать варежку. Вот и получилась голубая варежка с белой ёлочкой. Одна варежка просит другую. Ниточка от клубка тянется, спицы в привычных руках мелькают. Пара голубых варежек готова. И вовремя. Весь город из цветного и осеннее-рыжего стал белым. Даже улица Святых Трубочистов. А снежинки всё падают и падают с неба. Медленно садятся на крыши домов и подоконники, опускаются на деревья и землю.

Дома пахнет какао и мамиными медовыми пряниками, корицей и мандариновыми шкурками. Младшие братишка с сестренкой, Лёка и Милка, недавно делили мандарин, честно утащенный из новогодних запасов. Интересно, а чем пахнет зима. Ринка задумалась. Может быть сливочным пломбиром? Или морозным небом? А как пахнет зимнее небо? Снежинками? Звенящими льдинками?

На Площади Спелого Авокадо уже нарядили ёлку. Там зима пахнет еловой хвоей и сладкими шоколадными батончиками. И красно-белыми рождественскими леденцами. Под ёлку жители города несут подарки. К новому году их соберётся целая куча. И в новогоднюю ночь каждый пришедший на площадь получит один из подарков. Так происходит каждый год. И что удивительно, каждому достаётся нужный и желанный. Ещё говорят, что все вещи, полежав даже недолго под волшебным деревцем, тоже становятся немного волшебными. Так в прошлом году их соседке, госпоже Летте, попался розовый фарфоровый слонёнок — у неё целая коллекция фарфоровых статуэток. И она после этого, наконец, смогла придумать новый фасон платья для своего магазинчика. А дедушке Петеру, их старому письмалиону, досталась баночка душистого гречишного мёда, он как раз перед этим простыл и ещё немного покашливал. Кашель у дедушки после этого прошёл очень быстро.

Ринка тогда получила в подарок, вырезанный из персикового дерева, гребешок для волос. Сама она под ёлочку положила тёплые носочки из козьей шерсти. А в этом году уже отнесла шарфик и вязанного сиреневого зайца.

Пока Ринка сидела, задумавшись, её руки продолжали сами вязать. А когда она спохватилась, то обнаружила, что вяжет уже третью варежку. Только на этот раз красную.

«Ну и ладно», — сказала сама себе девочка и продолжила вязание.

Красная варежка у неё получилась больше и с белой снежинкой на тыльной стороне. «Как раз успею довязать вторую до праздника», — подумала Ринка. Варежки она решила тоже отнести под ёлку. «Голубые очень подошли бы Снегурочке. А красные Деду Морозу», — Ринка повертела варежки в руках и сложила в корзинку.

Фонари за окном зажглись, и в их свете медленно кружились уже не отдельные снежинки, а целые снежные хлопья. Ринка затянула последнюю петельку и полюбовалась на свою работу. Обе пары варежек вышли на загляденье. Вот бы и, правда, подарить их Дедушке Морозу и Снегурочке. И не надо никаких подарков от них. Подарить просто так.

Ринка красиво упаковала варежки. И даже ленточки для коробок нашла. Красную и синюю. Осталось только одеться и добежать до площади. Оставить подарки и назад.

Ринка, пока не передумала, натянула сапожки, надела шубку и, подумав, шапку. «Если что, скажу, за малышнёй пошла». Вот и пронырливые Лёка с Милкой пригодятся. Они как умчались с обеда на улицу снеговика лепить, так до сих пор не вернулись. Скорее всего, с ребятами либо на горку удрали, либо тайком от мамы с папой решили посмотреть на главную ёлку. Если Лёке с Милкой можно, то ей тем более, она старше. Да и она только туда и обратно.

Снежные хлопья словно ждали Ринку. Сразу закружили вокруг неё в хороводе, стоило выйти на крыльцо. А по сторонам от крыльца настоящие сугробы. Только от ступенек узкая дорожка. Ринка спрыгнула на дорожку и побежала.

В снежном убранстве, да в преддверии праздников город стал совсем сказочным. Вот одна сказка выглядывает из еловой гирлянды на перилах соседнего домика. А эта сказка смотрит из витрины с манекеном в карнавальной маске. Ещё одна из витрины магазина сладостей подсвеченной новогодними фонариками, которые держат в руках два плюшевых гнома.

Ринка остановилась на перекрёстке перевести дыхание и смахнуть с ресниц несколько настырных снежинок. Мимо прошла лошадь в расшитой бусинами попоне. Лошадь всхрапнула, и изо рта у неё вырвалось белёсое облачко.

Вот и Площадь Спелого Авокадо. Разряженная ёлка стоит почти в центре. В свете разноцветных перемигивающихся огоньков гирлянд переливаются золотистые шары и полосатые хлопушки. Оловянные солдатики маршируют по пушистым веткам, мчится принц на белом коне. Фарфоровая балерина легко кружится в танце перед пряничным домиком.

Ринка, не глядя по сторонам, подбежала к ёлке, присела и положила среди вороха подарков свои коробочки с варежками. А когда встала на ноги, то услышала мелодию. Где-то совсем недалеко играла шарманка. Позабыв, что собиралась сразу же вернуться домой, Ринка пошла на звуки шарманки.

Недалеко от выхода с площади на улицу Воздушных Булочек стоял незнакомый старик в полушубке и крутил ручку шарманки. Нехитрая мелодия вырывалась из недр деревянного ящика, по стенкам которого скакали нарисованные северные олени, и стайкой птах разлеталась по округе. Рядом со стариком, стоя на одном месте, пританцовывала рыжая девчушка с двумя куцыми косичками, торчащими из-под пушистой белой шапочки.

— Хочешь счастливый билетик? — спросила девочка Ринку и, не дожидаясь ответа, протянула ей мешок со сложенными квадратиками записок.

Пальцы рыжей покраснели от холода. На одном пальчике морозной льдинкой блеснуло тоненькое колечко. Ринка кинула взгляд на всё так же молчаливо игравшего бесконечную мелодию старика. Из красных митенок выглядывали покрасневшие пальцы, сжимающие ручку шарманки.

— Подожди, я сейчас.

Ринка метнулась назад к ёлке.

— Держи! — она протянула две пары варежек рыжей девочке. — Это подарок. И дедушке твоему. Они совсем-совсем недолго были под ёлочкой. Но может быть успели хоть немного стать волшебными.

Мелодия оборвалась на полуноте, и у Ринки сразу появилось чувство, словно чего-то не хватает.

— Спасибо, Иринка, — голос у старика оказался густой, басовитый.

Шарманка вновь заиграла. Стайка звуков закружила в воздухе.

— Спасибо! — девочка натянула варежки и засмеялась. — Действительно волшебные варежки, сразу тепло стало. Сама вязала? А меня Снежка зовут. Ты билетик-то возьми, только открой потом.

Ринка кивнула и взяла из протянутого мешка сложенную вчетверо бумажку. Потом вспомнила, что хотела вернуться поскорее домой.

— Я пойду.

— Конечно. И спасибо за варежки. Тёплые, — рыжая Снежка прижала ладошки в варежках к щекам.

Снежные хлопья всё так же сыпали с неба. Они стали даже гуще и теперь походили на белые перья диковинных птиц кружащих под бесконечную мелодию старой шарманки. Ринка спешила домой мимо переливающихся гирляндами витрин и светящихся в домах нарядных ёлок. Дедушке-шарманщику и его внучке варежки нужнее. А она, Ринка, ещё свяжет не одну пару варежек. И шарфики. Да много чего. И пусть они совсем не волшебные, но зато смогут согреть кого-то в холода. А Дед Мороз и Снегурочка — это сказка для Лёки с Милкой.

На крыльце своего дома Ринка резко остановилась, вспомнив про счастливый билетик врученный ей Снежкой. На белом листке среди переплетения серебристых снежинок Ринка прочла:

«Волшебство живёт в сердце».

Рецепт новогоднего счастья

Новый год не наступал. Часы уже успели пробить полночь. Уже был съеден кусок праздничного пирога из кондитерской тётушки Полли и выпита бутылочка настойки из прошлогодней клюквы, а ощущения настоящего праздника всё никак не приходило.

Пафнутий прислушался к голосам, раздающимся с улицы. Семейство Козельчик устроило фейерверк прямо с крыльца своего дома. Радостно взвывали зажжённые петарды, оглушительно взрывались хлопушки и взмывали к небу римские свечи. Ребятня верещала и даже старшие восторженно вопили, когда очередной фейерверк начинал рассыпать вокруг себя сверкающие разноцветные искры. Для семейства Козельчик новый год наступил правильно и был самым настоящим.

