Цветочный магазинчик.

I

Буквы на неоновой вывеске мигали и гасли. Я подошел к цветочному магазинчику, толкнул дверь, и маленький колокольчик ознаменовал мое появление. Из-за прилавка выплыла чья-то большая тень. В помещении было полутемно, и черные силуэты растений легко можно было спутать со своеобразными монстрами. Я поежился. Тень подошла ко мне ближе, и я разглядел в ней старичка. Кожа его, словно натянутая на кости без мышц, была землянисто-серого цвета; глаза его, сощуренные и крохотные, походили на бусинки, в коих отражалось ехидство. Он вытянул вперед худенькую дрожащую руку. Указательным костлявым пальцем он показала на растение в углу — там стояла, раскинув свои длинные листья, драцена. Я вздрогнул, оглядел растение, но ничего не ответил. Тогда старик, растянув тонкие губы в насмешливой улыбке, заговорил первым.

— Знаешь ли ты, сынок, как добываются цветы? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой. Тогда старик взял меня под руку и повел вглубь магазинчика. Я отметил, что внутри помещение имело невероятно большие размеры, а плохое освещение создавало иллюзию того, что углов в комнате вовсе не было. Старичок привел меня к длинному узкому зеркалу, что стояло возле горшков с олеандрами и рододендронами. Старик приказал мне взглянуть в зеркало, и я послушно выполнил его приказ. Я увидел, как на меня из мрачного зазеркалья смотрит мальчик, с острыми плечиками и лебединой шейкой; в его больших оленьих глазах читался страх. Я хотел было отвернуться, поспешно уйти из цветочного магазинчика, но не смог: был словно зачарован, и ноги мои одеревенели. Мальчик, заметив мой взгляд с обратной стороны зеркала, замотал головой; он словно говорил: «Поспеши! Тебе нельзя здесь находиться!». Старик положил ладонь на мое плечо и, разомкнув свои сухие губы, стал шептать мне на ухо что-то. Из его рта пахло ложью и гнилью. Я не разбирал его слов, но мне казалось почему-то, что он шепчет проклятья. Сердце предательски застучало в груди, и глухие удары его слышались в каждом уголке моего тела; глаза мои раскрылись шире, и я продолжил смотреть на мальчика. Кожа его стала набухать и краснеть — из нее пробивались цветы. Ракитник и цикламен пестрыми браслетами окольцевали руки мальчишки от локтей до запястий, а нежно-фиолетовые бутоны фиалок образовали своеобразное ожерелье на тонкой фарфоровой шейке. Сзади мальчика выросла чья-то большая тень. Она обняла беззащитное дитя и приобрела вид того самого старичка. Он, ехидно улыбаясь мне, — я чувствовал, что смотрел он на меня, — достал из кармана своего потрепанного пиджачка большие ножницы. Железная пасть устрашающе клацнула, и мальчик задрожал, как тростинка. Такая реакция вызвала у старика лишь злорадный хохот. Он поднес ножницы к шее мальчика и принялся срезать фиалки, подставив свободной рукой корзинку. Цветочки падали в нее и, скукоживаясь, засыхали. Он проделал то же самое с цветами и на руках. Мальчик дрожал и плакал. Когда старик закончил, вся его корзинка была полна мертвых цветов, а руки мальчишки украшали кровавые полосы. Старик спрятал корзинку за спиной и хотел было уже удалиться, как вдруг на груди мальчишки расцвел яркий желтый цветок. Таковых старик еще ни разу не видел. Глаза его заблестели, а лицо исказила уродливая гримаса. Он направил железную пасть ножниц к цветку и проткнул ими стебель. Мальчик взвизгнул и упал на колени. Старик наспех срезал цветок, а из раны на груди, извиваясь, тянулась широкая красная лента. Мальчик — беззащитное дитя — закатил глаза и упал, с противным звуком стукнувшись об каменный пол. Старичок же, заливаясь довольным хохотом, бросил желтый цветок, что в отличие от других не увял, а продолжал радовать своим сочным цветом и благоуханием, в корзину и ушел. Теперь в зеркале отражалось лишь мое испуганное бледное лицо. я оглянулся на старика — он смотрел на меня выжидающе, поджав тонкие губы. Я молча, не сводя с него глаз, попятился к выходу, но вдруг ноги мои охватила дрожь. Я упал, а изо рта показались голубые лепестки. Горло драло изнутри, словно сотни шипов пробивалось наружу. Я закашлялся. Изо рта вылетело несколько окровавленных голубых лепестков. Ужас, стиснувший меня в объятьях, не давал пошевелиться, и я ясно ощущал, как тело мое деревенеет, превращается в тонкий кривой ствол. Вот и волосы мои уже становились сочными листьями. Я закричал, но вскоре крик мой смолк — не мог я больше кричать: превратился в растение. Старичок подошел ко мне и, взяв бережно мое недвижимое тело, понес к большому коричневому горшку. Зазвенел маленький колокольчик.