Цветики

I. Rosa rugosa

«On waste and woodland, rock and plain, Its humble buds unheeded rise; The Rose has but a summer reign; The Daisy never dies!» – Монтгомери

Малютка Озра в очередной раз сбежала из цветочного дворца. Розы-цветики, заметив пропажу, выкрикивали её имя в ясное летнее небо, но нерадивое дитя спряталось от них в тенях густой травы.

Малютка Озра хотела хоть раз кого-нибудь обнять. Шипы на её тельце уже начали проявляться, ещё одна смена сезона, и она, как и старшие сверстницы, будет окончательно лишена такой роскоши. Талия, ручки, ножки уже имели совсем крохотные, но острые шипы, защищающие её прекрасные лепестки. Им только предстояло раскрыться, так что Озра, низко пригнувшись, ползла вдоль раскалённых каменных улиц – подальше от дворцов, поближе к нижним уровням города цветиков. Где плещется жизнь, где из рук в руки передаётся свежая роса.

Суровые тюльпаны разыскивали её. Но они были высоки, а она – пока ещё достаточно мала, чтобы увидеть их раньше, чем они – её. Прячась за ромашками, за смеющимися стайками фиалок, Озра к вечеру добралась практически к подножию города. Старушка-ромашка заметила малютку. Её редкие и потемневшие лепестки качались при каждом движении.

– Эй, сюда, – подозвала она её, увлекая за собой под корень священного древа.

– Почему они ищут тебя, дитя? – спросила ромашка.

– Потому что я сбежала, – Озра потупила взгляд. – Они хотят, чтобы я вела себя как настоящая роза! Была величественной, царской и недоступной. Но я просто хочу всех обнимать! А мне запрещают…

– Понимаю, о чём ты, – кивнула старушка-ромашка. – Но у каждого правила есть свои причины. Они делают это для твоего блага. Если ты хоть раз кого-нибудь обнимешь – то будешь скучать по этому чувству позднее, даже когда твои шипы станут больше и острее. Тебе будет гораздо проще жить, если ты никогда не узнаешь, каковы они, объятия. Такова твоя доля, роза.

– Я не хочу быть розой! – заплакала малютка Озра. – Я ненавижу эти шипы!

Старушка-ромашка устало вздохнула. Она закрыла старую книжку, которую читала, и похлопала по веточке рядом с собой, приглашая всхлипывающую Озру присесть.

– Хорошо, малютка. Я обниму тебя. Но не говори потом, что я тебя не предупреждала.

– А вам не будет... больно?

– Будет, – честно призналась старушка. – Но бывало и гораздо хуже.

Озра осторожно приобняла её, но старушка надавила на её спину руками, прижимая цветика сильнее. Несколько полупрозрачных капель выделилось из ран, но старушка не издала ни звука.

– Тебе полегче? – спросила она Озру.

– Да! – радостно кивнула та.

– Ну тогда беги скорее домой, пока розы окончательно не сошли с ума, – усмехнулась ромашка. – Только не говори, что именно ты делала.

– Конечно!

Озра убежала и сдалась первому попавшемуся тюльпану. Вздохнув с облегчением, стражница-тюльпан отвела её обратно во дворец, где розы, побледневшие было от беспокойства, разом раскраснелись от гнева. Они набросились на Озру с вопросами о том, где та пропадала, и маленькой розе пришлось соврать, что она просто решила прогуляться.

– Не пристало розе гулять среди простых цветиков! – хором твердили ей старшие розы. – Ты молода и не понимаешь, но мы должны держаться от них подальше. Наш аромат так хорош, что другие цветики могут просто сойти с ума, лишь бы подольше его вдыхать. Или они могут украсть тебя, пока ты ещё маленькая и глупая, и продать!

– Хорошо, больше не буду убегать, – соврала Озра, скрестив за спиной два тоненьких пальца.

Постепенно взрослея, она не прекращала свои вылазки к старой ромашке. Там она всегда находила покой и чашечку сладкого нектара, которую ей любезно подносила хозяйка. Озра пересказывала ей истории из дворца, болтая ножками, свесившимися с веточки. Конечно, по возвращению её всегда ругали, но она слишком ценила эту пару часов, чтобы отказываться от них насовсем.

– Представляете, я слышала, что однажды из дворца уже кто-то сбегал!

– Вот оно как?.. – старушка вежливо улыбнулась.

– То была маргаритка! Она была очень красива, говорят. Её хотели опылить, скрестив с другой маргариткой, похуже. Но она по итогу сбежала до ритуала. В результате мирный договор между кланами не был заключён, и маргаритки практически вымерли!

– Это где же тебе такое рассказывали? – поинтересовалась ромашка.

– На уроках истории цветиков. Оказывается, что мне они не нравились из-за предыдущей учительницы. Она заставляла меня учить даты и много-много имён, от которых у меня болела голова. Поэтому я попросила её заменить. Новая учительница гораздо лучше! Она рассказывает так, будто я читаю очень длинную книжку!

– Вот и славно, – кивнула ромашка, поправляя почти увядшие лепестки. – Тебе, как розе, нужно знать очень многое, чтобы хорошо управлять нашим городом. Быть может, ты даже однажды войдёшь в Совет.

Озра задумалась. Стать советницей звучало очень почётно. Розы из Совета ходили степенно, пока за ними всегда следовали тюльпаны-телохранители. Им носили все их вещи, им подавали самую свежую воду, а их почвой всегда был только чернозём. Но для этого нужно было слишком много учиться, поэтому Озра предпочла бы вырасти просто хорошенькой розой.

– Нет, не думаю, – она покачала головой. – Если я войду в Совет, то не смогу больше видеться с тобой.

Старушка-ромашка слегка похлопала её лепестки на голове и проводила к выходу. Махнув рукой, Озра вприпрыжку побежала обратно во дворец. Стражница-тюльпан, проходившая мимо, не обратила на неё внимания, привыкнув к чудачествам этого цветика.

Вечерело. Цветики торопились по своим домикам, построенным прямо на огромном стволе дерева. Бесконечные подвесные мостики, дорожки, выскобленные прямо вдоль коры – город рос с каждый годом, принимая в себя всё новых цветиков, приходивших со стороны пустошей. Они несли с собой вести об иссушающихся почвах, но Озра воспринимала это как не более чем очередную страшилку. Разве может кончиться на планете почва? Это даже звучало смешно.

Когда она уже выходила из нижних кварталов, её путь неожиданно перегородила пара ромашек. Она сделала шаг в сторону - и они шагнули туда же. Шаг в другую – они повторили за ней, не уступая.

– Простите, но мне нужно здесь пройти, – с улыбкой сказала им Озра.

– Мы знаем, – кивнули ромашки. – Поэтому мы здесь и стоим.

Озра обернулась на звуки шагов. Позади неё встали ещё две ромашки, держащие наготове тонкую, но крепкую верёвку из паутины. Не говоря ни слова, они набросились на Озру, скрутили её и связали, не дав издать ни звука. Ромашки действовали очень быстро и слаженно. Одна быстро замотала розе рот, две связали ей руки и ноги, а четвёртая всё время оборачиваясь высматривая стражниц-тюльпанов.

Завернув Озру в листья, они быстрым шагом понесли её обратно вниз. Даже ниже, чем жилище старой ромашки – к тёмным и извилистым корням дерева. Озра чувствовала запах сырости, исходящий от них, но от испуга не могла даже пошевелиться. Спустя некоторое время петляний, ромашки остановились за одним из корней.

– Вот, как уговаривались, – тихо сказала одна из ромашек.

– Свежайшая роза! Она пока малютка, но скоро вырастет! – восторженно отозвалась другая.

После минуты молчания раздался лёгкий стрекот, заставивший Озру окоченеть от ужаса. Насекомик!

– Прекрасно, – раздался стрекочащий акцент. – Давайте её сюда.

Собрав волю в кулак, Озра смогла немного освободить голову из-под листа и взглянуть на внешний мир. Насекомик-бабочка, увидев её, расплылась в довольной улыбке. Её усики подрагивали от радости.

– Да, она подойдёт. Розовая роза Ругоза. У неё будет отличный аромат и вкуснейший нектар. Такой экземпляр обрадует моих сестёр, я дам вам за неё три кадки чернозёма.

Ромашки переглянулись, явно удивлённые словам насекомика.

– Целых... – ...три? – сказали они недоверчивым тоном.

Их матушка-ромашка наказала отловить розочку на продажу. Они думали выручить с неё максимум баночку чернозёма – достаточно для относительно питательного дня. Но три кадки...

– Во что мы впутались, сестра? – в ужасе прошептала ромашка самой высокой из них.

Старшая, нахмурившись, смотрела то на насекомика, то на лист, в который они завернули Озру.

– Четыре, – строго сказала она.

А про себя подумала: «Матушка-ромашка говорила, что насекомики любят начинать торги с цены чуть ниже, чем они готовы заплатить. Значит можно обеспечить нашим целый месяц питания».

– По рукам, – шевельнув усиками, ответила бабочка. – Только тогда вы поможете мне пронести розу под корни. Пройдя насквозь, мы выйдем к ожидающим меня сёстрам, и мы отдадим вашу плату.

Пусть это и звучало подозрительно, но мысль о четырёх кадках чернозёма была слишком сладка. Ромашки с готовностью подняли Озру на руки, но тут одной из них перерубили руку.

– Ах! – воскликнула ромашка, перехватывая отсутствующий локоть.

Пока остальные только начинали реагировать, кто-то в плаще из трёх листьев изящным взмахом отсёк шею второй ромашки и отрезал руку последней. Крики выживших пронзили ночное небо, а насекомик, взмахнув мощными крыльями, попыталась перехватить падающую Озру. Однако блеск стали в последний момент её отпугнул, заставив резко взмыть вверх, подальше от угрозы. Насекомик пыталась рассмотреть нападавшего, но лицо и лепестки были скрыты капюшоном.

«Эти дуры привели на хвосте тюльпана. Какая жалость», – подумала насекомик и поспешила прочь.

Спаситель быстро распутал и развязал Озру. Розочка, откашлявшись, бросилась обнимать спасителя. Плача, она крепко сжимала фигуру в плаще, причитая:

– Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!

Фигура, усмехнувшись, обняла розочку в ответ.

– Не за что, дорогая.

Озра вздрогнула и отшатнулась. Перед ней была старушка-ромашка. Её лепестки быстро опадали, а из ран от шипов вовсю хлестал жизненный сок.

– Я... Простите, я!..

Розочка принялась зажимать раны ладонями, но тело старого цветика уже не успевало их закрывать самостоятельно.

– Всё хорошо. Уйти вот так гораздо лучше, чем увянуть в одиночестве под корнем, – старушка улыбнулась и в последний раз похлопала Озру по голове.

– Кстати, малышка. Меня зовут Аргати`Карм. Запомни моё имя, и не держи на меня зла.

– Вы... маргаритка, – Озра, утерев слёзы, кивнула. – Хорошо. Спите спокойно, Аргати`Карм. И пусть земля примет вас.

Озра вернулась во дворец только через неделю. Все предшествующие дни она провела под корнем дерева, перебирая немногочисленные пожитки старушки-маргаритки. Там же она нашла и её дневник, исписанный чернилами из сушёных ягод голубики.

Старушка-маргаритка почти всю жизнь притворялась ромашкой. Она выдирала свои лепестки, а немногие оставшиеся красила в белый цвет. И всё потому, что именно она когда-то своим побегом привела маргариток к упадку. Аргати`Карм не хотела быть маргариткой. Она хотела исследовать мир – и так она и поступила, обойдя столько земель, сколько физически возможно для цветика. Свои приключения она описала, свои карты она вклеила прямо между страниц. Озра прочитала их все.

Перед тем, как пойти во дворец, она срезала каждый свой шип. Шипя от боли, она отрезала их, плотно перевязывая раны. А затем, прямо поверх них, она обмотала свои лепестки. Нежные и хрупкие, они практически сразу потеряли свой светлый цвет. Стали желтовато-коричневыми, болезненными. Озра осталась довольна их видом.

– Малютка Озра, что с тобой произошло? – со слезами на глазах вопрошали её сёстры-розы.

– Ничего особенного, – отвечала им она, не отрывая взгляда от книги в своих руках. – Принесите мне следующий том истории цветиков. Мне нужно многому научиться, если я хочу войти в Совет.

Дополнительная иллюстрация

II. Rubus idaeus

йНеподалёку от ветвистого дерева, обласканный солнцем и немного пригнутый ветром, стоит неприметный куст, по стеблям которого в ежедневной суете бегают малиновые цветики. Цветки малины очень малы и легко опадают при малейшем прикосновении, но куда важнее, чтобы каждый из них смог дожить до сезона опыления и стать сладким плодом.

Плодовые цветики – основа жизни и процветания для сообществ и цветиков, и насекомиков. Плоды можно выменять на панцири, задобрить ужасающих Птиц или вовсе раздробить, чтобы в будущем получить удобренную землю.

Азот, фосфор, калий, кальций – если разобраться, то плоды впитывают в себя всё самое лучшее, что есть на этой планете. По крайней мере, так считают сами цветики. А потому за плодовыми бутонами ведётся усиленная охрана. Слишком уж много желающих захватить будущую вязь.

– Как дела в воздухе? – крикнула цветик крапива, высоко закинув голову.

– Пока тихо, – ответила цветик метлица.

Метлицы очень высокие, поэтому в условиях поля именно они следят за окружением. Стройные и длинные стебли-ноги спокойно выдерживают даже самый сильный ветер, однако они же и лишают метлиц возможности перемещаться. Их корни прочно держатся в земле всю жизнь. Что, учитывая их способность к размножению, вовсе не беда – дождавшись ветра с нужной стороны, метлицы просто бросают в желаемую зону собственные семена. Спустя несколько дней, позёвывая, из них вырастает новая метлица. Таким образом они создают своеобразную сигнальную линию, внутри периметра которой не пролетит незамеченной ни одна стрекоза.

По крайней мере – днём.

– Ещё бы они к нам сунулись при свете солнца, – пробормотала крапива и со вздохом вернулась на свой пост.

Очередной день малинового куста протекал спокойно. Роса передавалась из рук в руки, цветики малины вовсю наслаждались лучами солнца, приподнявшись на цыпочках на самых краешках веток. Они распевали незатейливую песенку, восторженным стрёкотом оглашая округу:

Вот солнышко наше,

Вот наш ручеёк,

Вот наши ростки

И наш же лесок.

Нет ягодок слаще –

Малиновый сок

Хотят все,

Пока смотрят, как зреет

Цветок.

Но тут одна из метлиц воскликнула:

– Неизвестные цветики!

Крапива встрепенулась. Подскочив на ноги, она побежала в сторону метлицы, а тем временем её сородичи передавали по цепочке:

– Неизвестные цветики! Декоративный высокий цветик! И маленький плодовый!

«Декоративный и плодовый? В наших-то краях? Это точно не разведотряд. Плоды в разведку не посылают», – думала на бегу крапива, пока с её ворса капал яд. Вскоре к ней присоединились несколько цветиков сныти.

– А вы тут что забыли? – нахмурилась крапива. – Возвращайтесь к себе на стебли. Вдруг прилетят пчёлы, а вас не будет на месте?

– А мы быстренько! А мы одним глазком! – затараторили маленькие цветики.

Ростом они едва доходили ей до колена. Крапиве оставалось лишь со вздохом смириться. Прибежав к метлице, что первой подняла тревогу, она начала осматриваться.

– Где они сейчас?

– Были со стороны юга, – раскачиваясь от ветерка сказала метлица. – Но спрятались, как только я закричала. Может мне их позвать?

– Не стоит. Сами найдём.

Крапива обернулась. На неё смотрели десятки цветиков сныти. Всё новые малютки сползали со стеблей и подбегали к быстро разрастающейся группе. Эти полевые цветики обожали кучковаться по любому поводу.

– Так, мелюзга. Раз уж отлыниваете, то помогите мне найти этих цветиков, – строго сказала крапива. – Метлица, как они выглядели?

– Я таких ещё не видала. Одна – высокая, без одного глаза и с подрезанными фиолетовыми лепестками. Вторая – маленькая бело-розовая. Мне кажется, что она плодовая. У неё очень пухлые щёки.

– Плодовая...

Крапива призадумалась. На малиновом кусте были рады любым ягодам. Может они хотят сделать перекрёстное опыление? Цветы ежевики могут быть как белыми, так и розовыми, так что иногда может случайно получаться бело-розовый гибрид. Но отпустить всего два цветика для переговоров...

«Может на них напали по пути? Это бы объяснило, почему сопровождающий цветик без глаза и лепестков».

Пока крапива обходила периметр, хихикающая сныть заполонила собой несколько участков за его пределами. Они забирались под каждый камешек, каждую травинку в своих поисках. Крапива заметила, что самые наглые из них уже взобрались на спину муравья. Пока рабочий муравей тащил куда-то переливающееся чешуйчатое крыло, несколько цветиков сныти хлопали его по хитину, пытаясь ускорить свой импровизированный транспорт. Крапива вздохнула. Она знала, что обратно эти цветики уже не вернутся, но следить за ними она не собиралась, да и это было бесполезно.

– Нашли! Нашли! – раздалось неподалёку.

Крапива побежала на трезвон.

Сныть облепила собой двух цветиков. Одноглазая с явным недоумением смотрела на наглых малявок, пытаясь их аккуратно сбросить. Плодовая же явно наслаждалась вниманием и была с ног до головы усеяна белыми лепестками, даже не пытаясь сопротивляться.

– Мелюзга! – окрикнула их крапива. – Разбежались!

Она потрясла маленькими "иголками". Существенного вреда цветикам они причинить не могли, но всё же имели возможность неприятно подпортить лепестки, поэтому сныть послушно отступила, перекатываясь и улюлюкая.

– Кто такие? Чего вам тут надо?

– Мы... – высокая сделала шаг вперёд, – ...ищем место для этого цветика. Её зовут Перси, цветик персикового дерева. Я – Пан`Тюль, цветик тюльпан, её сопровождающая. На моём родном дереве Перси не прижилась, так что я ищу ей новый дом.

– Персиковое дерево?.. – крапива почесала затылок. – Меня зовут Варп`Каи, я охранница малинового куста. Но не думаю, что Перси сможет здесь жить. Понимаете, мы принимаем только ягодные плоды. Те, что растут на дереве, у нас не приживутся, даже если они такие красивые, как ваша спутница.

Перси зарделась от неожиданной похвалы.

– Вы думаете, что я – красивая?

– Очень, – Варп`Каи уверенно кивнула.

Пан`Тюль посмотрела вдаль. Куст был довольно близко.

– И всё же, – настояла она, подходя ближе к крапиве, – мы бы предпочли попробовать. Обещаем, что не причиним вашему сообществу никакого беспокойства. Просто я бы хотела как можно скорее вернуться домой. Но перед этим мне нужно найти новый дом для Перси. Одна она просто не выживет.

Варп`Каи и тюльпан одновременно обернулись. Перси вновь облепили цветики сныти и, хихикая, они все вместе катались по земле, постепенно образуя своеобразный шар из перемешавшихся лепестков.

– Понимаю, – крапива кивнула, глубоко вздохнув, – наши малинки точно такие же. Плодовые цветики всё же очень похожи, верно?

– Верно, – кивнула в ответ тюльпан.

Скрестив руки, они некоторое время хмуро наблюдали за балаганом. Сныть начала взбираться по метлицам. По счастью их веса не хватало, чтобы переломить тоненькие стебли, но всё же метлицы стали крениться сильнее обычного. Перси задумчиво стояла у основания одной из них, решая, стоит ли взбираться и ей.

– Нет, – твёрдо сказала тюльпан.

За недолгое время их совместного путешествия она порядком привыкла к чудачествам персика. Её спутница была напрочь лишена инстинкта самосохранения и могла, к примеру, попытаться обнять стрекозу или посмотреть, сможет ли улитка перекусить ей руку. Обладая хорошей регенерацией, она вовсе не беспокоилась о возможном для себе вреде, вызывая у тюльпана частую мигрень.

Поэтому Пан`Тюль привычным движением положила руку на плечо Перси, притягивая её к себе, подальше от метлицы. Крапива тем временем пыталась хоть немного организовать сныть, гоняя шкодливых цветиков по кругу.

– Вам помочь?

– Уф... ладно. Если соберём хотя бы их часть, то можете переночевать на нашем кусте, – сказала слегка запыхавшаяся Варп`Каи. – Эти негодницы сорвут нам все поставки нектара, если так продолжится. Гоните их всех вот на тот стебель, а дальше я сама разберусь.

Она показала рукой на довольно толстый стебель неподалёку с разветвляющейся верхушкой, похожей на зонтик. Он был немного выше, чем метлицы вокруг.

– Если удастся собрать хотя бы часть, то остальные сами подтянутся, – пояснила крапива, тростинкой подгоняя сныть. – Они очень групповые цветики, так что всегда идут туда, где сидит большинство.

Тюльпан кивнула и вытащила маленький нож с пояса. Подойдя к одной из травинок, она отрезала её основание и протянула один конец Перси. Крапива с любопытством наблюдала за ними.

– Мне однажды случалось загонять тлю для муравьёв-пастухов, – немного смутившись, сказала Пан`Тюль. – Думаю, здесь такой принцип тоже сработает.

Два цветика начали бегать по окрестностям, держа между собой растянутый пучок травинок. Сныть, попадавшая в него, радостно болтала ножками – бесплатные покатушки! Крапива тоже вовсю помогала, подгоняя цветиков с помощью тростинки в нужном направлении. Когда пришло время направляться в сторону стебля, на травинках висело порядка десятка сныти. Заметив их, другие малютки тоже спешили туда. Ведь вместе всегда веселее!

Оказавшись же у родного стебля, они бодрым строем начали заползать наверх, не хуже муравьёв или насекомиков. Довольные, три цветика, закинув головы, смотрели, как те обустраиваются на своих местах, образуя одеяло из маленьких белых лепестков.

– Вот и славно, – закинув тростинку на плечо, сказала крапива. – Теперь, если прилетит пчела, ей будет более чем достаточно нектара.

Варп`Каи сдержала своё слово и проводила путешественниц на куст. Едва ступив под густые заросли, Перси начала охать и ахать, восхищаясь устройством куста. Бесчисленные тропинки-веточки вели во все возможные стороны, плотно укрытые листьями малины от жары и ветра. Они попали в самый настоящий кустовой городок, зелёным коридорам которого можно было только позавидовать. Основание сторожили цветики крапивы и люпина. Они осматривали каждого заползающего муравья на предмет болезней, прежде чем пустить ползти дальше.

– Вы пускаете внутрь насекомых? – хмуро поинтересовалась Пан`Тюль.

– Только муравьёв и божьих коровок, – доверительно обнадёжила её Варп`Каи. – Они забирают у нас тлю, если находят. Так что мы разрешаем им патрулировать наш куст в её поисках. Не волнуйтесь, цветиков они не трогают.

– Божьи коровки! – вдруг воскликнула Перси. – Я их никогда не видела, но Пан`Тюль говорила, что они красные и в чёрную крапинку! Наверняка это выглядит очень красиво.

Компания прошла стражу и двинулась вверх по веточкам куста. На нижних ярусах было довольно свободно – днём все цветики предпочитали сидеть на верхних ветках, вбирая в себя побольше солнца.

– Они бывают не только красные, – с улыбкой говорила крапива. – Есть также чёрные, жёлтые, оранжевые. Их существует множество видов, и в принципе каждый из них приносит нам только пользу. Если, конечно, это не оголодавшая божья коровка.

– А что делает голодная божья коровка? – спросила Перси с широко распахнутыми глазами.

Её пухлые щёчки задрожали от плохо скрываемого волнения.

– Ну... если насекомых вокруг слишком мало, то она может попытаться укусить цветика. Но мы им не по вкусу, так что, один раз попробовав, они обычно останавливаются.

– Ух... страшно. Не хочу, чтобы меня кусали, – пробормотала Перси, стараясь после этих слов держаться поближе к своим спутницам.

Они поднялись на самый верх куста, минуя множество маленьких круглых домиков-гнёзд, скрытых ближе к стволу. На краях веточек на листве плясали и кружились малинки. Завидев Перси, они тут же замахали руками, приглашая её присоединиться. Та жалобно посмотрела на тюльпана.

– Можно? Можно ведь, да? – тоненьким голоском спросила она.

– Ладно, иди, – с тяжёлым вздохом сказала Пан`Тюль. – Только постарайся не упасть. Здесь довольно высоко.

Перси несколько раз кивнула и понеслась танцевать с малинками. Те с радостью приняли её в свой хоровод, ни на секунду не прекращая распевать песенки. Белые лепестки взмывали вверх при каждом их прыжке и хлопке. Крапива склонила голову, наблюдая за ней.

– Хм. Ну, если так подумать, то плодовый цветик, даже если он не станет плодом, всё равно может принести нам пользу.

– Каким же образом? – спросила Пан`Тюль.

– О, очень простым. Видите ли, малинки очень маленькие, пусть их и много. А вот... как вы там говорили... Персик, верно? Персиковый цветик крупнее, так что, если мы разместим её наверху, она привлечёт чуть больше пчёл и бабочек для опыления. Вполне хорошая функция, пусть и не слишком надолго. Сколько цветёт этот цветик?

– Я... не знаю, – честно призналась Пан`Тюль. – Я встретила её не так давно. Может быть, она вскоре и отцветёт. До этого мне таких цветиков не встречалось, к сожалению, так что не могу судить.

– Ну ничего, – успокоила её крапива. – Она ведь с плодового дерева. Так что уж точно не однолетняя.

– То есть вы согласны её оставить себе?

– Разумеется! Смотрите, как здорово она смотрится с остальными! – Варп`Каи довольно улыбалась. – Думаю, мы сможем дать ей достаточно почвы и воды, так что пускай остаётся.

Пан`Тюль, успокоенная её словами, от чистого цветочного сердца пожала крапиве руку. Ладони слабо обожгло, но она не обратила на это внимания, ведь почувствовала, как за долгое время груз упал с её души. Она нашла Перси дом, она справилась.

Теперь-то она сможет вернуться домой с чувством выполненного тюльпаньего долга, как самый настоящий тюльпан. Быть может ей даже разрешат отрастить лепестки и вернуться в тюльпанную стражу. Приставят к величественной розе, выдадут фирменную шпагу из чистейшей стали. Её цветочное сердце колотилось в предвкушении грядущего прощения.

– Ну а пока, позвольте показать вам гостевой домик. Чуть позже мы его переделаем в домик для Перси, но сегодня вы переночуете в нём вдвоём, хорошо?

– Да, как скажете, – немного отрешённо ответила Пан`Тюль, всё ещё пребывая в своих мыслях.

Они скрылись в зарослях куста, а Перси продолжала кружиться с малинками. Белоснежные юбки-лепестки привлекли пару насекомиков-бабочек, и те зависли над ними, любуясь. Они шептались, держась высоко и на почтительном расстоянии.

– Разве малина бывает такой большой?

– Нет, но может это новый сорт?

– Наверняка, наверняка. Из неё получится прекрасный плод. Надеюсь, что они сохранят её семена – надо бы потом прикупить парочку.

– Малиновый куст растёт очень долго, ты чего. А этот цветик ещё довольно молодой. В этом году ей точно не быть плодом, как ни крути.

– Интересно, а её нектаром они торгуют?

– Тебе лишь бы нектар! Ты слишком жадная, ещё только весна. Нужно дождаться лета, и тогда уже закупать его, когда он слаще всего.

Вечером запыхавшуюся и порядком уставшую Перси Пан'Тюль увела в гостевой домик.

– Тут весело! И все такие дружелюбные, не то что ваши тюльпаны.

Перси осеклась и спешно поправила сама себя:

– Я имею в виду тех тюльпанов, которые не ты, Пан'Тюль. Ты – хорошая.

– Я не в обиде, – тюльпан отмахнулась, даже не оборачиваясь. – В какой-то мере твои слова могут быть комплиментом. Дружелюбие явно не то, что помогает хорошо защищать своих господ.

– А что же тогда помогает?

– Заточенная шпага, быстрая реакция и хорошая интуиция.

– И чего же из этого тебе не хватило в прошлый раз, если тебя выгнали?

Пан'Тюль проигнорировала её вопрос. Они вошли в гостевой домик. Две раздельные веточки-лежаночки, простая корзинка для почвы и небольшое ведёрко с водой. Обычная комната рядового цветика, но, конечно, без всяких мелочей она ощущалась пустоватой.

«Ладно, Перси потом придумает, как её обставить. Может, сложит кору шишек в углу или прикатит камень в качестве стола. С этим она справится».

И всё же помимо здравого смысла, вбитого в неё сезонами тренировок, она предпочла уточнить:

– Тебе что-нибудь понадобится? Могу помочь украсить домик, пока есть время, и мы не слишком устали.

Перси засмеялась и радостно хлопнула в ладоши.

– Ого, суровая Пан'Тюль заговорила про украшения! Не ты ли отчитывала меня за то, что я утяжеляю свой рюкзак красивыми сухими ветками и переливающимися камешками? А помнишь, как ты меня наругала за подобранное мной крыло стрекозы, которое переливалось на свету?

– Было и было, – примирительно сказала Пан'Тюль. – Но то были походные условия. Теперь же, когда мы нашли тебе дом...

– Дом? – Перси склонила голову.

– Не волнуйся, я уже обо всём договорилась. Этот куст с радостью примет тебя. Сможешь тут жить и кружиться днями напролёт, ни о чём не думая и ни в чём себе не отказывая.

– Но...

Глаза Перси забегали. Их приключение, полное событий, но при этом едва начавшееся, уже подошло к концу. И её это не устраивало. Она не была готова.

Перси топнула ножкой. Угрожающий жест, однако в её исполнении он выглядел скорее милым. Один из минусов бытия плодовых цветиков.

– Я хочу жить на персиковом дереве! Я же цветик-персик! Малинки очень милые, но мне совершенно не о чём с ними говорить. Они же не знают моих родных мест.

– Зато ты сможешь кататься на божьих коровках, – проникновенно произнесла Пан'Тюль.

– Я видела сегодня одну, мне достаточно, – хмуро ответила Перси.

Пан'Тюль тяжёло вздохнула. Вот опять, её идеальный план разбился об упрямство спутницы. Куст или дерево – какая разница, если ты приносишь пользу и тебе все рады? Для тюльпана это звучало детским вздором молодой поросли.

Но всё же, она поклялась найти этому цветику именно дом, которому она была бы рада. Это являлось одним из условий от её командира, Ниоп, пославшего её в это путешествие. Пан'Тюль при слабом свете заходящего солнца развернула карту на своей ветке-лежанке.

– Ладно. Пойдём дальше.

Она что-то подсчитала и обвела краской из высохшего сока черники небольшой участок на жёлтой бумаге. Перси заглянула сбоку.

– Ого, раньше ты использовала другой цвет.

– Потому что раньше мы находили только пустынные места с плохой почвой. Если здесь есть такой шикарный куст малины – значит, и почва неплохая. Если про этот куст ещё не знают на нашем дереве, то я вернусь после похода с важными сведениями.

– А где там было твоё дерево?

Пан'Тюль показала пальцем на север от нарисованного круга.

– Ого! Мы уже так далеко ушли. Но, если я правильно понимаю, мы всё ещё очень далеко от моего дома.

– Ничего страшного, – тюльпан свернула карту. – Быть может, я всё же найду тебе альтернативу, и наш путь выйдет гораздо короче.

Солнце, когда цветики закончили с обсуждением дальнейшей дороги, село окончательно. Ночью свет практически не проникал меж листьев, поэтому им пришлось держаться рядом друг с другом, ощупывая каждый свой следующий шаг. Пока они пробирались по веткам куста к земле, их локаторы уловили тихое хныканье. Пан`Тюль тут же ускорилась, стремясь как можно скорее достигнуть земли. Но её спутница остановилась, чутко вслушиваясь в ночной стрёкот.

– Кто тут? – позвала Перси, боязливо заглядывая в ближайшую тёмную спальню.

Она была похожа на гостевой домик, те же сложенные и перевязанные меж собой листья и веточки малины, образующие своеобразный кулёчек. Только без двери.

– Бо-бо! Бо-бо!

Плакала малинка, держась за ногу и раскачиваясь. Стебель вздулся и потемнел, словно кто-то накачал его воздухом. Другие малинки, прикрыв рты ладошками, вжались в противоположный от больной малинки угол, дрожа, но не решаясь выйти наружу.

– Пан`Тюль! Тут кому-то плохо.

Высокая фигура появилась в дверях и нависла над плодовым цветиком. Тюльпан хмурилась даже сильнее обычного. Настолько сильно, что это было отчётливо заметно в полумраке.

– И что? Это не наши заботы. Надо поскорее уходить, так что перестань обращать внимание на каждую мелочь.

Она подхватила Перси за локоть, но цветик вырвался и уверенно направился в сторону малинки. Тюльпан устало вздохнула и без особых усилий оттеснила её обратно к выходу.

– Стой. Хотя бы не приближайся к ней.

– Но как я помогу, если не подойду ближе?

Тюльпан молча достала свою шпагу, и глаза Перси округлились. Шпага была самодельной, кустарной, и в подмётки не годящейся тем, что носили стражницы-тюльпаны. Но тем не менее она не переставала от этого быть оружием.

– Ты хочешь убить малинку? – в ужасе прошептала Перси.

– Нет, глупая. Её нога уже не будет в норме, так что нужно либо отрубить её, либо проколоть, чтобы постараться выпустить гной.

Перси вздрогнула и обхватила себя руками. Она начала дрожать от страха. Проколоть другого цветика? Отрубить ему конечность? Что за ужасные мысли! В её родном саду персики всегда были здоровы и ухожены. Они улыбались и танцевали днями напролёт, воздевая к южному солнцу крохотные ручки. Почему же малинкам тяжелее живётся?

– Если не нравится, то либо пойдём дальше, либо отвернись, – посоветовала ей Пан`Тюль, приближаясь к малинке.

Увидев оружие, та заплакала ещё громче, не выпуская больную ногу. Перси отвернулась, когда тюльпан быстрым движением проколола малинке рану.

– Там... что-то шевелится! – наконец смогла выдавить малинка.

Тюльпан увидела это движение и взмахом плаща скрыла его от Перси. В ноге малинки копошились личинки. Множество их переплетались склизкими телами, силясь остаться в проколотой ране. Та, которую задели шпагой, извивалась особенно сильно, причиняя малинке лишь больше боли.

– Стало хуже! Вы всё сделали хуже! – рыдала она.

Перси накрыла локаторы-вибрисы руками, сжав их посильнее, чтобы перестать слышать. Но длинные чувствительные окончания всё равно различали болезненные трели.

– Перси. Ты будешь помогать или как? – Пан`Тюль обернулась. – Можешь не смотреть, но мне нужно, чтобы ты её подержала. Мне хватит пары минут.

Перси нервно обхватила свои лепестки. Всё её нежное существо стремилось убежать прочь, подальше от столь омерзительной сцены. Она проклинала и ненавидела себя за малодушие, и всё же не могла сделать и шага, плотно сжав глаза.

– Перси, – вновь позвала её тюльпан, – ты же хотела ей помочь.

В её голосе не было ничего, кроме удивления. Тюльпаны привыкли к боли, полевым условиям, постоянным сражениям с насекомыми. И уж особенно – к их коварным манёврам. Отложить ночью яйца – один из них.

Сделав небольшой прокол с обезболивающим, такие насекомые устраивали в растениях яйцеклад. Кто-то предпочитал стебли, кто-то – свежую завязь. Яйца были достаточно маленькими и безвредными некоторое время, не вызывая никакого беспокойства у носителя и потребляя совсем немного от его питательных веществ сквозь оболочку. Главное, чтобы личинки из них не вылупились в тот момент, когда цветик будет далеко от колонии. А так обычно – хватало стандартного надреза, чтобы вытащить заразу из раны.