Пафнутий оглянулся на стоящую в углу комнаты, неуклюже принаряженную, ёлку. Его новый год был похож на шуршащую мишуру, блестящей, но фальшивой лентой, вьющуюся по зелёным лапам лесной красавицы. Пафнутий слез с подоконника и протопал в прихожую. Не зажигая свет, натянул сапоги и зимнее пальто, намотал на шею большой шарф в бело-синюю полоску. Подумав, остановился у зеркала. В зеркале отразился невысокий человечек. Глаза за большими круглыми очками казались больше и круглее, чем они есть на самом деле. Нос картошкой, спадающая на глаза чёлка пшеничного цвета. Пшеничного, это на свету. А сейчас в сумерках, она казалась просто серой. Вылитый тролль или домовой. Даже не скажешь, что бабушка была из эльфов. Тех самых, рождественских. Бабушка Софи чуяла дух рождества. И новый год у неё всегда наступал правильно. А вот у Пафнутия так не получается.

Пафнутий нахлобучил шапку и открыл входную дверь.

Резкий морозный воздух тут же ворвался в дом.

Новогодняя ночь пахла апельсиновой корочкой, заиндевевшей хвоей, мятными леденцами и барбариской. Весь день до этого шёл снег и даже сейчас с неба слетали одинокие мелкие снежинки. Само небо приобрело бледно-палевый оттенок, а дома под слоем выпавшего снега выглядели точь-в-точь как пряничные домики в сахарной глазури из кондитерской тётушки Полли. Несмотря на позднее время во многих светились окна или переливались разноцветными огоньками ёлочные гирлянды.

Пафнутий посмотрел на небо, на дома и поплёлся по улице в сторону площади, носящей совсем не новогоднее название — Площадь Спелого Авокадо.

— Ты пробовал когда-нибудь сосульку?

Пафнутий оторвался от созерцания дороги под ногами и поднял голову.

— Я не пробовала. Мама говорит, что от сосульки обязательно заболит горло. И тогда придётся сидеть дома, пить горячее молоко с мёдом и пенками. Я не люблю молоко с пенками. Оно противное. А тебе вообще нельзя его, а то растаешь.

На обочине стоял снеговик. Видимо кто-то прошедшим вечером решил слепить снежного человечка, но слишком торопился на встречу нового года. Вот потому и получился снеговик кривобоким и каким-то незаконченным. Даже морковка-нос у него была воткнута кое-как и смотрела в сторону. Перед снеговиком стояла Магда, младшая Козельчик. Лимонно-жёлтый помпон её шапочки ярким фонариком светился в ночи.

— Тебе, наверное, можно попробовать сосульку, ты же из снега. Хотя с другой стороны, снежинки это одно, а лёд совсем-совсем другое, — продолжила между тем девочка. — Снежинкам бывает холодно?

Пафнутий замер, задумавшись. Действительно, может ли быть снежинкам иногда холодно? Бабушка Софи никогда не рассказывала об этом. Может быть, их немножко знобит, когда грустно? Ведь это грустно, когда из тебя лепят кривобокого снеговика и бросают одного на обочине дороги, а сами идут праздновать к красиво украшенной ёлке. В то время, как тебе впопыхах лишь втыкают нос-морковку, да и то кривую.

Поддавшись какому-то внутреннему зову, Пафнутий шагнул к снеговику. Перво-наперво он поправил морковку. Так, чтобы смотрела вперёд. Потом, обнаружив на снегу брошенный кусочек угля, поднял его и подрисовал снеговику глаза. Вдвоём с Магдой, они подровняли снежные бока, так что снеговик больше уже не выглядел кривым калекой. Пока Пафнутий пытался выложить из угольной крошки улыбку на снежном лице, Магда успела раздобыть где-то старую лыжную шапку и даже порванные, но ещё вполне приличные перчатки. Шапку они надели на голову снеговика, а перчатки Магда натянула на палки, служившие снеговику руками. Напоследок, Пафнутий неожиданно для себя самого, размотал с шеи полосатый шарф и повязал его на снеговика. Морозный воздух тут же забрался Пафнутию за воротник. Так что Пафнутий даже приготовился пожалеть о своём опрометчивом поступке, но не успел, а после просто позабыл.

— Теперь нам надо дать ему имя, — заявила младшая Козельчик. — Давай придумаем ему самое новогоднее имя. Чтобы у него поднималось настроение, и он радовался, каждый раз, когда его слышал.

— Фейерверк? — наугад произнёс Пафнутий и тут же понял, что нет, это имя совсем не подходит их снеговику. — Праздник. Подарок. Желание.

Всё не то. Слова холодными льдинками осыпались на снег, и ни одно не хотело становиться именем, приносящим радость.

— Белоснежик, — Магда произнесла имя и, склонив голову набок, прислушалась к его звучанию.

— Хм... Белоснежик? — Пафнутий в свою очередь попытался уловить вылетевшие звуки. Но они шустрой стайкой повисли в воздухе, зазвенели маленькими льдинками, но не упали в снег, а закружились вокруг снеговика. — Гм... Белоснежик, — повторил Пафнутий.

Снеговик улыбался, глядя на них двоих и, в какой-то момент, Пафнутию показалось, что он подмигнул.

Магда порылась в карманах и выудила на свет три полосатых карамельки. Одну она оставила себе, вторую вложила в перчатку Белоснежика, а последнюю протянула Пафнутию.

— Папа говорит, что это конфетные сосульки и от них горло точно уж не заболит, — пояснила девочка. — Тебя, Белоснежик, это тоже касается. От таких «сосулек» твоим снежинкам точно не будет холодно.

Редкие снежинки всё так же падали с неба, оседая на землю и крыши пряничных домиков. Магда убежала. Пафнутий посмотрел на конфету в своей ладони. Карамелька блестела в свете фонарей, словно действительно была маленькой сосулькой. Он осторожно развернул фантик и положил карамельку в рот. На него дохнуло мятно-апельсиновой свежестью. И ещё чем-то очень знакомым с детства. Чем-то волшебным.

Снеговик всё так же смотрел на Пафнутия, улыбаясь. В его глазах, нарисованных кусочком угля, притаилось лёгкое лукавство.

— Ну что, с новым годом тебя, Белоснежик.

Пафнутий подмигнул снеговику и, развернувшись, бодрым шагом направился назад к дому. Он знал, что дом встретит его настоящим праздничным настроением. Часы будут весело отсчитывать минуты нового года. Гирлянда на ёлке, подсвечивая разноцветную мишуру, пообещает новогоднюю сказку. А утром, когда Пафнутий проснётся, все эти ощущения никуда не исчезнут.

Бабушка Софи всегда говорила, что для счастливого нового года и настоящего праздничного настроения надо всего лишь подарить кому-нибудь радость. Кому угодно. Даже если это будет просто снеговик. Или маленькая девочка, которую беспокоит — не холодно ли снежинкам.

Булочки с корицей

— Хочу на необитаемый остров, — вздыхала Поллета, миниатюрная блондинка с роскошной копной локонов, уложенных в затейливую прическу, — или в глухую деревню, или маленький городок. Всё равно куда, лишь бы, туда, где тихо, спокойно и волноваться приходится только о том, испекут ли в соседней пекарне к завтраку свежие булочки с корицей.

Столь категоричное заявление было сделано ею сразу после завтрака, за которым обсуждались последние столичные новости. В старом Парковом лесу опять были замечены мухоморящиеся поганки, дракон Никодемус подал ноту протеста в столичный магистрат, Неплюй-озеро внезапно заросло ряской, и теперь там по вечерам что-то вздыхало и булькало, пугая припозднившихся прохожих.

— Как я устала от всех этих беспорядков и волнений, — вздыхала Поллета.

К обеду она собрала саквояж и направилась на вокзал.

— На ближайший поезд. Куда-нибудь, в хорошее место, — сказала Поллета кассиру в окошке. — Желательно недалеко.

Билет оказался весёлого розового цвета, с забавной завитушкой в уголке, оканчивающейся маленьким розовым же бутоном, что сразу настроило Поллету на хороший лад. Она поправила золотистый локон, выбившийся из-под дорожной шляпки, одернула завернувшийся краешек кружевной перчатки, и поспешила на перрон — поезд вот-вот должен был прибыть.

Поезд выглядел игрушечным и имел всего три вагона, словно только вот-вот выкрашенных зелёной краской и поэтому ещё даже слегка блестящих. В окошках виднелись ситцевые занавески — в горошек, мелкий цветочек и опять в горошек. Поллете досталось место у окна с белой занавеской в лиловый горошек. Паровоз издал протяжное «туууу», и мимо, сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее замелькали луга, холмы и небольшие рощицы. Однажды Поллета даже увидела песчаную стену с темными отверстиями ласточкиных гнезд. Всё было столь не похоже на обычную столичную жизнь, что Поллета даже на какое-то время забыла, что должна волноваться.

«Туууу», — прогудел паровоз, и поезд стал постепенно замедлять ход. Мимо поплыл указатель.

Станция Часовая.

Поллета очнулась от разглядывания пейзажа за окном и посмотрела на свой билет. Прямо под завитушкой в правом углу было написано «Станция Часовая».

— Ах, это же моя станция, — воскликнула Поллета и тут же слегка покраснела, представив какой был бы конфуз, если бы она её прозевала. Она даже попыталась вновь разволноваться, но почему-то это не получилось. Тогда Поллета вскочила и подхватила саквояж. И вновь покраснела, поняв, что теперь слишком торопится.

Когда Поллета вышла из вагона, стрелки на больших напольных часах, служивших зданием станции, показывали три минуты седьмого. Недалеко от часов в форменной фуражке стоял станционный смотритель очень похожий на большого чёрного таракана. Да-да. Если бы не его размеры и не фуражка, Полета точно приняла бы его таракана. И этот тарак..., нет, смотритель, (ах, как же неловко!) вдруг поклонился Поллете.

— Добрый вечер, сударыня. Добро пожаловать. Надеюсь, вам понравится в нашем городке.

— Добрый вечер, — Поллета слегка склонила в приветствии голову. — Несомненно. А не могли бы вы подсказать, как пройти к ближайшему хорошему отелю?

Отель «Три щегла», к вашим услугам. Это очень хороший отель. Вы можете дождаться городского трамвая или же прогуляться пешком. Тут недалеко, надо пройти по этой улице до первого поворота направо, затем мимо пекарни Валентинуса до выхода с площади Спелого Авокадо. «Три щегла» находится на самом углу. Вы ни за что не перепутаете.

— Благодарю вас. Думаю, я смогу найти.

Подхватив свой саквояж, Поллета свернула на улочку, носящую название улицы Часовых Мастеров.

Улочка выглядела тихой и уютной. С ухоженными палисадниками и маленькими круглыми клумбами. Дома здесь были в основном одно и двухэтажные, пастельных тонов. Только на углу того самого поворота справа возвышалось трёхэтажное здание из ярко-розового кирпича, с двумя башенками и подзорной трубой.

Поворот вывел на улицу Трюфельную. Пахло тут, однако, совсем не трюфелями. Пахло сногсшибательно, умопомрачительно, невероятно, изумительно, свежей выпечкой. И не просто выпечкой. Забыв про гостиницу, Поллета, словно зачарованная, пошла на волшебный аромат.

Пекарня обнаружилась через дорогу. Двухэтажный домик под двускатной крышей с медным флюгером-калачом. Низенькое крыльцо в три ступеньки вело к приоткрытой двери, из-за которой Поллету и манил самым бессовестным образом запах свежей сдобы. Поллета шагнула внутрь, даже забыв покраснеть от собственной бесцеремонности, и застыла на пороге. На столах лежали в ряд румяные буханки хлеба, громоздились горками ватрушки и венские булочки.

Откуда-то из недр пекарни послышались шаги и, держа на весу перед собой противень, появился сам пекарь. В белом переднике и колпаке, слегка сползшем на одно ухо.

— Это же... Это же коврижка! — воскликнула Поллета, глядя на противень. — Медовая коврижка с сахарной глазурью. Как в детстве!

— Она самая, — подтвердил пекарь, ставя противень на стол. — Хотите попробовать?

Не дожидаясь ответа Поллеты, он отыскал на столе нож и отрезал большой ломоть.

— Пожалуй, лучше пробовать с чаем. У меня есть зелёный. Или хотите кофе?

Он исчез, но очень быстро вернулся с чашкой свежесваренного кофе.

— Вот, попробуйте.

Поллета смутилась, а смутившись, обнаружила, что уже некоторое время смотрит не на коврижку, а на пекаря. И что пекарь на самом деле всего лишь немногим старше её. А ещё он рыжий и у него очень мило темнеют на носу веснушки, когда он смущается. И вообще, он очень милый.

А пекарь Валентинус в это время смотрел на Поллету и думал, что никогда ещё не встречал столь миниатюрную, тонкую даму. «Наверное, она не любит плюшки, потому и такая худенькая», подумал он и тихо вздохнул про себя — как можно не любить плюшки или, к примеру, венские булочки, это было выше его понимания.

— Ах, как вкусно! Действительно вкус из детства! — воскликнула Поллета. — Ни в одной пекарне или кофейне столицы, мне не удалось найти настоящей медовой коврижки. Представляете!

— Это рецепт ещё моего дедушки, — Валентинус неожиданно для себя самого покраснел (хотя может всему виной была жара). — Так вы из столицы?

— Да. Только сегодня приехала и вот... Если честно, меня привёл сюда мой нос, — Поллета машинально потёрла кончик носа, привычка, с которой она обычно боролась. Тем самым она вогнала Валентинуса в краску ещё больше. Сложно устоять перед таким аккуратным кончиком носа.

— И... надолго вы к нам? — осторожно поинтересовался Валентинус. - Даже не знаю, — я только приехала, взяла билет наугад, в какое-нибудь хорошее место. Оказалось сюда.

— Это очень хорошее место. Вам понравится, — искренне заверил её Валентинус.

— Кажется, мне уже здесь нравится. И давайте перейдём на «ты». Меня зовут Поллета.

— Я — Валентинус.

— Как чудесно. И... Валентинус, а ты случайно не умеешь печь ржаные коржики?

***

Утро Поллеты начинается очень рано. Нет, Поллетой её давно уже никто не зовёт, даже она сама. Разве что иногда муж Валентинус.

Утро тётушки Полли начинается очень рано. Умывшись, накинув платье с передником, и повязав косынку поверх всё таких же, как и раньше, пышных кудряшек, она спешит в пекарню. Проверяет подошедшее за ночь тесто, чистит миндальные орешки, ставит первый утренний хлеб. Полли давно не пользуется корсетом и кружевными дорожными перчатками. Она всё такая же миниатюрная блондинка, но давно уже не тонкая, хоть и толстушкой её никто не назовёт. Скорее Полли похожа на булочки с корицей. Те самые булочки, которые она с такой любовью ставит прямо сейчас в печь. Ведь если булочки с корицей вовремя испечены к завтраку, то причин для волнений нет. Всё будет хорошо. И это истинная правда.

Марципан и Сырная луна

Медвежонка звали Марципан. Откуда взялось такое имя, он не знал. Наверное, знал Лесик, которому Марципана подарили на день рождения два года назад. Но Лесик уехал с мамой и папой в столицу, а Марципана с собой не взял.

— Я уже слишком взрослый, чтобы играть с плюшевой игрушкой. Поэтому ты останешься здесь, — сказал важно Лесик медвежонку и посадил его в уголке кровати, рядом с белой лысой собачкой и облезлым грузовиком на верёвочке.

С собой Лесик взял железную дорогу, большую, совершенно новую, коробку оловянных солдатиков и краски. Марципан остался с бабушкой.

Лысая собачка и грузовик были в скорости сосланы бабушкой в чулан. А Марципан, как «почти новый» оставлен. Теперь он сидел на подоконнике, рядом с горшком бегонии и старинной конфетницей из синего стекла. Здесь было хоть и не так весело как с Лесиком, но всё-таки не так одиноко и грустно, как в чулане. Из окна виднелся кусочек улицы с домами: жёлтым, оранжевым и парочкой бледно-розовых. По улице ходили прохожие, звенел проползавший мимо ярко-красный трамвай с длинными усами, а иногда проезжала повозка доктора Римуса, которую флегматично тащил гнедой мерин по имени Плинтус.

Доктора медвежонок знал хорошо. Он приезжал несколько раз, когда Лесик болел. После его визитов Лесику приходилось пить противную горькую микстуру, которую он ненавидел. В качестве утешения после микстуры бабушка или мама всегда приносили мальчику блюдечко, нет с вареньем или конфетами, как можно было подумать, а с сыром. Несколько бледно-золотистых или молочно-белых ломтиков примиряли Лесика с горьким лекарством почти моментально. Лесик любил сыр. Нет, не так. Лесик Любил Сыр!