– А! Вот что тут за шум, – в комнату заглянула Варп'Каи. – Вы такие громкие, что даже меня умудрились разбудить.

В руках у неё был ручной светлячок. Увидев малинку, она тяжело вздохнула.

– Вот оно что. Понятно.

Подхватив маленького цветика на руки, она сразу же вышла.

– Всё, больше она вас не побеспокоит. Я об этом позабочусь. А вы – отдыхайте, дорогие гости.

Путешественниц окружили три цветика крапивы. Улыбаясь и покачивая копьями, они проводили их обратно в выделенную комнату, не переставая тараторить:

– Снаружи опасно!

– Очень опасно ночью, да.

– Оставайтесь у себя до утра. Пока метлицы не проснутся.

Перси попыталась выяснить у них, куда же унесли раненую малинку, но ей повторяли, что переживать больше не о чем. Пан`Тюль молча села в угол и прикрыла глаза.

– Пан`Тюль... а ты как думаешь, что с ней случится? – шёпотом спросила Перси, смотря в окошко. – Ей вытащат всех личинок? Она будет в порядке?

– Спи, – не открывая глаз, ответила тюльпан.

Но Перси не смогла уснуть до самого рассвета. А утром была настолько вялой, что даже отказалась вставать в корзинку с почвой, чтобы подкрепиться.

– Ну это уже совсем дурость, – проворчала тюльпан, с лёгкостью приподнимая Перси и ставя в почву. – Ты можешь дуться, ты можешь топать ножкой, но отказываться от питания я тебе не позволю.

Та лишь вяло кивнула, кое-как снимая походные башмачки и опуская ступни-корни поглубже в почву. Питательные вещества медленно, но верно начали проникать в неё. Те листочки, что пожухли от долгой дороги, вновь позеленели. А мелкие порезы окончательно и без следа затянулись. Пан'Тюль подала ей миску воды, и Перси послушно выпила положенную порцию. Вчерашняя роса приятно охладила тело изнутри.

Подкрепившись, цветики спустились к основанию куста. Как и в вчера, туда-сюда по стеблю сновали муравьи, осматриваемые стражницами. Варп'Каи стояла у главного прохода с улыбкой, замершей на поджатых губах.

– А, Перси! Наша красавица. Решила проводить свою спутницу? Похвально, похвально.

Она сделала шаг вперёд. Цветики крапивы и цветики люпина, дружелюбно улыбаясь, окружили путешественниц.

– Но всё же плодовые цветики не должны покидать верхних уровней куста. Для своей же безопасности.

– Что-то я вчера не увидела безопасности, – горько сказала Перси.

– А, ты про личинок малинной галлицы? – Варп'Каи отмахнулась. – Не волнуйся, едва ли ты будешь им интересна. Да и такое происходит не так уж часто. Всего два или три раза в неделю. Мы, конечно, несём дозор, но уследить ночью за всем-всем невозможно. Да и что там пара-другая малинок, когда речь идёт о выживании целого куста, верно?

– Погодите.

Большие глаза Перси, казалось, стали ещё шире.

– В том домике... Не было двери. Вы специально положили туда малинок?..

– Чтобы отвлечь малинных жуков и галлиц, да, – спокойно кивнула Варп'Каи. – Видите ли, они в любом случае добьются своего. Так что лучше отдать им соцветия послабее и не лучшего сорта, оставив в безопасности те, что принесут самые сладкие плоды.

– А лучшие соцветия вам помогают выбирать пчёлы и бабочки, верно? – задумчиво протянула Пан`Тюль.

Она что-то быстро записывала в свою походную книжку, одновременно являющуюся и дневником, и заметками для будущего отчёта командиру.

– Ага. Прилетая за нектаром, они обычно опыляют только самых... Эм... Экономически выгодных цветиков. Иными словами – тех, у кого вкуснее нектар. Нам остаётся только разделить их по разным веточкам от тех, кого насекомики игнорируют, и поместить под стражу самых популярных цветиков. Скорее всего, вы их даже ещё не видели – обычно они на самых крайних ветках.

Перси вновь начало мутить. Её лепестки задрожали от возмущения.

– Как так, вы, получается, своих же подставляете? Прямо под жала?

– Те, кто поумнее – убегут. А совсем глупенькие... Ну, поживут без ноги или руки, если встретятся с галлицей. Срок их цветения всё равно короток.

– Но тогда они не смогут танцевать!

– Это приятное времяпрепровождение, не спорю. Но всё же – не конечная цель. Лишь продолжая образовывать вкусные для насекомиков и птиц ягоды, мы все сможем спокойно жить.

– Я не хочу здесь жить, точно не хочу, – Перси замотала головой, крепко цепляясь за плащ Пан`Тюль.

– Всё, что они говорят, вполне логично, – она слегка обернула голову. – Не слишком весело, но в полевых условиях уж как получилось, так получилось.

– И ты туда же!

Перси отскочила от спутницы. Она хотела что-то сказать, её губы подрагивали. Но, видя удивлённые лица цветиков, она поняла, что спорить бесполезно. Со слезами на глазах Перси убежала прочь. Крапивы застыли на месте, не понимая, преследовать им беглянку или нет.

– Вот всегда она так, – вздохнула Пан`Тюль. – Я же ничего плохого не сказала.

Раздался короткий вскрик, и выражение на лице тюльпан резко изменилось. Не мешкая, она рванула в сторону, куда побежала Перси. Малинный жук уже деловито примерялся к завязи среди лепестков, опрокинув цветика на землю. Скорее всего – хотел отложить свои яйца, подумав, что перед ним заплутавшая малинка.

Пан`Тюль выхватила шпагу и несколько раз с усилием воткнула её в глаз жука, придерживая его для удобства за усик. Дёргаясь от каждого укола, он отпустил Перси только на четвёртый, видимо, задевший какой-то важный орган. Тюльпан вогнала шпагу поглубже в глазницу, пока жук не перестал шевелиться, и приподняла свою спутницу, внимательно осматривая лепестки на её голове.

– Он успел что-нибудь сделать?

– Н-нет, вроде нет. Он как с неба свалился! Такой мерзкий.

Подбежавшие на шум крапивы дружно задрали головы при этих словах. Переглянувшись, они молча стали подтягиваться по веткам на верхние ярусы – видимо проверять, не проник ли кто ещё. Дневная суета, вчера казавшаяся Перси праздником жизни, на самом деле обернулась ежеминутной борьбой за выживание. Как всегда, как и везде.

– Я хочу домой, – шмыгнула Перси.

– Тогда пойдём.

С этими словами путешественницы отправились дальше. Перси поправила рюкзачок с резными камушками, Пан`Тюль на ходу очистила шпагу. На малиновый куст они даже не обернулись.

Дополнительная иллюстрация

III. Medicago varia Mart.

Шёпот тонн песков. Вой голодной пустоши, мертворожденной в своём раскалённом величии.

Цветик люцерны, стоило начаться восходу, стала закапываться в песок. Чем ниже, тем прохладнее становилось её стеблям, тем безопаснее она себя ощущала. Погоня, неумолимая, ведущаяся за ней по ночам, тоже остановилась – никто из двоих не желал быть спалённым под лучами солнца.

Всё началось бесконечно много оборотов солнца назад. Буквально с момента, когда цветик люцерны выбралась из семечка и раскрыла глаза.

Есть традиция, что каждый новый росток необходимо встречать солнцем и улыбками. Но эта цветик припозднилась и, в отличие от сестёр, открыла глаза только ночью. Напротив сидело нечто огромное и улыбалось, словно ожидало её пробуждения.

Существо хищно щурилось, потирая передние лапки. Серо-жёлтые крылья, обвитая серыми волосками грудь. Она очень выделялась на зелёном фоне куста, казалась чужеродной, будто из другого мира.

– Я подожду, пока ты не зацветёшь, – прострекотала насекомик, отступая всё с той же застывшей улыбкой. – Тогда мы встретимся снова.

Люцерна на тот момент не поняла значения этих слов и того, как эта встреча повлияет в итоге на всю её дальнейшую жизнь. Она продолжила жить среди кустов, таких же как она, и получила собственное имя – Люцер. Все остальные имена были уже заняты, так широко было поле. Имя Люцер было именем десятков её сестёр.

– Как дела, Люцер?

– Неплохо, неплохо, Люцер. Хорошая погода, верно?

Так общались между собой те цветики. Проживали они на юге, и радовались даже самому жаркому солнцу. Но пустыня, соседствующая рядом с ними, вынуждала их с каждым сезоном немного сдвигать свои рассады.

Цветик люцерны лишь позднее узнала, что при рождении она встретила насекомика. До этого она считала ту встречу странным полузабытым сном, рождённым не слишком плодородной почвой.

Насекомики абсолютно безжалостные создания, лишённые эмпатии даже к своим собратьям. Потерпев поражение в своих бесчисленных попытках навредить цветикам, они обычно не расстраивались и неторопливо обдумывали следующий шаг. Многие насекомики даже предпочитали охоте торговлю – вариант бескровный и гораздо более приятный, чем риск потерять голову или несколько лапок.

Но насекомик, что предстала перед ней в первый день жизни, была другой. Её прозвали люцерновой совкой. Бабочка, что охотится в ночи.

И именно её выводок убили родители Люцер. Днём, пока бабочка спала, они собрали группу цветиков и копьями разворошили все яйца, закололи всех гусениц. Звонко лопались под ударами ног зелёные кругляши, спрятанные до того под листья. Не удалось цветикам добраться только до матери – она спряталась слишком высоко, чтобы простому цветику удалось обнаружить её с земли.

А затем пришла жара. Совке так и не удалось отложить новые яйца, ибо безжалостное солнце даровало ей бесплодие. Цветики праздновали три дня, прячась в тенях кустов, танцуя и потешаясь над поверженным врагом. Уж скольких её племя поело, скольким перегрызли шеи жирные гусеницы – и вот впереди у них было время восстановиться и вновь набрать свою численность.

Так и жила Люцер в окружении сестёр, лишь изредка вспоминая о той встрече в день своего рождения. Но ночь от ночи, несмотря на отсутствие гусениц, количество сестёр сокращалось. Сначала никто не обратил на это внимания – дикая степь таила множество опасностей для молодых цветиков. Но Люцер было неспокойно.

– Люцеры, нам нужно покинуть колонию и поскорее уйти, – говорила она сёстрам, до белых костяшек сжимая своё копьё.

– Не глупи, Люцер. Куда мы пойдём? Дальше либо пустыня, либо бесплодные заражённые земли. Любой путь – самоубийство. Будем двигаться вместе с остальными, потихоньку. Так и безопаснее, и мороки меньше.

Люцер оставалось лишь нервно закусывать губу. Постепенно её настигала паранойя. Она стала меньше спать, и всё чаще – бодрствовать по ночам, следя, появится ли люцерновая совка. Она крепко прижимала к груди копьё, стоя напротив двери в их домик вместо сна.

Но сёстры продолжали бесследно убывать. Все, кто не спал с ней в одном домике, таяли на глазах. Настолько быстро, что уже другие цветики с иных зарослей люцерны начали между собой шептаться.

– Вам нужно уйти и увести насекомика за собой! – предъявили они ультиматум соседям. – Ведь, закончив с вами, она непременно переключится на нас.

– Так давайте объединим силы и найдём, где она прячется днём. Или усилим ночные патрули. Что нам может сделать одна-единственная насекомик? – вопрошали в ответ Люцеры.

Спор продолжался весь день, хотя исход его был очевиден. Соседей банально выходило гораздо больше, чем оставшейся щепотки дочерей Люцер.

На следующую ночь пропали трое из них.

И пока остальные, покрепче перехватив копья, готовились к своей последней ночи, намереваясь либо погибнуть, либо убить насекомика, младшая Люцера бежала. Она бежала к пустыне, ловко огибая камни и перепрыгивая сухие веточки. С каждым прыжком степь становилась всё суше, пока не иссякла последняя влага в округе. Ни разу не обернувшись, уже через неделю она добралась до пустыни, на бегу протыкая любого жука, что посмел затормозить её бег.

Пока, наконец, вокруг не осталось ни одного растения, ни одного жука. Только бескрайние песчаные просторы и солнце, опаляющее фиолетовые лепестки. Люцер шумно выдохнула. Воздух рябил от жара, её листья иссохли, стали тонкими и колкими. Даже просто дышать приносило страдание – каждый вдох иссушал её изнутри, унося столь необходимую влагу.

«Живы ли мои сёстры? Наверняка нет. Она, совка, уже убила их всех. И теперь она прилетит за мной, как и обещала».

Люцер придумала простое решение для своего выживания. Днём она закапывалась в землю и сидела в ней до заката. Затем – бежала что есть сил, пока не становилось настолько холодно, что сводило ноги. Сосуды сужались, и все движения начинали затормаживаться. И вновь – закапывалась вниз. В своей маленькой ямке она снимала ботинки и обходилась теми немногими крохами питательных веществ, что удавалось наскрести её корням. Лицо она прикрыла собственным листком, чтобы песок не забивался внутрь во время её привалов. По счастью организм успел адаптироваться даже к этим условиям, пусть ей и приходилось не сладко.

Ночью она нет-нет да оборачивалась. Иногда на горизонте ей чудилось движение. Слишком далеко, чтобы разглядеть, слишком близко, чтобы останавливаться. Совка, что при желании может слиться с песком, явно бы не стала отступать от своей цели. Люцер знала, что осталась последней из своих сестёр. И что век бабочек слишком короток, чтобы они тратили время на что-либо кроме своих целей.

«Ну почему наступила жара, ну почему она не смогла просто отложить яйца на других листах», – мысленно жаловалась Люцер в пустоту.

Когда отсутствие воды уже начало сводить её с ума, и цветик всерьёз посматривала на свою руку с мыслями о том, осталась ли в ней хоть капелька сока, которую она могла бы выпить, она увидела их.

Застывшие, перекрученные, сухие. Простирающие руки к небу, словно стремясь его обнять – она шла мимо засохших цветиков, как по бескрайнему тихому кладбищу. Поначалу она долго рассматривала свою первую находку, затем попыталась разбудить. Но цветик-веточка не дрогнула, лишь упал в песок, поднимая к верху короткие корни.

– Что у вас тут произошло?.. – бормотала Люцер, осторожно обходя всех остальных.

Но затем в её кружащейся голове во время очередного привала под песком возникла новая спонтанная мысль. Те засохшие цветики были веточкового типа. Могла ли в них остаться хоть какая-то влага?..

И вот, не тратя времени, уже на закате она решила это выяснить. Пока совка ещё не проснулась, пока вечная погоня не продолжилась, она повалила цветика-веточку на землю и разбила ей копьём грудь. Внутри что-то блеснуло. В закатной дымке всё ещё остывающей пустыни на секунду показалась капелька влаги – и тут же испарилась. Веточка никак не отреагировала, так и оставшись в своей молящей о чём-то позе с благоговейным выражением на лице. Словно бы даже и не умерла, но такую мысль Люцер мгновенно отогнала.

«Нет. Они все уже окончательно засохли. Если не хочу стать такой же – нужно хотя бы собрать с них немного воды».

То, что она мысленно называла водой, вовсе ею не являлось. Но ради собственного рассудка она исключала любой другой возможный вариант.

С тех пор её путь стал более извилистым – приходилось выискивать на горизонте всё новых и новых цветиков-веточек. И разрубать их только по ночам, чтобы драгоценная влага не испарилась в ту же секунду. Цветочное сердце щемило от страха при мысли, что с каждой минутой задержки шорох крыльев мог послышаться совсем рядом, но видимо и совке приходилось нелегко, раз она так тянула с погоней.

«Ну конечно, тут же нет никакой зелени, кроме меня, чтобы ей подкрепиться», – с усмешкой думала Люцер, припадая к очередной своей капельке, продлевающей ей жизнь хотя бы на пару часов.

Лишь об одном она жалела – у неё не было никакой возможности сделать запас воды. Убегая без оглядки из родной степи, она никак не предполагала, что окажется в настолько суровых условиях. Так что со временем она начала опрокидывать, разрубать и выпивать каждую видимую веточку, не пропуская ни одной.

И эти веточки спасли её во второй раз, выведя своими нестройными рядами к баобабу. Люцер замерла при виде чего-то настолько гигантского, когда взобралась на очередной бархан.

Исполин был настолько могуч, настолько напитанным влагой казался его жирный ствол, что она невольно сглотнула. Затем резко встряхнула головой.

«О чём это я?! Я не буду пить сок дерева. Это омерзительно. Это противоестественно. Нет, я просто попрошу у них временного приюта».

Но мысль о люцерновой совке вновь заставила её содрогнуться в ужасе.

«Нет, я не могу останавливаться. Промедлю – и она меня тут же найдёт, наверняка. Сольётся с корой, прокрадётся ночью по веткам, и меня не станет. Мой род Люцер прервётся так же, как прервался её собственный. Нет-нет-нет. Этому не бывать».

Тряся головой, Люцер побрела дальше. Один из лепестков с её головы, окончательно высохнув, упал.

«Надо бы себя как-то подбодрить. А то это совсем никуда не годится. Соберу в него побольше воды – и выпью всю сразу! Может быть, даже смогу набрать столько, сколько набирала дома. Вот бы мне хоть капельку росы!»

Ветки хрустели и скрипели. Руки после столь долгого пути ослабли, ноги едва плелись. Утешало Люцер только то, что её преследовательница могла чувствовать себя ещё хуже. Чем питалась совка всё это время? Где брала воду? Быть может, кто-то ещё из цветиков люцерн вскоре последовал за Люцер – и, убивая их одну за одной, пожирая нектар и жизненные соки, бабочка могла продолжать свой путь.

Люцер сидела на остывшем песке. Над её головой сияли бескрайние галактики, мерцали далёкие холодные звёзды. Степенно плыли редкие для этой местности облака. Она сидела возле последнего в округе засохшего цветика. Как назывался их род, Люцер не знала. Она никогда до того даже не догадывалась, что цветики когда-то могли существовать в пустыне, особенно так глубоко. Но вот и она, как перекати-поле из легенд, уже бесконечно долго путешествует по этим пескам, нигде не задерживаясь и питаясь чем придётся.

– Интересно, как ты тут оказалась? – спросила она веточку, отставляя в сторону копьё. – Я бежала так быстро и боялась так долго, что даже не помню, каково это, не бояться.

Веточка не отвечала, смотря куда-то в глубины космоса.

– А ведь будь у меня силы, я могла бы попытаться победить эту совку. Вступить с ней в последний бой, как до того хотели сделать мои сёстры. Их, наверняка, уже нет в живых, но зато они не тряслись от каждого шороха, как это делаю я.

Песок омывал и подтачивал веточку. Она выглядела идеальным собеседником. Глаза закрыты, руки широко раскрыты, словно для объятий. Люцер было даже немного жаль, что в скором времени и её придётся разломать.

– А знаешь что, я тут собрала довольно много воды. Хватит на два глотка. Но одной пить как-то совсем грустно, особенно учитывая, сколько сил уходит, чтобы добыть хотя бы капельку. Попей и ты.

Люцер обмакнула кончик пальца и поместила капельку на иссохшие губы веточки. Капелька, блеснув, скатилась куда-то внутрь. Мгновение – и не осталось ни следа.

– Какая ты жадная! Я вот с тобой делюсь, а ты со мной – нет. Ещё и выпила так быстро, – Люцер счастливо рассмеялась, словно веточка с ней говорила. – Ну хорошо, пусть ты и жадная, зато послушная. И со мной не споришь. Держи вторую, но остальное я выпью сама, ха-ха!

Вторая капелька исчезла точно таким же способом. Тряхнув головой, мол: «Ну не сошла ли я с ума?» – Люцер быстро выпила то, что ей удалось собрать. Времени было мало, она и так задержалась слишком надолго. Прятаться или бежать – но нужно было что-то предпринимать.

Однако, когда она убрала от лица собственный иссохший лепесток, куда собирала воду, то замерла. Веточка начала шевелиться. Показались маленькие розовые лепестки, робкая зелень покрыла границы. Длинные ресницы пришли в движение, и глаза цветика медленно и с наслаждением открылись.

– А? Что? Уже дождь? Уххх, как же сладко я спала! – сказала веточка, потягиваясь.

Люцер молча смотрела на неё.

– А? А? Ой! Новый цветик. Не видела таких, как ты. Прости, мне пока мало воды капнуло, так что встать ещё не могу. Я – цветик-саксаул! И зовут меня... – глаза саксаул расширились. – А зачем ты берёшь копьё?..

Смотря на лепестки этого цветика, Люцер наконец-то нашла для себя единственный способ победить.

Люцер копала. Полуденное солнце иссушало её дотла, но больше это цветика не беспокоило. В ней теплилась молодая завязь, её лепестки сомкнулись, образуя под собой маленькое плотное семечко, растущее теперь на макушке. Ей хватило совсем чуть-чуть пыльцы, чтобы убрать из своей груди любой страх. Те веточки-саксаулы спасли её уже в третий раз.

Пусть её тело иссохнет. Пусть бабочка, если она вообще ещё жива, если она вообще отправилась за ней в пустыню, увидит её труп. Но она победила. Ведь жара убьёт её раньше, чем люцерновая совка.

Её род продолжится, она была в этом уверенна. Нужно только правильно себя прикопать.

Она нашла правильное место. Она перетащила много, очень много саксаулов. Сложила их вокруг себя. Если пойдёт дождь – они проснутся, проснётся и семечко. Появится новая Люцер, и уж саксаул точно сможет её защитить. И то будет четвёртый и последний раз, когда они помогут цветикам люцерны. Пусть и каждый из этих случаев был помимо их воли.

Так Люцер думала, закрывая глаза. Песок засыпался в свежевыкопанную ямку, падая ей на руки, ноги, лицо. Его шорох напоминал ей крылья бабочки.

– А, пришла, наконец, – она усмехнулась, обветренные губы тут же лопнули. – Лети-ка ты куда подальше, совка. Я – победила.

IV / I. Paeonia

Вечерело.

Уже высохла последняя капелька росы.

Разведгруппа цветиков, пригнувшись, пробиралась сквозь заросли травы.

Кто такие "цветики"? Это небольшие человекоподобные существа, обычно – не крупнее ладони. Лепестки вместо волос, небольшие отростки вместо ушей. Постороннему наблюдателю они могли бы показаться симбиозом человека и цветов, феями или эльфами, но очень редко кто из цветиков мог похвастаться хоть какими-то магическими способностями. Да и ни про фей, ни про эльфов никто из них не слышал.

Более того, если бы кто-то попытался препарировать этих существ (чего, разумеется, делать не стоит) – он бы обнаружил, что во многом они сродни не только цветам, но и медузам. Странный симбиоз растительных и животных клеток, впрочем, явно бы привлёк внимание некоторых учёных.

Трава шелестела где-то над головой разведгруппы этих самых цветиков, давая ей надёжное укрытие от солнца и посторонних взглядов. Каждый шаг цветикам приходилось высчитывать заранее, осторожно выглядывая из-за стеблей. Маленькие и юркие, они тем не менее медленно лавировали между жуков, чтобы лишний раз не нарываться на драку.

Вот пополз жук-рогач, следом за ним – буйная ватага муравьёв. К счастью, ни у одного из них цветики не входили в повседневный рацион. Но на всякий случай они держались поближе друг к другу.

– Трава уже начала редеть, командир, – полушёпотом заметила одна из цветиков.

– Отлично, значит мы идём правильной дорогой, – усмехнулась другая.

Их речь походила на лёгкий стрёкот и пощёлкивания, мало что звучало как непосредственно слова. Да они им не были особо нужны – локаторы-отростки прекрасно улавливали вибрации интонаций друг друга.

Первый цветик была тюльпаном, но с первого взгляда её сложно было бы опознать. Обычно длинные, фиолетовые лепестки на голове были обрезаны чуть ли не под основание. Присущие тюльпанам остроконечные ушные локаторы плотно прижаты к голове, будто стесняясь показываться миру. Длинное тело не имело привычной взгляду цветиков стати – этот тюльпан часто сутулился или опускал голову. Вместо отточенных годами тренировок движений – резкие подёргивания.

«Ужас, а не тюльпан», – подумала про себя командир. – «Ну ничего, у меня и не такие расцветали».

Быстрым движением руки она заставила свою группу присесть. Все среагировали практически мгновенно, плотно прижавшись к земле.

«Хорошо. Может, они не такие уж безнадёжные», – подумала командир, слегка опуская голову и пряча довольную ухмылку.

Розовые волнистые лепестки на её голове уже местами начали высыхать. Некогда буйное цветение пиона на концах стало неприятно-коричневатым. В народе цветиков такой вид не приветствовался – сухие и мёртвые концы лепестков осторожно отстригали, чтобы как можно дольше сохранить цветущий вид. Но командир по имени Ниоп думала иначе.

«Как ещё глупые новобранцы с первого взгляда поймут, что именно я – их будущий ночной кошмар?» – обычно говорила она нарочито гнусавым стрёкотом, если об этом заходила речь. К тому же из сухих лепестков отлично получалось быстро развести огонь, если на то возникала нужда. Две-три искры – и весь отряд моментально согревался. Учитывая, как мало цветиков ей удавалось вернуть из своих походов, она старалась их обеспечить хотя бы относительно уютным ночным привалом.

– Лагерь разобьём здесь, – сказала командир Ниоп, доставая из-за пояса кривоватые тонкие ножницы и отрезая пару своих лепестков, – надеюсь, что хотя бы с этим вы справитесь.

Новобранцы молча кивнули. Трое из четырёх при этом мельком взглянули на тюльпан: будут ли какие-то возражения. Та отвела взгляд.

– Ну, что за заминка? – Ниоп нахмурилась. – Топ-топ, цветочки, топ-топ.

Трое неназванных цветиков были ромашками-погодками, поэтому они, быстро перешёптываясь, начали слаженно выполнять задание. Белые юбки слегка подёргивались от их суетливых движений. Ромашки сделали два навеса из срубленной травы, устелив пол опилками. Нашли прошлогоднюю шляпку жёлудя, из которой вышел замечательный уступ для того, чтобы присесть. Тюльпан помогла им дотащить лист подорожника до лагеря – на его широком основании можно было утром получить пару капель росы.

Разведя огонь, Ниоп осторожно прощупала рукой почву.

– Ну, как вам, командир? – хором спросили ромашки.

По сравнению с Ниоп и тюльпаном, они казались практически крошечными, доходя им едва ли до локтя.

– Почва всё ещё загрязнена, – покачала головой Ниоп. – Такая для питания не подойдёт, и пусть никто из вас не смеет разуваться. Завтра двинемся дальше.

Ромашки тяжело вздохнули, но спорить не стали. Вместо этого они окружили тюльпан, присевшую на шляпку жёлудя.

– Привет, привет. Нам так и не удалось представиться до выхода в поход, и... – начала одна из них.

– Не стоит, – тюльпан подняла руку, останавливая её. – Мы не знаем, сколько нас вернётся назад. Будет лучше, если мы вообще не будем знать имён друг друга.

– Что? – ромашка растерянно заморгала.

– Извините, не так выразилась, – тюльпан покачала головой. – Я имела в виду, что будет проще, а не лучше. Проще это всё пережить.

– Ой, не нагнетай, а? – нервно хихикнула ромашка-соседка. – Это всего лишь трёхдневный поход. Дальше новичков не отправляют. Здесь уже практически всё изучено, а с нами прекрасный командир.

– Ну... – третья ромашка помрачнела. – Я слышала, что с командиром Ниоп никогда никто не возвращается.

– Просто слухи, – отмахнулась первая ромашка. – Они в учебке так говорят только для того, чтобы мы не баловались и слушались. Всё с нами будет хорошо.

Тюльпан довольно быстро встала со своего места, от чего ромашки вздрогнули.

– Простите. С вашего позволения я пойду отдыхать, – сказала она. – Одна из вас, кажется, будет дежурить первой.

На её безразличном лице не было ни капли дружелюбия, но и злобы не наблюдалось. Ромашек сбивало с толку отсутствие каких-либо ярко выраженных эмоций. Они просто быстро моргали, смотря на тюльпан.

– Можете разбудить меня чуть раньше, если почувствуете, что засыпаете. Всего доброго.

Она проследовала в общую палатку, тихо прикрыв за собой вход.

– Ну, тюльпан-изгой всё ещё остаётся тюльпаном, верно? – хихикнула первая ромашка. – Но она вроде не так плоха, как другие цветики говорили. Смотрите-ка: нас даже не поколотили.

– Мы и не говорили особо. Если бы ты продолжила допытываться до её имени – наверняка пришлось бы драться.

– В походе? Едва ли. Скорее она просто закопала бы нас в землю.

– Но нам даже разуваться здесь запрещено!

– Вот именно поэтому и закопала бы.

Похихикав и посплетничав ещё немного, цветики разошлись с последними лучами заката. Самая бодрая из них с радостью согласилась дежурить первой.

– Идите, отдыхайте. За меня не волнуйтесь: чуть что, я крикну так, что вы мигом подскочите!

– Главное не разбуди при этом командира Ниоп. Она, наверное, спит в своей палатке с тех пор, как мы её построили. Даже не выходила ни разу.

– Ладно, шшшш, ещё услышит.

Ромашка осталась одна. Сев у маленького костерка, она подбросила в него пару щепок. Ночное поле сложно было назвать тихим местом – оглушительный стрёкот сверчков, лёгкая тряска от подземной работы кротов. После уютного городка жизнь в поле уже не казалась ей такой уж хорошей идеей.

«Матушка-ромашка послала нас сюда явно в наказание за что-то», – думала цветик, болтая ногами.

Сон начал постепенно овладевать ею уже через пару часов. Всё тяжелее было вставать и поддерживать огонь, руки налились свинцом.

«Всё-таки без почвы жить тяжело. Мне бы хоть немножко на ней постоять, и я бы вновь была бодрячком».

Но всё же здравый смысл ещё не окончательно покинул её сонную голову. Если командир сказала, что почва загрязнена – значит так оно и есть. Вполне возможно, что даже простое прикосновение приведёт к болезни, и едва ли цветики станут тащить её на себе в таком случае.

Ромашка, чтобы не уснуть, представляла свой дом. Нижний уровень Великого Древа – почти у самых корней. Кадки с чистой землей беспорядочно стоят у каждого домика, но, разумеется, самую лучшую почву передают на верхние уровни. Иногда мимо их дома проезжали запряжённые жуками-носорогами телеги разведчиков. Они привозили с собой мешки редчайшего чернозёма, которые аккуратно погружали на лифт, ведущий к кроне Великого Древа.

Каждая ромашка хотела однажды постоять на чернозёме, ощутить, каково это. Но, разумеется, никто не смел признать этого вслух, и она с подружками молча провожала телеги взглядами.

Десятки белых юбочек по утрам бегали вокруг, собирая росу. Матушка-ромашка внимательно осматривает каждую каплю, прежде чем дать своё одобрение на продажу – и тогда нужно скорее бежать на рынок, чтобы успеть продать свою капельку пионам или, быть может, даже слугам какой-нибудь розы. Если твоя капелька понравится высоким господам, то с твоей матушкой-ромашкой заключат договор, и вам разрешат переехать в более высокий слой города, поближе к солнышку. А там – ещё больше росы. И кадки с почвой почище.

Ромашка представляла, как, закончив с продажей, бежит к общей кадке. Сестрицы-ромашки стоят, взявшись за руки, и уже протягивают к ней руки, приглашая при-соединиться. Голод с усталостью взяли верх, и, блаженно вздохнув, она прикрыла глаза.

Ромашка не услышала шелест травы позади. Тёмный панцирь лишь на мгновение был освещён костром, после чего тут же скрылся обратно в темноте. Никем не замеченные жвала осторожно приблизились к цветику-ромашке.

Раздался лёгкий хруст, когда жужелица осторожно перекусила её шею. Вдоль тельца потёк прозрачный сок. Жизнь цветика оборвалась тихо и моментально. Хруст усилился, когда голову ромашки начали быстро и деловито пережёвывать. Жвала не сразу смогли её переработать, поэтому жужелица придерживала добычу лапками, не переставая осматривать местность вокруг. Затем, ухватившись за юбку из белых лепестков, она осторожно оттащила остатки из лагеря. Скорее всего, жук спрячет тельце в своей норе до следующей ночи. Или, быть может, оставит будущему потомству.

Когда стих последний шелест, командир Ниоп выглянула из своей палатки.

– Ну, вот и первой уже нет, – пробормотала она.

Цветик-пион вздохнула и села у огня, достав из-за пояса тонкий металлический кинжал.

Ночь ей предстояла долгая.

IV / 2. Paeonia

На рассвете все цветики проснулись и, потягиваясь, стали вылезать из общей палатки. Чем дальше они отходили от спасительных крон деревьев, тем сильнее жарило солнце, но с утра цветики тем не менее с радостью подставляли свои листья солнцу.

– А где Рокамша? – спросила одна цветик-ромашка другую, когда солнечные ванны были окончены.

Тюльпан, вылезавшая следом, поморщилась. Она не хотела знать имена своих соратниц, но и запретить окликать друг друга не могла.

– Не знаю, – пожала плечами другая цветик-ромашка.

Все трое посмотрели на пион, в одиночестве сидевшую у потухшего костра. Построив их вместо приветствия, Ниоп сказала прямо:

– Сегодня ночью нас стало на одну меньше.

Одна из ромашек, Макроша, тихо заплакала, прикрыв рот рукой. Её плечи слегка тряслись. Вторая ромашка нахмурилась и поджала губы. Не обращая на них внимания, цветик-пион по имени Ниоп тем временем ответила на вызов с листофона. Небольшой сердцевидный лист завибрировал, передавая сигнал прямо на ее ушные локаторы, пока она прижимала его к голове.

– Разведотряд «Лист», как слышно?

– Вас слышим, все на месте, – без заминки ответила Ниоп.

– Прямо ВСЕ? – с сомнением донёсся стрекот с другого конца.

– Все выжившие, я имею в виду. Они на месте.

Вибрация на некоторое время прекратилась. Цветик-координатор на другом конце устало вздохнула, прежде чем продолжить.

– Доложите о потерях.

– Одна ромашка. Тело не найдено. Следов борьбы нет.

– Доложите о возможных причинах.

– Жужелица.

– Вы что, оставили новичка в одиночку дежурить ночью? – рассержено застрекотала координатор. – Да на что вы вообще надеялись? Вы в своем уме?

Всем цветикам известно, что жужелицы – преимущественно ночные охотницы. Имея некоторое внешнее сходство с муравьями, они тем не менее коротают дневное время суток в своих норах, приступая к поискам добычи только на закате. Как и о всех насекомых, у цветиков есть своя легенда, связанная с ними.

Говорят, однажды цветик-инжир упала перед рассветом в нору жужелицы-антии. Насекомого не было на месте, но цветик обнаружила кладку яиц и поняла, с кем ей предстоит иметь дело. Не успевая выбраться самостоятельно, она забилась в один из поворотов норы и, когда жужелица начала подползать, насадила ее на свою верную шпагу. Шаг за шагом, инжир начала оттеснять её к выходу, наваливаясь всем своим крошечным весом и всё глубже впивая остриё под панцирь насекомого. А когда показался подъём на поверхность – протиснулась между жужелицей и потолком и быстро выкарабкалась наружу. Правда, цветику в тот момент пришлось оставить свою шпагу в теле насекомого и сбежать, ибо никакого серьёзного урона она не нанесла.

Но легенду о гигантской жужелице-антии, что с тех пор ненавидит цветиков и охотится исключительно на них, новорождённым цветикам рассказывают одной из первых по списку. Популярнее неё разве что рассказ о том, как цветики в первый раз оседлали стрекозу. Так что даже семечко знает, что, ночуя вне колонии, следует оставлять опытного дозорного. А лучше – двух или трёх.