Это была несомненная любовь. Однажды медвежонок вместе с Лесиком и его мамой оказался в самой большой в городе сырной лавке. Каких только сыров там не было. Круги камбацоллы и маскарпоне украшали прилавок. Чуть дальше возвышался горой рокфор. Пахнущий чесноком альметте и плотный почти без дырочек чеддер, пронизанный редкими огромными, словно пещеры, дырками маасдам, швейцарский, голландский сыры. Медвежонок помнил, в какой восторг тогда пришёл Лесик, и скольких усилий стоило уговорить его покинуть лавку.

А потом, дома, они играли в магазин, и Лесик был продавцом сырных сокровищ.

Задумавшись, Марципан даже не заметил, как наступил вечер. Когда медвежонок вынырнул, наконец, из воспоминаний, улица уже опустела, а над крышами повисла луна. Бледно-желтый круг был почти полным, не хватало только самого краешка. Может быть, потому луна выглядела такой похожей на сыр. Медвежонок даже разглядел дырочки, похожие на кратеры. Но это были, несомненно, дырочки.

«Вот бы рассказать об этом Лесику», — подумал медвежонок. — «Ему бы понравилось».

Он долго смотрел на луну и думал о своём друге, пока не задремал. Плюшевые игрушки тоже иногда спят.

А наутро к бабушке Лесика пришёл дедушка Петеру. Петеру был одет в униформу письмалиона, а значит, разносил как раз письма. И бабушке Лесика, Розетте, он тоже принёс письмо. Письмо было из столицы, и Марципан тут же навострил уши. Но Розетта не собиралась читать вслух столичную весточку. Она долго всматривалась в небольшой листочек с бледной фиалкой в уголке, словно пыталась прочесть что-то невидимое. Медвежонок даже начал терять терпение и заерзал от любопытства. А потом вдруг Розетта улыбнулась.

— Дочь пишет, что на весенние каникулы все вместе приедут, — сказала она отдыхавшему на стуле у двери Петеру. — Соскучились. Да и я соскучилась по ним, чего уж говорить.

И она вновь улыбнулась чисто и радостно.

У Марципана что-то ёкнуло и быстро забилось внутри слева. Наверное, мастерица вложила в свою игрушку шёлковое сердце. Да-да, так порой бывает. Особенно если шить и верить в сказки.

Как жалко, что он не может видеть календарь, и весенние каникулы для него всего лишь слова без точного времени. Марципан посмотрел на поднявшуюся над крышами луну. Снова была ночь. А у луны один край стал ещё меньше. "Неужели кто-то её потихоньку ест?" — медвежонок даже немного испугался. — «Наверняка кто-то надкусывает понемножку каждый вечер, перед тем как луна взойдёт. Невкусную не кусал бы. Вот бы Лесику достать хоть маленький кусочек к приезду. Он бы обрадовался».

Мысль о кусочке лунного сыра так засела в голове медвежонка, что он думал о ней всю ночь и утро. Он пытался представить какой он на вкус. Может с оттенком ореха, нежный сливочный? Или наоборот, острый с небольшой перчинкой, от которой приятно пощипывает язык. Мысль о сыре оказалась настырной. Она не ушла даже к обеду. Зато ушла куда-то бабушка Розетта. А к Марципану пришёл в гости мыш, по имени Мыш.

— Ты такой задумчивый сегодня, — сказал Мыш, когда Марципан в третий раз ответил невпопад.

— Скажи, ты никогда не задумывался, что луна на небе на самом деле сделана из сыра? — спросил вместо ответа медвежонок. — И кто-то сейчас от неё каждый вечер откусывает кусочек?

— Я никогда не думал об этом, — признался Мыш.

— Ну как же? Ты же мышь, а значит должен любить сыр, — воскликнул медвежонок.

— Прости, но я больше люблю мармелад, миндальные орешки и медовую коврижку тётушки Полли, — при воспоминании о медовой коврижке Мыш даже облизнулся. — Но бабушка мне когда-то рассказывала историю о том, что на луне живёт лунный человечек и с ним лунный заяц.

— Вот бы попросить у них хоть маленький кусочек, — задумчиво произнёс Марципан и добавил, — для Лесика. Он ведь приедет на весенние каникулы. Бабушка Розетта получила письмо из столицы, и там было написано, что Лесик приедет.

Марципан произнёс это так, словно сам читал это письмо. Но на самом деле ему уже действительно стало казаться, что он сам держал письмо в лапах и читал строчки, написанные летящим маминым почерком.

— Луна так высоко... — сказал Мыш.

— Неужели лунный человечек и его заяц никогда не спускаются на землю? — удивился медвежонок.

— Об этом моя бабушка не рассказывала.

Луна в этот раз выползла на небо особенно поздно. Она то и дело пряталась в облаках, стыдливо прикрывая свой, уже изрядно похудевший бок. Сейчас она уже даже не могла назваться в полной мере луной, постепенно превращаясь в узкий серп месяца. Медвежонок с беспокойством смотрел на это преображение. Что случится, когда месяц станет совсем узким и почти исчезнет?

— Тогда наступит самая тёмная ночь, — неожиданно рядом с медвежонком раздался незнакомый тихий голос.

Марципан повернул голову и увидел рядом маленького светящегося человечка. Он светился весь с головы до пят: лицо, туловище, лёгкая туника, заправленная аккуратно в штаны, каждый волосок на голове, даже маленькая, похожая на игрушечную, шляпа, непонятно как державшаяся на макушке. У ног человечка шевельнулось светящееся пятно и превратилось в лунного зайца.

— Вы всё-таки спускаетесь на землю, — произнёс зачарованно медвежонок.

— Очень редко, но бывает. Как сейчас, — лунный человечек оглядел подоконник. — Можно я присяду?

— Конечно, присаживайся, — медвежонок передвинулся на самый край.

— Спасибо, — поблагодарил человечек. А лунный заяц просто скакнул в горшок с бегонией и свернулся на зелёном листе. — У тебя есть какое-то желание? Видишь ли, когда мы иногда с моим другом спускаемся на землю, то можем исполнить одно.

— Да! Я.. , - медвежонок чуть не сказал, как ему хочется, чтобы Лесик вернулся. Но Лесик и так приедет на весенние каникулы. Раз так написано в мамином письме. И они, конечно, вновь увидятся, и им, как и раньше, будет вместе очень хорошо и весело. Но у него же есть, есть одно желание.

— Я могу дать тебе лунного сыра, — человечек, словно прочитал его мысли, а может он просто каким-то образом слышал дневной разговор Марципана с Мышем, — но тогда самая тёмная ночь месяца наступит раньше и продержится дольше.

— И будет очень темно? — прошептал медвежонок, — сам он не боялся темноты, но знал, что не все такие бесстрашные как он. Например, Мыш или маленькая Маришка из соседнего дома, того, голубого, с петуниями на подоконниках и маленькими комнатными розами. Маришке точно будет страшно. Однажды они играли с Лесиком и Марципаном рядом с чуланом. Маришка даже смотреть боялась тогда в ту сторону.

— Очень-очень темно, — подтвердил человечек.

— И страшно, — добавил Марципан.

— Наверное, и страшно, — согласился человечек, — но если тебе так сильно нужен кусочек лунного сыра, то...

Нет, он, конечно, не хочет, чтобы было темно, и кто-то боялся. Марципан вновь представил маленькую Маришку. Но как же Лесик? И подарок для него.

... А ведь в той лавке было так много чудесного сыра.

Медвежонок долго смотрел вслед двум уменьшающимся пятнышкам, большому и маленькому. Лунный человечек с зайцем легко шагали по светлой дорожке, тянущейся к месяцу. «Хорошо им вдвоём», — подумал медвежонок и вздохнул.

— Марци, ты спишь?

Рядом с медвежонком на подоконнике сидел Мыш.

— Не знаю, — Марципан зевнул и удивлённо огляделся. — Кажется, и правда, заснул. И видел сон. Или это всё-таки был не сон?

— А я тебе смотри, что принёс.

Мыш положил перед ним небольшой свёрточек и начал разворачивать.

— Что это?

— Сыр. Для Лесика. Ты же сам говорил, ну я и вот... — Мыш вдруг засмущался. — Решил принести. Пусть он и не с луны, но может ему понравится.

— Спасибо, Мыш, — искренне поблагодарил медвежонок друга и потянулся к свертку, но тут же испуганно замер. — А он, правда, не лунный?

— Не лунный, — вздохнул огорченно Мыш, — Прости.

— Спасибо! Огромное спасибо. И это так здорово на самом деле, что этот сыр просто сыр.

Марципан не стал рассказывать про самую тёмную ночь, ведь она будет недолгой. А он постарается и будет рядом, чтобы его друзьям было не страшно до тех пор, пока на небе снова не появится сырная луна.

Однажды в дождливый день

С раннего утра зарядил дождь. Длинный господин О в лиловом пальто и таком же лиловом цилиндре вышел на крыльцо и посмотрел на небо. Тонкие водяные нити протянулись с нависших над городом туч до земли. Если бы Длинный господин увлекался вязанием, то наверняка смог бы ухватить одну из этих нитей и смотать её в клубок, чтобы потом связать какую-нибудь дождевую жилетку или хотя бы шарфик. Вот насколько эти дождевые нити казались настоящими. Но Длинный господин вязанием не увлекался. Поэтому он просто раскрыл зонтик, похожий сверху на лиловую кляксу, и сделал шаг с крыльца на дорожку, на которой уже красовались тёмные лужи с танцующими водяными пузырями.

Перед домом и на улице, к которой вела дорожка, было пустынно. Все, у кого не нашлось срочных дел, спрятались от дождя. Длинный господин огляделся по сторонам, почему-то вздохнул и повернул налево.

Надо сказать, что жил Длинный господин в маленьком, ничем непримечательном домике на маленькой Ирисовой улочке, которая заканчивалась тупичком около парка Желтеющих Листьев. Длинный господин любил там гулять.

Но сегодня день выдался изумительно дождливым и серо-грустным, и Длинный господин решил прогуляться к центру города. Ирисовая улочка очень быстро закончилась на перекрёстке, превратившись в улицы Танцующих Сорок и Тыквенную.

Длинный господин заглянул в кондитерскую на углу, но там было слишком весело. В уголке парочка пила какао с бисквитами. Семья с тремя детьми выбирала мармелад и засахаренные орешки. Пока младшие из семейства крутились перед витриной с корзиночками, наполненными взбитыми сливками и сливочным кремом, взрослые стояли, тихо переговариваясь и обмениваясь улыбками. Длинный господин попятился и тихо вышел. От подобного веселья у него неизменно возникал насморк. И с этим ничего нельзя было поделать.

Миновав улицу Мартовских Котов и Солнечный переулок, Длинный господин вышел на площадь Спелого Авокадо.

В большом магазине дядюшки Цепелиуса на удивление в этот час было пусто и Длинный господин О шагнул внутрь. Колокольчик над дверью тут же приветливо зазвенел.

— Добро пожаловать, у нас самый большой выбор товаров в городе. Ооо ... — дядюшка Цепелиус осекся, увидев, вошедшего. — Простите, у нас всё прекрасно, весело и вообще я занятой человек, мне некогда...

— Мне пакет молока, пожалуйста, — мягко перебил его господин О. — И сарделек. И банку сардин. А ещё немного карамелек, мятных.

— Так вы за покупками? — дядюшка Цепелиус сразу принял радушный вид. — У нас всегда самые свежие продукты. Вам сардельки телячьи или свиные? Есть ещё абсолютно диетические куриные.

— Телячьи, пожалуйста.

Руки дядюшки Цепелиуса мелькали с виртуозной быстротой, а на прилавке росла горка свертков.

Длинный господин, расплатившись, взял услужливо протянутый пакет из рук Цепелиуса.

Уже на пороге до него донёсся вздох облегчения и тихий шёпот: «Пронесло».

Дождь к этому времени превратился в промозглую морось. Господин О неспеша дошёл до скверика и опустился на скамейку даже не обратив внимания на её мокрость.

— Меня никто не хочет видеть, — пожаловался он проплывающему по луже прошлогоднему листку. — Никто не любит. И это понятно. Когда кто-то рядом веселится, у меня начинается насморк. Это на самом деле ужасно.

И подытожил:

— Я никому не нужен.

— Ну почему же... — неожиданно из-под скамейки раздался голос. — Я вот люблю побыть в одиночестве. Никто назойливо не пристаёт, не дёргает за усы. Да и вообще.

На скамейку запрыгнул серый кот.

— Нет, я, конечно, не против того, чтобы побыть в компании, чтобы кто-то почесал за ухом, угостил... Это что тут у нас? — кот заглянул в пакет с продуктами господина О. — Сардельки, телячьи. Чудесно! Но всё должно быть в меру. Самые лучшие сны тебе снятся, когда никто тебя не трогает, где-нибудь в уголке, один.

— Вы так считаете, уважаемый кот? — с сомнением спросил господин О.

— Разумеется. А писатели, поэты и музыканты? Вы думаете, они бы написали что-нибудь путное, оставаясь постоянно среди людей? — кот с глубокомысленным видом прошёлся по верху скамейки.

— Да? — господин О слегка задумался.

— Ни строчки, — заверил его кот. — Все лучшие мысли рождаются наедине с самим собой. Вот вам как раз наглядный пример.

Кот махнул лапой в сторону аллеи, виднеющейся в просвете между деревьями, по которой в полной задумчивости брёл юноша.

— Знакомьтесь, местный поэт. Пишет поэму о завтрашнем дне, правда, никак её не закончит. Всё написанное, написано в одиночестве. Кстати, у него встречаются очень вкусные бутерброды с колбасой.

— Какой приятный молодой человек, — произнёс господин О, провожая местного поэта взглядом. — Такой задумчивый. И одинокий.

— Вот видите. А вы ещё говорите, что никому не нужны, — кот возмущённо встопорщил усы. — И как бывает чудесно посидеть с Одиночеством на крыше при полной луне. Пошуршать листьями в парке. Сами вспомните, каково это. Или матери отдохнуть в тишине пока все дети спят.

— И всё же меня не любят. И даже порой боятся, — вздохнул господин О, вспомнив сегодняшний визит в магазин.

— Вы просто приходите невовремя. Это же не так просто, прийти именно вовремя. Вот мы, коты, всегда приходим вовремя. Если вы постараетесь, то тоже этому научитесь. И ещё, нельзя приходить надолго.

— О, я постараюсь научиться! — воскликнул господин О.

— Начните прямо сейчас, — посоветовал кот.

— И что я должен сделать? — поинтересовался господин О.

— Вот вы, например, вовремя присели на эту скамейку.

— Да?

— Вполне. Осталось сделать главное.

— И что же это?

— Угостить меня сарделькой, — кот отвернулся и начал старательно вылизывать переднюю левую лапу.

— С удовольствием, — господин О полез за сарделькой, но на полпути остановился. — А может быть вы предпочли бы угоститься сарделькой на тёплой кухне за блюдечком молока? Если вас не смущает визит в гости к Одиночеству.

— Нас, котов, сложно таким смутить, — кот бросил умываться. — Я принимаю приглашение.

И они вдвоём под зонтиком отправились в маленький дом на Ирисовой улочке. Длинный господин шёл и думал о том, что сказал ему кот. О том, что он всё-таки кому-то может быть нужен. Кот... О чём думал кот, никто не знает. Скорее всего, о том, что этот господин Одиночество совсем неплохой парень и, что пить молоко и есть сардельки гораздо приятнее на уютной кухне. Зонтик, похожий на лиловую кляксу, ни о чём не думал. Он просто наслаждался дождём.

Посудный слон в стеклянной лавке

В пятницу, ровно в четыре вечера, Никки разбил любимую бабушкину чашку с фиалками.

Это случилось не нарочно, но всё равно было очень обидно.

Бабушка не ругала. Только покачала головой.

— Экий ты слонёнок, — она посмотрела на осколки чашки, сиротливо блестящие на полу. — Даже не слонёнок. Слон в посудной лавке.

Никки вздохнул и поплёлся за веником, справедливо полагая, что уборка содеянного за ним. Бабушка не мешала. Даже тогда, когда он неумело начал возить принесённым веником в попытке собрать осколки в совок.

«Слонёнок, слонёнок», — укоряюще пришептывали прутья веника. А совок только тихо и осуждающе шуршал. Настроение было испорчено. Чашка была особенной. Её Бабушке подарил Дедушка. Это случилось очень-очень давно, ещё до рождения Никки. Даже мамы тогда ещё не было на свете. Хотя, как это может быть, чтобы мамы не было, а чашка уже была, Никки не представлял. Когда Бабушка брала чашку в руки, на её губах появлялась лёгкая улыбка. Дедушка при этом начинал слегка покашливать и искать свою шляпу. Потом он исчезал на какое-то время из дома, а когда возвращался, то к чаю на столе появлялись бисквитные сердечки. Мягкие, ароматные, в каждом сердечке, словно в крохотной ладошке пряталась капелька коричного джема.