– Ох. Кажется, связь прерывается. Извините, нам пора выдвигаться, – быстро сказала Ниоп и убрала листофон в набедренную сумку.

Ей уже давно надоела критика методов её работы. Их колония нуждалась в первоклассных разведчиках – лучших цветиках из возможных. Особенно учитывая, что зона заражения пригодной для питания почвы с каждым циклом лишь расширялась. Для глубоких вылазок, во время которых, возможно, цветикам придётся зимовать в поле, нежные цветочки бы просто не подошли.

«Впрочем, в этот раз мне нужно вернуть хоть кого-нибудь», – подумала Ниоп, устало разглядывая новобранцев.

Две оставшиеся ромашки после новости о смерти подруги перестали хихикать, помрачнели, и чутко вслушивались в каждый шорох, пока сворачивали лагерь. Их тела пока ещё держались несмотря на то, что они уже вторые сутки обходились без почвы.

«Возможно, из них в будущем выйдет неплохой дуэт».

Тюльпан же, напротив, никак не изменилась. Всё также действовала у ромашек на подхвате, не проявляя абсолютно никаких лидерских качеств или инициативы, присущих этим цветам. Спокойный и покладистый цветок, тень своих гордых предков. Единственное, что ещё осталось в ней от прародителей – высокий для цветика рост.

«А вот её бы в ремесленники. Разведотряд – не место для неудавшихся опылений», – рассудила командир.

Слава разведчика-одиночки, всегда единственной вернувшейся из похода, играла против Ниоп. Под её командование, будто издеваясь, всегда давали только наказанных или неугодных цветиков. Тюрьмы в колонии не было, поэтому стабильно раз в неделю к ней приводили несколько потенциальных разведчиков, едва-едва прошедших смехотворный трёхдневный курс по выживанию.

«На нём их в лучшем случае обучили как отличить муравья-рабочего от муравья-стража. И то – без подсказок едва ли справятся», – думала Ниоп.

– Командир? – к ней подошла одна из ромашек.

– Можно спросить?

– Спрашивай, только быстро, – кивнула Ниоп.

– Сколько дней нам ещё предстоит идти? Хотя бы приблизительно?

– А что, уже поникли? – Ниоп грустно хмыкнула. – Мы будем идти до тех пор, пока у каждой из вас не появится хотя бы по мешочку чистой почвы. Только после этого я смогу повернуть назад.

Ромашка кивнула. Затем, немного подумав, снова спросила:

– То есть, если нас станет не трое, а двое, то мы справимся быстрее?

– В каком смысле? – Ниоп прищурилась.

– В очень простом. Если, допустим, с тюльпаном что-то случится, и мы найдём хотя бы пару горстей почвы – то сможем сразу повернуть назад, верно?

Ниоп молча смотрела на ромашку. Такие новобранцы попадались почти в каждой группе – паникёры, что думали только о своём благе. Она не испытывала к ним ничего, кроме лёгкой жалости, ведь в условиях поля они никогда не выживали.

– А как вы вдвоём думаете отбиться от муравьёв-кочевников? Насколько увеличится время разбития лагеря? Кто сможет дотащить вас в случае травмы?

– Вы, разумеется, – ромашка несколько раз моргнула своими широкими глазами.

– А нужны ли мне в отряде цветики, что предлагают бросить товарища ради собственных лепестков?

– Наша цель – найти почву, вы же сами говорили. А не вернуться всем вместе.

– Разговор окончен, – Ниоп подняла руку. – Если нечем заняться – иди вперёд и прощупывай землю.

Ромашка поджала губы, но от спора с командиром воздержалась. Быстрой походкой она вернулась к своим товарищам-цветикам, уже надевшим походные рюкзаки.

– О чём вы разговаривали, Кромаша? – поинтересовалась её подруга.

– Да так, – отмахнулась ромашка. – Просто хотела лишний раз убедиться, что слухи о ней правда. Абсолютно ужасный командир, худший из возможных.

Ромашки были цветиками, специализирующимися на росе. Конечно, самые выдающиеся из них могли дорасти до успокоительной специализации, но большинство всё же оставалось на сборе росы, где отлично себя чувствовали. С самого раннего утра десятки цветиков-ромашек вставали, широко раскрыв свои лепестки, руки и ноги, чтобы собрать как можно больше конденсата. А затем – продавали эту чистейшую воду за маленькие округлые кусочки железа. Из него в кузне можно было попросить выковать полезные инструменты – тазик, наконечник мотыги или, если подкопить, иглу-меч. Чем более крупный выдавался заказ, тем охотнее кузнецы брались за него, поэтому железо сначала накапливалось в чуланах под землёй. Лишь спустя многие месяцы то, что ещё не успело покрыться ржавчиной, относили на обмен. Часть при этом в качестве платы забирали сами кузнецы, чтобы уже самим обменивать кусочки железа на полезные им предметы.

Семейство новобранцев-ромашек было не из богатых, поэтому оружием их не снарядили. Те с легкой завистью поглядывали на шпагу тюльпана.

– Мы заберём её, если что-то случится. Не волнуйся, – быстро шепнула Кромаш, взглядом показывая на шпагу.

– Что ты такое говоришь? – испуганно ответила Макроша.

Она знала подругу с самого ростка, но впервые слышала от неё такие жестокие слова. Кромаш слегка улыбнулась.

– Говорю же, не волнуйся. Если понадобится – заберём и раньше.

Макроша замотала головой и прикрыла локаторы руками. Тюльпан быстро взглянула в их сторону, но не стала уточнять, что послужило причиной дискуссии.

– Кто разрешил болтать? – грозно окликнула их Ниоп. – Выдвигаемся.

Группа цветиков проследовала дальше. Постепенно заросли травы стали редеть. Всё реже встречались деловито жующие улитки. Холмики от норок червей, вернейший признак хорошей почвы, им так и не попались. Зато становилось всё больше камней. В полдень солнце стало жечь их кожу – смесь животного и растительного, она быстро покрывалась жёлтыми пятнышками от высыхания. Макроша заметила, что её плечи становятся неприятного коричневатого оттенка.

– Я больше не могу, – тихо сказала она, замедляя шаг и пытаясь прикрыть ожоги руками.

Но тут на её голову лёг плащ. Оглянувшись, она увидела лишь быстро проходящую мимо тюльпан. Шпага сверкнула в лучах палящего солнца.

– Пф. Лучше бы водой поделилась, – сказала Кромаш, поправляя плащ на Макроше.

Свои плечи она уже давно укрыла, оторвав лепестки с головы.

– А как же она теперь без плаща? – шепнула Макроша.

– Тюльпаны – южные цветики. Она наверное даже не чувствует, как солнце жарит.

– Разговорчики. Хотите идти впереди? – сказала Ниоп, не оборачиваясь.

– Простите, – обе ромашки склонили головы.

Путь начал идти в горку. Небольшие пучки травы вокруг были иссушены и скорее походили на иглы. Жуки практически перестали попадаться. Но незадолго до заката раздался громкий стрёкот.

Огромная стрекоза быстро приближалась к цветикам, зигзагами разрезая небо. Голубое туловище, две пары оглушающих крыльев. Одно из самых древнейших и опаснейших созданий, чей успех охоты – более девяноста процентов. Огромные глаза обеспечивают стрекозам 360 градусов обзора. Их тело не особо бронировано, но они компенсировали это своей непревзойдённой скоростью. Цветикам для того, чтобы остерегаться этих созданий, хватало одного факта – у стрекоз попросту отсутствует чувство сытости. Они едят всегда. В любую секунду своей жизни они на охоте, если в данный момент они не спят или спариваются. И оказаться на открытом пространстве, где поблизости нет других насекомых – это прямая заявка на сражение за свою жизнь.

Ниоп бросилась на землю, поднимая облачко пыли. Это могло бы показаться проявлением трусости, но в случае со стрекозами это была самая простая тактика. Если удавалось убедить насекомое, что ты – всего лишь цветок, то оно пролетало мимо. Ниоп понадеялась, что новобранцы последуют её примеру, но те лишь растерянно переглянулись.

«Вот вам и трёхдневные курсы», – мрачно подумала она, замирая.

Тюльпан упала на колено, молча доставая шпагу. Ромашки вцепились друг в друга, с ужасом наблюдая за быстрым приближением стрекозы. Первобытный ужас застыл в их глазах – стрекоза была так огромна, что с лёгкостью могла утащить любую из них, даже сразу обеих. Она стала кружить над цветиками, меняя своё местоположение каждую секунду по непредсказуемой траектории. Макроша, не выдержав, оттолкнула от себя Кромаш и попыталась убежать, но этим только привлекла к себе внимание.

Заметив движение, стрекоза мгновенно бросилась на неё, вцепившись цепкими лапками в крохотное тельце. Первый укус пришёлся, к счастью, лишь на лепестки. Когда стрекоза начала взлетать, Макроша извернулась и сбросила с себя плащ, оставляя стрекозу ни с чем. Последовав примеру Ниоп, ромашка упала и закрыла глаза руками, трясясь от ужаса.

Тюльпан подбежала и встала над цветиком. Выставила шпагу так, что при следующей атаке стрекоза самостоятельно насадила бы своё брюхо прямо на неё. Кромаш тряхнула головой, собираясь с мыслями, и попыталась вцепиться в крыло стрекозы, пока та отвлечена. Однако та одним резким движением крыльев сбросила её неудачную хватку и взмыла вверх. Укол, к их сожалению, только сильнее рассердил насекомое.

– Отдай шпагу, – прошипела Кромаш.

Взглядом она, как и тюльпан, пыталась уследить за стрекозой.

– Не могу. Она моя.

– Ты даже со стрекозой не можешь справиться. Отдай, я с ней разберусь.

– Ты ведь никогда не держала её в руках, не глупи!

Стрекоза вновь кинулась в их сторону, и Кромаш резко выхватила шпагу у тюльпана, толкая её в сторону. Стрекоза, не мешкая, схватила тюльпан за плечи, её жвалы вцепились ей в глаз, раздирая растительную ткань.

Закричав, тюльпан руками пыталась отпихнуть насекомое, но то лишь глубже впивалось в её лицо, силясь взлететь. Но высокая тюльпан была довольно тяжёлой для неё добычей. Кромаш тем временем попыталась проколоть брюхо стрекозы, но без знания анатомии попадала лишь по пластинам, от чего шпага в большинстве попыток просто съезжала в сторону. Не говоря уже о том, что силы на серьёзный прокол ромашке не доставало.

– Кромаш! – Макроша, дрожа, приподнялась, вытянув руки. – Прикрой меня!

Заметив движение безоружного существа, Стрекоза бросила обмякшее тело тюльпан и метнулась на Макрошу. Та успела только ещё шире раскрыть свои глаза. Вцепившись в цветика, стрекоза резко взмыла в воздух и быстро исчезла за горизонтом. Последний вскрик подруги эхом прозвенел в голове Кромаш. Широко раскрыв глаза, она смотрела ей вслед, вся измазанная вязкой жидкостью из брюха. Дыхание сбилось, ромашка выронила шпагу и осела на колени, пытаясь нормально вдохнуть.

Ниоп тем временем неторопливо встала, отряхиваясь от пыли. Она подошла к одному из брошенных рюкзаков и достала иглу, хлопковые нити и спирт в небольшой скляночке. Осторожно приподнимая голову тюльпан, она стала обрабатывать рану. Если то, что творилось с её глазом, вообще можно назвать раной. Хлопковыми шариками она осторожно снимала быстро сворачивающуюся субстанцию, вытекающую из абсолютно пустой глазницы с рваной тканью вплоть до лба.

«Хорошо, что отключилась. Ей же лучше, может даже проспит свои самые худшие часы».

– Кромаш, – быстро сказала Ниоп. – Поищи нам укрытие поблизости. Надо разбить лагерь.

– Вы… издеваетесь?! – Кромаш опомнилась и вскочила на ноги. – Нам нужно срочно бежать за той дрянью! У неё Макроша!

– Стрекозы едят на лету, – спокойно ответила Ниоп. – Нет смысла куда-то бежать. Остатки твоей подруги будут по всему нашему пути.

– Что вы сказали?..

Кромаш в ужасе посмотрела на Ниоп, пока та продолжала аккуратно обрабатывать то, что осталось от глаза тюльпана.

– Стрекозам не нужны наши лепестки или листья. Да и тело цветиков они не едят. Только некоторые его части – так что скорее всего мы, продолжив завтра путь, увидим лепестки ромашки в пыли. Если, конечно, их не унесёт ветром. Если ты планируешь провести погребальный обряд – мы можем подобрать некоторые из них, если найдём.

– Но… Вдруг мы всё же найдём её? Вдруг она вырвалась? И лежит сейчас где-то?

– Хорошо, – Ниоп кивнула, не отрываясь, – тогда ищи укрытие в том направлении. Жду тебя до заката, иначе мы уйдём искать ночлег самостоятельно.

Кромаш взглянула в сторону солнца, быстро подхватила упавшую шпагу и побежала в направлении, куда скрылась стрекоза. Быстро перебирая ногами, она неосознанно высматривала останки Макроши. Слева и справа, всюду тянулась безжизненная земля, окроплённая неестественными фиолетовыми пятнами. По возможности ромашка обегала их, даже несмотря на спешку. На курсах ей говорили, что это самый очевидный признак высокого заражения почвы – настолько высокого, что оно может задеть цветика даже сквозь плотную обувь. Колония полнилась слухами о тех, кто так истощился за время скитаний, что даже питался этими пятнами. Но что с ними стало, не уточнялось. Все просто рассудили, что такие цветики мгновенно погибали, растворяясь в этих пятнах без остатка.

Взобравшись на особо высокий холм, цветик запнулась и на секунду притормозила. Она увидела у его подножия небольшой ручеёк, вокруг которого вилось несколько мошек. Трава близ него была сочного зелёного оттенка, мгновенно напомнившего Кромаш о доме. Не думая, она присела на корточки и осторожно скатилась вниз, крепко держа в руках шпагу. Несколько неуверенных шагов, и Кромаш уже у воды, смотрит в неё пустым взглядом. Оглянувшись назад и не увидев никаких помех, она быстро скинула свою обувь, высвобождая ступни-корни. Следующим движением она осторожно раскопала почву и с видимым наслаждением вставила их в углубления, присыпав сверху влажной землёй.

«Всего минуту. Я просто постою минуту, чтобы мне хватило сил вернуться к отряду», – сказала она сама себе.

Переведя дух, она заметила, что ручей исходит из подножия холма, образуя небольшую пещеру. Возможно, во время дождя воды из неё выходило гораздо больше, что расширило проход. Туда вполне мог поместится кто-нибудь небольшого роста. Выкопав и ополоснув водой ноги, Кромаш быстро заглянула внутрь пещеры. Пригнувшись, она поняла, что весь отряд вполне спокойно мог в ней заночевать. Не самое комфортное место, да и очень темно, зато самое безопасное укрытие из возможных. Ещё раз взглянув вокруг и не найдя никаких признаков пропавшей подруги, Кромаш поспешила обратно к другим цветикам, сцепив зубы от досады.

«Она точно жива. Мы найдём её завтра, это не обсуждается», – твердила она себе, набирая скорость.

IV / 3. Paeonia

Тюльпан, морщась и шипя, открыла свой единственный глаз. Только затем, чтобы закрыть его обратно – любое движение мышцами лица приводило к пульсирующей резкой боли в правой глазнице, теперь крепко-накрепко забинтованной. Боль набатом проникала прямо в мозг, благо расположение раны позволяло сигналу доходить моментально.

– Мда-уж, боец из тебя теперь никакой, – раздался голос командира Ниоп.

– Где мы? – спросила, помедлив, тюльпан.

Открывать глаз или даже хоть как-то шевелиться она пока не решалась.

– В убежище. Ромашка нашла его как раз вовремя. Ещё час, и все мы остались бы в темноте. Места не много, так что лежи и отдыхай. Вход тут только один.

Тюльпан не стала перечить словам командира, только устроилась чутка удобней и рукой попыталась нащупать шпагу.

– А где моя?..

– Она у меня, – подала голос Кромаш. – Сейчас ты всё равно ей ничего и никому не сделаешь.

Ромашка сидела в противоположной стороне пещеры, настолько далеко от остальных, насколько физически было возможно в этом довольно тесном пространстве. Как и командир, она не спала, крепко прижимая шпагу к груди. Оба цветика внимательно вслушивались в укрытый сухими листьями проход, готовые броситься в побег или бой в любую минуту.

Тюльпан не смогла уснуть обратно из-за боли. Она лежала, прислушиваясь и размышляя. Это была только вторая ночь их пути, а уже осталась только половина новобранцев. Учитывая, что они всё ещё не нашли почвы, могло статься так, что командир Ниоп вновь вернётся обратно в одиночестве. И тюльпан видела, почему именно. Командир, имея все необходимые навыки и знания, казалось, абсолютно никак не беспокоилась о группе в экстренных ситуациях. Да, она могла развести огонь или обработать рану, но в реальных столкновениях она всегда была в стороне. Будто бы специально.

Тюльпан не слишком боялась умереть. Да, конечно, она не была бесстрашной, и ужас забвения порой доходил и до неё. Но умереть настолько глупо, просто из-за плохого командира, ей тоже не хотелось. Хотя её семья и была бы рада услышать подобную новость.

Как и все тюльпаны, она воспитывалась в чётком регламенте, идеально выверенном расписании, чтобы стать в будущем частью стражи или телохранителем. Как и все сёстры, она день и ночь тренировалась и училась, совершенствуя все необходимые для того навыки. Видя высоко задранные лепестки старших, она мечтала стоять подле них, неся безопасность и стабильность городу.

Однако она не справилась. Её прекрасные шелковистые лепестки обрезали почти под основание, а её саму сослали в разведчики, ещё и к самому худшему командиру из возможных. Тюльпан ни секунды не сомневалась в справедливости подобного наказания. Той ошибке, что она допустила, не было оправдания. И всё же – если она умрёт сейчас, то лишится какого-либо шанса оправдать себя и вернуть уважение сестёр.

Голова болела, руки дрожали, однако она смогла приподняться, проглотив собственный стон.

– Командир, какое сейчас время суток? Кажется, мимо пролетела муха, а значит, уже не ночь.

– Раннее утро. Мы дадим тебе время до полудня и двинемся дальше.

– Я могу идти.

Ниоп с лёгкой усмешкой помотала головой.

– Ты даже увидеть ничего не можешь. Сиди уж.

Тюльпан, не слушая её, встала, опираясь о стену. Голод быстро брал своё, поэтому её ноги подкашивались и тряслись так, словно она пробежала марафон. Но нужно было идти дальше. Стиснув губы, она медленно и с усилием приоткрыла оставшийся глаз.

– Я всё ещё на ногах.

Группа двинулась дальше. Впереди в отдалении шла командир, позади неё – хмурая ромашка, а замыкала всё тюльпан. Растительности вокруг практически не осталось, постепенно началась выжженная пустошь. По карте их маршрута, именно за этим участком в последний раз видели пригодную для питания почву. Оставалось только дойти.

Тюльпан, плетясь за остальными, заметила странные затемнения на ногах ромашки. Тёмные пятна слегка выглядывали из-под защитных ботинок. Словно её корни впитали слишком большое количество воды и начали гнить.

– Кромаш...

– О, а вот теперь-то ты знаешь, как меня зовут? – не оборачиваясь ответила ромашка. – Шпагу не верну.

– Нет, я не про то, – тюльпан тряхнула головой. – Твои ноги...

– С ними всё прекрасно.

Она шла бодрым шагом, словно только-только сошла с кормильной кадки. Её даже солнце не особо беспокоило. Или она просто перестала на него жаловаться.

– Нет, погоди, я имею в виду, что...

Ромашка быстрым взглядом оценила, насколько далеко от них командир, после чего поставила кончик шпаги на сухую землю. И начала гнуть.

– Со мной всё хорошо, тюльпан. Когда найдём мою подругу – верну тебе твою шпагу. Но если будешь меня донимать, то сломаю её, и тогда она не достанется никому.

Тюльпан с сомнением посмотрела на некогда собственное оружие. Да, оно было не лучшего качества, но всё же настолько просто сломать его было явно не по силам маленькому цветику.

– Твои ноги гниют, – спокойно продолжила тюльпан. – Ты питалась заражённой почвой? Или пила местную воду?

– Не твоё дело. Иди быстрее.

Ромашка ускорила шаг, нагоняя командира, и тюльпан ничего не оставалось, как потащиться следом. За очередным холмом они увидели лишь ссохшийся пожелтевший лепесток. Других следов пропавшей ромашки не наблюдалось, и командир Ниоп даже не собиралась её искать. Привычным шагом она продолжила пусть вплоть до заката, не давая цветикам и минуты перерыва.

– Поздравляю, вы дожили до третьей ночи, – бодро сказала она на привале. – Мало кому из моих новобранцев это удавалось.

– То есть кто-то доходил до сюда? – спросила, о чём-то задумываясь, Кромаш.

– Да. Обратный путь, впрочем...

– Вы никого не вернули, мы знаем.

Пион просто кивнула.

– Завтра мы уже сможем начать настоящие поиски. А до той поры – даже не думайте питаться или пить. Только после моей проверки, понятно?

– Да, – просто кивнула тюльпан.

Ромашка промолчала. Сколько времени займёт поиск? Быть может, что цель пиона как раз таки в том, чтобы погубить всех новобранцев. Да, ромашка убеждалась в этом с каждым часом. Её сёстры погибли, а командир и бровью не повела! Ещё эта мерзкая зазнайка-тюльпан...

Ромашка думала, что было бы чудесно, унеси стрекоза именно тюльпан. Они с подругой бы тогда сейчас вместе смеялись, тихонько перешучиваясь за спиной командира. Они бы без проблем нашли почву и вернулись маленькими героинями разведки. Но нет, стрекоза не смогла поднять этого здорового цветика, и теперь она вынуждена терпеть её рядом с собой.

Ромашка обнимала колени и слегка раскачивалась. Ей так всё надоело. Она хотела сбежать, вернуться домой, покаяться перед матушкой-ромашкой во всех возможных грехах. Она бы стала идеальным цветиком и собирала больше всех росы. Не толкалась возле кадок. Носила бы все самые тяжёлые железяки без жалоб или слёз.

Но она понимала, что не сможет дойти одна. Поэтому подошла к Ниоп, пока та ещё не легла спать.

– Командир, я хочу первой сесть в дежурство.

– Разумеется, – моментально согласилась Ниоп. – Нужно дать тюльпан хоть немного больше отдохнуть, так что она вообще сегодня дежурить не будет. Когда захочешь спать – сразу буди меня.

Когда два цветика разошлись по своим импровизированным местам сна, Кромаш села у небольшого костерка и стала ждать. Сияющий диск медленно проплывал над её головой, а прямо за ним – второй, с колечками вокруг него. Ночные звуки в пустоши отличались от лесных, от того наводили лишь больше жути. Однако ромашка быстро успокоилась. Когда спутники прошли половину пути, она подкралась к тюльпан и занесла шпагу.

Вдвоём у них всяко было бы больше шансов, так Кромаш рассудила. Тащить на себе раненного – бессмысленная роскошь. Да и не успеет тюльпан за ночь поправиться, даже до самого возвращения домой такая рана ни у кого не заживёт.

Кромаш целилась в оставшийся глаз, побоявшись, что под повязкой будет слишком много слоёв и пробить её будет сложнее. Да даже если она не сможет убить цветика милосердно – слепую командир будет вынуждена оставить здесь же, на привале. А уж потом её кто-нибудь доест, и к этому Кромаш не будет иметь никакого отношения.

Тюльпан резко дёрнула головой, уходя в сторону от приближающегося укола. Пока Кромаш замерла от неожиданности, тюльпан ногой сбила её с ног и припечатала к пыльной земле. Первый молчаливый удар в лицо Кромаш просто удивил. Со вторым пришла боль. Третий и четвёртый она попыталась избежать, но кулак тюльпан всегда находил свою цель. Пятый она просто приняла.

Кромаш сквозь быстро набухающий глаз смотрела на тюльпан. Её лицо не выражало ни удивления, ни гнева. Оно было всё таким же мерзко спокойным, почти сочувственным. Вздохнув, цветик слезла с ромашки и забрала свою шпагу.

– Я покараулю. Иди спать.

Не оборачиваясь и не высказав ни осуждения, ни удивления, тюльпан села к костру. Кромаш трясло от злости и страха, но возразить ей было нечего. Хныча, она забилась на место тюльпан и быстро уснула.

Утром командир Ниоп с большим скептицизмом осмотрела лица своих новобранцев, но комментировать их состояние не стала. За сухой травой и пылью вновь постепенно начала приглядывать зелень, и чем дальше они шли, тем более изумрудной становилась трава. Её цвет наводил на мысли о прекрасной почве, и Кромаш воодушевилась. Она водила пальцами по хрустящим листам, улыбнулась пролетающей мимо насекомику-бабочке.

Ниоп им всё ещё не дала разрешение на питание, но Кромаш это не беспокоило. Глядя на истощённые лица товарищей, она время от времени на минутку ловким движением снимала свои башмаки, когда они сворачивали за корень или лист. Да, простой босой прогулки было недостаточно, чтобы насытиться. Да и питательных веществ в верхнем слое было слишком мало. Однако даже простое поверхностное питание придавало ромашке немного сил.

На четвёртый привал, однако, она запнулась. Просто об камешек, когда переносила сухие ветки для костра, однако её нога вместе с ботинком осталась где-то позади.

Словно подтаявшая сосулька, она отошла легко и безболезненно, словно её никогда и не было.

– А!.. – только и успела воскликнуть Кромаш, падая вместе с ветками на землю.

Ниоп и тюльпан молча смотрели на неё, нависнув сверху.

– Мда, – только и сказала командир.

Пион хотела бы прочитать лекцию, но в этом уже не было смысла. Да и никогда не было. Скольких бы она в свои первые походы не убеждала, не умоляла потерпеть, практически всегда половина её не слушала и заканчивала вот так. Голод был не хуже насекомых, только пожирал он цветиков изнутри, подобно паразиту, а не снаружи.

– Пойдём, тюльпан. Уже завтра утром мы найдём почву, денёк на набраться сил – и домой.

– Погодите, а я?! – воскликнула Кромаш с земли.

Она попыталась подскочить на оставшуюся ногу, но и она с предательским склизким звуком покинула её. Ромашка с ужасом посмотрела на два гнилых стебля, торчащих из-под её юбки.

– Запомни, тюльпан, это один из первейших признаков заражения не подходящей почвой или плохой водой. Гниль.

Ниоп ткнула веточкой в одну из отслоившихся ног. «Трёхдневные курсы, хах», – привычно подумала она.

– Гниль проникает во всю систему цветика. Потеря нижних конечностей это только первый этап. Далее начнут гнить торс и верхние.

– Это... Можно как-то поправить? – обеспокоенно спросила тюльпан.

Пион удивилась эмоциям в её голосе и улыбнулась.

– А что, тоже любишь босиком ходить?

– Нет, нет. Просто я подумала, что если мы прямо сейчас обрубим ей оставшееся...

– Я тебе обрублю! – возопила Кромаш, бросаю в тюльпан горсть земли. – Даже не приближайся ко мне, слышишь?!

Пион же наоборот воодушевилась этой идеей. Не обращая на ромашку внимания, она встала позади неё, подхватывая цветика за руки.

– Теоретически мы можем попытаться... По крайней мере хуже не будет.

– Не смейте! Я в порядке! Полном порядке, правда! – панически кричала Кромаш, пытаясь вырваться из рук командира. – Оставьте меня, только не рубите ничего! Я не хочу, чтобы болело!

– А сейчас у тебя разве ничего не болит? – спросила тюльпан.

– Нет! Абсолютно! Ни-че-го-шень-ки! – Кромаш наигранно рассмеялась, тряся почерневшими остатками ног.

– Командир?

– Да, тюльпан?

– Отпустите её. Она не хочет, тогда и не будем.

– Ты уверена? – пион склонила голову набок. – Мы же можем попытаться спасти ей жизнь.

– Она же сказала, что не хочет.

– Не хочу! Не хочу! Ничего не делайте! Просто оставьте меня тут, а на обратном пути заберите! – Кромаш яростно кивала.

– А оно... заразно?

– Только если ты будешь трогать уже гниющие места. Но если просто рядом постоишь – нет. Мы в безопасности.

Тюльпан присела на корточки рядом с ромашкой, оценивая её ноги. Гниль ещё не добралась до торса, "расцветая" только примерно до колена. Разумеется, вся система цветика уже была заражена, но если можно продлить жизнь – почему не попытаться.

– Держите её крепче, командир.

– Возьми с пояса мой нож, – кивнула Ниоп, вновь подхватывая Кромаш под руки.

К сожалению всех участвующих, операция заняла достаточно много времени. Ромашка вырывалась, кричала, и все жуки в округе знали их местоположение. Но тюльпан, отступая с перепачканными руками, осталась довольна результатом. Кромаш была без сознания, а Ниоп осторожно, чтобы ни с чем не соприкоснуться, перевязывала остатками бинта два обрубка.

– Я понесу её, – сказала тюльпан.

– Нет. Это сделаю я, а ты – быстрее вытри руки и крепче держи шпагу.

Несколько муравьёв-разведчиков деловито выбежали к ним. Шевеля усиками, они кружили по полянке.

– Кинь им её ботинки, тюльпан. Тогда отстанут.

– Они не любят гниль?

– Никто не любит гниль.

Теперь, когда их номинально осталось двое, Ниоп стала гораздо разговорчивей, заметила тюльпан. Она показывала на точки интереса, спокойно обучала тюльпан способам определения заражения почвы, подсказывала, как лучше обойти подозрительные ямки. Когда они таки нашли небольшой клочок земли, безопасный для питания, Ниоп сама первым же делом сбросила сапоги.

Сидя рядом с ногами в ямках, цветики всё же внимательно вслушивались в окружающее пространство. Цветикам вне городов никогда нельзя расслабляться.

– А Кромаш... сможет питаться?

Пион рассмеялась. Легко и искренне, будто услышала лучшую шутку в мире.

– Ромашки невероятно живучие и неприхотливые, так что теоретически она может пустить корни от своих стеблей даже в таком состоянии. Попробуй её прикопать – вдруг успеет, пока мы здесь.

Ромашку, так и не пришедшую в сознание, тюльпан прикопала в тени, неподалёку от них самих. Её утешал сам факт, что хотя бы один из её товарищей добрался до цели. Набрав пять мешочков земли, цветики восстанавливали силы весь день и всё следующее утро. Рана тюльпан всё ещё очень болела, но второй глаз по крайней мере видел достаточно чётко, пусть слепое пятно её и раздражало.

– Теперь мне точно не стать частью стражи... – забывшись, пробормотал она.

– О как. А я думала, что ты сдалась. Ну, знаешь. Непригодные тюльпаны обычно быстро устраняются, и если в этом не преуспевает их семья, то они всё делают сами.

– Но в этом не будет смысла. Я всё ещё могу быть полезной обществу.

Пион ухмыльнулась и потрепала тюльпан по лепесткам.

– Чем? Принесёшь горсть земли для анализа да половину ромашки?

– Для анализа? То есть вы сами до конца не уверены, что она пригодна для питания?

Пион дьявольски улыбнулась. Её лепестки на голове затрепетали, когда она сказала:

– Узнаем, если вернёмся. Нежные цветики в разведку не ходят.

На удивление день отдыха прошёл спокойно. Да, муравьи-разведчики ещё пару раз наведывались посмотреть на них, но пока что ничего не предпринимали. Возможно им пока хватало другого пропитания, а цветики были интересны в качестве запасного варианта. Тюльпан даже успел очистить свою шпагу и подлатать износившиеся ботинки. Иногда она внимательно осматривала свои руки на первые признаки заражения, но если в неё что и просочилось, оно пока осталось незаметным, а значит – несущественным.

На обратном пути, уже почти перейдя пустошь, цветики услышали до боли знакомое жужжание, и обе ничком упали вниз. Оглушающий стрёкот раздавался над их головами, мешая какой-либо коммуникации, но Ниоп движением пальца показывала тюльпану оставаться на земле. Стрёкот снижался, раздаваясь буквально над локаторами, такой громкий, что заставлял зажмуриться. Кромаш безвольно повисла в импровизированном мешочке из травы на спине у пиона. К сожалению, Ниоп никак не могла опустить лицо ромашки вниз, и стрекоза уже примерялась к будущей добыче.

Одновременно с этим она продолжала глазами и пальцем приказывать тюльпану оставаться на земле. Ибо видела, что следовать этому указанию она совершенно не собирается, крепко сжимая рукоять шпаги.

Когда стрекоза спикировала вниз, а Ниоп отпустила лямки, удерживающие Кромаш на спине, тюльпан вскочила с места, всаживая шпагу стрекозе в огромный глаз под углом. Одновременно с этим с громким криком тюльпан ударила второй глаз стрекозы кулаком. Стрекоза тут же дёрнулась, взлетая, но, используя вонзённую шпагу как рычаг, тюльпан подтянулась и перевернулась так, чтобы продолжать методично избивать фасеточные глаза стрекозы. Один за одним они темнели, теряя кадр за кадром угол обзора.

Насекомое носилось без какой-либо цели, то врезаясь в землю, то высоко взлетая, пытаясь сбросить мучительницу. Обжигающий ветер хлестал в лицо вместе с поднявшейся пылью. Однако боль тюльпану была не страшна, даже когда ей пришлось проехаться спиной по сухой земле, она лишь выхватила нож Ниоп, который всё ещё носила при себе, и продолжила дело уже им. Взмах за взмахом она била, пока стрекоза окончательно не упала, перевернувшись.

С криком выбравшись из-под тела и выдрав свою шпагу, тюльпан затем продолжила экзекуцию, пока любой с точностью не смог бы сказать – эта стрекоза уже никогда не взлетит.

Но и этого ей показалось мало. Тюльпан отрезала стрекозе крылья, взяв их, как трофей.

– Лучше?

Спросила Ниоп, когда цветик вернулся и пыль улеглась.

– Немного, – согласилась тюльпан.

Обратный путь они прошли без приключений. Кромаш зачахла в половине дня пути от дома, тихо и спокойно. Они заметили это только на последнем привале, когда пытались поправить её тельце в переноске, но оно стало медленно стекать прямо сквозь пожухлые травинки. Расслоение и специфичный запах не оставляли сомнений, и они оставили Кромаш, как и подобает по протоколу, на уже испорченной земле, фиолетовой от скверны.

Только на такие точки разрешено было утилизировать заражённых цветиков, чтобы хоть как-то замедлить разрастание заразы.

Тюльпан же, неся крылья, обречённо смотрела на родное приближающееся дерево. Много веков оно было домом цветиков, но ей, одноглазому тюльпану, которому вновь не получилось никого спасти, оно было чужым. Что ей теперь делать?

Цель её существования – спасение и поддержание порядка. Теперь же...

Ниоп, заметив взгляд тюльпана, похлопала её по плечу. Они уже чувствовали чудесные ароматы тысяч цветов, исходящие от дома.

– Как тебя зовут, цветик?

– Пан'Тюль.

Командир Ниоп широко улыбнулась и изобразила странный поклон, который тюльпан раньше не видела.

– Молодец, Пан'Тюль. Ты вернулась, так что – добро пожаловать в разведку!

Тем временем у командира зазвонил листофон. Чудесное, заряженное магией устройство, передающее вибрации цветиков на расстоянии. Правда, не слишком большом.

– Да, разведотряд «Лист». Ха! Не угадали. Нет. Ага. Да, ребят, у нас пополнение!

Тюльпан устало вздохнула. Кажется, времени жалеть себя не было. Впереди у неё теперь будет очень много работы.