И вот теперь Никки больше не увидит эту улыбку. И Дедушка не увидит. Ведь чашки больше нет. И дело вовсе не в бисквитных сердечках. Вовсе нет. Конечно, Бабушка сделала вид, что ничего страшного не произошло, но Никки знал! Произошло уж-жасное.

Настолько уж-жасное, что ему лучше уйти из дома.

Вот прямо сегодня. Как только все улягутся спать.

Для такого важного дела надо было, как следует, подготовиться. Улучив момент, Никки пробрался на кухню. Отрезав большой ломоть хлеба, он намазал его вишневым джемом. Потом, подумав, добавил сверху кусок сыра, котлету и завернул всё, подражая Бабушке, в вощеную бумагу. Всего этого вместе с бутылкой домашнего лимонада должно было хватить на первое время. На всякий случай Никки положил в рюкзак ещё пару пирожков, грушу и луковицу.

Ему очень хотелось взять с собой своего верного коня. Но, когда настало время, деревянный конь отказался переступить порог комнаты.

Никки осторожно спустился со второго этажа, приоткрыл входную дверь и выглянул наружу.

Ни души. От фонаря на углу тянется лохматая тень. Никки вздрогнул, но тут же облегчённо вздохнул. От лёгкого ветерка тень распалась и превратилась в ветки сирени. Никки, быстро, пока не пропала решимость, шагнул на крыльцо. Дверь, словно дожидаясь этого момента, сразу захлопнулась, отрезая дорогу назад.

Больше не раздумывая, мальчик соскочил с крыльца и, перебежав на другую сторону улицы, свернул в проулок.

Ночью город выглядел иначе, чем днём. И даже проулок, по которому Никки часто ходил с мамой и Бабушкой теперь казался чужим и незнакомым. Сонные домики выстроились по обеим сторонам от дороги, и, казалось, провожали Никки тёмными глазами-окнами. От такого внимания мальчику скоро стало неуютно. Но он храбрился и даже сделал небольшую остановку возле одного дома. Днём в нём располагалась библиотека. Но сейчас, ночью, когда двери были закрыты, он совсем не был похож на библиотеку. Он больше напоминал... Никки попытался придумать, на что похож дом, когда увидел впереди свет. Фонари в проулке светили довольно ярко, но это был не фонарь. Во-первых, свет был не жёлтый, а розовый. Во-вторых, там не было никакого фонарного столба. В-третьих, да какая разница, что в третьих. Никки знал, что это не фонарь и всё.

Это был магазинчик. Маленькая лавка, разместившаяся на первом этаже двухэтажного дома из бело-розового кирпича. В стеклянной витрине уютно устроились чайные пары, поблёскивал тонкой позолотой чайничек. Между ними прогуливались несколько важных фарфоровых дам. А в углу, за керамической вазочкой, фарфоровая пастушка чуть наклонилась, подставляя свою щёчку с нежным румянцем пастушку. Откуда-то сверху свисало большое переливчатое павлинье перо.

Никки засмотрелся на перо и потому не сразу увидел чашку. Тем более, что стояла она на самой верхней полке. Между табакеркой с филигранными серебряными вставками и хрустальной солонкой.

Чашка с фиалками была точной копией бабушкиной. Даже маленькое лиловое пятнышко краски на ручке такое же. И царапинка справа.

Никки замер. А потом сорвался с места и кинулся к двери.

Несмотря на позднее время, ручка легко повернулась, и дверь подалась внутрь. Где-то вверху зазвенел колокольчик. Никки шагнул в помещение и огляделся.

С обеих сторон от пола до потолка высились стеклянные витрины, заполненные посудой и статуэтками. Они теснились друг за другом и уходили вглубь магазинчика, создавая причудливый лабиринт. В неярком свете уличных фонарей витрины мерцали, словно ледяные горки зимой. А на спрятанных в них чашках, заварочных чайниках, тарелках и блюдцах играли розоватые блики.

— Здравствуйте! — произнёс громко Никки, как учила его Бабушка. И добавил, уже шёпотом. — Есть кто-нибудь?

— Тут много кто-нибутов, — ответил откуда-то сбоку звонкий голосок.

Никки повернулся на голос и увидел в крайней витрине Фарфорового Слоника.

— Ты говоришь! — удивился мальчик.

— А что в этом странного? — в свою очередь удивился Слоник. — Тут многие говорят.

— Я понял! — воскликнул Никки. — Это волшебный магазин! Правда?

— Это не просто волшебный магазин, молодой человек. Это Магазин Разбитых Вещей, — из глубины лабиринта выступил человек в сюртуке цвета пломбира. Из-за этого сюртука Никки даже принял его в первый момент за ещё одну ожившую статуэтку. Но только лишь в первый момент.

— Вы, хозяин магазина?

— Допустим, — Человек-статуэтка слегка наклонился к мальчику. — И, поскольку вы здесь, молодой человек... Итак, что вы разбили?

— Чашку, — Никки опустил голову. — Бабушкину чашку с фиалками. Точно такую, как в витрине.

— Это она и есть.

— Но как же?

— Мальчик мой, это Магазин Разбитых Вещей. Сюда попадают разбитые вещи. Но не все, — хозяин магазина поднял указательный палец вверх. — А только те, которые дороги сердцу, и память о которых хранится внутри нас. Ты, я так понимаю, хочешь вернуть бабушкину чашку?

— А можно?

— Конечно. Это магазин, а не музей. Но! Ты должен выполнить одно условие. Всё вещи я выдаю только с прилавка для покупок. А он находится в самом центре магазина. Тебе надо всего лишь пройти внутрь к нему. И при этом не задеть и, ни в коем случае не разбить, ни одну витрину.

— Всего лишь?

— Всего лишь, — улыбнулся хозяин магазина. — Уверен, такой ловкий слонёнок легко справится с этой задачей.

Никки ничего не успел сказать, как почувствовал, что растёт. Не так чтобы очень сильно, но всё-таки. Он бросил взгляд на ближайшую витрину и увидел в отражении, вместо привычного мальчишки с круглым лицом и оттопыренными ушами, слонёнка. Серого слонёнка с удивленными маленькими глазками и аккуратным хоботом.

— Прости, но по-другому просто никак, — развёл руками Человек-статуэтка. — Я буду ждать тебя у прилавка до полуночи. Если не успеешь, или разобьёшь хоть одну витрину, останешься таким. Такое условие.

Человек отступил назад и растаял.

Никки икнул от испуга. Посмотрел опять на своё отражение в витрине. И вдруг заплакал.

— Некогда плакать. Времени до полуночи не так уж много, — раздался рядом голосок Фарфорового Слоника.

— У ме-еня не получи-ится, — всхлипнул Никки.

— Но ты ещё даже не попробовал, — возразил Фарфоровый Слоник.

— Ба-абушка-а меня называет сло-онё-ёнком.

— У тебя всё получится. Вот увидишь. Пойдём.

И они пошли. Никки всхлипнул ещё только пару раз.

По обе стороны тянулись стеклянные витрины, в которых стояли, лежали и даже просто громоздились причудливыми горками чайники, чашки, статуэтки, часы.

— Простите, пожалуйста...

С одной из полок раздался тихий голосок. На Никки, смотрела фарфоровая кукла в фиалковом шелковом платье и шляпке похожей на маленькую цветочную клумбу.

— Простите, пожалуйста, — повторила кукла. — Вы не встречали мою Машуню?

— Нет, — покачал головой с хоботом Никки.

— Просто она ещё маленькая, — продолжила кукла, словно не слыша его. — И, наверное, плакала. Понимаете, она уронила меня. Бамс. И вот я здесь.

Кукла махнула ручкой.

— Но она не хотела этого, я точно знаю. Она любила меня. Последние слова кукла сказала совсем тихо.

— Бамс-Бамс-Бамс, — передразнил её стоящий на соседней полке толстопузый Чайный Человечек. — Выпейте чаю, дорогая, и успокойтесь. В моём чайнике всегда самый лучший индийский чай.

— Сюда-сюда, выпьем чаю, выпьем чаю, — затанцевали чайные пары, стоящие через три стеллажа на север.