Дополнительная иллюстрация

V. Wangiella dermatitidis

Пан`Тюль, пригнувшись к самой земле, сидела среди плетённых корзин. Заполненные доверху конечностями насекомых, некоторые из них были выше цветика по крайней мере в два раза. Полупрозрачные крылышки слегка поблёскивали в редких всполохах света, когда мимо проползал очередной насекомик-сторож с ручным светлячком. Усики, лапки, антенны рассортированы по виду и длине, каждый тип в отдельной корзинке. По сравнению с ней некоторые "запчасти" казались гигантскими. Особенно щетинистые лапки с заострёнными для лучшего сцепления "коготками". Цветик прикусила губу. Она выжидала уже несколько часов, но так и не смогла определить, когда именно ей стоит пробраться внутрь пещеры, у входа в которую стояли два скучающих богомола.

Ночь опустилась на влажную и дурно пахнущую местность. Однако сдаваться Пан'Тюль не собиралась. Перси захватили два дня назад, и это было единственное место в окрестностях, куда её могли отвести. Если только, разумеется, её не съели. Но, учитывая репутацию окрестностей, это исключалось из вероятностей. Как любят говорить насекомики: еда без предварительной оценки – это бесполезная трата "ресурса".

Цветики терпеть не могут топи и все подобные территории, но к сожалению обходной путь по картам занял бы несколько недель. Пан`Тюль уже тысячу и один раз пожалела о своём решении рискнуть и пройти через них. Цветики, которых они встречали по пути, предупреждали о пропажах своих сородичей, но тогда тюльпан только отмахнулась. Цветики в принципе постоянно пропадают в диких местностях – чего же в этом удивительного?

Теперь же её отростки-локаторы на голове, заменяющие ей уши, ни на секунду не теряли бдительности, пытаясь уловить все перестрекивания насекомиков, любой самый мало-мальский шорох. Чувствительные к вибрациям, локаторы цветиков не слышат звуков в привычном понимании. Барабанный концерт им понравился бы больше, чем изящные переливы скрипки. Впрочем, и то, и другое распознать они смогли бы.

Некоторое время спустя, когда без светлячков не было видно уже абсолютно ничего, Пан'Тюль наблюдала, как два насекомика-муравья быстрыми деловитыми перебежками вывели из пещеры странное гротескное существо.

Имея тело цветика, существо, тем не менее, обладало тёмными чужеродными конечностями, наподобие тех, что находились в корзинках. Милое нежное и светлое лицо выглядело в таком окружении скорее издёвкой над самой природой. Из нижней части спины существа исходило несколько отростков, которыми оно перебирало, чтобы передвигаться. Ноги-корни же безжизненно повисли над землёй и бестолково раскачивались при каждом "шаге" существа, скорее являясь бесполезным придатком. Оно даже не пыталось ими шевелить, спокойно следуя за своими компаньонами. Насекомики повели существо дальше, обратно в топи, и Пан`Тюль, шокированная этим зрелищем, последовала за ними. Конечно, ей нужно было сначала вызволить Перси, но вид существа так её поразил, что, перехватив шпагу поближе к туловищу, она без раздумий проследовала в отдалении.

Доведя существо до небольшого относительно прилично выглядящего клочка земли (который на взгляд тюльпана казался абсолютно отвратительным), муравьи деловито вырыли ямку.

– Здесь! Попробуй сесть здесь.

Существо посмотрело на них безразличным взглядом и медленно стало "приседать", подворачивая в неестественные стороны свои отростки, чтобы опустить босые ноги в лунку. Муравьи тут же прикопали ноги существа, после чего все трое стали ждать.

– Ну как? Наелось? Оно уже наелось? – спросил один муравей другого, подёргивая антеннами.

– Не спеши. Когда наестся – скажет. Ты же не хочешь его потом опять выводить?

– Не хочу.

Пан`Тюль, укрытая грязным плащом, подобралась поближе, чтобы рассмотреть существо внимательнее. Пыльные, когда-то бывшие белыми лепестки и их форма привели её к выводу, что это могла быть пион. Но поверх обычного соцветия на голове существа прямо по центру цвёл ещё один бутон, уже ярко розовый. И гораздо более свежий, чем родные лепестки существа. Словно нелепо приклеенный, для Пан`Тюль он выглядел как третья рука.

Сами конечности существа местами покрывали маленькие фиолетовые грибы. Как те, что порой прицепляются к деревьям, но цветик никогда не видела их на сородичах. Тем более – такого странного для грибов цвета. Бинтами на туловище существа, возможно, попытались прикрыть обрезанные листья или неудачные попытки прицепить чужеродные конечности. Существо смотрело прямо перед собой тусклыми глазами, абсолютно не обращая ни на что вокруг внимания.

«Если мне удастся убедить это создание помочь... Но хочет ли оно вообще помощи? Муравьи даже не вооружены, оно наверняка бы с ними справилось, если бы захотело», – так размышляла Пан`Тюль, застывшая в тенях.

Уж если она что и выучила за время блужданий с Перси, так это то, что не следует бросаться каждому встречному на помощь. Но с другой стороны, подмога нужна была ей самой. Двух богомолов, превышающих её ростом в полтора раза, она явно не смогла бы победить. Да и если всё-таки удастся их отвлечь, рассудила она, бросаться наугад в темноту пещеры бессмысленно. Она бы просто заблудилась и была схвачена первой попавшейся парочкой муравьёв-насекомиков. Не говоря уже о возможных ловушках и простых, но эффективных обрывах. Насекомики, что уж говорить, прекрасно знали о своих сильных сторонах и слабостях цветиков. Ползали, цеплялись и карабкались они в разы лучше любого даже самого ловкого из них.

Пока Пан'Тюль медлила, муравьи окончательно устали ждать и решили отойти. Когда они проходили обратно по своим следам, тюльпан услышала их короткий разговор.

– Оно не сбежит? – слегка подёргивая антенной спросил один другого.

– Куда? – со смешком спросил в ответ другой. – Мы сами не знаем как это кормить, так что пока не поймём мы сами, ему и подавно никуда не уйти. А если уйдёт – помрёт по пути. Подумаешь.

Муравей стукнул сородича лапкой по брюшку.

– Думай что говоришь! Нам головы откусят, если мы его потеряем.

– Да не волнуйся ты. Я уже так делал, – муравей издал звук, похожий на хихиканье. – Давай лучше по сладенькому. Чтобы смена была слаще.

– К тле?.. В это время?

– А кому они расскажут?

Так они постепенно скрылись из виду, унеся с собой светлячка, послушно следующего за ними. Пан'Тюль тут же, оскальзываясь то тут, то там, подобралась к существу. Грибы на его ногах тускло светились, но недостаточно, чтобы дать хоть какое-то представление об окружающем существо пространстве.

– Хей. Хей-хей-хей, вы как, в порядке? – спросила Пан'Тюль, приблизившись почти вплотную.

Существо растерянно поводило головой, но не смогло рассмотреть тюльпан. Все крохи света, исходящего от неба, были скрыты тучами и ветвями давно засохших деревьев. Поняв это, тюльпан поднесла свою руку к одному из грибов и слегка помахала ей.

– Вам нужна помощь? Я могу выкопать вас из этой мерзости.

Существо пожало плечами. Оно спокойно сидело, пока Пан'Тюль руками в длинных перчатках разгребала влажную суглинистую почву, не помогая, но никак и не мешая процессу.

– Видите ли, мне самой нужна помощь, – быстро и тихо говорила тюльпан. – Мою... подопечную?.. Да, наверное это слово подойдёт. Мою подопечную увели в ту пещеру, где держали вас. Я бы не хотела, чтобы с ней сделали то же, что и с вами. Без обид. Но и сама там пройти не смогу. Могли бы вы помочь мне её вытащить?

Корни медленно втянулись обратно в ступни существа, когда ноги стали относительно свободны, но оно так и не встало.

– Мы могли бы взять вас с собой. Может, нашли бы способ вас накормить. Я слышала, что у вас с этим проблема.

Существо впервые подняло голову в сторону, откуда говорила Пан'Тюль.

– У меня ещё есть сестра.

Тюльпан осторожно на автомате кивнула, но вспомнив, что её не видят, тут же сказала:

– Если сможем, то и её поищем, разумеется. Но этого обещать не могу.

– Зачем вы идёте на такое ради кого-то? – спросило существо. – Вы же можете идти куда хотите. Вы свободны. Вернулись бы на поля и цвели в своё удовольствие.

– Мне нужно довести этого цветика до её дома. Это дело чести.

– Честь?..

Она услышала смешок бывшего пиона. Пионы, как и тюльпаны, с рождения тренируются быть стражей и охраной большинства городов. Несмотря на пышные цветы и приятный аромат, они ценятся самими цветиками в основном за свою крепкость. Мало какой удар может проломить оболочку конечностей пиона, ибо внутри они ближе к древесному строению, чем к стеблевому. Тюльпаны на их фоне обычно казались хрупкими подзащитными гражданами.

Но всё же было одно свойство, что не позволяло организовать полноценную стражу чисто из пионов – уж слишком ярко они пахли. Любые нарушители могли учуять их задолго до того, как увидеть. А потому пионы в основном сражаются с особо неприятными насекомиками.

Однако Пан'Тюль не смогла уловить никакого запаха от существа. Да и было невероятно странно, что муравьи вот так ушли от него подкрепиться к тле, ведь пионы тоже обладают весьма вкусным по муравьиным меркам нектаром.

Под родным деревом Пан'Тюль в период цветения пионов муравьи по утрам буквально выстраивались в очередь за нектаром. В обмен на него королева муравьёв готова была посылать множество своих солдат в бой по любой просьбе пионов. Это маленькое соглашение устраивало всех. Так почему в диких землях всё сложилось иначе?

– Вы... Давно тут? Если бы не ваши лепестки, я бы и не подумала, что вы пион. Я уже работала раньше с одним и...

– Не пахну? – существо кивнуло. – Да, я тут давно. Буквально с бутона. Нас с сестрой отдали в обмен на что-то как раз из-за нашей особенности. С тех пор мы тут.

Пан'Тюль удивлённо вскинула руки, задев какую-то ветку. Или это была лапа существа? Она предпочла не задумываться.

– Но позвольте, как же вы тогда выжили, если не питались всё это время?!

– Отнюдь. Технически я могу выживать. У них есть что-то, чем я могу питаться. Они втирают это в мои грибы, но результат их не устраивает, поэтому они ищут замену уже много циклов. Хотят, чтобы при всех своих уродствах я осталась пионом и давала им ещё и нектар. Но мои корни просто не впитывают ничего из почвы, да и ноги не работают с тех пор, как в меня вживили... это.

Существо наконец-то привстало, поднимая своё тело над землёй на манер паука-сенокосца. Ноги оно ловко подобрало в согнутое положение бинтом, прикреплённым к шее, чтобы они не мешались при ходьбе. Пан'Тюль нервно сглотнула, само нахождение рядом с этим созданием вызывало в ней щекочущее чувство страха.

Однако преодолевать страх для неё уже стало так же естественно, как и летать для стрекоз.

– Меня зовут Пан'Тюль. А вас?

– Называйте меня Игиг. Грибной гибрид.

Они медленно продвигались обратно. Игиг ощупывала одной из лапок каждый участок, прежде чем сделать шаг, Пан'Тюль же просто шла следом, стараясь не отставать и то и дело оступаясь.

– Интересное сокращение. А как зовут вашу сестру?

– Гиги. Таковы сейчас наши имена.

– Сколько же цветиков они захватили?

– Не знаю, мне и не особо интересно. Хочется есть, так что попрошу ещё той жидкости.

– Вы сейчас просто войдёте обратно?

– Ну да.

– Подождите, пожалуйста.

Пан'Тюль быстро прикинула, как ей провернуть свой вход в пещеру. Одолжив у Игиг бинты, она сняла плащ и примотала крыло из корзинки себе к руке. Второе крыло ей помогла прицепить уже Игиг, довольно ловко орудуя мотком. Итоговый вариант смотрелся нелепо, но держался крепко. Правда тюльпан чувствовала себя уязвлённой – из-за крыльев она теперь не могла согнуть руки.

– Вы забавно придумали, – ободрила её Игиг. – Я бы точно подумала, что вы неудачный эксперимент. Но с вашего позволения, я бы ещё замотала вам лицо. Тогда мы можем соврать, что вы сбежали и вернулись обратно так как не смогли питаться.

– Но мне же ещё нужны грибы, да?

Цветик с сомнением посмотрела на ноги Игиг.

– А, да. Конечно. Вы можете отрезать несколько, я всё равно ничего внизу не почувствую.

Пан'Тюль пару раз выразительно махнула крыльями и повернулась боком. Игиг осторожно сняла с её пояса кривой кинжал и самостоятельно отрезала два небольших кусочка фиолетовых грибов. Даже несмотря на то, что их отделили от сети мицелия, они продолжали тускло светится, так что Игиг вполне убедительно примотала их к рукам тюльпан. Аккуратно, чтобы они не соприкоснулись с её кожей и оставались поверх бинтов.

– Насколько это опасно? – уточнила на всякий случай тюльпан.

– Не знаю, – Игиг пожала плечами. – Понятия не имею, как это работает, так что пусть останутся так. На всякий случай. Но лучше держать шляпки подальше от ран – примерно так они мне их и вживили в своё время, посыпая спорами свежие порезы. Причём сделали на спине, но шляпки почему-то прорезались в других местах! Чудеса.

– Воистину.

Обе подошли ко входу в пещеру. Богомолы с большим сомнением осмотрели Пан'Тюль.

– И кто же это у нас такой умный? – с ухмылкой сказал один.

– Не знаю, но ему бы премию за смелость.

Пан'Тюль не дрогнула и осталась спокойно стоять. От лица из-под бинтов у неё проглядывал только единственный оставшийся глаз. Она нетерпеливо махнула крыльями-руками.

– А что такое, проголодалось? – заискивающе спросил богомол, отступая. – Сколько же вас таких тупых мы видели. Возвращайся в свою камеру и больше не шали. На тебя даже смотреть жалко.

– Проводи это, – другой богомол кивнул Игиг. – Возьмите светлячка на проходном пункте. И поосторожней с крыльями. Идея абсолютно глупая, но, может быть, я просто не в курсе каких-то новых исследований.

– Ерунда, – отмахнулся его товарищ. – Наверняка какой-то безумный дилетант развлекался. Мы поколениями пытались приживить крылья, как только не пытались. Даже если они таким образом останутся на ней – положение максимально неудобное, а структура выбрана отвратительно. У птиц они хотя бы складываются, что объясняет их положение. А у этого образца даже отростки по бокам сложить не получится без повреждений. Да и в таком случае следовало удалить сгибы и срастить локти с запястьями, чтобы избежать случайного сгиба конечностей.

Его товарищ, до того на всё согласно кивавший, вдруг близко-близко наклонился к Пан'Тюль.

– Нет, нет. В этом есть какой-то потенциал. Утончить отростки, оставив примерно половину для каркаса. Позволить новым тканям обхватить крылья – и вполне можно к чему-то прийти.

Теперь уже оба богомола осторожно ощупывали крылья и руки Пан'Тюль, что-то прикидывая.

– Но коллега, образцу не достаёт мышечной силы для достаточно быстрых взмахов. Даже если крылья приживутся, оно так и не сможет взлететь.

– Да, но что если полностью переделать структуру спины? У нас ещё остались стрекозы?..

Игиг терпеливо ждала завершения диалога уже внутри пещеры, когда к богомолам подошёл вернувшийся со смены муравей-насекомик. Поводя антеннами, он осторожно и учтиво спросил:

– Простите, мне проводить образец обратно?

Один из богомолов, недовольно цыкнув, сделал быстрый выпад клешнёй, перерезая шейный отдел муравья. Голова моментально опала, а тёмное тельце зашлось в судорогах. Тюльпан не шелохнулась, когда эта же клешня начала осторожно прощупывать её лицо. На самом деле страх, охвативший её, даже помогал. Она не смогла бы ничего сделать, даже если бы захотела.

Что и говорить, богомолы являлись для неё слишком сложными противниками, а вынужденная временная беспомощность, как и тот факт, что ей пришлось оставить свою шпагу в кустах, и вовсе выбила из неё весь дух.

– Терпеть не могу когда прерывают, – заметил богомол.

Его сосед мрачно кивнул.

– И не говори. На чём мы остановились?

– Да уж разве упомнить! У меня сейчас столько в мыслях, что я и ухватиться не могу.

Они обе обернулись на Пан'Тюль.

– Скорее иди и попроси, чтобы твои грибы как следует смазали!

– Да-да, мы проведаем тебя через несколько дней. Нужно убедиться, что твоё заживление проходит как следует. И больше не убегай! Это может повредить эксперименту.

Почти ласково подгоняя её копьями, они подвели тюльпан к Игиг. Та уже взяла у муравья-охранника светлячка на тоненькой верёвочке вокруг брюшка. Она держала его на руках, как питомца – летать в пещерах им запрещалось.

– Всё прошло на удивление хорошо. Говорила же, что твоя идея замечательна. Я бы никогда не догадалась.

Пан'Тюль мрачно кивнула. Её руки всё ещё подрагивали, и чем больше она старалась их остановить, тем ощутимее они дрожали.

Парочка проследовала по земляным хорошо утрамбованным коридорам. Сырой запах был очень силён, а вокруг то и дело пробегали по своим делам насекомики. Проходя мимо одного из ответвлений, Игиг рукой приостановила Пан'Тюль и первой слегка просунула голову.

– Это проход к тле. Не хочу видеть тех насекомиков сейчас.

Убедившись, что знакомых ей муравьёв нет, она повела тюльпан дальше. Тюльпан не могла удержаться от того, чтобы заглянуть во все проходы в надежде найти Перси, но светлячок был слишком тусклым – его хватало только, чтобы осветить начало прохода.

– Перси? – тихо окликала каждый поворот тюльпан, но ответа не следовало.

– А вот здесь моя сестра.

Существо и цветик заглянули в незапертое углубление. В пещерах отсутствовали какие-либо решётки или двери. Видимо, настолько бесполезны были попытки попавших сюда бедолаг сбежать, что никто их даже специально не удерживал. Гиги, сестра Игиг, радостно подбежала и обняла её, как только увидела.

– Ооо! Привет, ты так давно не заглядывала!

Гиги казалась гораздо пышнее и ярче своей сестры. Фиолетовые грибы были у неё на руках, ногах, лице, талии. Но самое заметное различие – она светилась. Буквально. Её кожа источала достаточно яркое и ровное сияние, лучше любого светлячка.

– К-как такое возможно? – спросила Пан'Тюль, не решаясь приблизиться.

– А, ты новенькая? – Гиги радостно улыбнулась. – Я без малейшего понятия! Меня просто заставили немного полежать. Я поспала, а когда проснулась – стала вот такой!

Тюльпан уклончиво заметила:

– Довольно удобно, наверное, всё время светиться в темноте. Но разве вам это не мешает спать?

– А я привыкла! Плюс так моё цветение становится лишь пышнее. Посмотри, какая я!

Гиги покрутилась на месте, демонстрируя яркие розовые лепестки, пышно покрывающие её тело в тех местах, где не было грибов. Однако, несмотря на цветущий вид гибрида, тюльпан рядом с ним чувствовала себя ещё хуже, чем рядом с Игиг. Помимо тревожного ощущения добавилось физическое отторжение, словно организм кричал о том, что стоит держаться подальше. И цветик привыкла доверять своему организму, поэтому поспешно отступила обратно в коридор.

– Мы ищем мою подопечную, её должны были доставить куда-то сюда не так давно. Зовут Перси, цветок персика. У неё бело-розовые и довольно сочные лепестки. Ниже меня, пухлые щёки. Вам встречался такой цветик?

– А как же! – Гиги тут же закивала. – Меня звали в операционную вчера. Это же моя работа, обеспечивать хорошую видимость, знаете ли. Насекомики пока не смогли определить точное название её цветка, так что они пока не особо представляли, что именно хотят с ней сделать. Может попытаются продать или обменять на кого-нибудь, если ты им не скажешь, что она за вид.

– Операционная?

– То место, где они распыляют споры грибов в надрезы. Поначалу может быть больно после всех штук, что они делают, но обычно всё быстро проходит. Эти насекомики всё делают очень осторожно! И долго-долго всё обдумывают перед этим.

Пан`Тюль вспомнила богомолов с прохода.

– Похоже на них, да. Так получается, вы догадываетесь, где может быть Перси? Может, проводите?

– А как же! Пойдёмте, я всё равно пока спать не хочу.

Игиг остановила обеих.

– Не раньше, чем я получу свою пасту. Извините, но мне нужно поесть перед тем, как мы сбежим.

– Сбежим? – Гиги захлопала ресницами. – Но мне здесь нравится!

– Не сейчас, Гиги, – отрезала Игиг.

С высоты своего роста, занимающего практически всю довольно просторную выемку, она выглядела достаточно внушительной. Её сестра, демонстративно надув щёки, замолчала. Игиг отвела троих на пункт выдачи, где сонный муравей без особых вопросов достал металлическую коробочку, едва заметив цветиков.

– Только подходите по очереди. И не толкаться.

Игиг подошла первой, и муравей быстрыми и ловкими движениями лапок смазал её грибы. Те слегка мерцали, стоило пасте с ними соприкоснуться, и Пан`Тюль сразу по запаху и фиолетовому цвету поняла, что именно это было за вещество. Скверна, как некоторые учёные цветики называли её. Достаточно одного прикосновения, чтобы цветик заразился ею без возможности спасения. Небольшие частицы скверны присутствовали постоянно практически во всей воде и почве, даже в самом воздухе, что осложняло жизнь многим прихотливым к условиям цветикам. Но вот такой фиолетовый концентрат – смерть без возврата.

Скверна разрушала саму структуру жизни, переписывала её, и даже находиться рядом с ней было невероятно опасно. Однако Игиг спокойно приняла все натирания и повернулась к остальным.

– Пан`Тюль, не хотите попробовать? – спросила она будничным тоном, словно речь шла о капле росы.

Тюльпан только покачала головой.

– Я... пожалуй, откажусь. Вы лучше скажите, на сколько хватает такой баночки?

Муравей, услышав это, приободрился.

– Не волнуйся, существо. Этого хватит на всех вас и всех, кто придёт после вас.

– Вот как...

Тюльпан посмотрела на Игиг, пытаясь взглядом передать свои мысли. Она несколько раз качнула головой в сторону муравья. Гибрид ответила ей округлившимися глазами и резким мотанием головой. Тюльпан уже усерднее кивнула в сторону коробки.

– А что вы делаете? – растерянно спросила Гиги. – У вас затекли шеи?

Тюльпан резко выдохнула, развернулась и прыгнула прямо на муравья. Засунув пару крыльев ему в жвала, она резко окрикнула Игиг.

– Не тупи, хватай банку!

– Ой-ой! Ой-ой! Что же вы творите! – воскликнула Гиги, закрывая глаза.

Игиг быстро сняла с шеи бинт и перемотала жвала муравья так, чтобы они оставались открытыми. Так он не мог издать толком ни звука, пока она выхватила из его лап небольшую коробочку. А затем прошерстила комод за стойкой, где взяла ещё две. Муравей оставался подозрительно неподвижным.

– Только не убивайте его! Он же ничего не сделал. Смотрите, какой послушный! – заметив взгляды товарищей, запричитала Гиги.

– Оставьте меня с ним, я посторожу, чтобы он не поднял тревогу! А сами идите ищите кого хотите. И бегите куда хотите.

– Ты всё же не пойдёшь? – спросила Игиг.

– Зачем? Меня тут кормят, не обижают и любят. Все радуются, когда я прохожу мимо. А что на поверхности? На поверхности я буду просто чьим-то завтраком.

– Ты же пион! – не выдержала тюльпан. – Твоя задача охранять цветиков, а не прислуживать муравьям.

– Ничего такого не знаю. Меня сюда отдали другие пионы, и здесь же я и останусь. Значит, так было надо.

Гиги крепко обнимала порядком шокированного муравья-насекомика, жизнь которого явно не подготовила его к таким спонтанным событиям. Но ключевые слова "не убивайте" он понял достаточно чётко, особенно учитывая, что именно ему совсем недавно пришлось оттаскивать со входа тельце своего товарища.

«Я думал, что он рассердил господ богомолов. Но возможно, это вот эти постарались. Замечательная смена, просто великолепная. Лучше бы тлю сходил навестил», – мрачно думал муравей.

Игиг и Пан'Тюль направились в сторону, куда махнула им Гиги. И вновь приходилось ориентироваться только на светлячка. Плохенькая маскировка тюльпана пришла в негодность от встречи с жвалами муравья, поэтому она прямо на ходу развязывала руки и стряхивала остатки хрупких крыльев и кусочки грибов со своей одежды. Размотав лицо, она решила про запас оставить немного бинта, который ни с чем грибным не соприкасался.

Удивительным открытием для неё стало, что даже без маскировки все встреченные муравьи не обращали на неё никакого внимания. Занятые своими делами, они быстро проползали мимо, перетаскивая веточки, части насекомых, стеблей и лепестков. Кто бы мог подумать, что и ночью в их убежищах кипит жизнь?

Когда они проходили мимо помещения, подозрительно похожего на библиотеку, тюльпан замедлила шаг.

– Нам дальше, – окликнула её Игиг.

– Знаю. Но может у них тут есть карта местности или что-то в этом роде?

– Им подобное не нужно. Они просто ходят по следам, оставленным муравьём-разведчиком. А богомолы и вовсе наружу редко показываются: им всё необходимое приносят извне.

– И всё же, будь я насекомиком, то непременно бы сделала карту местности, – настаивала тюльпан.

Она перехватила у Игиг светлячка с рук и быстро заглянула внутрь. Её нос практически уткнулся в торс богомола, который стоял, скрестив клешни на границе освещённого участка.

– И в правду, – сказал он как ни в чём не бывало. – Карта это очень полезно. Мы, разумеется, имеем пару копий.

Склонив голову, он осмотрел тюльпан.

– Не помню такого образца. Ты, деточка, не наша?

– Чья угодно, но не ваша.

– Ах, как чудесно! – богомол радостно клацнул клешнями. – Тогда быть может именно ты поможешь мне с моим исследованием!

– Точно нет, – резко ответила тюльпан, отступая к Игиг.

– Ну, ну. Я же ничего плохого не сделаю. Более того, моё исследование, быть может, спасёт оба наших вида!

Цветик посмотрела на него, как на очередного сумасшедшего насекомика. Всем известно, что насекомики живут так долго, что в какой-то момент сходят с ума и начинают нести несусветную чепуху. Что на самом деле на небе находится вода, и что они видели там неких "скатов", что плавают меж звёзд. Что эти скаты такие же древние, как птицы и грибы, и что существовали они всегда. Ну и, разумеется, время от времени насекомики толкуют о неминуемой гибели всего сущего. Классическое помешательство от слишком долгого чтения.

Тюльпан грустно усмехнулась.

– Мы в любом случае однажды умрём. О каком спасении вида вы говорите? Я не могу пока спасти даже свою подопечную, которую вы так любезно похитили.

– О? Видимо, произошло недоразумение! Мы никого не похищаем, – богомол тут же начал махать клешнями в отрицании. – Мы всегда заключаем договора, передача образцов переходит на добровольной основе.

– Что-то никто со мной договор не заключал, когда уводили Перси.

– Быть может, вы были далеко и мы просто не так друг друга поняли?

Богомол отошёл в темноту и коротким щелчком разбудил пару светлячков в большой комнате, уставленной пахнущими пылью стеллажами. Тюльпан несколько раз растерянно моргнула.

Это была именно комната, устланная камнем от пола до потолка. Дощечки, бумажные листы и даже целые рукописные книги аккуратно стояли на деревянных полках. Цветики тоже использовали поделки из коры деревьев, но тюльпан давно не видела что-то настолько хорошо отшлифованное, как эти шкафы. Они поразили её даже больше, чем книги.

Проведя пальцем по одному из них, она отпрыгнула, когда богомол быстро метнулся и тряпочкой протёр место, которого она только что коснулась. Он затолкал тряпочку в стеклянную колбочку, взятую со стеллажа, и слегка поклонился.

– О, не обращайте на меня внимания. Осматривайтесь сколько угодно, а я пока приведу тот образец, о котором вы говорили. Опишите мне его, и мы быстро разрешим это недоразумение. Мы учёные, а не воры, в конце-концов.

Тюльпан как могла подробно описала Перси, и богомол, коротко кивнув, уполз в темноту с одним из светлячков.

– Ничего не понимаю... – бормотала Пан'Тюль, перебирая книги.

Игиг, севшая на скамейку, болтала своими лапками над головой, пока двумя из них одновременно поддерживала своё туловище, чтобы не упасть.

– Ну, очевидно. У насекомиков свой язык. Причём у каждого подвида – отдельный. Вы разве не знали?

– Да как-то не доводилось даже думать об этом. Для меня они просто... Странные и другие. Я кроме бабочек, пчёл и муравьёв толком никогда других не видела. Вот почему, например, есть насекомики-муравьи, а есть просто муравьи? Разве это не бессмыслица?

– Вы более разговорчивы, когда нервничаете, – заметила Игиг. – Но вот цветики тоже есть, но при этом существует трава, и всех это устраивает. Не волнуйтесь, он приведёт вашу Перси, если так сказал.

– Да, но что мне делать после? Думаете, он так просто нас отпустит?

Тюльпан издала нервный смешок. В библиотеке, разумеется, не нашлось ничего хоть отдалённо похожего на оружие. Да и карты нигде не было видно.

«Надо было спрятать шпагу под бинтами. Измазать руку грязью и сказать, что она там застряла. Или привязать к ноге и изобразить хромоту. Нельзя было её бросать».

На поясе тюльпана всё ещё прятался маленький кинжал, но он был скорее бытовым, для верёвок и тонких веточек, и абсолютно бесполезным против насекомиков. Нервничая, цветик осмотрела помещение ещё раз. Никаких окон или дверей. Около десятка стеллажей, в основном с книгами и один – с колбами, сушёными листьями, пробирками и прочей непонятной для цветика утварью. Рассудив, что одна из особенно больших конусовидных колб чёрно-красной окраски прослужила достаточно долгую жизнь, она отбила от неё край об стену, сделав подобие шипастого осколочного цветка. Игиг удивлённо посмотрела на эти манипуляции, но комментировать их никак не стала, продолжая покачивать саму себя на скамейке.

Богомол вскоре показался в проходе и отошёл в сторону. Перси, не утратившая пухлости щёк, заспанно потёрла глаза.

– О, Пан'Тюль! – воскликнула она.

Бросившись к цветику, она крепко-крепко её обняла, прижавшись щекой куда-то в район плеча. Тюльпан, растерявшись, с некоторым замедлением положила руку на соцветие персика. Она отстранилась и принялась внимательно осматривать подопечную со всех сторон, приподнимая лепестки и листики. Перси зарделась и уже сама отошла обратно к богомолу.

– Что ты делаешь?

– Ищу грибы. Тебе, я надеюсь, ничего подсадить не успели?

Перси потрясла головой.

– Нет. Мне просто сказали сидеть тихо и ждать тебя.

Тюльпан вскинула бровь и посмотрела на богомола. Тот изобразил подобие улыбки, и она без промедления кинула ему в глаз разбитую колбу. Богомол без раздумий отбил стекло в сторону, и, встретившись со стеной, красно-чёрные осколки усыпали пол. Игиг подскочила на лапки, почуяв неладное, но богомол вскинул клешни высоко над головой.

– Тихо, тихо! Не надо вам всем так переживать. Никто никого не обидит, если конечно, – он слегка повернул голову в сторону осколков, – вы воздержитесь от порчи имущества. Я вижу, вышло некое недоразумение.

Пан'Тюль притянула Перси к себе, чтобы затем переместить её за спину, поближе к Игиг. Ах, как скучала она по своей любимой шпаге! За неимением лучшего она уже вынула кинжал.

– Это лишнее, – мягко заметил богомол.

– У вас есть клешни и жвала, а у меня – один маленький клык. Мне с ним спокойнее, так что он останется на свободе.

Насекомик рассмеялся. Специфичный звук наполнил комнату, сменив спокойное потрескивание крыльев светлячков. Убрав клешни за спину, от отошёл в другой конец комнаты, чтобы не провоцировать цветиков на ещё большую агрессию.

– Увы, но со своим "оружием" я родился и спрятать его не могу. Однако же, позвольте скажу сразу. Я наслышан о вашем дуэте, пересекающем наш континент в попытке дойти до юга. Вокруг не так много историй, особенно здесь, под землёй, поэтому слухи о странных цветиках звучат наиболее красочно. Я бы хотел предложить вам обмен, но так вышло, что наши муравьи увидели только половинку от того, что я хотел бы попросить. Поэтому мы оставили цветика в ожидании вас.

– Это правда, – закивала Перси. – Но я ничего не брала из того, что они приносили! Всё как ты говорила: не наступать на почву, которую не знаю.

Тюльпан одобрительно кивнула.

– Молодец, – и повернулась обратно к насекомику. – Так что же вы от нас хотите?

Богомол переступил лапками и взял с самого верха стеллажа, куда тюльпан не смогла бы дотянуться без стремянки, маленький свиток. Развернув его на столе, он показал им достаточно хорошо составленную карту.

– Мне бы хотелось, чтобы в своём странствии вы посетили моего коллегу. В обмен на эту карту я возьму с вас слово, что вы к нему заглянете и передадите некоторые мои бумаги.

– А разве муравьи теперь плохие курьеры? – хмуро спросила тюльпан.

– Да, – спокойно ответил богомол. – Они хороши для кратких маршрутов, но когда нужно преодолеть такое расстояние – абсолютно бесполезны. Слишком многое может сбить их с пути, да и умом они не слишком блещут. Всё-таки муравьиная сила в единстве.

– Цветики тоже не слишком надёжные курьеры. Мы, знаете ли, слишком любим ломаться и увядать.

Богомол обвёл тонким металлическим стерженьком с краской, напоминающей свекольный сок, местность, которую им через месяц-другой предстояло пересечь.

– Птичье поле, так оно называется. Это кратчайший путь на юг и лучший маршрут до моего коллеги, ибо его лаборатория находится сразу за ним. Когда-то он сумел пересечь его, но понял, что на путь обратно, скорее всего, такой же удачи не получит. И остался на той стороне, что было очень полезно для нашего сообщества. Мало кому до этого удавалось пересечь птичье поле и остаться в живых, мало кто в принципе задумывался о такой глупости. И всё же – он смог. И добыл невероятно ценные экземпляры и сведения для нашего проекта, после чего у нас завязалась длинная переписка, которая продолжается уже десяток циклов. В основном из-за того, что каждое письмо съедается птицами вместе с нашими курьерами.

Богомол открыл запертый на ключ комод, продемонстрировав цветикам целый ряд курьерских сумок, набитых бумагами. Одну из них он протянул тюльпану.

– Как видите, копий у меня более чем достаточно.

– Это всё – одни и те же бумаги? – удивлённо спросила Перси, забирая сумку и заглядывая внутрь.

Непонятные цифры, непонятный язык, непонятные рисунки. Язык богомолов отличался особой витиеватостью, они писали вязью, что делало невозможным прочтение без специального обучения. Для персика это выглядело как очень длинные закорючки с точками и спиралями сверху и снизу.

– А, и да, – богомол клацнул клешнями, словно и вправду только что вспомнил. – Мне бы хотелось получить образцы ваших тканей. Лепесток и листок – большего не прошу.

– Отказываюсь.

Пан'Тюль забрала у Перси сумку и бухнула её на стол.

– Слишком много забот для одной-то карты. Мы спокойно дойдём сами.

– Ай, как нехорошо, а как нечестно, – он цокнул. – Ведь карту я вам уже показал, даже одно место обозначил. А вы мне – ничего?

– Договорённости на этот счёт не было, – отрезала цветик. – Мы уходим сейчас же.

– Пан'Тюль, ну давай возьмём сумку! – вдруг сказала Перси, хватая тюльпан за рукав. – Она же очень маленькая и лёгкая, да и вдруг у его друга будет другая карта!

– Я не дам отрезать свои и твои лепестки ради каких-то странных экспериментов.

– Но мои они уже и без того отрезали, – заметила Перси. – Они чем-то брызнули на меня, и было совсем не больно!

Лицо тюльпан перекосила злость, и учёный, заметив блеск кинжала, поспешно затараторил, пока она на него не набросилась. Не потому, что боялся ран – он прекрасно знал, что цветику ощутимого урона ему не причинить. Скорее он переживал, что его просьба будет отклонена.

– Это просто обезболивающее лекарство! Мы не ставили никаких опытов! Подумайте, это ведь было бы только во вред моей задумке – вы бы не смогли надолго покинуть пещеру!

– Обезболивающее?..

– Давайте так, – вдруг оживился он. – В обмен на ваш лепесток и листок, я дам вам пару порций нашего лекарства. Да, так будет честнее. И это, разумеется, помимо тех порций, что мы вам выдадим на период заживления!

Пан'Тюль мрачно смотрела на него.

– Эти лекарства, они сделаны из...

– Не из грибов, ничего такого.

– Тогда получается из?..

Богомол не дал ей развить мысль, протягивая свёрнутую карту и сумку.

– Без некоторой информации живётся спокойней, вы так не думаете?..

Дальше всё прошло довольно спокойно. Заведя Пан'Тюль в комнату, устланную белой плиткой, которой цветик никогда до того не видела, богомол быстро и осторожно срезал необходимые ему ткани, предварительно капнув на эти места обезболивающим. Как и говорила Перси, тюльпан абсолютно ничего не почувствовала. В тех местах, куда попало лекарство, временно произошло онемение.

Осторожно взяв пинцетом отрезанные части, учёный убрал их в стеклянную тару и быстро вынес, сказав, что с этого момента они все, включая Игиг, могут идти куда хотят.

– Я бы предпочла, раз такое дело, хотя бы поспать в безопасности для начала.

Голова Пан'Тюль слегка кружилась от усталости и напряжения, которые теперь, когда всё разрешилось, навалились с двойной силой. Но перед тем как устроиться в одной из предоставленных нор, она вернулась за своими плащом и шпагой. И только крепко обняв их, и убедившись, что Игиг и Перси уже мирно сопят, Пан'Тюль наконец-то смогла уснуть.

VI. Campanula

Динь-дзынь, дзынь-дзынь!

Так звенело в округе, и звон этот перетекал от поля к полю, от ручейка к его истоку.

Динь-дзынь, дзынь-дзынь!

Цветики выглядывали из-за листьев со своих городков-кустов, пытаясь рассмотреть, кто же это там такой идёт.

Динь-дзынь, дзынь-дзынь!

Во время слабого дождя, когда вода скорее радовала, чем угрожала размыть немногочисленные дорожки, труппа цветиков колокольчиков начинала своё шоу. Прыгая, они звенели металлическими шариками на своих запястьях и лодыжках, а также кругляшками-монетками на поясах. Следуя одному им ведомому ритму, колокольчики танцевали, радуя глаза цветиков, изящно изгибая руки под каплями воды. Их синие юбки-лепестки раскачивались в такт каждому пасу, а скрытые под широкими шляпками лица лишь сильнее привлекали взгляды маленьких зрителей.

Динь-дзынь, динь-дзынь!

Они начали водить хоровод вокруг одной из фигур. Странное создание, не то цветик, не то насекомое, руководило самыми маленькими из колокольчиков, вчерашними ростками. Звеня кольцами с бубенцами на запястьях, оно словно направляло их, как регулировщик, пока они неуклюже пытались повторять за старшими. Однако гораздо больше, чем танцевать, маленьким колокольчикам нравилось просто прыгать по лужам, пачкая свои носочки и юбки.

– Нет, нет, нет, всё не так! – окликало их создание. – Сначала вы должны покружиться! ДиньДи, а ты куда поскакала?

Оно остановило остальных, чтобы успеть перехватить очень длинной рукой одну из малюток. Рука существа была в двух местах рассечена, бинты прикрывали места состыковки тёмного материала, что позволял ей без проблем дотягиваться до очень высоких по меркам цветиков предметов. Местами на этом материале выступали заострённые наросты, наводившие на мысль, что их срезали с какого-то крупного насекомого.

Но больше всего бросались в глаза ноги существа. Авангардное смешение лапок кузнечика с удлинением от какого-то другого насекомого. Цветики, наблюдавшие за ним, обеспокоенно переглядывались. Вскоре они и вовсе перестали смотреть на танцы колокольчиков, вовсю рассматривая существо. Его лепестки на голове напоминали гортензию, но поверх них, словно смеха ради, была приделана большая рукотворная шляпка в форме колокольчика.

Когда представление закончилось и выступающие, слегка поклонившись, расступились, существо вышло вперёд. Раскинув впечатляюще широкие в размахе руки, существо громко возвестило:

– Добрые жители куста! Мы приглашаем вас всех в наш цирк, где вы увидите эти и многие другие представления от нашей славной труппы! Мы – странствующие цветики и, в посильную оплату в виде любого металла, мы готовы предложить вам незабываемые зрелища и чудеса!

Одна из старших колокольчиков тоже вышла вперёд. По сравнению с пухленькими ростками, она раскачивалась каждым своим шагом, настолько тонким было её тело. Поэтому она незаметно сквозь носочки цеплялась корнями за землю, чтобы её не снесло ветром. Колокольчик провозгласила:

– А также мы готовы к обмену! У нас множество чудесных украшений и рукоделий, собранных нами со всех сторон света. Вы можете просто посмотреть, а можете и обменять их на свои предметы, если того пожелаете. Мы простоим у ручья три дня, после чего вы никогда нас больше не увидите. Так что поспешите!

Существо и колокольчик внимательно наблюдали, как зашевелилась листва на кусте, как цветики начали бегать, переговариваясь и обсуждая их предложение. Согнувшись пониже, существо негромко обратилось к колокольчику:

– Как думаешь, Ольчи, много мы сможем выменять у них?

– Едва ли, – со вздохом ответила старшая из колокольчиков. – Будет хорошо, если мы соберём хотя бы немного металла. Малыши опять растеряли свои бубенцы, так что нам нужно будет их заменить. Прости, Иль`Ки, но тебе пока придётся походить только с тремя.

Существо потрясло своей огромной шляпой.

– Ничего страшного. Я уже почти привыкла, что на голове ничего не звенит. А вот ДиньДи расстроится. Она хочет, чтобы наши шляпки были одинаковыми.

– ДиньДи... – Ольчи вздохнула. – Славно, что хотя бы с тобой она разговаривает. С остальными она пока в ссоре. Маленькая, а уже такая упрямая!

Иль`Ки улыбнулась. Хмурая малютка ДиньДи была её любимицей среди младших колокольчиков. Да, выступала она не очень, зато... Иль'Ки не могла понять, за что именно, но она любила её чуть больше остальных. Но то, что вокруг малышки постоянно происходили споры, её удручало. Любой раздор в труппе мог отразиться на выступлениях, а следовательно – на их заработке и выживании.

– А что случилось на этот раз?

Ольчи неопределённо махнула рукой.

– Сама спроси. Я малышами не занимаюсь, да и не до того сейчас.

Они продолжили стоять под дождём, пока нижние ветви куста не расступились, пропуская к ним несколько цветиков. То был куст шиповника, поэтому его жительницы были в простых и прочных розовых юбках из пяти лепестков. Являясь плодовыми цветиками, они торговали напрямую с птицами и на это время закрывали большинство своих сородичей глубоко в недрах куста, где они могли бы спокойно вызревать в плоды. Оставшиеся же шиповники охраняли сестёр, в том числе натачивая шипы на всех ветках.

Из-за репутации любимиц птиц их практически никак не трогали насекомики. Кроме, разумеется, опыляющих пчёл, шмелей, бабочек. Но этим видам насекомиков были рады везде и всегда. А вот остальным куст-крепость с хорошо тренированной стражей давал понять, что лучше бы ускорить свой шаг и не мешать.

Однако колокольчикам было всё равно на то, какой именно перед ними куст. Они давали представления, и в этом был смысл их жизни и выживания. Одна из шиповников резко шагнула вперёд.

– Немедленно уходите, вы мешаете покою плодов и отвлекаете стражу.

Ольчи возразила:

– Но они, как и вы, посмотрели наш танец до конца. Значит, вам понравилось. Если захотите увидеть больше...

– Мы не собираем металл и не занимаемся никаким ремеслом, – отрезала шиповник. – Вы просто теряете время, бродяжки. Идите дальше.

Дождь начал образовывать не слишком приятные лужи, стоять становилось труднее. Ноги всех присутствующих немного увязали в грязи. Иль`Ки обернулась на остальную труппу и, подумав, достала из поясной сумки предмет странной формы.

– У нас есть ракушки. Если их истолочь, то можно получить удобрение.

Шиповники замялись, глядя то на существо, то на незнакомую им по структуре ракушку. Удобрение – всегда хорошее предложение, особенно если вскорости нужно взрастить достаточно сладкие плоды.

– Какое именно удобрение? И чем эти ваши странные ракушки лучше речных?

– Наши ракушки – морские. В них много кальция плюс они помогут вам аэрировать почву. Та, что у меня в руке, довольно маленькая, но у нас есть и более крупные образцы. Из них вы могли бы сделать заострённые наконечники ваших копий и стрел.

– Вы звучите прямо как насекомик, – буркнула шиповник, задумавшись.

Иль`Ки зарделась и тут же приложила руку к груди в поклоне.

– Благодарю.

Шиповник только хмыкнула. Она не подразумевала под своими словами комплимент, но переубеждать существо не стала. Посовещавшись с сёстрами, она приняла решение, что небольшой торговый обмен их кусту всё же не повредил бы. Но что они могут предложить взамен? Всё, что у них подходило – полученный от птиц металл да плоды шиповника. Но сколько именно металла нужно? Она сказала:

– Хорошо. Когда дождь закончится – мы пришлём переговорщика. Он оценит ваши ракушки и скажет, сколько мы готовы за них обменять.

– Славно. Мы будем ждать вас у реки.

Порешив на этом, две группы разошлись. Шиповники поспешили обратно на куст, ловко карабкаясь по веткам, а колокольчики стройным шагом вернулись в заранее разбитый неподалёку лагерь. По традиции они находили местность с хотя бы двумя кустами и, разгрузив жуков-рогачей да установив шатры, начинали танцевать то тут, то там, пока не собирали достаточно внимания для своих представлений. Так случилось и тогда. Оставив Иль`Ки и младшеньких в лагере, труппа сразу же двинулась к следующему по маршруту кусту.

И, разумеется, стоило утихнуть перезвону и шагам взрослых, малыши сразу же начали веселиться в своём маленьком шатре. Иль`Ки были доверены пятеро – и четверо из них тут же начали прыгать, взбираться по тканям да громко распевать услышанные где-то похабные песенки. Она только успевала вовремя их снимать с особо высоких мест, чтобы они не упали и не поранились, как следующие принимались повторять то же самое. Но Иль`Ки на них не сердилась. Хотя бы потому, что времени на это они ей не давали.

Вот один колокольчик выбежал из шатра и начал кататься по лужам. Иль`Ки подняла его и начала оттирать грязные лепестки, а вот одновременно с этим другой схватил заострённую ракушку и пытался прорезать ткань шатра. Гомон не утихал ни на секунду, и уже через час Иль'Ки была изрисована, наполовину укрыта лентами и держала всех четверых под подмышками – так было гораздо проще за ними присматривать.

– А где ДиньДи? – растерянно сказала она, несколько раз оборачиваясь вокруг своей оси.

Колокольчики радостно захихикали от такой внезапной карусели.

– Малыши, вы видели ДиньДи?

– Ещё покрути!

– Покрути ещё!

– Уииии! Быстрее!

Вспомнив, что Ольчи не ушла, Иль`Ки поспешила к ней. Немногие оставшиеся колокольчики как раз мылись под дождём, смывая дорожную грязь. Они стояли неподалёку от своих шатров на специально для таких случаев уложенных плоских камнях, чтобы успеть потом войти по тропинке обратно внутрь до того, как на стебли снова что-нибудь налипнет. Завидев химеру с детьми, они понимающе улыбнулись. Иль`Ки слегка встряхнула малышей, вызывая дружное хихиканье и перехватывая их поудобнее.

– Вы не видели ДиньДи?

Колокольчики растерянно переглянулись. Одна из них, с ресницами такими длинными, что её глаза едва открывались под тяжестью нависших на них капель, переспросила:

– Кого?..

Старшие колокольчики не слишком следили за малышами, если только от этого напрямую не зависела их работа. Все заботы о семенах и ростках оставались на тех, кто по той или иной причине не мог хорошо танцевать. Излишняя припухлость, травмы, мутации – всё это сразу отрезало путь к групповым выступлениям у таких колокольчиков, и они становились погонщицами запрягаемых жуков или нянями.

Иль`Ки, конечно, из-за своего нескладного тела не могла танцевать на том же уровне, что средний колокольчик. Но Ольчи с её труппой использовали её необычную внешность для привлечения внимания на особо "тяжёлых" к разговору кустах.

Иль`Ки была только рада оказаться полезной. Вот уже целый цикл прошёл с тех пор, как колокольчики подобрали и выходили её, брошенную кем-то в бреду на окраине болот. Ей рассказали, что она пыталась пить из грязной лужи, но вода просто проходила сквозь пластины её шеи, не попадая внутрь. Ольчи, нашедшая её, по итогу принесла существо в шатры, дав имя и цель к существованию. А большего Иль`Ки не помнила и не просила.

Ну, разве что было бы здорово, если бы малыши поменьше безобразничали.

– Это один из ростков? – меланхолично спросила другая колокольчик, не особо отвлекаясь.

Она уже всё смыла и просто сидела на камне, поджав длинные тонкие ноги к грудной клетке. По синей шляпе ручьями стекала вода.

– Да. На её шляпке два больших бубенца, она хмурая и немного неуклюжая.

Колокольчик с длинными ресницами медленно моргнула, смахивая тяжёлые капли. Дождь усилился, капли отчётливо барабанили по металлическому ковшу, куда про запас собиралась дождевая вода.

– А, кажется, припоминаю. Она пыталась нам рассказать про... Каких-то волшебных существ. И про то, что на самом деле небо это огромное озеро, под которым мы все живём.

Сидящая на камне нахмурилась.

– Именно поэтому я против того, чтобы брать малышей на выступления. Наслушаются чепухи с кустов, а потом отказываются танцевать.

Третья колокольчик, собирающая дождевую воду в кувшин на будущее, добавила:

– Мы сказали ей, что если у неё так много свободного времени, то лучше бы она уделила его репетициям.

Все цветики закивали на эти слова. Репетиции и рост – вот и всё, что требовалось от малышей. Колокольчик с длинными ресницами сказала, оживившись:

– А знаешь что, Иль`Ки, оставь малышей нам. А сама поищи пропавшую. Можешь ей передать, что мы извиняемся за то, что над ней недавно посмеялись. И что пускай не обижается и не убегает.

Иль`Ки передала каждому из колокольчиков по малышу. Те сразу притихли, так как не привыкли быть настолько близко к танцорам и немного их стеснялись. То ли дело химера, на хвосте которой можно висеть и шляпку которой можно снимать, чтобы под ней прятаться! Тонкие же и статные, увешанные десятками звеняшек, старшие цветики их даже чуть-чуть пугали. А вдруг они разозлятся на что-то и запретят им в будущем танцевать?

Нет судьбы страшнее для малышей, чем при взрастании понять, что их поставят на какую-то скучную работу. То ли дело танцоры – они руководили всем. Даже сеяли семена именно они, стройными рядами кружась на рассвете вдоль полей. Так сложилось по традиции, что, оставляя свои семена, колокольчики не ждали их всхода, а шли дальше. Новых членов труппы они подбирали по пути, забирая тех, кого посеяла какая-то другая странствующая труппа. Поэтому "сёстрами" все колокольчики были только на словах – на деле мало кто в одной труппе состоял в родстве.

Задача же ростков была прожить достаточно долго, чтобы их успели найти. В основном к труппе присоединялись уже относительно взрослые колокольчики, резво бегущие на встречу пёстрому шумному каравану. Доживали до подбора один-два самых быстрых, хитрых и ловких ростка. Однако труппе Ольчи удалось найти целых пять малюток! Неслыханная удача, что их не успели съесть и они не вляпались в какие-то другие неприятности.

Иль`Ки, вся измазанная грязью, шла по чавкающий земле. Её насекомовидные ноги увязали сильнее, чем у цветиков, так что каждый шаг давался с трудом.

– ДиньДи! Выходи!

С надрывом в трезвоне звала она малышку. Её пластины на горле слегка приподнимались, выступая подобием резонаторов для усиления звука. Химера заглянула под каждый листик, за каждую травинку и камушек. Она даже проверила шатры других колокольчиков, просовывая голову на длинной шее в зазоры между тканями. Но малышка спряталась слишком хорошо.

Лишь когда совсем стемнело Иль'Ки вернулась в свой шатёр, вымотанная и расстроенная. Малыши уже спали на своих местах, плотным клубком прижавшись друг к другу для тепла. Химера не стала их беспокоить и просто села на землю, обтекая и обсыхая. Дождь и не думал прекращаться, лишь усиливаясь с каждым часом. Его топот по шатру напомнил химере барабанный бой и, несмотря на тревогу, усталость её переборола и она уснула, обняв длинными руками малышей.

Иль'Ки продолжила поиски, как только рассвело, и наконец-то нашла пропавшую, она сидела на краю обрыва к реке. С двух бубенцов на большой шляпке, угрожая в будущем ржавчиной, стекала вода, а лепестковое платье потеряло всякую пышность, прибившись к земле. Толстые брови хмурились, а пышные щёки выглядели надутыми больше обычного.

Когда труппа вставала на этом месте лагерем, то вода плескалась где-то внизу. Сейчас же река разлилась настолько, что почти доставала до пяток ДиньДи.

– Вот ты где! – воскликнула Иль`Ки, подбегая поближе. – Пошли скорее домой.

Она запоздало попыталась прикрыть их обеих широким листом кувшинки, но малышка даже не обернулась. Она пробурчала неожиданно низким для колокольчика тембром.

– Да что там делать. Мне скоро даже танцевать запретят. Старшие уже смеются надо мной, что я вот... такая.

– Ой, да ладно тебе. Ты же ещё совсем маленькая, вы все плохо танцуете. Это нормально. Вот научитесь – и быстренько встанете в общие ряды.

Иль`Ки села на корточки рядом, осыпая немного мокрой земли в воду. ДиньДи кинула следом за комками пару камней.

– Не встану. Я и не хочу танцевать. Какой смысл, если скоро прилетят скаты? Тогда всем будет не до танцев.

– Какие такие скаты?

– А ты не будешь смеяться?

Иль'Ки положила руку на свой лоб.

– Не буду.

– На прошлом кусте ежевики мне рассказали, что небо – это море, – ДиньДи начала тараторить, будто боялась, что её перебьют, – или большое озеро. И где-то в его глубине плавают скаты, что переливаются яркими жалящими искрами. Звёзды не всегда звёзды, но чаще – их хвосты, что блестят, когда они подплывают особенно близко.

ДиньДи изобразила на земле невиданное существо. Иль`Ки таких никогда не видела – широкие, как у птицы, наросты и очень длинный тонкий хвост. Силуэт немного походил на сорванные ею лист кувшинки, но при этом имел подобие глаз.

– Эти скаты, они очень-очень древние. И они существовали до цветиков, до насекомиков, даже до птиц. Они не хотят, чтобы мы пока о них знали, поэтому просто наблюдают. Но когда время придёт – они спустятся вниз и пожрут всех. Так сказали на кусте.

– И когда же придёт это время? – поинтересовалась Иль`Ки.

– Когда мы захотим увидеть звёзды вблизи, так написано в книгах. Их когда-то перевела с языка насекомиков роза и подарила копии всем желающим. А на тот куст их принёс кто-то другой.

Иль`Ки задумчиво почесала нарост на подбородке. Она с явным сомнением в голосе сказала:

– Разве розы умеют писать? Колокольчики говорят, что розы глупые и красивые. Они живут во дворцах и не думают ни о чём, кроме как о своём аромате и о своей красоте.

ДиньДи усиленно потрясла головой, издавая приглушённый дождём звон бубенцами на шляпе.

– Это была особая роза! Она обрезала свои лепестки и шипы и всё время изучала языки насекомиков да рисовала карты. Роза ругоза, так она называлась.

Иль`Ки с сожалением признала:

– Честно говоря, в пишущую книги розу я верю меньше, чем в скатов...

ДиньДи подскочила, едва не подскользнувшись на грязи.

– Неважно! Роза или не роза, но скаты могут прилететь в любой момент! Некогда нам тут танцевать да менять ракушки.

– Но ДиньДи... Что же нам тогда делать? Если мы не будем давать представления, то не доживём даже до того, чтобы увидеть скатов. Колокольчики зачахнут от скуки, утратят свои скорость и ловкость, и тогда любой муравей вмиг утащит их в свои пещеры.

ДиньДи задумалась, надувшись ещё больше. Ей не хотелось признавать, что химера права, но и опровергнуть её слова она не смогла придумать как. Поэтому просто молчала, немного раскачиваясь на носках. Иль`Ки тем временем вкрадчиво продолжала.

– Да и ни ты, ни я не собираемся к звёздам. Хорошая почва да тёплое солнышко – вот что нам надо. А звёздами пусть занимаются те, кому совсем скучно стало. Пойдём лучше домой, пока тебя не поразила белая ржавчина.

– Я уже ей переболела, – шмыгнув, буркнула ДиньДи.

Её левая ножка была перебинтована ниже колена – там белая ржавчина когда-то пожрала верхний слой тканей. Благо, что колокольчики нашли малышей достаточно быстро, и заразиться успела только старшая из них. На её листках до сих пор остались белые крапинки, свойственные многим колокольчикам этой труппы. Их привычка танцевать во время мелких дождей приводила к тому, что этим грибковым заболеванием так или иначе переболел каждый. Но у ДиньДи болезнь была запущенной, что привело к необходимости срезать некоторые части.

До того, как их подобрали взрослые, она инстинктивно держалась подальше от остальных малышей, крича на них, если те подходили слишком близко. Так они избежали заражения. Иль`Ки считала, что именно это время и подпортило характер колокольчика, всё-таки ей приходилось командовать выживанием сестёр, будучи при этом вне их зоны досягаемости. Даже теперь, когда болезнь миновала, она спала отдельно от общего клубка, плотно поджав ноги и укрывшись несколькими пучками травы.

Иль`Ки протянула ей руку, предлагая взобраться к себе на спину, чтобы уставшая беглянка могла вздремнуть на обратном пути. Но та проигнорировала жест и, шмыгнув с гордо задранной головой, начала шлёпать в сторону шатров. Иль`Ки не могла сдержать улыбки, нагоняя её. Всё-таки она очень любила это дитя и находила её поведение умилительным.

Из-за дождя колокольчики не ожидали никаких гостей, поэтому те из них, что успели вернуться с обхода, уже начали репетировать в лагере. Под высоким куполом они жонглировали, балансируя на колёсах с педалями. Они, тренируясь, крутили одновременно шесть тоненьких колец. Раскачивались на найденных в Каменных Руинах длинных атласных лентах. Кто-то тренировал ритмичные танцы, кто-то стучал на маленьких барабанах. Меж всем этим гомоном Иль`Ки несла четырёх своих подопечных на руках, пока пятая шла впереди, громкими криками расчищая им путь.

– Эй, расступились! Не видите, Иль`Ки ведёт нас на репетицию!

Иль`Ки было сложно не заметить с её-то ростом, однако ДиньДи считала, что ей выказывают недостаточно почестей. Ведь стоило ей перестать кричать хоть на минутку, как кто-то обязательно толкал (случайно, разумеется) химеру, спеша по своим делам.

– Смотри, куда идёшь! – грозно кричала в таких случаях ДиньДи. – Ты тут не одна, между прочим!

Её басовитый тембр выбивал даже взрослых колокольчиков из колеи, поэтому они инстинктивно её слушались. Кто-то постучал химеру-гибрида по плечу.

– Какая она у тебя строгая, – тихо сказала, привстав на цыпочки, подошедшая Ольчи. – Начальница прямо.

– А то, – так же тихо ответила Иль`Ки. – Кажется, ей уже получше. Я передала ей, что смеявшиеся цветики извиняются, и она сразу стала собой. Так что репетиция должна пройти нормально.

ДиньДи, услышав обрывки разговоров, резко развернулась.

– Кто там?

Заметив, что за ними идёт Ольчи, она немного успокоилась.

– А, мастер Ольчи. Добрый день, – сдержанно поприветствовала она старшую, изобразив неуклюжий реверанс. – Будьте добры, не отвлекайте Иль`Ки. Нам нужно репетировать. Если хорошо выступим, то ей же дадут два колокольчика на шляпу?

Ольчи улыбнулась, наклонившись и похлопав малышку по полям шляпки. Та недовольно поморщилась – мол, что за панибратство в столь ответственный момент?

– На такие же большие, как у тебя, мы вряд ли наскребём в подобную погоду. Но два маленьких колокольчика после удачных торгов – вполне может быть.

ДиньДи кивнула с абсолютно серьёзным выражением лица.

– Отлично, – сухо сказала она. – Быстрее, уважаемая Иль`Ки! Вы всё слышали, мы должны хорошо выступить.

Химера тихо рассмеялась, поправляя шляпки немного сонных малышей на руках. Кивнув на прощание Ольчи, она свернула в небольшое отделение огромного шатра.

– Хорошо, хорошо. Пойдём.

Для тренировки новичков выделили небольшой клочок земли, где они могли бы тянуться и немножко прыгать. Иль`Ки медленно показывала им необходимые движения, а они должны были повторять. Все пятеро первый час хорошо справлялись, но затем младшие устали и начали сачковать.

– ДиньИнинь! – строго окликнула ДиньДи сестру. – Соберись! Хорошо потренируешься сегодня – хорошо поспишь ночью.

– Но я усталааа...

– Зрителям всё равно, устала ты или нет. Широко и легко улыбайся, будто тебе это далось без усилий. И держи голову так, чтобы шляпа прикрывала тебе лицо.

– Но я же так почти ничего не вижу! – возмутилась колокольчик.

– Тебе и не надо видеть, – отрезала ДиньДи. – Если ты хорошо знаешь танец, и все вокруг тебя знают его не хуже, то вы сможете танцевать даже с закрытыми глазами, не врезаясь при этом друг в друга. А то ты уже ДзоньДонь трижды на ногу наступила.

– Это было неприятно, – тут же закивала названная.

Иль`Ки, не обращая внимания на их разговоры, продолжала по кругу показывать танец. Она уже привыкла к тому, что они разговаривают во время занятий. Это был даже хороший признак – значит силы у них ещё остались, и они действительно просто ленятся.

Но тут с улицы, раздвигая ткань шатра, вбежала старшая колокольчик. Она возвестила:

– Шиповник уже тут!

Ольчи тут же подбежала к ней.

– Но ещё идёт дождь! Как она добралась?

– Она вся дрожит и потеряла пару лепестков. Но в целом в порядке. Говорит, что хочет послушать про наши ракушки и осмотреть их.

Ольчи начала быстро вращать головой, но все были слишком заняты репетициями. Тогда её взгляд остановился на химере.

– Иль`Ки.

– Да?

– Сходи и покажи гостье наш товар.

– А как же малыши?

– Ничего страшного. Их номер не слишком важен для представления. Пусть пока понаблюдают за остальными, может заодно чему новому научатся.

ДиньДи тут же подскочила к ним.

– Я пойду с ней! Иль`Ки очень мягкая, она не сможет установить хорошую цену.

Ольчи со вздохом взяла малышку за плечо и вернула в строй.

– Ей нужно просто показать ракушки. О цене никто пока говорить не будет. По крайней мере – до главного представления точно.

Это была главная традиция колокольчиков. Все свои обмены они проводили сразу после выступлений. Так, развлечённые и в хорошем настроении, цветики обычно охотнее шли на сделки и уступки. Поэтому провести потрясающее представление было даже важнее, чем иметь разнообразие в товарах. Конкретно эта труппа сосредоточилась на ракушках, но другие труппы могли обменивать семена, плоды, предметы рукоделий и любую другую утварь, которую удавалось достать от цветиков. И, разумеется, самым важным для выживания было достать металл. Желательно – уже обработанный, ибо кузнецов среди колокольчиков не объявлялось.

Для создания своих бубенцов и монеток они обращались к кузнецам в городах, но те всегда в уплату просили больше металла, чем требовалось для ковки. Поэтому труппы путешествовали, пока не набирали достаточно запасов для одного большого заказа. Главное – успеть его сделать до зимы.

Иль'Ки вышла из главного шатра и проследовала к его пристройке. Там в ящиках хранились их основные припасы, охраняемые пятью самыми крепкими на вид колокольчиками. Да, как и все, они предпочли бы танцевать, но в обмен на не самое любимое занятие они получали всеобщее уважение и были, помимо главных танцовщиц, первыми в очередь на размножение. Их семена считались настолько редкими и важными, что их, в отличие от остальных, даже не бросали на ветер, а осторожно прикапывали. Правда, даже так – встретить сильного колокольчика было невероятной редкостью, ибо по неизвестной причине семена просто отказывались всходить, иными словами – силачи были практически бесплодными.

Иль'Ки поприветствовала охранниц коротким кивком. Те ответили ей тем же – всё же Иль'Ки выглядела по их меркам достаточно сильной, пусть и непутёвой. Химера отодвинула несколько слоёв тяжёлой от воды ткани в сторону, проследовав в тёмный шатёр. Возле груды ящиков, переминаясь с ноги на ногу, стояла шиповник-цветик в довольно плачевном состоянии. Дождь сбил часть её лепестков, а скользкая дорога, судя по всему, несколько повредила ей ногу. Но она держалась, крепко поджав губы.

– Наконец-то кто-то появился, – недовольно начала было она, но обернулась и осеклась.

Вид Иль'Ки вводил её в некоторый трепет. Это странное создание вызывало в ней одновременно и отторжение, и любопытство. Тряхнув головой, шиповник собралась.

– Так вот где вы храните свои ракушки?

Иль'Ки подошла к самому маленькому ящику и без труда подняла его крышку – она была не прибита гвоздями.

– Да. Вот, можете посмотреть на образцы.

Шиповник с сомнением стала перебирать ракушки. Розовые, сиреневые, белые, серые, голубые – таких она действительно никогда не видела. Для демонстрации Иль'Ки взяла и молоточком разбила одну из самых маленьких. Затем там же, пересыпав осколки в ступку, перемолола их.

– Используя это удобрение, вы, несомненно, сможете улучшить качество своей почвы.

Шиповник взяла ступку из рук Иль'Ки, стараясь ненароком её не коснуться, и пальцем попробовала текстуру полученной смеси. Оно ощущалось отчасти как мел, отчасти – как песок. Положив немного себе в рот, она ощутила привкус кальция. Её глаза тут же расширились, но она быстро зажмурилась, изображая безразличие.

– Хм... Интересно. Они и правда немного отличаются от речных.

Снаружи раздались недовольные грубые голоса, но о чём именно шла речь различить было сложно. Иль'Ки хотела проверить, всё ли хорошо, но тут в шатёр вползла ДиньДи.

– Тебе нельзя тут быть! – тут же строго, но тихо, сказала химера.

– Я просто послушаю, – нервно оборачиваясь на ругань стражниц сказала ДиньДи.

– Кто додумался кидаться камушками?! Покажись! – раздалось снаружи.

– Я попросила сестёр их немножко отвлечь. Камушки кидать я точно не просила, – тут же пояснила ДиньДи, заметив выражение лица своей няни.

Та нахмурилась, но выгонять колокольчика не стала. Пускай постоит – ещё не хватало, чтобы шиповник подумала, что у них в труппе есть какой-то разлад.

– Это моя... Ассистентка. Она учится, так что будет просто наблюдать, – сказала Иль'Ки уже в полный голос.

Шиповник безразлично кивнула. Её мысли были где-то далеко. Она начала откладывать в сторону белые ракушки.

– У нас... Не слишком много металла. А плоды, я думаю, вам не интересны. Ещё есть шипы – однако в этот сезон мы их не размениваем. Безопасность, сами понимаете. Так что можем предложить разве что совсем немного металла в обмен на ящик вот таких вот белых ракушек. Скажем... весом в два плода?

ДиньДи тут же оживилась и спросила.

– А сколько весят ваши плоды?

Иль'Ки строго её одёрнула за плечо, но малышка не отреагировала.

– Думаю, что сейчас один плод весит примерно как два колокольчика.

– Как те, что снаружи?

– Нет. Скорее как те, что танцевали.

– Ах, но это же очень мало! – возмутилась ДиньДи.

Иль'Ки не выдержала и привычным жестом сгребла малышку на руки, зажимая ей рот. Та попыталась вырваться, но хват рук химеры был слишком силён. Шиповник удивлённо смотрела на эту сцену.

– Простите. Этот росток ещё не слишком воспитан, сами понимаете, – Иль'Ки слегка улыбнулась. – В любом случае – о цене говорить пока рано. Мы ждём визита других цветиков, и уже после общего представления откроем торги.

– Т-торги? – растерянно пробормотала цветик-шиповник, пальцем вороша порошок в ступке.

– Да. Окрестные кусты будут назначать свои цены и говорить, что именно они желают получить. Если ваш интерес в белых ракушках пересечётся с чьим-то ещё, то мы отдадим их тем, чьё предложение обмена нас больше устроит.

Неприязнь шиповника прослеживалась на её лице. Химера звучала прямо как насекомик – "торги", "интерес", "предложение". Так обычно говорили только они. И хотя общий смысл шиповник поняла, но, поправляя розовые лепестки, не могла отделаться от чувства, что где-то их хотят обмануть.

– Почему бы вам просто не отдать нам эти белые ракушки? Это будет быстрее, мы можем организовать обмен хоть завтра, – вкрадчиво сказала она. – Я возьму одну раковину как образец, и уже к вечеру буду у себя на кусте. Думаю, сёстры с радостью отправят отряд, так что металл доберётся до вас в целости и сохранности.

– Ох, нет. Мы меняемся только после представления. Такова наша традиция.

Шиповник недовольно скривила губы, но Иль'Ки продолжила.

– К тому же, белые ракушки довольно ценные и потому популярные. Я думаю, что вы уже поняли, что кальций из них довольно легко усваивается. Он хорош для удобрения, бесспорно. Но, думаю, для вас он будет особенно ценен скорее в рамках обмена с птицами, верно?

Шиповник растерянно моргнула. Откуда колокольчикам знать про то, что именно нужно птицам?

«Наверное, это просто глупая фраза наугад», – так подумала шиповник.

– Нет-нет, что вы, – она тут же замахала перед собой руками. – Птицам интересны только наши плоды. Наш куст обменивает только их.

Улыбка Иль'Ки стала только шире.

– И всё же, ведь было бы славно, если бы вы могли предоставить им ещё и подкормку в виде кальция, верно? Это бы увеличило крепость скорлупы для их яиц. Да, мы не знаем, когда именно у них наступает сезон размножения, но ведь порошок не испортится со временем, если его правильно хранить. Думаю, что тот куст, который предложит птице помимо плодов ещё и кальций – будет явным фаворитом, когда настанет обмен.

Шиповник не сдержалась и топнула ножкой.