— Время, самое ценное, что существует в мире и достойно подсчёта, — прошелестели над ухом старинные песочные часы с бронзовым драконом на изящной подставке.

Никки от неожиданности вздрогнул и чуть не зацепил хоботом терракотовую вазу, стоящую в самом проходе на подставке.

— Чего это они? — спросил он у Фарфорового Слоника.

— Им просто скучно, — томно жмурясь, ответила вместо слоника Обсидиановая Кошка. — Не обращай внимания, если хочешь добраться до цели.

— Но разве это правильно не обращать внимание?

— Неправильно обращать внимание на пустые разговоры. Или когда говорят не с тобой, а сами с собой. И, напротив, правильно обращать внимание на разговоры непустые. Но всё это правильно при условии, что ты можешь различить, когда они пустые, а когда нет. Тогда ты поймёшь, когда правильно, а когда неправильно.

— Я запутался, — шепнул Никки Фарфоровому Слонику.

Обсидиановая Кошка его услышала.

— Наш разговор тоже становится пустым, а значит это неправильно. И самым правильным для тебя будет попрощаться и продолжить путь.

— Тогда я пошёл, — сказал Никки.

— Иди-иди, — кошка на прощание махнула хвостом и добавила. — Из всего правильным был только разговор с куклой. Она, действительно беспокоилась о своей хозяйке.

Кошка подмигнула и отвернулась, показывая всем своим видом, что теперь-то разговор точно завершён. И неважно, насколько правильным или нет, он был.

Никки поспешил дальше.

— Тсс, — зашипел сверху кто-то, кто прятался в темноте. — Первый поворот налево. У стены стоит граммофон. Передай поклон от Онзнаеткого и заведи его, пожалуйста. Грампластинка в футляре у стены.

— Хор-рошо, — Никки согласился скорее от неожиданности.

— Хочется музыки, — просипел незнакомец сверху и замолк.

Никки двинулся вперёд.

— Пустой, не пустой, — бормотал он на ходу себе под нос. — Правильный, непра... А это был правильный разговор?

— С музыкой стоять на полке веселее, — ответил Фарфоровый Слоник. — Значит разговор не пустой и правильный.

— Наверное, это хорошо?

— Конечно.

— И всё-таки... — тут Никки, нечаянно взмахнул хоботом.

— Карауул! — вскричал голос. — Падаю!

Никки в испуге прижал хобот к голове и расправил уши так, что они превратились в два больших гамака.

Что-то хлопнулось о левое ухо, заскользило по нему и застыло у самого ушного прохода.

— Упала, — прошептало нечто. И неожиданно захихикало.

Никки скосил один глаз, но так и не смог толком разглядеть прилетевшую незнакомку. Виден был только один бок, по которому он рассудил, что летающая дама из фарфора.

— Цела-целехонька, — пропел голос. — Благодарю за мягкую посадку, мой рыцарь с большими ушами. А теперь, — голос сделал паузу. — Не могли бы вы воспользоваться своим прекрасным держателем, чтобы вернуть меня на место? Третья полка, рядом с серебряным чайничком. Мы с ним такая прекрасная пара, вы не находите?

— Держателем?

— Она имеет в виду твой хобот, — пояснил Фарфоровый Слоник.

— А! Конечно, — воскликнул Никки.

Подхватил фарфоровую чашку (а это оказалась именно чашка, к тому же из тончайшего фарфора), и поставил на указанную полку.

— О, благодарю-благодарю, — пропела чашка и нежно прижалась боком к чайнику из чернёного серебра.

— Где же этот граммофон, — спросил Никки, заглядывая в первый левый поворот.

Граммофон стоял там. Рядом, прислонённый к стене, стоял футляр с грампластинкой.

Никки зачем-то откашлялся.

— Доброй ночи. Вам передаёт поклон Самзнаетекто. Он попросил вас завести.

— Опять соскучился без музыки старый маразматик, — проскрипел граммофон. — Между нами говоря, он не называет своего имени по одной-единственной причине. Он просто его не помнит.

Граммофон скрипуче рассмеялся.

— Музыку помнит, а имя нет. Слишком долго уж мы с ним стоим тут. Пожалуй, целую вечность. Ты заводи-заводи, мальчик. Только иголку опускай помягче.

— Сейчас, — Никки ухватил хоботом ручку завода. — Вы сказали мальчик, но я же сейчас...

— Слонёнок? — граммофон вновь засмеялся. — Я слишком стар для этого колдовства. К тому же, кто имеет дело с истинной музыкой, всегда увидит истинную сущность другого.

Никки достал грампластинку и, аккуратно положил её на круг. Иголка опустилась вниз. Заиграл лёгкий джаз.

— Хорошо, хорошо, мой мальчик, — прошептал граммофон.

Похоже, он и сам не меньше своего безымянного друга соскучился по музыке.

Мелодия между тем, набирая силу, подобно листопаду подхваченному ветром, закружила в воздухе.

«Вперёд, вперёд, скорее-скорее», — пела она. И Никки поспешил дальше. Какое-то время он шёл вместе с ней, но очень скоро мелодия стала едва слышна. Зато впереди послышалась громкая задорная песенка.

Раз — котейка, два — котейка,

осторожно, не разбей-ка.

В шкафу, стоящем у развилки, на третьей полке резвились три стеклянных зайца. Жёлтый, как лимонная долька, зелёный, словно мятный леденец, и вишнёвый, с лиловой искоркой на правом ухе. Увидев Никки, они сначала замерли, а потом запрыгали-зазвенели ещё сильнее. Вишнёвый заяц пропел:

Раз — зайчонок, два — бельчонок.

Был мальчишка, стал слонёнок.

И все три зайца засмеялись стеклянными колокольчиками.

«Бамс. Бамс». Неожиданно воздух между шкафами задрожал от раскатистых звуков.

— Слонёнок, слонёнок, давай ловить звезды, — заливались зайцы. — Ты когда-нибудь ловил звёзды? Оставайся с нами, и мы будем их ловить вместе.

«Бам-с» — гудел воздух. Шкафы по обе стороны прохода задвигались. Чашки на полках начали позвякивать.

— Это часы, — закричал Фарфоровый Слоник. — Время уходит. Его осталось совсем мало. Скоро оно уйдёт совсем.

— Что мне делать?! — Никки испугался.

— Бежим!

И они побежали.

Проход, который до этого всё время оставался достаточно широким, вдруг стал сужаться. Казалось, что с каждым ударом часов шкафы сдвигаются ближе и ближе друг к другу. Никки прижал уши и хобот, чтобы ничего не задеть и не разбить, но избежать этого становилось всё сложнее и сложнее.

— Быстрее, быстрее. Ты сможешь, — подбадривал Фарфоровый Слоник, сидя у него на голове. — Только не останавливайся. Осторожно. Левее. Держи хобот.

Никки как мог уворачивался от стеклянных створок, а страх холодным пустым клубком копошился внутри. Никки было так страшно, что он даже не мог заплакать.

Ещё быстрее. «Бам-с». Бок коснулся края витрины, Никки окатило новой волной страха, и он зажмурился. А в следующее мгновение оказался в центре магазина.

«Бам-бум» пророкотали напоследок часы и всё стихло.

«Щелк-щёлк» — послышалось рядом. Никки подумал и открыл один глаз.

— Ну-с, молодой человек, могу вас поздравить, — перед ним за конторкой вишнёвого дерева сидел Человек-статуэтка и что-то быстро подсчитывал на старинных счётах. Длинные пальцы мелькали, перекидывая с лёгким сухим стуком костяшки, похожие на грецкие орехи. — Условие выполнено, пройдёмте к прилавку.

Человек-статуэтка поднялся со стула, конторка со счётами исчезла, и вместо неё появился небольшой столик.

— Вот ваша чашка.

В руках хозяина магазина оказалась белая чашка с фиалками.

— Значит я уже не слонёнок? — спросил Никки, оглядывая себя со всех сторон и переводя взгляд на чашку.

— Разумеется, нет.

На столике появилась красивая картонная коробка.

— Сейчас я упакую вашу покупку. Внутрь мы положим бумажную стружку, чтобы вы случайно не разбили чашку повторно. Вот так вот, — ловкие пальцы закрыли крышку и прижали картонный язычок. — Готово. Вам остаётся только её оплатить.

— Ой, — Никки испуганно посмотрел на Человека-статуэтку. — У меня нет денег.

— Совсем-совсем нет? Ни одной монетки?

— Ни одной, — упавшим голосом произнёс Никки.