– Да вы же просто вымогатели!

– Я не заставляю вас ничего делать, – с явным удивлением в голосе сказала Иль'Ки. – Если не хотите меняться – просто не приходите на представление. Думаю, что другие кусты будут рады, что они смогут получить ракушки по более приятной цене, если у них не будет конкурентов.

Шиповник открывала и закрывала рот, желая что-то сказать, но не зная, что именно. В конце-концов она издала недовольный возглас и, схватив несколько ракушек, выбежала из шатра. ДиньДи тут же укусила руку няни.

– Ай!

– Чего стоите?! За ней, она украла образцы! – воскликнула малышка, силясь вырваться с удвоенной силой.

– Всё хорошо, ДиньДи. Я бы и так ей их отдала.

– Но как же другие посланники? Им мы тоже должны показать образцы!

– Не волнуйся. Мы просто положим новые. Разве был у нас когда-то плохой обмен? И шиповник, и ежевика, и малина, и шелковица – когда цветики с кустов придут, то образцов хватит всем.

– Не помню, чтобы нам по пути попадалась ежевика, – пробурчала ДиньДи.

Но тем не менее она заметно успокоилась, за что была поставлена обратно на ноги. Охранницы, когда они прошли мимо, недовольно посмотрели на малышку, почёсывая стебли рук и ног с маленькими вмятинами от камней. Но при Иль'Ки говорить ничего не стали. Неловко им было признавать, что их победило несколько наглых ростков.

Репетиции продолжались до поздней ночи. Колокольчики-акробаты летали под самым куполом на тоненьких верёвках, бегали по канатам, крутили на себе по три огромных обруча, жонглировали горящими шариками. Иль'Ки же, когда малыши брали перерыв, повторяла свои заученные слова. В конце-концов именно она должна была объявлять все номера.

У неё даже был свой собственный маленький номер в самом начале представления. Это была идея Ольчи – чтобы зрители вдоволь насмотрелись на химеру и уже не обращали на неё столь много внимания в последующих номерах.

Через пару дней, когда все представители кустов посетили торговый шатёр и согласились на будущий обмен, настал День Представления. Колокольчики с самого утра были на нервах, многие не спали ночью из-за волнения. Нервно перебирая пальцами, они слонялись туда-сюда по всему лагерю, не в силах удержаться на одном месте. Только Ольчи и другие примы-танцовщицы оставались в спокойствии. По крайней мере внешне.

– А, Иль'Ки. Как там твой громкий голос? Готова? – спросила, нагоняя химеру, Ольчи, легонько хлопая ту по спине.

Иль'Ки радостно улыбнулась.

– Да, конечно. Надеюсь, что ростки тоже.

– Их номер не так важен. Даже совсем не важен – в программе они нужны для того, чтобы мы успели поменять свои пояса и надеть другие украшения, сама знаешь. Ну и для практики, конечно, им полезно. Но от них никто многого и не ждёт – пару раз попадут в такт и достаточно.

Она заговорщически обернулась, нет ли кого поблизости, привстала на цыпочки и вложила в ладонь Иль'Ки пару небольших бубенцов.

– Вот, аванс. Пришьёшь после выступления, порадуешь ДиньДи. Только сделай как у неё – по одному с каждой стороны шляпки.

Химера широко улыбнулась и сжала ладонь.

– Спасибо. Обязательно!

В День Представления ей не нужно было присматривать за малышами, но всё же она решила их проведать и подбодрить. Однако, в какой бы шатёр она не заглянула, ростков нигде не было.

– Неужели их уже увели внутрь? – растерянно бормотала она.

По привычке ей хотелось побежать искать своих подопечных, но тогда был риск пропустить начало шоу. Плодовые цветики уже нестройными рядами подтягивались к лагерю и собирались снаружи. Представители кустов, поставив руки на пояса, подозрительно осматривали друг друга с хмурыми лицами. Каждый хотел заключить наиболее выгодную для себя сделку, но и уступать другим было нельзя. Кто знает, когда появится следующий караван колокольчиков? Для большинства присутствующих это был первый на памяти. Хотя бы потому, что многие плодовые цветики не переживали зиму. Караваны же всегда ходили по разным маршрутам, не пересекая невидимые дороги друг друга, так что редко когда они появлялись дважды за сезон.

А достать кальций – задача не из лёгких. Особенно если не умеешь нырять или дышать под водой, как водные цветики. Но с ними плодовые никак не пересекались, только догадываясь о их существовании. Мелкие речные ракушки, впрочем, не шли ни в какое сравнение с теми, что привезли колокольчики.

Помимо хмурых представителей кустов, среди шатров гуляли и обычные цветики, как плодовые, так и полевые. Они с любопытством осматривали предметы быта колокольчиков, иногда пытаясь украдкой заглянуть в шатры. Естественно, во все, кроме огромного главного и торгового – охранницы внимательно следили, чтобы никто и не подумал приближаться.

Ну и, конечно, все, не скрывая удивления, таращились на Иль'Ки. Её высокая гротескная фигура вкупе с ярким гримом как раз для этого и предназначалась. Цветики понаглее пытались потрогать заострения на её ногах, но она никак не реагировала на них, наворачивая круги вокруг шатра. Зрелище со стороны было увлекательным, ибо вскоре за ней уже выстроилась целая цепочка из цветиков помладше, что, потеряв со временем всякий страх, повисали на ней, пока она в глубоких раздумьях спокойно шагала дальше. Дождь прошёл, так что цветики наслаждались наконец-то выглянувшим нежарким светом, подставляя свои листы к небу. И только когда их терпение должно было вот-вот лопнуть, Иль'Ки, дёрнув ушами-локаторами, уловила едва слышный перезвон. Артисты готовы.

Она тут же сняла с себя налипший молодняк и широким шагом встала у главного входа.

– Друзья! – громогласно возвестила она, раскрыв пластины на горле. – Колокольчики приглашают вас проследовать внутрь. Представление начнётся, когда вы все сядете на удобные для вас места!

Цветики стали по одному заходить в тёмный шатёр. Плотные слои ткани не пропускали свет, так что ориентироваться им приходилось по слабому свечению от люминесцентных шариков, разложенных вдоль рядов подушек. Эти шарики были плодами то ли растения, то ли гриба и встречались на суше повсеместно, обычно излучая слабый желтоватый ореол. Они росли на загнутых в спираль, подобно папоротникам, стеблях. Но при этом имели под землёй вегетативное тело – мицелий, как грибы, и слабо светились плодами, как светлячки.

Цветиков удивили не они, а разнообразие их цветов. Шарики, разложенные колокольчиками, светились и розовым, и синим, и фиолетовым. Лишь проходившие совсем рядом с ними цветики заметили, что сверху шарики были накрыты куполами из цветного стекла, что и придавало им необычный окрас. Имея привычку прижиматься друг к другу, когда атмосфера была незнакомой, цветики стали садиться по двое на каждую подушку. Кто-то даже забирался друг к другу на коленки, стараясь при этом сесть как можно дальше от основной сцены. Никто не мог рассмотреть лиц друг друга, настолько тесно было вокруг. Под шатром раздавался многоголосый, но тихий перестрёкот цветиков.

Но тут кто-то резко ударил по железной пластине. Всё подскочили на местах, в ужасе смотря на источник звука. Прямо по центру, широко разведя длинные руки, стояла Иль'Ки. Её лицо и тело были раскрашены в яркие цвета, а прямо на неё наведены три ярких луча света. Цветики озирались, но не могли понять, как именно колокольчики смогли это сделать.

Иль'Ки вновь ударила молотом по пластине, отвлекая всех на себя.

– Друзья! Спасибо, что пришли! Сейчас я буду объявлять номера.

Она похлопала себя по сумке на поясе и достала листик с надписями.

– Итак, первый номеррррр...

Она переменилась в лице, почти в ужасе хватаясь за шляпу.

– ....мой?! Как так!

Химера бегала по сцене, обращаясь к тем немногим цветикам, что сели поближе. В основном это были самые молодые цветики. Из тех, что висели на ней недавно.

– Но я же ничего не подготовила! О горе мне! – она с грохотом упала на колени, вызвав неловкие смешки старших.

«Выглядит страшно, но такая растяпа», – подумали некоторые из них.

– О, точно, я могу для вас жонглировать! Это когда кидаешь и ловишь штуки руками. Вот, посмотрите!

Иль'Ки достала из-под бортика сцены несколько светящихся шариков и начала их подбрасывать. Но ни один ей не удалось вновь поймать, а последний так и вовсе стукнул её по лбу. Коллективный смешок пронёсся уже чуть шире.

– Ой! Ну вооот. А выглядело так легко, ах.

Она начала озираться.

– Тогда я покручу обруч!

Но что бы Иль'Ки не доставала, за что бы не бралась – ничего у неё не получалось. Она падала, спотыкалась, роняла всё из рук. И тогда она достала целую коробку со светящимися шариками.

– Ах, горе мне! Никудышное у меня выступление. Но давайте проголосуем. Если оно кому-то не понравилось, то киньте в меня плод, когда я скажу.

Она прошлась по кругу, раздавая маленькие светящиеся шарики. Некоторые из старших цветиков тут же спустились, чтобы взять себе парочку, и, когда Иль'Ки вновь встала по центру сцены, то коробка была пуста.

– Ну так вот, если вам не понравилось, то киньте в меня плод! Всё же было не настолько плохо, верно? Я слышала, как вы смеялись!

В неё тут же полетел один шарик, но она спокойно от него увернулась, просто шагнув в сторону.

– О, кажется, вам всем понравилось, да? В меня пока никто не попал!

В одном месте в зале раздался тихий звон, но никто не придал ему значения.

– Нет, у тебя всё плохо вышло! – раздался со стороны её спины голос.

Следом за ним полетел шарик, но и от него она увернулась, не глядя. Цветики заметно сильнее сжали плоды в своих руках.

– Ах, как же здорово, что я так замечательно выступила! – Иль'Ки радостно засмеялась и захлопала в ладоши. – Может тогда я проведу все-все выступления дальше сама?

И вот тут на неё посыпался уже град плодов. От части она уворачивалась, но всё же уже спустя пару минут под всеобщее довольное улюлюканье она была вся покрыта люминесцентным соком, не прекращая выставлять перед собой руки в тщетной попытке защититься.

– Я поняла, я поняла! Уф, кто бы мог подумать, что большинство из вас такие меткие?!

Когда у зрителей закончились шарики, она гордо встала подбоченившись. Лёгкий звон немного сместился, давая ей понять, в какую именно сторону ей НЕ стоит смотреть.

– И всё же признайте – я выступила лучше всех! Ха, вы даже не сможете теперь это опровергнуть, ведь у вас кончились шари...

Её шляпку сбил особенно большой плод, прилетевший сбоку. Пошатнувшись, химера рухнула на пол, комично задрав руки и ноги. Зрители радостно захлопали, выискивая взглядами героя, что поставил химеру-выскочку на место. Но никто не сидел в том направлении, откуда прилетел плод.

Тем временем пара колокольчиков выбежала и стянула со сцены тонкую плёнку, на которую налип уже подсохший сок с плодов, моментально приводя сцену в приличный вид. Сок вне плода быстро терял свечение и становился прозрачным, от чего, когда Иль'Ки вновь встала на ноги, она уже выглядела чистой.

– Итак, ваш голос был услышан! Тогда я приглашаю на сцену настоящих артисток. Они высоко летают, как птицы, но не имеют крыльев. Они несут звон надежды, а не чириканье невзгод. Встречайте – акробаты!

Иль'Ки шагнула в углубление, отходя со сцены. Тем временем направление лучей света изменилось и под восхищённые охи-ахи четыре акробатки вылетели со своих мест, до того сидя невидимыми на жёрдочках под самым куполом.

– Молодец! Держи, вытирайся.

Ольчи за сценой протянула Иль'Ки влажный кусок ткани, которым химера стёрла с себя сок и часть грима.

– Кажется, всё пока идёт хорошо, – с улыбкой сказала Иль'Ки. – Шляпа слетела прямо как на репетиции, даже лучше. Всё-таки лучше цельтесь в середину, а не в кончик – так она слетит быстрее и смешнее.

– Это всё идея ДиньДи. Она даже специально нашла какой-то большой плод.

– Кстати, а откуда он? Не помню подобных в запасе.

Они обменялись тревожными взглядами.

– Погоди, а ведь такие используют...

_ ...примы.

Ольчи нахмурилась. В её номере был изящный танец без предметов, но те примы, что когда-то посмеялись над ДиньДи, как раз таки использовали особо крупные шарики, которые подбрасывали над собой во время танца.

– Ладно, я попрошу кого-нибудь разобраться. Надеюсь, что это был запасной. А ты – не переживай и объявляй номера, хорошо?

Иль'Ки с тяжёлым сердцем кивнула. Она думала, что ДиньДи успокоилась и не будет шкодничать в такой важный момент. Кто мог подумать, что малышка затаила обиду? Но сам поступок показался Иль'Ки странным. Номер химеры был неплох даже в том случае, если плод оказывался недостаточно тяжёл, чтобы сбить шляпу. Она тогда просто делала вид, что слишком сильно хлопает себя по лбу, от чего и падала впоследствии. Никто и слова не говорил про её номер, и даже сама колокольчик о нём ни разу не говорила. Так с чего бы ей красть плод?

Тем не менее, выступления должны продолжаться. Иль'Ки объявляла каждый номер, и с каждым своим выходом на сцену она видела, как публика становится всё более заинтересованной в происходящем. Ездовые номера на жуках-носорогах, где изящные танцовщицы, звеня в полёте, прыгали. Балансирование на нестабильно выглядящих ходулях, наспех сколоченных из сухих тонких веток. И, разумеется, бесконечные танцы. Хороводы, парные танцы, танцы с пением, медленные танцы, быстрые танцы. Когда световой день близился к своему завершению, Иль'Ки радостно объявила:

– А теперь встречайте наших маленьких звёздочек! Пусть сейчас они немного неловкие, но кто знает, может среди них кроется новая будущая прима!

Химера отошла в сторону. Одна за другой выходили её подопечные на сцену. Одна, вторая, третья, четвёртая: словно лепестки на небольшом цветке.

Иль'Ки моргнула, её живот свело краткой судорогой.

«Одна, вторая, третья, четвёртая... А где ДиньДи?»

Малышки начали танцевать. Гораздо медленнее, чем старшие, да и танец их был крайне прост. Однако формация была нарушена и это явно чувствовалось даже из-за кулис. Иль'Ки знала, что Ольчи нельзя отвлекать – следующим номером был её танец. Поэтому она быстро и тихо пробежала по тёмному коридору из выстроившихся за кулисами в очередь танцовщиц. Они даже не перешёптывались, просто мысленно повторяли в голове свои партии, застыв со стеклянными от волнения взглядами. У одной из задних стенок она услышала тихую перебранку и узнала голос ДиньДи.

Но что ещё страннее – среди голосов была и Ольчи.

– Нет, нет и нет. Да и уже поздно – ваш танец уже наверняка начался.

– Но я ничего не воровала!

– И в стражниц не ты камни кидала?

ДиньДи прокусила губу. Она не хотела выдавать младших сестёр.

– Но шарик-то я точно не брала!

– Тише, не шуми. Просто иди к себе в шатёр.

Иль'Ки, мысленно отсчитывая, сколько у неё времени до конца танца, внимательно прислушивалась. Третий голос принадлежал цветику с длинными ресницами.

– И хочешь сказать, что не ты порезала наши запасные ленты?

– Да нужны мне ваши ленты! Я их не трогала. Позовите Иль'Ки, она подтвердит, что я такого бы не сделала.

Цветик только поцокала.

– Иль'Ки не колокольчик. Она очень добрая и слишком в вас всех верит. Но как по мне, никто из новеньких даже до танцев не дойдёт. Особенно ты, хромоножка. С такими-то наклонностями.

– Хватит, – резко сказала Ольчи, хлопая в ладоши. – Мне пора, а вы расходитесь и не мешайте остальным.

Иль'Ки тут же ринулась обратно, боясь упустить момент. Она подоспела как раз вовремя, чтобы со стороны зрителей никто не заметил заминки. Её голос немного дрожал, когда она возвестила, широко улыбаясь и разводя в стороны руки:

– А теперь – одна из наших прим, несравненная Ольчи! В лишних представлениях она не нуждается, но мой вам совет – пореже моргайте, чтобы ничего не упустить!

Выступлением Ольчи были медленные движения с проявлением лучшей гибкости из всех колокольчиков. Каждому зрителю казалось, что она смотрела именно на них, и ни на кого другого. Как змея, легендарное исчезнувшее существо, она извивалась, и звенящие друг об друга монетки перекатывались по её бёдрам, животу, рукам. Цепочка на подбородке звякала, когда она резко вскидывала голову, чтобы затем завести за неё ногу, не задев широкой шляпы.

Иль'Ки, как и всегда, на какое-то время почувствовала себя словно под гипнозом. Из оцепенения её вывело что-то маленькое, грубо дёргающее её за лепестки. Это что-то привычным способом взобралось ей на спину, крепко цепляясь за пластины и наросты, и крепко обхватило шею руками, натягивая шляпу Иль'Ки поглубже, чтобы под ней спрятаться.

– ДиньДи, сейчас не время.

– Меня так больше не зовут, – сухо раздалось у самого уха химеры, – Теперь я Коль'И, погонщица жуков.

Иль'Ки грустно вздохнула. Так вот что они провернули. Единственный момент, когда она не смогла бы прийти на выручку колокольчику – День Представления. И именно в этот день они решили дать ей имя и призвание, отсекая любую возможность ей в будущем танцевать.

Они обе смотрели из-за кулис на выступление Ольчи. Светящиеся шарики в руках подтанцовки плавно перемещались по краям сцены, то вверх, то вниз, обрамляя её, словно маленькие волны.

– Примы довольно жестоки. Я не верю, что это ты забрала плод и изрезала ленты, Коль'И.

– Меня такие глупости не интересуют. Говорю же, я всё равно не хотела танцевать.

Ольчи с улыбкой сделала пас рукой, пуская вверх россыпь блёсток и конфетти. Кружась, они оседали на всех окружающих, пока те завороженно наблюдали за происходящим. Колокольчики в небольшой ямке перед сценой методично настукивали медленный ритм, сидя на подобии резонирующих ящиков. Кто-то – на больших, кто-то – на поменьше. Но они были в темноте и никак не отвлекали на себя внимание публики.

Коль'И шмыгнула, уткнувшись мокрым носом в шею Иль'Ки.

– Лучше скажи... Ты же правда веришь в скатов?

VII. Myosótis

Цветики – довольно безмятежные и осёдлые существа. Выбрав одно место, там они в большинстве своём и предпочитают развивать маленькие поселения, возводя коконы-домики из листьев или прорубая в деревьях извилистые ходы. Но, разумеется, относится это не ко всем. Например, кочевые цветики или как их называют осёдлые – "бродяжки", редко когда засиживаются на одном месте. В своих бесконечных странствиях, к примеру, гастролёры-колокольчики придумывают множество песен. Они собирают материал из рассказов других цветиков, а после – простенько рифмуют услышанное, чтобы не скучать и распевать по пути. Песни колокольчиков затем многие повторяют, и у каждого куста, каждой веточки – свой репертуар. За многие поколения цветики подзабывают, откуда именно к ним пришла та или иная песня, но тем не менее слова её остаются практически неизменными. Меняется разве что мотив – в зависимости от текущей музыкальной моды.

Так, девять незабудок проходили мимо реки в жаркий летний день. Вдруг одна из них вспомнила песенку, и остальные тут же подхватили:

В полях густых, в полях широких

Живут малютки голубые.

Им нет нужды в делах глубоких

И всех их помыслы – простые.

То лучик солнца вдруг поймать,

То лунным кроликом проснуться.

То время обернуть вдруг вспять

И вдруг – драконом обернуться.

Их центр жёлтый, словно звёзды,

Их лепестки – как неба круг,

Но в хороводах не смеются –

Их незабудками зовут.

Так они спели, и одна из незабудок нахмурилась, обращаясь к сёстрам:

– Как так вышло, что в этой песне поётся, будто мы не смеёмся в хороводах? Это глупости. Мы ведь даже хороводы не водим.

Другая незабудка тут же согласилась:

– Да, хороводы – это утомительно. Их красивее наблюдать со стороны. Вот я бы с вами таким заниматься не стала.

– Как и мы – с тобой.

Все сёстры, кроме одной, начали кивать. Они неспешно шли вдоль журчащей воды, размахивая руками на каждом шагу, от чего колыхались их юбки и коротенькие плащи. Та, что начала разговор, продолжила:

– Или вот строчка про "драконов". Это вообще кто? Сказку про лунных кроликов я слышала, но вот про драконов – нет.

– А я слышала про скатов и море! – вдруг сказала самая младшая из них.

Она распустила лепестки позднее всех, так как сёстры обычно случайно прикрывали её от солнца своим ростом. Маленькие бутончики незабудок имели привычку прятаться под юбками цветиков постарше, поэтому вырастали гораздо позднее. Их маленькие глазки обрамляли лепестки, а уши-локаторы были такими маленькими, что и рассмотреть их было нельзя.

Эту малышку звали Зу́дка. По древней традиции цветиков, они называли друг друга таким образом, что просто переставляли буквы в названии своих видов. Так, ближе всех к младшей шли Де́ка, Ку́да и Ду́зка. Имена, как и у всех, могли повторяться, поэтому одним и тем же именем, если уж возникала необходимость, обычно называли абсолютно противоположных по характеру или виду цветиков. Так, среди сестёр была и другая Зудка - немного напыщенная и высокая. Этих двух было сложно перепутать. Одна – быстрая, маленькая и любопытная. Другая – обстоятельная и неторопливая, смотрящая на остальных чуть-чуть свысока.

Она-то и ответила сестре:

– Тебе давно уже пора перестать верить в сказки колокольчиков. Эти бродяжки что угодно придумают, лишь бы их слушали подольше да менялись повыгоднее.

– Выго... Днее? – младшая Зудка немного склонила голову, задумчиво прикусывая палец. – Нет, такого цветика я не знаю. Это какой вид?

– Выгода! Вы-го-даа.

– Выгода! – младшая радостно захлопала. – Это такая ягода, да? Плодовые цветики, верно?

Старшая Зудка нахмурилась, но решила не тратить своё время и пошла нагонять остальных. Они немного отстали, ведь остальные сестрицы их не дожидались. Да и зачем? Тропинка прямая, заблудиться сложно. Иди вдоль речки да иди.

Младшая Зудка тем временем неторопливо брела позади, отставая всё сильнее. В руках она вертела безделушку – обработанный кусочек кварца в виде "кролика", который она около цикла назад выменяла у колокольчиков. Сёстрам она про него не рассказывала, чтобы над ней не смеялись, но всегда держала его при себе.

Однако сейчас её больше лунных кроликов заинтересовало новое слово, кварц она перебирала скорее по старой привычке. Сёстры редко на неё даже просто смотрели, так что она находила в компании холодного кролика некое успокоение.

«Выгода... Никогда о таких не слышала. Вот малину я знаю. И облепиху знаю, пусть это и не куст. Выгода – это вообще куст или дерево? Нет, ну они точно выращивают ягоды, это понятно. Но какого они цвета?»

С громким жужжанием мимо Зудки пронеслась стрекоза, активно пожирающая мошку над рекой. Но кроха даже не шевельнулась, так её увлекли собственные мысли.

«Выгода, наверное, фиолетовая ягода. Красную я бы запомнила. О, или вообще синяя! А лепестки у них, наверное, белые, как и у большинства плодовых, да да. Вот яблоня цветёт белым, черёмуха, черешня вроде тоже, малина. Тогда и выгода – это белоцветные цветики, что превращаются в фиолетовые ягоды! Ой, звучит не очень вкусно... Наверное, они немного горчат».

Мысль о горькой ягоде смутила Зудку, и она окончательно остановилась, засмотревшись на влажный камушек под ногами. Затем осмотрелась – сестёр не было видно, да и их переговоры давно уже перестали быть ей слышны. Но Зудка не расстроилась – тропинка ведь прямая. Иди вдоль речки да иди.

Она вдруг шевельнула своими локаторами, услышав звук, будто кто-то хлопнул крыльями. Тогда цветик быстро прикрыла руками лепестки на голове и ничком упала в землю.

«Ой-ой, а вдруг это насекомик? Или стрекоза?! Да нет, стрекозы сейчас вроде не могут быть голодные».

Она полежала так немного, но потом не выдержала и встала обратно. В конце-концов, если бы её хотели съесть – её бы уже съели. А если есть никто никого не собирается – то чего бояться?

Отодвинув в сторону высокую прибрежную траву, она взглянула на реку. На жухлом листе кувшинки кто-то плыл. Вернее – лежал. Так же, как и она недавно, ничком. А лист просто неторопливо плыл сам по себе. Зудка сложила ручки у рта и радостно крикнула:

– Эй! Эй, там, на листе! А можно мне тоже покататься?

Ответа ей не было. Лежащий не шевельнулся даже ради банальной вежливости. Тогда Зудка потрогала ножкой воду – холодная. Она никогда до того не плавала, но догадывалась, что это очень просто. Нужно махать руками и ногами, прямо как сестрицы во время прогулок!

Но на всякий случай сначала Зудка бросила в воду сухую веточку, и, зацепившись за неё, только затем поплыла. Плавать оказалось действительно просто! Ей достаточно было болтать ногами, а ветка двигалась будто сама по себе. Рассмеявшись с того, как здорово она всё придумала, Зудка попыталась развернуться обратно к берегу. Всё-таки короткого заплыва для первого раза достаточно, а листик... ну, она найдёт потом другой. Но даже когда цветик перестала двигаться – веточка невозмутимо неслась течением дальше, лишь немного отставая от листа кувшинки.

– Эй! Эй, на листе! Помогите, пожалуйста – я не знаю, как надо плавать! Как мне вернуться?

Ответа по прежнему не было. Зудка решила, что на листе кто-то слишком крепко спит. Так крепко, что не слышит её просьбы.

«Ну, ничего страшного. Я сама, если сплю, жуть как не люблю, когда меня будят».

Она стала по всякому пытаться наклонить веточку, но её веса не хватало. Тогда она переместилась на один её конец и стала быстро-быстро грести к листу. Не забывая, разумеется, окликать того, кто на нём спал.

– Ну хоть ручку, ну хоть ножку протяните! – так звала Зудка.

Однако ей пришлось всё делать самой. Всеми усилиями крохотного тела, она всё же смогла немного отклонить курс веточки. Та ударилась об лист, после чего Зудка быстро вскарабкалась на него, тут же и отряхиваясь, словно щенок.

Существом на листе оказалась подёнка. Длинный хвост, оканчивающийся странными антеннами, множество лапок, глаза по краям головы, прозрачные крылья. Зудка один раз уже видела их лёт, но издалека. Десятки подёнок вдруг в один день взмывают вверх и танцуют там до заката, после чего – опадают вниз. Тонкое тело, серебристые крылышки – эта особь уже лежала без движения, но с довольной улыбкой. Возможно, она успела сделать всё, что хотела.

Цветику оставалось только вздохнуть – остановившаяся в движении подёнка уже едва ли поднимется вновь. Зудка присела рядом с телом, свесив ножки в воду, пока течение несло их дальше. На коленки она положила своего кролика, чтобы он тоже мог полюбоваться пейзажем.

– Ну вот... А я-то думала, что вместе с кем-то покатаюсь. Сёстры мои никогда в воду не заходят, да и мне не разрешают. Но давай просто представим, что ты крепко спишь, хорошо?

Зудка поправила беспорядок на голове подёнки, покрасивее разложила крылья и лапки. Она не стала пытаться выплыть на берег, уж больно вымотал её первый заплыв. Поэтому незабудка просто дожидалась, пока течение прибьёт лист кувшинки хоть куда-то – а там бы она уже разобралась. Болтая ножками в воде, Зудка беседовала со своим неподвижным спутником:

– Знаешь, вот говорят, что на луне живут кролики. Лунные кролики. Может, ты и не подёнка никакая, а самый настоящий лунный кролик? Упал, не успев долететь. Такое бывает, по любому бывает. Но ничего. Я с тобой до вечера посижу, пока ты не полетишь. Там и увидим.

Течение текло довольно мирно. Сквозь высокую поросль вдоль берега нельзя было увидеть того, где именно Зудка проплывает. Стебли рогоза тоже не показывались – возможно они утопали по своим загадочным "рогозьим" делам. Сёстры-незабудки остались где-то далеко позади, Зудка так ни разу и не услышала их смеха. Медленно оглядываясь, цветик чувствовала себя как в волшебном коридоре – только мутноватая, блестящая в лучах солнца вода да оторвавшийся листик кувшинки. Древние ветви ив свисали до самой воды, однако жители дерева в это время предпочитали решать свои дела в других местах, не особо соблазняя своим видом стрекоз и прочих цветикоядных обитателей реки. Незабудка почти задремала, когда увидела под собой какое-то движение. Лист совсем немного, но необычно качнуло.

– Ой, там кто-то есть? – воскликнула Зудка, тут же склоняясь поближе к воде.

Она подняла ноги обратно на лист и опустила в воду руку, помахав ей.

– Эй, эй! Ты кувшинка? Я никогда не видела кувшинок! Покажись, давай дружить!

Зудка кончиком носа касалась поверхности, пытаясь высмотреть кого-нибудь. Холодная вода вызвала в ней желание чихнуть. В один момент Зудка видела только рябящее отражение неба, как вдруг прямо напротив её лица возникли четыре пары немигающих чёрных глаз. Существо без какого-либо выражения на своей морде быстро взглянуло на Зудку, после чего пропало в глубине, ощутимо качнув лист. Цветик только и успела, что сказать:

– Ой.

Следующим звуком было короткое "бульк". Обернувшись, Зудка увидела, как существо взяло её подёнку и довольно ловко начало утаскивать тело под воду, быстро перебирая лапками.

– А ну стоять! Это мой друг!

Похититель со спины (если то, что видела цветик, вообще можно было назвать спиной) выглядел в пять раз крупнее незабудки и по всем признакам представлял собой паука. Цветик только удивилась тому, откуда вообще паук мог тут оказаться.

«Разве же живут пауки в воде? Нет, этот определённо просто упал с дерева. Но зачем тогда он ворует моего друга, а не ест его на месте?»

Зудка успела схватиться за волоски на брюшке существа, после чего оно резко нырнуло под воду. Волоски оказались покрыты чем-то скользким, но малышка схватилась крепко-крепко.

Никогда до этого незабудка не чувствовала столько воды – клетки на её ногах, что отвечали за поглощение воды, тут же закрылись, как и рот, чтобы она случайно не вдохнула воду. Чудеса на самом деле – даже без кислорода цветики некоторое время могут спокойно жить за счёт того воздуха, что они уже поглотили. Но, разумеется, не слишком долго.

Однако Зудку это не беспокоило. Она стала дёргать волоски на брюшке существа, пытаясь схватиться ещё крепче, пока оно спокойно карабкалось по стеблю скрытого под водой растения. Оно из-за подводного преломления света выглядело желтовато-зелёным, такого оттенка, которого Зудка ещё не видела, а листья напоминали колючки, словно растение было хвойным. Брюшко же существа, оказавшееся под водой, сразу стало серебристым, словно капля воды на солнце. Маленькие пузырьки воздуха усеивали всё его тело – и, прислонившись поплотнее к серебристой поверхности брюшка, Зудка поняла, что вполне может получить немного кислорода! Тогда она, уже начинавшая немного беспокоиться, вернула себе мужество.

«Ну погоди, вор! Сейчас остановишься – и я тебе устрою».

Под водой звуки оказались совершенно иные, чем цветик привыкла. Всё окружающее было ей в новинку – и редкие серебристые всполохи от проплывающих мимо мальков, и туманная возня где-то ближе ко дну. Даже растение, вглубь которого карабкалось существо – что это такое? Зудка не знала, но очень захотела узнать. Так сильно, что уже почти забыла о своём "лунном кролике", вовсю осматриваясь.

Наконец, она собиралась ударить похитителя кулачком, чтобы привлечь его внимание, но увидела, что он ползёт сквозь толщу воды к чему-то невероятному. В глубине скрывался целый "городок" из пузырей и паутины. Они двигались к самому большому из них – огромному, больше существа в несколько раз, воздушному пузырю. Солнце доходило до этой части реки сквозь подводные растения, и в преломляющемся свете воздушный пузырь так красиво переливался, что Зудке захотелось его забрать к себе домой – показать сёстрам.

«Они мне точно никогда не поверят! Зря только ушли вперёд – такую красоту пропускают».

Существо тем временем развернулось брюшком к пузырю и быстрым движением просунуло заднюю часть внутрь. Серебристое нечто, до того окружавшее брюшко, пропало, став частью пузыря. Незабудка тут же отцепилась, оказываясь внутри. Её лёгкое тельце не причинило никакого вреда странной конструкции, а тем временем Зудка поняла, что может там дышать!

Это было ей удивительно. С одной стороны она оказалась довольно глубоко под водой, а с другой – могла дышать так же легко, как на поверхности. Существо пролезло следом за ней, с удивлением замечая маленькую незабудку. Оно напоминало паука, с тем только отличием, что строением своим совсем капельку походило и на цветиков тоже. Иными словами – насекомик. Черты его морды выглядели жутковато, да и само оно без серебристого сияния брюшка немного пугало цветика.

– Ты ещё тут откуда? – грубовато поинтересовалось существо, втаскивая в пузырь подёнку.

Зудка аж опешила от такой наглости.

– Как это откуда? Ты же сам меня на себе принёс!

– Вот говорили мне родители – не ходи на поверхность. «Какой только гадости там не подхватишь». Я-то думал, что они про птиц. Ан нет, вот, прилипла же.

Насекомик, впрочем, лукавил. Своих родителей он не знал. Зудка тем временем быстро оценила обстановку. Насекомик не выглядел разозлённым, скорее удивлённым. А потому она показала пальцем на подёнку, решив поговорить с существом на языке, который, как она считала, оно поймёт:

– Это моя добыча! Я первая его победила, так что немедленно отпусти!

– Ты? – насекомик рассеянно моргнул каждым глазом по очерёдности. – Такая маленькая, а победила подёнку? Как же ты его поймала?

– А я забралась высоко-высоко и ка—ак прыгнула! Он не ожидал, начал вертеться, упал и разбился об лист.

– Неплохой метод охоты, – похвалил её насекомик, – но как видишь, из воды гораздо проще унести добычу к себе домой.

Цветик упёрла руки в бока, стараясь казаться больше, чем она есть. Выглядело это довольно потешно, учитывая размеры насекомика.

– А ты вообще кто? Кто посмел украсть мою добычу.

– Какая грозная! – насекомик рассмеялся. – Я паук-серебрянка. Водяной паук. Паук-водолаз. Смотря как тебе удобнее меня называть.

– Да нет же, я спросила имя.

– У меня его нет, – паук дёрнул одним из плеч. – Под водой, видишь ли, я просто охочусь. Друзей тут особо не заведёшь, а другие пауки, наверное, живут выше по течению. Так что мне имя и не нужно.

– Ну уж нет, я не буду каждый раз выговаривать паук-серебрянка.

– Можешь говорить просто Серебрянка.

– Нет, это тоже слишком длинное слово.

Но, как не пыталась Зудка перемешать в его имени буквы, ничего толкового на ум ей не пришло. Всё же она была совсем маленьким цветиком, поэтому такие мыслительные упражнения давались ей с огромным трудом. Да что уж там говорить – даже не все взрослые цветики бы справились с подобной задачей.

– Ну хорошо, Серебрянка. Тот, кого ты хочешь съесть – мой друг, лунный кролик. Вечером он улетит на луну, поэтому, пожалуйста, не ешь его.

Серебрянка с большим сомнением окинул взглядом всех восьми глаз подёнку рядом с собой. Он даже не поленился и проверил крылья и конечности – не обманывают ли его глаза?

– Цветик, не хочу тебя расстраивать, но это не лунный кролик. И мне всё же хочется есть, поэтому...

– А! Так давай я тебе кого-то другого поймаю! Кого захочешь!

– Кого захочу?

– Стрекозу, например!

Серебрянка сначала прыснул смешком, а затем и во всю силу рассмеялся. Он честно старался сдержаться, но от этого ему становилось только смешнее. Он смеялся так долго, что Зудка было подумала, что он сейчас израсходует весь воздух в своём пузыре.

– Целую стрекозу! – с восхищением и смехом возгласил наконец он и быстро покинул пузырь.

Зудка осталась одна. Она подошла к мокрой подёнке, вновь укладывая тельце так, чтобы оно выглядело спящим – расправляя антенны и выпрямляя крылышки. Чтобы сделать его более волшебным в собственных глазах, она отщипнула от своих голубых лепестков несколько кусочков и наклеила с помощью паутины подёнке – вместо ресниц. Серебрянка скоро вернулся, вновь быстрым движением наполняя пузырь воздухом, принесённым с поверхности реки. Так он прогулялся довольно много раз, Зудка даже начала скучать.

Она немного надавила на стенку пузыря и смогла выглянуть наружу. По стеблю растения, к которому крепилась конструкция, она спустилась немного ниже, чтобы ещё раз посмотреть на воду изнутри. Мимо проплывал малёк – маленькая рыбка, которая тем не менее была побольше незабудки. Зудка радостно помахала мальку рукой. Она хотела сказать: «Можно ли на тебе прокатиться?» – но засомневалась, поймёт ли рыбка её слова.

Малёк однако довольно быстро сменил направление, подплыл к цветику и... захватил её руку в рот! Подумав, что это червячок, он с радостью принял предложение обеда. Зудку это, разумеется, совершенно не устроило. Больно ей не было, скорее очень склизко и неприятно. Она ударила малька, однако её кулачок не возымел совершенно никакого эффекта – только создал много пузырьков вокруг этой сцены. Зудка продолжила барахтаться, она пыталась помочь себе свободной рукой и ногами в попытках вытащить захваченную руку, пока малёк удивлённо смотрел на происходящее. Он никогда до того не видел цветиков и не понимал, почему червяк так сильно сопротивляется.

Сверху на него вдруг наплыла тень, два жвала резко вонзились прямо в чешую, пока его обхватывали тёмные лапы. Малёк даже не успел ничего подумать, как яд из жвал атакующего полностью распространился по его телу. Зудка было испугалась, но это оказался всего лишь Серебрянка. Он же и затащил обоих обратно в свой пузырь, ловко карабкаясь по стеблям.

– Говорила же, что достану тебе другой еды! Зачем только вмешался – не понимаю. Ещё пара ударов, и эту рыбу бы контузило. Тогда бы я сама и принесла её тебе.

Серебрянка благосклонно хихикнул, находя ситуацию забавной. Зудка тем временем надулась от напускного возмущения:

– А вот и ничего смешного! Ты даже не поблагодарил меня за урок охоты, между прочим. Это невежливо.

– Урок?

– Это когда тебя чему-то учат! Я вот тебя научила нападать сверху. Так ты сразу же этим воспользовался, чтобы опять украсть мою добычу!

Серебрянка деловито жевал рыбку, вращая её по всякому в лапках. Зудка старалась на это не смотреть – как цветик, она предпочитала питаться из почвы. То, как едят насекомики, ей не слишком нравилось. Оно выглядело слишком... странно. Серебрянка любезно предложил ей кончик хвоста от малька, но та отклонила предложение.

– Знаешь, а мне начинает казаться, что вместе мы бы лучше охотились, – сказал, доев, Серебрянка. – Ты такая великая охотница, что, используя твою руку, я мог бы легко ловить по несколько мальков в день.

Зудка поёжилась, вспоминая, как крепко её руку схватил губами малёк.

– Нет, спасибо. Я просто хочу забрать свою подёнку... Ой! То есть моего лунного кролика.

– И ты прямо сама донесёшь его до берега?

– Я что-нибудь придумаю. Просто отпусти нас.

Подёнка вдруг что-то пробормотал и немного дёрнул крыльями. Это короткое движение заставило обоих резко замолчать и обернуться на него. Никто из присутствующих такого не ожидал. Серебрянка даже выронил рыбку из лап.

– Он... Живой? Действительно живой? – удивлённо прошептал насекомик, осматривая создание ещё раз.

Он по очереди поднимал все лапки подёнки-насекомика, пытаясь вызвать то движение ещё раз. Но, дёрнувшись разок, пленник вновь бессильно обмяк.

– Ага! – Зудка гордо подбоченилась. – А я тебе говорила. Говорила, что это лунный кролик!

– Чепуха, таких не бывает, – дёрнул плечом Серебрянка.

– А ты нас отпусти и вечером сам увидишь – он полетит обратно на луну!

Серебрянка до того иногда видел луну. Она его не особо интересовала – просто одно из многих светил на небе. Он даже не был уверен, какой именно из трёх ночных шариков называется луной. Но ему понравилось иметь для разнообразия компанию. Синие лепестки незабудки славно украшали его пузырь-купоь, при этом не забирая из него слишком много кислорода. Да и как приманка она отлично работала, что было даже важнее.

– Давай так, – Серебрянка развёл руками-лапками в стороны. – Ты поможешь мне поймать ещё пару мальков. А я вас двоих за это вечером подниму на берег.

– А почему не сейчас? – возмутилась Зудка. – Я тебе быстро кого угодно поймаю!

Серебрянка усмехнулся:

– А сейчас там стрекозы да птицы. Не хотелось бы, чтобы твой лунный кролик был съеден ещё до того, как полетит.

На том они и договорились. Незабудка карабкалась из домика паука вниз по стеблю и махала свободной рукой проплывающим малькам. Тем временем Серебрянка сидел повыше, спокойно дожидаясь возможности прыгнуть на жертву. Разумеется, он справился бы и один – но так ему охотится казалось чуть-чуть веселее. К тому же, прыгал он не сразу, каждый раз позволяя Зудке немного по барахтаться самостоятельно. На третий раз цветик ударила малька в глаз, от чего тот испуганно выпустил её руку и почти удрал. В конце-концов, даже слабый, но удар в глаз – это очень неприятно. Правда, от Серебрянки малёк так и не уплыл. Тот просто немного изменил траекторию прыжка – и исход был один и тот же.

Однако Зудка по возвращению в пузырь надула щёки от гордости. Самим своим выражением лица она говорила Серебрянке: «А я же говорила, что я отличный охотник! Вон как мальку наваляла!» Паук так же молча ей кивнул. Улова ему теперь хватало на парочку очень сытых дней, трупики рыбок он замотал в паутину и прикрепил чуть выше пузыря, где они плавно покачивались в течении.

Как они и договорились, под конец заката Серебрянка взял подёнку в лапы, пока Зудка удобно устроилась на паучьем брюхе. Разве что ножками не болтала. И то – только из вежливости.

– Только побыстрее иди! – напутствовала она насекомика. – Со мной ничего не случится, а вот лунный кролик с твоей скоростью задохнётся.

– Это уж как получится, – возразил Серебрянка.

– Если не получится, то всё в принципе было зря. А это нехорошо. Нужно обязательно сделать так, чтобы он полетел!

Насекомик быстро выполз из пузыря. Одним сильным прыжком он преодолел часть пути, вызвав у Зудки восторженный писк. Не будь в реке течения – этот прыжок преодолел бы половину нужного им расстояния! Затем, перебирая лапками, паук начал наполовину скользить, наполовину плыть в нужном направлении. А потом, опустившись на дно, стал быстро-быстро перебирать песок и камушки, тревожа живших там маленьких рачков.

Незабудка, ступив вскоре на землю, облегчённо вздохнула. День у неё выдался более чем насыщенный. «Наверное, сёстры меня обыскались. А я целёхонька, стою вот сейчас вот тут!» Но потом она вспомнила своих сестёр и то, как много их на поле. Скорее всего, некоторые из них расстроились её пропаже, но не сильно и ненадолго.

Закат завершился, и Зудка стала старательно высушивать крылышки падёнки. Листьями, травинками, даже песком – любыми подручными материалами, бегая туда-сюда по берегу. Серебрянка, сложив руки, просто наблюдал за ней. Ему до того никогда не доводилось видеть таких суетливых существ. Затаиться, замереть и резко прыгнуть – это было гораздо больше в его стиле.

Наконец, начали показываться ночные светила. Первое, второе. А затем – и луна, выплывшая из первого. Таким образом все трое заняли свои места, и Зудка начала немилосердно расталкивать подёнку.

– Эй, эй! Вставай! Тебе пора лететь!

Насекомик, чудом переживший два подводных похода, кое-как открыл глаза. Он удивлённо посмотрел на незабудку, затем - на паука. Ничего не понимая, он взглянул на небо.

– А... Почему так темно? Я уже умер?

Зудка резко начала трясти головой, отгоняя подобные слова, словно назойливых мошек.

– Нет, нет, никаких умираний! Я, великая охотница Зудка, нарекаю тебя лунным кроликом и велю лететь на луну!

– Росточек... Ты наслушалась сказок, да? – подёнка слабо усмехнулся, но всё же попытался подняться.

С помощью цветика он кое-как выпрямился во весь рост. Теперь, подсохший и в лунном свете, он действительно походил на существо из сказок. Но всё же природу нельзя было обмануть – он чувствовал, что сил в нём практически не осталось. Подёнка мог бы провести последние минуты просто стоя и любуясь небом, но тут к нему подошёл Серебрянка. Низко наклонившись к насекомику, Серебрянка тихо прошептал:

– Или ты улетаешь прямо сейчас, или я съедаю тебя прямо тут, на месте. Может, ты и не лунный кролик, может, ты и упадёшь на полпути. Но если захочешь, я могу ускорить твой отход ко сну. Мой яд вырубит тебя моментально, это точно.

Подёнка, всё ещё сонный, внимательнее вгляделся в паука.

– Но разве же не ты меня, как ты выразился, "вырубил" утром?

Серебрянка склонился ещё ниже, к самой голове подёнки, чтобы цветик его точно не услышала:

– Я думал, что твои крылья неплохо украсят мой пузырь. Но теперь мне попалось украшение получше.

Оба взглянули на незабудку, что чертила на речном песке примерную схему полёта "лунного кролика". Её синие лепестки с жёлтой сердцевиной даже в темноте действительно напоминали маленький кусочек неба.

– Так что давай, улетай, пока я не передумал.

– Мне нет смысла лететь, – подёнка грустно усмехнулся. – Танцем в небе мы привлекаем партнёров. Мои уже все мертвы, опали ещё до заката. Так что съешь ты меня сейчас или нет, мне уже нет дела. Я проиграл, мною просто некому любоваться.

Серебрянка почесал затылок, а затем негромко произнёс:

– А что, если любоваться тобой буду я?..

Под восторженные аплодисменты незабудки, подёнка вышел на центр берега и начал свой последний танец. Сделав несколько медленных па на земле, призванных разогреть его мышцы, он затем взлетел, кружась в лунном свете. Отражаясь в сотнях чешуйках на крыльях, свет отбрасывался бликами на прибрежную траву. Приятный после дневной жары прохладный ветер нёс подёнку выше.

– Смотри, смотри, Серебрянка! Он действительно летит на луну! – Зудка тормошила паука за одну из лап.

Тот же с некоторой грустью смотрел вслед подёнке.

– Действительно, летит, – кивнул Серебрянка.

Они некоторое время наблюдали за подёнкой, пока, набрав определённую высоту, он не сделал последнее па. После чего, театрально поклонившись небу и луне, насекомик сложил свои крылья, запрокидываясь назад. Кружась, он медленно упал где-то на другом берегу, словно первая снежинка. Оставшиеся двое замолчали на некоторое время. Журчание воды им показалось неприлично громким. Зудка, чтобы сбавить непривычное для неё молчание, сказала:

– А ты знаешь, Серебрянка, я знала, что он не долетит. Он же не лунный кролик, а подёнка. Они летают всего один день. А про лунных кроликов – это так, глупая детская сказка.

– Вот как? А по мне, он выглядел как самый настоящий лунный кролик. Очень красиво летел.

– Нет, нет. Точно нет. Наверное, лунные кролики похожи на подёнок, вот я и перепутала, – Зудка призадумалась, вспоминая. – Но вот знаешь, есть такая ягода – выгода...

Так, слово за слово, они вместе вернулись обратно в купол. Ночью цветик в любом случае бы заблудилась, так ей сказал паук. Перед сном же, в кромешной темноте купола, он вдруг добавил:

– Слушай, а оставайся жить рядом с рекой. Я буду тебя защищать, а ты – помогать мне охотиться.

– Но мне нужно жить рядом с другими цветиками, – возразила незабудка, приподнимая голову.

– Видишь ли, мне очень понравился твой лунный кролик. Смотря на тебя, я вспоминаю его прекрасные крылья. Поэтому я был бы рад, останься ты неподалёку. Чтобы мне можно было каждый день его вспоминать.

– Ты имеешь в виду – его крылья?

– Да, именно их.

Зудка ничего не видела в темноте, поэтому ей оставалось ориентироваться на голос паука. Он звучал гораздо грустнее, чем днём, поэтому она предложила свою помощь:

– Может, я просто схожу и поищу их? Вряд ли они упали где-то совсем уж далеко.

– Нет, не стоит. Тебя, скорее всего, съедят по пути, и тогда у меня не будет ни крыльев, ни памяти о них.

Он зевнул и потянулся, делая вид, что вернулся обратно ко сну.

– Ну... хорошо, – с сомнением протянула незабудка.

Утром Зудка перевязала лепестки на своей голове таким образом, что они стали похожи на топорщащиеся голубые "ушки".

– Смотри, смотри! Теперь я смогу приманить лунных кроликов, когда выгляжу, как они!

– Действительно. Это ты хорошо придумала.

В следующие дни Серебрянка помог цветику построить у берега простенький домик из палок и застывшей грязи, а цветик стала учиться тому, как сделать простенькое копьё для будущей охоты. Зудке нравилось, что все её сказки воспринимаются всерьёз, некоторые она даже стала сочинять на ходу, а Серебрянка был только рад её болтливой компании. Он всё так же хихикал каждый раз, когда они ловили мальков или когда незабудка пыталась самостоятельно плавать. Так они и решили всё оставить как есть. По крайней мере до тех пор, пока не найдут себе нового "лунного кролика".

Потому что, после увиденного ночного танца подёнки, хотя никто из них этого никогда бы не признал, им очень захотелось увидеть его вновь. И каждую ночь эти двое садились на берегу, задрав к небу головы.

Ну а вдруг?..

VIII. Punica granatum

Жара постепенно уступала место освежающей прохладе. Всё чаще раздавались далёкие тревожные трели птиц. Они разносились порывистым ветром по крутым склонам, местами припушённым сухими травами. Вниз по одному из склонов время от времени с предательским стуком катились камешки. Цветик граната каждый раз, когда её осторожный шаг вниз вызывал хоть какой-то звук, крепко жмурилась и иссохшими губами молча читала молитвы. Лепестки у неё словно смятая оранжевая ткань с белой окантовкой, большая часть из которых была плотно подвязана, чтобы не мешаться. На поясе несколько раз обмотанная простая, но крепкая верёвка – в теории она была бы полезна для облегчения спуска, но так сложилось, что цветику просто не находилось места, чтобы её закрепить. Её родное дерево осталось далеко наверху, его раскидистую древнюю крону она давно уже потеряла из виду. Нельзя было оступаться, чтобы ни привлечь хищников лишним шумом, однако камушки весело отпрыгивали вниз в вперемешку с пылью почти каждый раз, когда цветик немного проскальзывала босой ступнёй по склону. Пальцами-ростками из древесных волокон было проще цепляться за крошечные выбоины в породе, поэтому обувь свою она повязала на поясе ещё в самом начале пути.

«Пожалуйста, пусть я дойду. Пожалуйста, пусть мне удастся донести плод», – так она мысленно завершала каждую из своих долгих молитв.

Её, как и множество других цветиков граната, сразу после сезона размножения отправили в путь. Каждому цветику досталось своё направление и, если поначалу они все видели друг друга и даже радостно махали руками, стоя на разных гранях склона, то вскоре, сколько ни кричи – обратного оклика нельзя было услышать. Цель каждой из них проста – нужно найти место, где будет посажено новое дерево граната. И этому препятствовало множество факторов: насекомые, засушливое время, обычные неприятности по типу сломанных в падении конечностей и тому подобные случаи. Уже множество сезонов как было решено, что колонию надо расширять – старое дерево грозило упасть со своего ветхого утёса. По ночам все цветики слышали, как глубоко в грунте скрежещут в попытках ухватиться посильнее древние корни. Срок этого дерева неумолимо истекал и для того, чтобы обеспечить в будущем переселение колонии, каждый сезон отправляли десятки самых крепких цветиков, в чьих цветках начинал зарождаться плод.

Постепенно, если цветик найдёт достаточно хорошее место для своей посадки, плод расширится, впитав в себя как самого цветика, так и все питательные вещества из земли. В конце ко всеобщей радости он превратится в большой красный гранат. Тот уже будет оставлен на откуп природе – большую часть семян выклюют птицы, они же и разнесут их через свой помёт далеко за пределы знакомой цветикам области, заодно удобрив семена. Но, разумеется, колонии бы это не слишком помогло, ведь сложно предсказать, где именно приземлится такое семя. Поэтому необходимо было посадить себя так, чтобы птицы не обнаружили плод, но другие насекомые – смогли. Ведь тогда они съедят часть мякоти, ускорят разложение и, если почва будет достаточно хороша, а плод сладок, могут даже решить помочь и прикопать семена.

Задача была практически невозможна. Лучшие умы гранатов сутками напролёт склонялись над картами своих разведчиков, чтобы определить лучшие для будущей посадки области. В самые потенциально выгодные места будущий плод отправлялся даже в сопровождении охранников и прислуг, чтобы обеспечить максимальную его выживаемость. Но даже так – желанной посадки пока что не происходило.

Цветик, скользящий вниз по склону, Грана, была не слишком привлекательным для посадки цветиком, поэтому ей не выделили ни охраны, ни хорошего места. Её целью была небольшая пещерка-расщелина в нескольких днях пути вниз по родному склону. Разведчики обнаружили место давно, но пока прогресса в нём не заметили – каждый раз, заглядывая внутрь в поисках плодов, они видели лишь пустоту. А значит, никто так и не добрался до места назначения. Но потенциально выбор был хорошим – в узкую трещину мог проскользнуть цветик с не слишком развитым плодовым телом. Каменистый потолок и высота в таком случае защитили бы будущий плод от птиц, а проникающих солнечных лучей было достаточно для поддержания в гранате жизни на первое время. Далее бы его обнаружили разведчики и уже тогда бы стали помогать ему расти дальше, если бы сочли, что посадка прошла успешно.

Грана меж тем истёрла ступни, руки, колени, локти, цепляясь за каждый возможный выступ. Бесполезный дежурный нож неприятно колол бок. Её мучали жажда и голод, но она этому только радовалась, пребывая в священном трепете.

«Если я буду достаточно тонкой, то легко проскользну внутрь, и никто посторонний меня не найдёт. Надеюсь, что плод выдержит», – она осторожно взглянула наверх. Её волнистые лепестки, подсвеченные закатом, сомкнулись после опыления, уже давно перестав спасать лицо от солнца. Плотно переплетаясь, они теперь хранили на её макушке завязь, ждущую своего часа. Пока что завязь практически не потребляла питательных веществ из своей матери, но если промедлить и не найти посадку, то она легко могла погибнуть, усохнув. Гранаты считали такой исход самым страшным из грехов – ведь каждый будущий плод должен быть посажен. Смерть завязи была допустима только в результате смерти самого цветика. Имена тех, кто не дошёл, записывались в мемориальную вязь вдоль коры дерева. Тысячи их украшали практически весь ствол, повторяясь и переплетаясь между собой.

Рождало гранатов-цветиков именно дерево, ибо появлялись они из ростков на его ветвях, но сёстрами они считались, только если выросли на одной ветви. Так, Грана родилась на одной из нижних ветвей. Ей всю жизнь не доставало солнечного света, и при этом их ветвь ползучие насекомики атаковали в первую очередь. В таких условиях выживали только самые сильные цветики, что делало из них хороших разведчиков. Плоды из них получались не самыми сладкими, даже ниже среднего, но дерево иссыхало, цветиков рождалось всё меньше, поэтому в посадку стали посылать даже их.

Грана нащупала ногой выступ и выдохнула, решив немного передохнуть, прислонившись щекой к всё ещё тёплому утёсу. Перед дорогой её знатно накормили, разрешив несколько суток стоять в кадке с самой лучшей в окрестностях почве – всё для того, чтобы она дошла. Другие цветики перед отправлением танцевали вокруг отобранных особей, их юбки развевались в высоких прыжках. Маленькие гранатовые цветики, что ещё даже толком не зацвели, подбрасывали в воздух обрезки своих ярких лепестков, восклицая напутствия удачи. Без движения в тот день на ветке застыли лишь три пожилых цветика, чей цвет практически завершился – мудрейшие из мудрейших. С их подбородков свисали иссохшие лепестки, специально подвязанные таким образом золотистыми верёвочками. Именно эти мудрецы внимательно наблюдали за жизнью всего дерева с самых высоких веток, отбирая цветиков на посадку.

Грана никогда не думала, что их взгляд упадёт именно на её. Родная ветвь снабжала колонию разведчиками, соседняя – охранниками. Все сёстры смотрели на неё, как на чудо.

– Ты, Грана, будешь плодом? – так воскликнула её лучшая подруга, Награ, увидев завязь на её голове. – А как же мудрецы? Ты что же, согрешила с кем-то или то была случайная шутница-пчела, что опылила тебя без согласия?

Награ в один из дней, когда завязь начала становиться явной, подхватила руки Граны в свои, внимательно вглядываясь в глаза подруги. Они были знакомы с малого возраста, но у Граны не хватило духу нарушить обет и рассказать ей свои обстоятельства до того, как они станут совсем уж заметными.

– Нет, – тихо отвечала Грана. – Так было решено мудрецами.

– Но как же так!.. Мы же так хорошо работали вместе!

Голос Нагры звучал действительно расстроенно. Они ходили вместе в разведку, пусть и были с разных ветвей. Так повелось, что с сёстрами они обе не слишком подружились, поэтому нашли компанию в лице друг друга. Награ наклонилась близко к локаторам Граны и произнесла так тихо, как возможно:

– Слушай, ещё не слишком поздно. Мы можем срезать завязь и подставить это под несчастный случай, ты только скажи. Например, я могу спровоцировать нападение насекомиков, и тогда...

– Что ты такое говоришь?! Это же страшный грех!

Грана отшатнулась от подруги, а та, отступив, лишь виновато улыбнулась.

– Прости, просто это первое, о чём я подумала. Ведь если ты уйдёшь, я начну ходить в разведку абсолютно одна...

– Ох, Награ...

Цветики с грустью обнялись. Расставаться никому не хотелось, но дать жизнь новому дереву считалось священной миссией, от которой нельзя отказаться. Шанс ростку взойти, даже при идеальных условиях посадки, оставался невелик, ведь затем нужны десятки циклов, чтобы он вырос, окреп и достиг стадии зрелости. Важен был каждый цветик, каждая попытка.

Грана попыталась утешить подругу:

– Мудрецы сказали, что если я смогу создать дерево, то самую его первую ветвь назовут в мою честь. Помнишь, как ветвь, на которой они сейчас живут – Ргана Арат? Только представь, целая ветвь будет названа уже в честь меня. Твои будущие сёстры, когда часть их ветви привьют к моему стволу, смогут хвастаться, что ты со мной дружила. А мои сёстры будут всегда становиться мудрецами! Грана Аргат – так их будут звать, и все, кто раньше смотрел на разведчиц свысока, теперь будут под их управлением.

Награ молча поджала губы. Она не стала ничего возражать, но вместо этого попросила Грану не торопиться и всё же подумать над её предложением.

– Если ты в любую минуту, в любую секунду передумаешь, если ты даже будешь уже корнями в земле – дай мне знать. Я тут же прибегу и помогу любым способом.

Грана только кивнула с извиняющейся улыбкой. В тот день и много дней после она представляла, какую славу она сможет принести, если у неё всё получится. С благоговением она смотрела на пока что маленькую завязь в своём отражении, не решаясь даже потрогать её руками.

Сейчас же, отдыхая, вцепившись в острые выступы, всё, что она могла – так это вспоминать все те дни перед своей отправкой. К ней относились как к героине, чего не было никогда прежде, даже после самых опасных и удачных вылазок. Дни в скитаниях с Нагрой при этом воспринимались очень бледно, ведь большую их часть они проводили в голоде, однако сейчас и таким дням она была благодарна. Ведь именно благодаря им Грана смогла стать достаточно крепкой, чтобы завершить свою миссию, словно вся её жизнь до того была лишь подготовкой к моменту посадки.

«Всё-таки мудрецы на то и мудрецы, что выбрали именно меня. Они знали, что я справлюсь, иначе бы не отправили меня в путь».

Час за часом она продолжала спуск. Один неверный шаг – и она бы полетела прямиком к подножию склона. Временами ей казалось, что она видит оранжевые всполохи на краю зрения и оборачивалась, надеясь встретить других цветиков. Однако то были лишь обманки уставших глаз, куда ни посмотри – лишь камни да подсохший оранжевый мох.

Ночью, оказавшись близко у подножия, Грана немного расслабилась. Губы её начали лопаться от обезвоживания, в наступившей темноте она едва могла что-либо разглядеть. Всё чаще она стала замечать, словно кто-то за ней идёт. Если раньше всё внимание уходило на то, чтобы не упасть, то теперь она чувствовала чьё-то тихое присутствие. Оно было неявным – то прикатившийся сверху камешек, то подозрительный шорох, и все они поступали с тех мест, что так удачно немного выступали над склоном, не давая Гране снизу возможности рассмотреть, что именно происходит.

«Скорее всего, это начавший охоту насекомик. Но мне осталось совсем немного, а дальше всё будет гораздо проще. Всего лишь нужно спуститься чуть-чуть ниже, а дальше уже найду себе ночлег».

Грана решила чуть-чуть рискнуть и продолжить спуск, ориентируясь преимущественно на ощупь. В один момент её нога, нащупавшая было подходящую трещину, вновь соскользнула.

– Ах! – помимо воли воскликнула Грана.

В панике она попыталась перехватить прежнее место поудобнее, но сделала это неаккуратно, бессознательно отпустив одну из рук. И вот – она уже то ли летит, то ли катится вниз. Инстинктивно она поначалу сжалась в клубок, но, даже падая, передумала. Выпрямившись немного, она обхватила ладонями завязь. Падать, стукаясь о камни, стало гораздо больнее, однако в клубке завязь была под большим риском, поэтому Грана, зажмурившись, катилась дальше. Прежний опыт позволял ей не кричать, даже когда в бок впивались особо острые края – чтобы не привлекать насекомиков. Так оставался иллюзорный шанс, что они примут шум за случайный камнепад.

Когда всё наконец-то закончилось, откашлявшись от пыли, Грана осталась лежать там, где приземлилась. Сил на подъём не было, темно, к тому же почему-то несколько липко. Всё её тело болело, и она чувствовала, как из её ран сочилась вязкая прозрачная жидкость – сок, силясь предотвратить инфекции. У деревьев была для этих целей смола, но сами цветики граната производить смолу могли разве что в ногах, да и то – только самые зрелые из них, коими оставались только мудрецы, ибо только им дозволялось жить так долго. Разведчики да солдаты умирали в боях да походах, остальные рано или поздно становились плодами у подножия, коими затем торговали с птицами.

Пухлые гранаты раньше зрели прямо у корней дерева, однако почва, даже удобряемая их останками, всё же со временем оскудела. Грана лежала лицом вниз, представляя, что она вот такой вот гранат, дождавшийся своего часа. Что вокруг, постукивая по её оболочке, ходят цветики, поджидая момент, чтобы проткнуть её большим шипом и попробовать получающийся сок. Это было довольно ответственная задача, ведь повреждённая твёрдая кожура граната больше бы не защищала плод, и питающие бы его корни тут же пересохли, решив, что время сбора урожая пришло. Проткнуть слишком рано точно никак нельзя, ведь плод выйдет невкусным и птицы не захотят его есть. А вот позднее можно – слегка забродивший плод ценился среди некоторых видов птиц. Преимущественно тех, кому была не страшна временная неловкость полёта. Мрачно хихикнув, представив, как она бы напоследок опьянила какую-нибудь птицу, Грана уснула, не отпуская завязи.

Утром её разбудил шорох. Он был тихим, но тем не менее цветик среагировала на него даже во сне. Звук немного отражался, что заставило её открыть глаза и сквозь ноющую боль ушибов приподняться. Для этого ей пришлось приложить некоторое усилие – тело от чего-то немного приклеилось к земле, а на её коже местами пристала пыль.

На цветика, широко раскрыв глаза, смотрела оса-насекомик. Одно крыло её было сломано пополам, неловко повиснув набок. Оса неподвижно застыла, прислонившись к противоположной стороне коридора. Осматриваясь, Грана поняла, что оказалось примерно в такой же пещере, которую ей рекомендовала Награ перед отбытием.

– Смотри, раз уж ты не согласна удалять завязь, то позволь хотя бы помочь тебе с выбором места.

– Ты даже когда мы одни вслух такого не говори! – шёпотом взмолилась Грана.

– Сейчас не об этом. Смотри, мудрецы на церемонии отбытия предложат тебе выбрать лист, на котором будет написано твоё направление. Ты будешь выбирать одной из последних, так что скорее всего это будет один из листов в самом низу скорлупы. Я договорилась с той, что станет укладывать их, и скажу тебе накануне, какой выбрать. Мы его аккуратно надорвём, если понадобится – в нескольких местах, так что ты даже на ощупь догадаешься, какой именно.

– Награ, если нас за таким поймают, то накажут.

– Не бойся, ты же последняя. Мудрецам не будет особого дела до того, куда именно тебя послать. А вот если возьмёшь мой лист – то точно попадёшь в хорошее место. Ты ведь хочешь донести завязь, верно?

Награ ободряюще похлопала Грану по плечам, от чего та не смогла сдержать слабой улыбки. Ей было приятно увидеть столько поддержки от подруги, пусть и несколько запоздалой.

– Спасибо! Я тогда с радостью воспользуюсь твоей рекомендацией. А что там за место такое хорошее?

– А, – Награ отмахнулась. – Я нашла его совсем недавно, пока ходила в разведку без тебя. Мы обычно обходим стороной этот маршрут, ведь спускаться там невероятно тяжело и долго, зато именно там есть одно практически идеальное место. Уверена – тебе понравится.

Грана с подозрением прищурилась:

– Разве же тебя не отправили следить за состоянием корней теперь, когда у тебя нет напарника?

Награ странно улыбнулась ей в ответ и сказала, отвернувшись:

– Не переживай. О них я уже позаботилась.

Они практически не виделись после опыления, но всё же подруга решила ей в последний раз помочь, что согрело цветику душу. Грана, находясь в пещере, вспомнила об этом и подумала: «А, может быть, я уже на том самом месте?»

Она внимательно вгляделась в трещину на потолке. Изображение, что ей дали с собой в качестве ориентира, немного испачкалось, но изображённая прорезь всё-таки казалась похожей, пусть и с другого ракурса. Сквозь неё постепенно проникало утреннее солнце, освещая коридор только в месте падения цветика. Пыль, опавшая вместе с ним, уже отчасти разнеслась по участку, образуя своего рода тропинку поверх земли. Грана сосредоточила всё своё внимание не осе.

«Странно. Чего это насекомик так спокойно лежит? Может, ей от сломанного крыла плохо?»

Осы не обладали терпением от слова совсем. Резкие в своих движениях, они редко отдыхали, проводя свои жизни в поедании древесины для постройки своих колоний или поиске еды для неё же. Летом они предпочитали сладкое, осенью – плоть насекомых. Грана встретилась с осой именно на стыке этих двух сезонов, поэтому не могла точно определить, захочет ли оса её съесть или нет.

«Нектара у меня в любом случае уже нет, но я не знаю, питаются ли осы завязью. Сладкая ли она?»

Двое продолжали молча смотреть друг на друга, выжидая будущих действий. Грана не выдержала первой, решив, что в данный момент крыло осу беспокоит сильнее, чем завтрак:

– Извините, а вы...

– Шшшш!

По крайней мере, так можно было интерпретировать то приглушённое жужжание, что она издала. Оса, насколько могла, всей насекомоподобной мимикой пыталась что-то изобразить. Но Гране даже направление взгляда у насекомика представлялось весьма смутно, поэтому она восприняла это как скорее угрожающий звук.

– Я не буду вас тревожить, мне бы просто...

Оса воздела лапки к потолку и обхватила второй парой голову, пригибая усики в жесте отчаяния. Его Грана уже без проблем распознала, а потому не стала продолжать вопросы, вместо этого сосредоточившись на том, что творилось вокруг. Расщелина не выглядела, как опасное место. Камень облицовывал стены, оставляя землю внизу не затронутой, как бы нагромождаясь над ней. На стенах местами скопилась влага, и Грана захотела хотя бы немного попить воды, потянувшись ладонью к влажной поверхности.

– Жжж!

Короткое предупреждающее жужжание раздалось в ту же секунду, от чего Грана замерла.

«Кто же её так напугал? Скорее всего, тут есть поблизости другой хищник. Однако разве не безопаснее ей улететь?»

С сомнением посмотрев на крыло осы, Грана решила, что всё же та не сможет взлететь. Однако для неё это казалось странным. В её простой картине мира насекомики и без того летали безо всякого логичного объяснения – ведь сколько бы цветик не махал руками или листами, взлететь он не мог. А значит, крылом меньше, крылом больше – какая разница?

«Видимо, разница есть».

Грана была чуть спокойнее теперь, когда видела напуганную осу. Ведь это значило, что существо, обитающее в расщелине, предпочтёт перекусить насекомым, а не ею.

Грана, опираясь об стену, встала под тихое тревожное жужжание насекомика. Она немного прошлась вдоль видимого участка, ногами пробуя землю в разных местах. Деревянистой стопой, образуя заострённую форму подвижными пальцами, цветик немного взрыхляла почву и погружалась в неё, оценивая питательность. Для этого ей приходилось на некоторое время замереть, оценивая степень своей сытости.

«Тут слишком сухо. А тут так вообще твёрдо – быть может, в почве какой-то камень. Вот здесь неплохо, но может где есть место получше. Если я пущу корни слишком глубоко, то уже не встану. Надо выбирать осторожно».

Наконец, очередь дошла до места, где расположилась оса. Она превышала цветика раза в три и занимала собой довольно обширную площадь подсвеченного пространства. Грана пока не стала её беспокоить, но вовсе не из жалости. Просто она хотела немного понаблюдать за движением солнца и выбрать отчасти так, чтобы место включало в себя как можно больше ограниченного пространством дневного света.

Грана вернулась на место падение и села на колени, сложив руки перед собой. Говорить или шуметь она уже не пыталась, чтобы не провоцировать осу. Что ни говори, а даже не голодная оса вполне могла разорвать цветика на лепестки, если её слишком раздражать. Так, оса заметно успокоилась лишь когда цветик замер. Устроившись поудобней, насекомик легла так, что со стороны было даже не слишком понятно, спит она или умерла.

Грана следила за движением солнца вплоть до самого заката, и мрачно про себя подметила, что света по воле злодейке судьбы было нужное количество именно там, где лежала оса. Пусть завязи пока хватало небольших крох питания, что цветик получила с верхних слоёв почвы, но она не хотела слишком затягивать с посадкой. А значит – осу надо было как-то подвинуть.