— А что у вас есть?

— Хлеб с джемом. Котлета, пирожки... — стал перечислять Никки содержимое рюкзачка.

— Бабушкины? — перебил его Человек-статуэтка. — Пирожки?

— Да, бабушкины. Один с яблоками и один с капустой.

— Целых два бабушкиных пирожка! — воскликнул Человек-статуэтка. — Да вы богач, мой мальчик. Я продам вам чашку за два бабушкиных пирожка.

Никки просиял и достал свёрток с пирожками. Но тут его взгляд упал на Фарфорового Слоника молчаливо стоящего всё это время в сторонке.

— Скажите...

— Ну, что ещё?

— Если эти пирожки, как вы говорите, такие дорогие, можно мне...

— Нельзя, — оборвал его хозяин магазина. И, увидев, что мальчик готов вновь расстроиться, пояснил уже мягче: — Понимаешь, не ты его разбил, а значит, не тебе его покупать. И вообще, одно выполненное условие — одна покупка.

— Он мне помог, а я... — прошептал Никки. — Это же даже не покупка, разве можно купить друга?

— Гм... Правила одинаковы, ведь это Магазин Разбитых Вещей. Но я подумаю об этом. А ты пока возвращайся домой.

Человек-статуэтка подтолкнул Никки к входной двери, которая неожиданно оказалась рядом.

— И не волнуйся за чашку, она вернётся сама. Давай, беги, а то уже поздно.

«Пора-пора, вставать пора», — пели часы.

Никки открыл глаза и увидел, что лежит в своей постели. Когда же он успел вернуться? Или... Неужели ему всё приснилось?

«Пора-пора, чай пить пора», — запели часы.

Никки, умывшись, сбежал по лестнице вниз туда, где уже пыхтел пузатый чайник и в нетерпении позвякивали блюдца. Бабушка как раз собралась разливать чай, когда Никки влетел на кухню и чуть не опрокинул стул.

— Осторожнее, слонёнок, ты этакий, — сказала Бабушка.

— Мама, Бабушка... Ой!

На столе стояла чашка. Та самая, с фиалками и лиловым пятнышком на ручке. Целая.

— Бабушкина чашка, — прошептал Никки.

Он хотел взять её в руки, но побоялся. Вдруг опять уронит. Вместо этого мальчик осторожно погладил чашку пальцем и сел на стул.

— Не забудь помыть руки, — сказала мама.

Папа только кашлянул и перевернул газету.

Дедушка, улыбаясь, поманил Никки к себе.

— Это тебе, держи. Он сам попросился, когда я покупал бисквит к чаю. Он очень похож на того, который был у меня в детстве. — Дедушка вложил Никки в руку фарфоровую фигурку.

— И что с ним стало? — почему-то шёпотом спросил Никки. — С тем, из детства.

— К сожалению, я его разбил. Я ведь был ещё тем слонёнком. Как и ты, — Дедушка подмигнул Никки.

Кто-то пощекотал изнутри ладошку маленьким хоботом.

Сказка о зелёном Абажуре и заветном желании

Абажуру из дома номер семь в Почтовом переулке приснилось море. Оно шуршало галькой и белыми песчинками. Танцевало стайками макрели и рассыпалось мелкими брызгами. А в следующее мгновение медленно и манерно скользило едва заметными волнами, укачивая на поверхности задремавшую чайку.

Со всех сторон Абажур окружала вода. Сначала он даже испугался. Потому что ничто кроме воды не удерживало его. Привычный потолок с кронштейном исчез. Со дна к Абажуру тянулись нити водорослей, а сверху сквозь водяную толщу пытался пробиться солнечный зайчик. Это было так красиво, что Абажур даже перестал бояться. Висеть ему быстро надоело, и он решил плыть. Абажур качнул одной стеклянной подвеской, второй, и у него получилось.

«Какая красивая медуза», — прошептал кто-то рядом. Стайка мелких полосатых рыбешек, застенчиво хихикая и толкаясь, проплыла мимо, держась, однако, на почтительном расстоянии. Абажур решил плыть за ними. Тем более, впереди виднелись интересные коралловые заросли.

Плыть было здорово. Гораздо интереснее, чем висеть на потолке небольшой комнатки-студии, пропитываясь запахом кофе с гвоздикой и кардамоном — его хозяйка предпочитала именно такой.

А море пахло просто морем. Абажур поднялся выше, почти к самой поверхности воды. Солнечные лучи тут же заиграли на его куполе зелёными искрами.

— Смотри, медуза! — на этот раз его увидел кто-то из людей. Кто, он не разглядел. Да и не хотел. Ему было хорошо здесь. Хорошо и свободно.

Кофе едко пах гвоздикой и горечью.

Пальцы хозяйки шустро летали над клавиатурой. «Шарман, шарман», — шептала молодая женщина, когда ей нравился написанный текст. «Фу, пакость», — восклицала она, смахивая одним движением курсора неудачные отрывки.

Абажур висел под потолком на своём кронштейне, окутанный кофейными парами и, если бы мог, заплакал. Но плакать абажуры не умеют. Всё, что они могут, это слегка подмигивать светом и покачивать подвесками, и то если удастся поймать сквозняк. Насколько же лучше быть медузой и плыть куда хочешь! Жаль, что это был всего лишь сон. Абажур тихо вздохнул.

С этого дня у Абажура появилась мечта. А почему бы и нет? Вот его хозяйка мечтает написать необыкновенный роман. Такой, чтобы его все читали и перечитывали. И, наверное, чтобы говорили при этом её любимое «шарман». Или нет? Чем же Абажур хуже? Разве что тем, что накрепко прикручен к потолку. А хозяйка свободно может выходить куда хочет. Только вот никуда она не хочет. Сидит целыми вечерами и тюкает пальцами по кнопочкам с нарисованными буковками. Те же буковки на светящемся экране складываются в слова и целые предложения. А у Абажура море! По секрету, Абажур, глядя на эти буковки, считал, что его мечта гораздо, гораздо лучше. Ну, разве можно сравнить мечту о море с какой-то книгой, состоящей из черных закорючек, так похожих на странных червячков.

Время от времени к хозяйке приходили друзья. И тогда несчастный Абажур просто пропитывался, ставшим с некоторых пор ненавистным, запахом кофе. От музыки, голосов и смеха у него начинала кружиться голова-купол. И тогда он ещё сильнее начинал мечтать о море.

Однажды, дело было летом, на раскрытое окно опустилась Чайка. Она огляделась по сторонам. И увидела Абажур.

— Привет, странная блестящая штучка, — Чайка постаралась быть вежливой. На самом деле её больше заинтересовал шикарный кусок остывшей пиццы на столе. И она как всякая умная птица примерилась уже к тому, как удобнее его стащить. Заодно решив заговорить с Абажуром.

— Я не штучка, — возмутился Абажур. — И уж точно не странный. Я… я…

— И кто же ты? — Чайка отвлеклась от созерцания пиццы и, наклонив голову с любопытством, посмотрела на Абажур одним глазом.

— Я… я — медуза! — выпалил Абажур неожиданно сам для себя. И замолчал, чего-то испугавшись.

— Если ты медуза, то почему висишь в воздухе на этой странной штуке? — поинтересовалась Чайка.

— Не знаю, я всегда тут висел. Может, меня похитили и заколдовали? Но я, правда, медуза. И хочу плавать в море.

— Если хочешь плавать в море, то зачем висеть прикреплённым к потолку?

Тут проскользнувший в окно вслед за Чайкой сквозняк качнул подвески Абажура, и он действительно стал похож на плывущую в воздухе медузу.

— Я не знаю как.

Чайке показалось, что она услышала тихий всхлип.

— Это очень просто. Подожди, я только попробую этот восхитительный кусок фпицсы.

Окончание фразы прозвучало уже невнятно.

Говорят, однажды в небе видели чайку, несущую в клюве что-то большое, блестящее и зеленое. Это что-то странным образом напомнило видевшим абажур. Но зачем чайке абажур? Наверняка это было что-то другое.

Говорят, в море с некоторых пор встречают необычную медузу зелёного цвета, которая переливается в солнечных лучах. Она похожа на люстру с тысячами огоньков. Говорят, увидеть её к исполнению заветного желания.

А что же хозяйка той самой комнаты, пишущая роман?

Она повесила новую люстру. Тёмно-бордовую, с тяжёлыми золотыми кистями и собирается ехать на море. Ей очень-очень надо увидеть ту самую зелёную медузу, о которой все говорят.