Ночью представился, наконец, последний участник событий. Сначала в темноте раздался лёгкий шелест. Даже со слабым светом луны Грана смогла разглядеть, как у осы нервно дёрнулся усик от этого звука. Шелест быстро приближался с правой стороны, и вскоре мимо них прошёл паук. Грана сразу его узнала – эти особи ей встречались в разведке. Нуктения теневая, хищное насекомое, что охотится по ночам. Теперь ей стало чуть яснее то, как именно она упала в эту расщелину – скорее всего, над ней растянулась паутина, сквозь которую она и упала, прорвавшись благодаря скорости падения. Это объясняло и липкость, что цветик ранее ощущала, и наличие осы.

Нуктения теневая реагирует из-за особенностей своего зрения только на движение, поэтому цветик мгновенно замерла, повторяя за осой. Да, она не входила в рацион паука, но рисковать не собиралась. Тёмные лохматые лапки паука с горизонтальными полосами деловито постукивали по стенам коридора, ощупывая поверхности. Его круглое брюшко довольно быстро загородило цветику ночной свет, следом за чем на её плечо опустилась одна из паучьих лап в поисках опоры. Грана зажмурилась и постаралась не шевелиться даже под её весом, но как назло паук остановился. С другой стороны одна из его лап тем временем наступила на сломанное крыло осы, от чего паук передёрнул мощными жвалами.

Грана слышала, как хрустит под его весом тоненькие крыло, но оса не издала ни звука. То ли она не чувствовала боли, то ли проявляла чудеса выдержки во благо своего выживания. В любом случае, цветик точно так же не собиралась давать слабину. Пук тем временем довольно ловко развернулся на Грану, с любопытством ощупывая её двумя передними лапками. Та была уверена, что не шелохнулась, поэтому просто молча смотрела в одну из множества пар глаз особи. Нуктения с явным смятением ощупывала цветика лапками, после чего, сделав для себя какие-то паучьи выводы, потащила цветика за ногу.

Оказавшись прямо под расколом в потолке, паук выстрелил паутиной из брюшка, цепляясь за него. Гране, усиленно притворявшейся веточкой, оставалось только беспомощно висеть, пока её отрывали от столь любимой земли, медленно поднимая вверх. Они с осой обменялись взглядами, и цветик слегка качнула рукой, предлагая осе зацепиться. Однако насекомик никак не отреагировала – ведь пауки поднимаются наверх брюшком к верху, а соответственно все глаза смотрели при этом как раз вниз. Оса рисковать не собиралась, даже не смотря на наличие жала – ведь один укус паука, и для неё бы всё закончилось.

На середине пути, когда паук уже почти выбросил неопознанный мусор из своего убежища, случилось нечто непредвиденное. Грана успела заметить короткий металлический отблеск, когда паутинка резко перестала удерживать их вес. Упав обратно вниз и смачно приложив свою ношу об землю, паук бросил цветика и с явной злостью начал подъём заново. В то, что его паутина может порваться сама собой, он абсолютно не верил. За прошедший день это был уже третий раз: то две взявшиеся ниоткуда рваные дыры в его любовно сплетённой паутине наверху, которые он потом латал всю ночь, то – какой-то шутник теперь ему и подняться не даёт. Быстро орудуя лапками, паук мгновенно оказался наверху, приплющивая своё брюшко, чтобы протиснуться в щель. Для Граны это была единственная возможность хоть немного переговорить с осой, чем она и воспользовалась.

– Простите, а вы тут давно?

– Никак не уймёшься, да? – оса раздражённо стрекотнула, выпрямляясь и присаживаясь. – Тебя уже почти вынесли, я почти почувствовала вкус покоя. Жаль, что эту тварь кто-то отвлёк.

– На самом деле мне нравится это место, так что я даже рада, что у него не получилось.

Оса посмотрела на цветика, как на больную особь.

– Не неси чушь. Что тебе делать в этой затхлой расщелине? Ваш вид любит солнце, а подобные места выбирают грибы.

– Да, но мне нужно посадить себя, чтобы вырос плод.

– Плод? – оса склонила голову, шевеля усиками. – Это как... Строительство гнезда?

– Да, можно и так сказать.

Насекомик на это понимающе кивнула. Гнездо – невероятно важно для любого вида. Оно даёт тепло и защиту, что позволяет выводить потомство. Оса всё ещё помнила, как рабочие осы вскармливали её и других сестёр, одна за другой подлетая и срыгивая питательную массу в их жвала. Она нервно дёрнула основанием сломанного крыла – по законам колонии, покажись она в таком виде в гнезде теперь, то была бы разорвана на части. Взрослых нахлебников осы не терпят, так что и возвращаться ей было особо некуда.

Но то, что тут в будущем, быть может, появится колония цветиков, дало осе хрупкую надежду. Она уточнила, стараясь не выдать интереса:

– То есть за тобой потом придут другие и вы устроите тут гнездо?

– Если у меня получится посадить себя здесь и выжить, то да, вполне. Рано или поздно меня найдут разведчики. Построят лестницы, будут нести караул.

– А как же та тварь?

– Если получится продержаться до прихода остальных, то её наверняка прогонят или убьют. Меня она если и заметит, то воспримет скорее как мусор и снова попытается выкинуть. Однако если за завтрашний день я успею покрепче захватить корнями землю, то паук будет воспринимать меня как сорняк и постепенно привыкнет. В теории.

Оса замолчала, о чём-то задумавшись, на что Грана не могла не обратить внимания:

– А что же вы? Разве вам не голодно? Разве вам не нужно наверх, к своим?

Цветик решила, что это неплохая возможность выпроводить осу, и сняла с пояса верёвку, показывая на потолок:

– Смотрите, там ещё висят нити паутины. Я могу попытаться приклеить к ним верёвку, подняться, а затем поднять и вас. Или мы можем привязать камень и кидать его, пока он не зацепится за что-то наверху, после чего вы сможете выбраться самостоятельно. Но всё это – днём, разумеется, пока паук спит.

– Нет, – она щёлкнула жвалами. – Я останусь здесь.

Слабый свет вдруг перекрыла тень, и обе замолчали и замерли. Паук спускался обратно с коконом в цепких лапках. Жертва, скорее всего, уже получила свою дозу яда. Цветик не до конца помнила, паралитический это яд или из тех, что превращают органы жертвы в кашу. Могло статься – что оба эффекта сразу. Сквозь кокон было уже не рассмотреть, кого именно паук поймал, но Грана была уверена, что это произошло не сегодня. Уж больно плотный был слой, не оставлявший ни малейшей возможности рассмотреть хоть что-то – даже для паука такая скорость плетения была бы слишком быстрой.

Паук вновь прополз мимо, задевая их, и прошёл направо, где, скорее всего, было его основное укрытие. После чего вернулся и остановился там же, где в прошлый раз обнаружил цветика. Морально к этому готовая, Грана предварительно пустила свои корни в то место, где сидела – но не слишком глубоко, оставляя себе возможность вернуть их обратно. Паук, нащупав её, попытался поднять снова, но столкнулся с сопротивлением. Он тянул и тянул, однако подсохшая земля держала Грану крепко. Как она и ожидала, паук вскоре сдался и ушёл творить свои паучьи дела дальше.

– Это самка, – тихо сказала оса, когда шорох затих. – Она понесла запасы паучатам. Скоро должны вылупиться, значит.

Грана почувствовала некоторую симпатию к паучихе. Та явно старалась на благо будущего потомства, несколько раз за ночь спускаясь, доставляя всё новые и новые коконы. Цветику это напомнила то, как она сама несколько дней ползла вниз, вцепившись в скалу, лишь бы донести завязь. Что ни говори, а размножение – сложная задача вне зависимости от вида.

Оса посмотрела прямо на цветика, и, заметив непривычную задумчивость на её лице, продолжила:

– Я хочу, чтобы ты пошла и раздавила все её яйца. До единого. Если они вылупятся – это конец для меня.

– Что? – Грана растерянно моргнула, возвращаясь в реальность. – Нет. Если меня заметят, то убьют на месте.

Насекомик на это спокойно ответила:

– Тогда я оторву твою голову и буду прикрываться ею, как щитом. Кажется, паучиха прекрасно осознаёт, что ты такое. Просто слишком ленива или занят, чтобы пока побеспокоиться об этом. Если разорву тебя на части, то, ощупывая пространство, она может решить, что ты – это я, и поднимет наверх.

– Это звучит... довольно жестоко, – осторожно заметила Грана.

– Ты ведь хочешь начать строить здесь своё гнездо? Тогда избавься от яиц. А потом решим, как избавиться и от их матери.

Грана из-за обстоятельств почти забыла, что имеет дело с жестоким хищником. Как и ожидалось от осы, план её был прост и рационален – уничтожить угрозу потомству даже ценой потомства чужого. Вот только Грану вполне устроило бы соседство с пауком. Быть может, она бы могла даже подружиться с паучатами после посадки и играть с ними, пока её сознание не угаснет.

– Ладно, я сделаю это, – соврала Грана.

Она довольно решительно встала, когда паучиха в очередной раз скрылась наверху, и пошла вдоль стены, осторожно вымеряя каждый шаг. Правая сторона коридора уходила довольно резко вниз, моментами сужаясь в высоту почти до макушки цветика. Пауку, судя по всему, приходилось довольно сильно прищемлять своё брюхо и выгибать лапы, чтобы проползать в таких местах к своей кладке.

Нащупав ногой что-то липкое, цветик остановилась и присела. Руки прилипали к чему-то одновременно и пушистому, и склизкому, в воздухе при этом ощущалась повышенная влажность. Медленно переместившись вдоль объекта, цветик обнаружила другой точно такой же. Как и первый, он был несколько продолговат.

«Видимо, это принесённые ею коконы. Яйца где-то рядом».

Осторожно шагая, цветик вскоре обнаружила особо липкую поверхность, а на ней – объект более правильной и округлой формы. Немного поднеся свои уши-локаторы, она услышала слабое шевеление внутри, словно десятки, если не сотни, крохотных лапок одновременно шуршали под слоями паутины. Попытавшись надавить, любопытства ради, на этот кокон, Грана едва смогла отлепить свои руки, настолько плотный он был.

«Нет, тут без вариантов. Без инструментов мне его в темноте не разрушить, а учитывая размеры – я просто выпущу всё это полчище на свободу».

Цветик глубоко вздохнула, когда услышала приближающееся шуршание за спиной. Паучиха, как и подобает хорошей матери, провела по потолку тончайшую сигнальную нить на случай, если её потомство вдруг вылупится или на него кто-то нападёт – и уже спешила обратно, уловив вибрацию от шагов цветика. Гране предстояло совершить убийство – либо паучат (сколько сумеет), либо, косвенно, осы. Либо себя, если не поспешит и не придумает хоть что-то. Цветик почувствовала, как с головы у неё упал, скользнув по лбу, маленький высохший лепесток.

Грана сняла с пояса нож и принялась быстрыми и не слишком глубокими движениями вскрывать круглый кокон. Пусть раньше она этого и не делала, но примерно помнила механизм вылупления паучат из курсов разведчиков – если их собратьев убивают и движения не слишком много, то пауки продолжают спать в своих яйцах, надеясь, что хищник наестся и уйдёт. Но стоит освободить нескольких, как остальные тут же начнут вылупляться, повинуясь своеобразному стадному инстинкту – ведь если все вокруг бегают в относительной безопасности, то можно выходить.

Гране было тяжело понять, насколько аккуратно у неё выходит в темноте. Но через некоторое время судорожных ощупываний и надрезов, что-то поползло по её руке. Тонкие, едва ощутимые лапки использовали её как опору, чтобы выбраться из своего яйца. Обрадовавшись, Грана начала работать по сторонам, стараясь не слишком вредить при этом паучатам, которые тут же взбирались на неё после вылупления. Следом за этим послышалось волнообразное нарастание треска разрываемой паутины – паучата решили, что время пришло.

К тому моменту, когда паучиха доползла до кладки, от яиц мало что осталось. Около сотни паучат облепили стены, коконы и цветика единым подвижным полотном, пока ещё неуверенно покачиваясь на тонких лапках. Паучиха, судя по звуку, тут же срыгнула им на пол немного еды и удалилась – видимо, не все коконы ещё были перенесены в кормильную зону. Грана осторожно последовала за ней практически вплотную, пользуясь паучками как естественной маскировкой.

Даже оса не увидела цветика под плотным слоем лапок. Она молча ожидала, пока паучиха поднимется, прежде чем наброситься на Грану. От прежней напускной лености не осталось и следа – жвала мгновенно пережевали содранную с плеча жертву и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, туда же отправился и второй, и третий паук. Цветик коротко вскрикнула, беспокоясь за завязь, и закрыла её руками – только после этого оса немного замедлилась.

– Ты? – холодно сказала она, после чего продолжила свою трапезу.

Паучки бросились врассыпную, но их шустрым лапкам не хватало опыта. Оса без особых проблем вылавливала всех, просто гоняя их по кругу и поедая одного за другим.

Грана с некоторой грустью подметила свою неудачу – видимо, у нуктении теневой паучата рождаются не сразу готовыми к охоте. Она надеялась, что они съедят осу, как та и боялась. Но те теперь лишь беспомощно дёргали лапками, когда оса их перекусывала пополам. Ей даже не пришлось использовать своё жало – хватило врождённой сноровки.

Выжили только те, кто не взабрался на Грану, предпочтя дождаться мать в кормильной. Цветика немного трясло, но она решила не подавать виду.

– Кто же знал, что убить яйца так сложно, – сказала она, бочком подходя к тому месту, где раньше лежала оса.

– Ничего страшного, так даже лучше, – ответила оса, прибивая лапой последнего к земле. – Я не ела так долго, что уже почти забыла, как это делать.

Цветик тихо села на колени, пуская корни настолько глубоко, насколько возможно. Ждать дольше она уже не могла – с каждой минутой она чувствовала, как ослабляется без питания завязь на её голове. Корни без проблем пробились сквозь сухую землю, впиваясь во все места, где отсутствовала горная порода. Гране придётся просидеть так несколько часов, чтобы они как следует проросли, но уже в моменте она почувствовала глубокое облегчение.

«Наконец-то можно отдохнуть».

Оса, оборачиваясь на расщелину, тем временем быстро побежала в правый коридор. Пусть она тоже не видела в темноте, но первобытный голод, до этого заглушаемый страхом, наконец-то победил. Грана не стала её останавливать. Всё, что могла, она уже сделала – оставалось только надеяться, что это принесёт какой-никакой результат.

Цветик прикрыла глаза, улыбаясь. Спать ей из-за хорошего настроения не хотелось, поэтому она просто ждала возвращения паучихи. Отчасти – из-за любопытства. Кто же победит, оса или паук? Грана радовалась, что на первое время после посадки ей будет какое-никакое развлечение. Вдалеке в какой-то момент она услышала довольно мощный грохот – возможно, приближалась гроза, а может, случился оползень. В любом случае, дела внешнего мира её больше не касались.

Через несколько часов наступил рассвет, а паук так и не показался. Когда стало совсем светло, оса, потягиваясь, вышла к цветику. Потеря любимого места её абсолютно не волновала, она села прямо под расщелину, на прежнее место Граны, умываясь передними лапками. Сломанное крыло отсутствовало – видимо, оса оторвала его за ненадобностью. Ну или оно было отброшено в одном из узких проходов, учитывая состояние оставшихся крыльев.

– Ну, теперь-то можно и с пауком сразиться. Я думала всю ночь и придумала – мы вдвоём разместим твою верёвку в узком проходе, а затем резко натянем, когда тварь будет проползать мимо. Когда она упадёт, я начну жалить её, пока она не испустит дух. Сил у меня сегодня будет достаточно, а у тебя к тому же есть собственное маленькое жало, верно? Победа будет лёгкой.

Оса выразительно посмотрела на нож на поясе Граны. Но той оставалось лишь склонить подбородок на грудь:

– Простите, но это невозможно. Я уже начала процесс посадки и не смогу теперь встать.

Оса презрительно фыркнула:

– Вить гнездо, пока не уничтожены вредители? Вы, цветики, действительно глупейшая из рас. Даже грибные создания бы сначала очистили пространство.

Оса начала составлять в своей голове новый план – даже обездвиженному цветику можно было найти применение в бою. А в самом крайнем случае, оса неплохо умела рыть, так что могла откопать корни и перерубить их, отобрав нож. Да, она склонялась к этой мысли, осматривая тонкое создание перед собой. Уж больно ей понравился план с верёвкой, чтобы отказываться от него из-за таких пустяков.

Свет сверху снова заслонила тень, и оса привычно застыла без движения.

«Давай, проползай быстрее, чудовище. Сегодня эта расщелина станет началом моего собственного гнезда. Этого и всех следующих цветиков я возьму под своё управление, и вместе мы создадим место не хуже, чем моя родная колония».

Оса уже сладостно предвкушала, как она будет захватывать скалы вместе с новообретёнными соратницами. Быть может, она даже научится пользоваться их смешными рукотворными жалами и станет помогать им в охоте. Да, цветики не питаются насекомыми – но ведь врагов лучше отгонять задолго до того, как они даже подумают напасть. Её первый цветик тем временем слабо произнесла:

– Награ, не надо.

Оса не совсем поняла, что именно она имеет в виду. Её голова была отсечена от туловища скимитаром ещё до того, как она успела даже подумать о том, что ей грозит опасность. Что и говорить, а выработанная за множество дней в пещере привычка, замирать при каждом шорохе, сыграла с ней плохую шутку.

Ведь именно если бы она обернулась, то вполне успела бы заметить второго цветика граната, спустившегося в расщелину по верёвке. Тело Нагры покрывали телесные жидкости паука, к которым вскоре присоединилась жидкость, брызнувшая из шеи упавшей осы. Её конечности всё ещё дёргались в конвульсиях, когда цветик ловко спрыгнула с верёвки, поднимая своими сапогами облачко пыли.

– Награ, что ты здесь делаешь так рано? – прошептала Грана с расширившимися от ужаса глазами.

Было ещё слишком рано, чтобы разведчики даже начинали думать о том, чтобы проверить посадку. Впервые за всё время своего похода Грана почувствовала настоящий страх, сразу же выхватывая нож и выставляя его перед собой трясущимися руками.

– Не смей! Не смей подходить, слышишь?!

Награ смотрела безучастно, молча преодолев разделявшее их расстояние. Схватив подругу за завязь, она попыталась её срезать, но Грана отбилась, несколько раз ткнув в руку цветика ножом. Та так же молча сделала шаг назад, наблюдая, как Грана кричит в слезах, размахивая оружием:

– Уходи! Уходи немедленно! Я уже дошла! Смотри, посадка уже началась, я вскоре стану прекрасным плодом! Из него выйдут семена, и одно из них станет деревом! Высоким-высоким, где места хватит всем цветикам! Даже тебе, так что оставь меня в покое, хорошо?

– Грана, – спокойно сказала Награ.

– Сделаешь хоть шаг – убью!

– Грана.

– Ну что тебе?!

– Дерево упало, Грана. Помощь не придёт.

– Что ты такое говоришь?.. – прошептала цветик, смотря на подругу.

– Дерево, от имени которого тебя направили, упало. Сегодня ночью оно скатилось в самый низ, теряя на лету ветви, давя собой наших сестёр. Никому теперь не будет дела до посадки – я лично наблюдала, как оно несётся вниз. Если кто и выжил, то они вскоре разбредутся кто куда в поисках родственных деревьев. Колония уничтожена и, даже если ты станешь плодом, об этом никто не узнает – ты просто отдашь свои силы напрасно.

Гране оставалось только растерянно моргать, пытаясь переварить услышанное.

«Как это возможно? Да, корни держались не слишком хорошо, но по расчётам мудрецов у нас оставалось время. Почему дерево вдруг упало? Что у них там произошло?»

– Не шевелись, – с неестественно ласковой интонацией сказала Награ, воспользовавшись замешательством подруги.

Одним точным движением она схватила её лепестки и под корень отсекла завязь. Крик боли, последовавший за этим, спугнул двух паучков, прятавшихся до того в темноте левого коридора. Безумно мечась, один из них попытался ринуться в сторону Граны, но его быстро пригвоздила к земле виновница произошедшего. Ей было неприятно видеть мучения подруги, но в глубине души Награ ликовала.

«Наконец-то. Наконец-то всё станет как надо, как раньше. Она, я и бесконечная дорога».

Пока Грана металась, схватившись за голову и плача, Награ достала из рюкзака за спиной лопатку и принялась откапывать её ноги. Дело это было сложное, земля практически не поддавалась, но и Награ никуда не спешила. Всё, что она хотела, она уже сделала.

Например – пропустила термитов к корням дерева, уговорив других охранниц пойти поспать.

– Да что вы, какой дозор? Я и одна справлюсь, а если что – разбужу вас. Я же новенькая, мне и надо оставить всю нудную часть работы, – так она сказала в первый свой день работы, любезно пододвигая к новым коллегам слегка забродивший сок.

Так, ночь за ночью, она приводила термитов глубоко в корневую систему дерева. Те цветики, что что-то успевали заметить, не доживали до утра, пропадая без следа. Что и говорить, а термиты были более чем рады помочь отступнице. Когда же дело пошло на лад, Награ выбрала пещеру на противоположной предполагаемому падению дерева стороне склона. В свою последнюю ночь на дереве, когда Грана и остальные уже отправились в путь, Награ и термиты устранили всех оставшихся охранниц.

– Пируйте сколько хотите, а я пошла. Мне теперь нужно нагнать кое-кого.

– Удачной охоты, цветик, – прострекотал ближайший к ней термит, ни на секунду не прекращая жевать.

– Ага.

Дело оставалось за малым – последовать за Граной и не показываться, пока дерево не упадёт, отрезая цветикам любой путь к отступлению и возвращению домой.

«Мы – разведчицы. Колония погибла тогда, когда решила, что из нас могут выйти плоды».

– Я тебя ненавижу, – так говорила ей в последствии Грана.

Каждое утро и каждую ночь, это были её первые и последние слова своей соратнице.

– Да, я знаю, – с грустной улыбкой отвечала ей Награ.

Грана не могла нормально ходить, ибо ноги, превращённые однажды в корни, даже после обрубки лишних участков остались деревянными и неуклюжими. Местами кожу её покрывали плотные красные наросты, кожура, которая не успела как следует взяться в тот день. Грана испытывала частые головные боли в месте, где когда-то была завязь, а её лепестки перестали расти. Каждый день она проклинала себя за слабость и за то, что не убила Нагру, когда была возможность.

«Теперь уже поздно. Я – грешница и, будь дерево живо, меня бы казнили у его корней».

Постепенно в расщелину, где они жили, начали приходить и другие цветики. То были немногие выжившие после падения, преимущественно – разведчицы, которым стало некуда возвращаться. Они со временем сделали относительно приличную лестницу, начали постройку домиков внутри пещеры. Поиск другого гранатового дерева казался им более неисполнимой мечтой, чем спокойное ожидание смерти в расщелине с другими цветиками. По крайней мере, они могли имитировать нормальность этой новой жизни.

Нагру и Грану назначили местными мудрецами, пусть даже Грана никогда ни с кем не говорила и прятала голову под вуалью, скрывая отсутствие лепестков и шрам от потерянной завязи. Однако её всё равно примечали как одну из основательниц колонии. Награ при этом оставалась единственной, кому она позволяла поддерживать себя во время спусков и подъёмов по лестнице. И в принципе, с кем она хоть как-то разговаривала, пусть и слова её были всегда одни и те же.

– Я тебя ненавижу, – так она шептала ей каждый раз, когда приходилось подниматься наверх, чтобы впитать немного солнца.

– Я знаю, – так неизменно отвечала ей Награ. – И всё же – я рада, что ты осталась жива.

IX. Convolvulàceae

Городок гиацинтов был не самым спокойным местом по меркам цветиков, но определённо особенным для некоторых из них. Голубой вьюнок бодро шла с пруда сквозь тропу, усеянную росой, на ходу отряхивая маленькие ручки. Время от времени на её шляпку падали холодные капли с особо высоких травинок, от чего вьюнок звонко смеялась и отряхивалась, разбрызгивая вокруг ещё больше воды. Настроение у неё было отличное, и оно продолжало улучшаться с каждым шагом, ведь её маленькая мечта вот-вот должна была осуществиться.

Перед ней открылась другая часть берега пруда, усеянная листами кувшинок. По соседству располагались сторожевые башенки городка – очень редкого, даже странного явления для цветиков. Заросли камыша обеспечивали и без того крепким стенам хорошую защиту от ветра, а лёгкая тень от близлежащих деревьев не позволяла солнцу опалять листья местных жителей. Совсем недавно колония гиацинтов была довольно обширной, можно было встретить как белые, так и розовые, сиреневые, оранжевые, бордовые сорта. Однако по странному стечению обстоятельств их цветики вдруг стали пропадать. Жители стали реже гулять, предпочитая оставаться в знакомых местах, чтобы не повторить судьбу пропавших.

– Ну что, как успехи? – тоненьким голосом поинтересовалась вьюнок, дойдя до нужного места и запрокинув голову.

Её голубая шляпка приходилась аккурат чуть ниже пояса высокому гиацинту. Та тем временем мрачно склонилась над своими записями, почти залпом выпивая заботливо принесённую вьюнком чарку росы. Гиацинт, относившаяся к сорту Снежный кристалл, затем резким росчерком вычеркнула несколько имён из длинного списка.

– Отсутствуют, – мрачно буркнула она, отворачивая записи так, чтобы вьюнок не могла их видеть.

Они стояли возле здания стражи, расположенного в самом центре маленького каменного городка гиацинтов. Светлячки в тоненьких фонарях уснули после ночной работы, их сбором занялись жёлтые гиацинты. По устланным плоскими камнями дорогам начали свои рутинные утренние маршруты запряжённые в повозки прирученные жуки, перевозящие товары. Их погонщицы слегка склоняли головы, проезжая мимо гиацинта, с которым говорила вьюнок. Она выглядела аномально высокой по сравнению с другими цветиками, при этом ещё и подчёркивая это сапогами на высоких каблуках. Её соцветие на голове было аккуратно подстрижено в идеальную для данных цветиков форму, ни одного выбивающегося из общей композиции лепестка.

Этого гиацинта звали Цинт, и она несла свою службу как глава стражи центральной части города. Но вот уже продолжительное время её подчинённые без вести пропадали каждые несколько дней без какой-либо определённой причины. Цинт не удивилась, когда по началу не вышла на работу её личная помощница, списав это на то, что её переманила глава другого отделения стражи.

Что и говорить, но помощница была слишком хороша, чтобы оставаться только под её начальством. Пунктуальна, вежлива, исполнительна – Цинт благодарила небо каждый раз, когда та с лёгким поклоном приносила идеально выполненный отчёт. Конечно же, хорошие помощники на вес золота, поэтому уже долгое время Цинт откладывала её неминуемое повышение, с чувством лёгкого сожаления ожидая, когда же та придёт к ней с возмущениями. Однако, видимо, помощница получила хорошее предложение от внешних сил стражи, от чего ушла быстро и молча. Она оставила лишь короткую записку на столе следующего содержания:

«Спасибо за предоставленные возможности, мисс Цинт. Я была рада работать под вашим начальством. Желаю вам всего лучшего в ваших трудах».

Цинт расстроилась в тот день, но выместила это на подвернувшихся под руку хулиганах, пытающихся выкорчевать на продажу камень с симпатичными жилками из дороги. Она назначила себе новую помощницу, однако вскоре пропала и та. Так началась длинная череда несчастий для этого цветика – каждый раз её подчинённые исчезали почти сразу после того, как она давала им эту должность.

– Может, я проклята... – пробормотала Цинт, перелистывая записи.

– Не говорите так! – тут же пискнули откуда-то снизу. – Вы же такая высокая и восхитительная! Никакое проклятие бы вас не взяло. Это всё просто случайности!

Цинт вздрогнула. Она и забыла про присутствие вьюнка, поэтому наконец-то взглянула вниз, вызвав восторженный писк. Подобная граммофону юбка этой особи уже долгое время вилась вокруг. Как и подобает вьюнковой натуре, она всеми силами пыталась как-либо прицепиться к ней. Что и говорить, вьюнки славились своим удушающим подобострастием. И особую любовь питали именно к высоким и сильным цветикам – ведь, если им разрешат, они смогут обвиться вокруг них, найдя и защиту, и хорошее освещение.

Однако Цинт было противно от одной мысли, что к ней привьётся кто-то подобный. Она не могла сдержать гримасы отвращения, когда видела других гиацинтов с их вьюнками – иначе чем позором сорта она таких назвать не могла. Но, разумеется, не вслух. Всё же кодекс стражника не позволял ей напрямую оскорблять особей за их предпочтения. Вот только проблема вьюнковой напасти продолжалась уже дольше цикла.

Сначала в городок пришла всего лишь пара вьюнков. Сладкими речами они умилостивили мэра, чтобы та впустила и их сестёр. Так, уже неделю спустя вьюнки стали бегать по улицам, помогая гиацинтам во всяких мелких задачах. Они во всю работали своими маленькими ручками, чтобы завоевать уважение гордых гиацинтов, а затем – напрашивались к ним в спутники.

По сути, такие вьюнки становились подобием питомцев. Став спутником гиацинта, они расслаблялись и повисали кто на их плечах, кто – обвившись вокруг пояса или руки. Белые создания ничего не весили, поэтому любой гиацинт довольно быстро привыкал к их наличию. Цинт считала, что это просто дурная мода. Ну что за глупость – таскать на себе других цветиков? Однако бо́льшая часть города бы с ней не согласилась. Гиацинты радостно щеголяли своими вьюнками, соревнуясь в том, у кого милее голос и более эстетично сложены лепестки.

Очередного вьюнка, что пристала к ней на этот раз, звали Вьюн-Вьюн. Безвкусное имя мелочного создания, так Цинт считала. Единственное, что отличало Вьюн-Вьюн от остальных – голубой цвет лепестков, встречавшийся в городе не слишком часто. К Цинт, как к самой высокой в городе, вьюнки раньше липли каждый светлый день. Она отгоняла их, пыталась их игнорировать, взывала к их крохотному разуму – всё без толку, чувство такта у вьюнков напрочь отсутствовало.

– Вы такая высокая! Могу я помочь вам поднять это перо?

– Ах, какие у вас сапоги – хотите, я их начищу?

– Ваши белые соцветия сегодня краше всех наших вместе взятых! Не утомились ли вы, не хотите ли пить? Мы можем налить вам росы в наши рукава!

Цинт сдерживалась только из-за своей должности, заставляющей её не выгонять тех, кому разрешено было находиться в городке. Однако, будь её воля – она бы лично выпнула каждую подхалимку прочь. И вот в один из дней, когда её окружила очередная стайка беспризорных вьюнков, вперёд вышла Вьюн-Вьюн. Она строго сказала, обернувшись к остальным и поставив руки на бока:

– Что вы, сёстры, не видите, что госпожа гиацинт спешит на работу? Отойдите и не мешайте ей.

– Да мы же только хотим подружиться! – отвечал ей нестройный хор.

– Ну уж нет, уходите, а не то я вам накостыляю! Листики потом по веточкам не соберёте! – подтверждая свои слова, Вьюн-Вьюн перебросила из руки в руку небольшой кнут.

Вьюнки её не послушались, и тогда, к удивлению Цинт, Вьюн-Вьюн действительно несколько раз взмахнула кнутом, довольно хлёстко стегнув нарушительниц по бёдрам. Те взвизгнули и бросились врассыпную – всё же вьюнки не были созданиями, склонными к прямому конфликту.

– Спасибо, – так сказала Цинт, искренне приложив руку к груди. – Пусть ты и вьюнок, но в тебе хотя бы есть капля уважения и такта. Я, пожалуй, пойду. Только не следуй за мной, ладно?

– Хорошо, без проблем, – тут же согласилась Вьюн-Вьюн.

К ещё большему изумлению Цинт, цветик действительно пошла дальше своей дорогой. Она не видела её потом несколько дней, а белые, розовые, фиолетовые юбки всё продолжали к ней липнуть. Так, выписывая штраф в десять крупиц железа гиацинту, что припарковала свою телегу прямо посреди пешеходного участка, Цинт приходилось мириться с тремя назойливыми вьюнками, что сбивали настрой лекции, которую она читала нарушителю.

– Так вот, телегу следует оставлять в специально отведённых для того местах. Я взимаю штраф не для того, чтобы вас унизить, мисс фиолетовый гиацинт. А для того, чтобы вы лучше запомнили, что мешать прогулкам простых граждан неприемлемо. Если вас смущает расстояние до общей стоянки, вы можете договориться с владелицами ближайших магазинов. За небольшую плату, во много раз меньшую этого штрафа, они с радостью разрешат вам парковать телегу возле их магазина. А если вы прибьёте на это время знак магазина или рекламное объявление – то цена и вовсе может показаться вам более чем приемлемой.

Вьюнки тем временем пытались повиснуть, зацепившись за её локоть или наплечники.

– Какая вы строгая!

– Так им, нарушителям, вы всё делаете правильно! А можно на вас покататься? Всего минутку!

– Смотрите, тут в телеге какой-то сок! Хотите ли испить? Я найду, куда вам его перелить!

Цинт молча терпела, игнорируя мелюзгу, но фиолетовый гиацинт явно не слишком внимательно её слушала, хихикая над проделками вьюнков. Ах, как хотелось Цинт хоть раз как следует пнуть этих созданий, чтобы они отстали от неё раз и навсегда! Она даже грешным делом подумала, что неплохо было бы, окажись рядом с ней тот вьюнок с кнутом.

И вот как только она так подумала – раздался короткий свист с последующим характерным щелчком. Не сильный, но обидный удар кнута заставил цветиков отпрыгнуть, и Вьюн-Вьюн, чудом оказавшаяся рядом, быстро их разогнала.

– Извините, белый гиацинт, за моих сородичей. Похоже, они продолжают доставлять вам неприятности.

Цинт, собравшая штраф и отпустившая фиолетового гиацинта, устало вздохнула. Что и говорить, а вьюнки каждый день действовали ей на нервы.

– Не страшно. Пока они не причиняют беспокойства другим горожанам – их присутствие меня не беспокоит.

Это, разумеется, была ложь. Цинт бы с радостью выкинула каждую сорную поросль из их относительно спокойного "сада".

– Тогда, вы не против, если я буду оказываться иногда рядом, чтобы их отгонять? Ничего же, если я ношу с собой кнут?

– Подобное оружие в городе не запрещено, делайте как хотите. Но если узнаю, что вы направили его на коренных цветиков...

– Ах, не переживайте! Я использую его только на вьюнках. Всё же мои сородичи довольно наглые, ещё не освоившие правила приличия в вашем славном городке.

Цинт с любопытством взглянула на вьюнка. Она говорила и вела себя почти как нормальный цветик, ни капли не стремясь забраться на неё или выпросить работу. Это подкупало, поэтому она сказала:

– Меня зовут Цинт, я глава городской стражи. Могу я узнать ваше имя? Чтобы знать, как к вам в будущем обращаться.

– Вьюн-Вьюн, так меня зовут, – сказала цветик, расплывшись в широкой улыбке.

Гиацинты так никогда не улыбались, поэтому Цинт помимо воли передёрнула плечами, настолько неестественным это для неё выглядело. Словно открытая рана на лице, улыбка вьюнка не вызвала в ней ничего, кроме глубокого отвращения. Подавив желание уйти как можно скорее, Цинт всё же продолжила:

– Так вот, Вьюн-Вьюн, вы можете гулять где хотите, законом это не запрещено, если это не частные территории. Я буду рада, если во время таких прогулок вы будете призывать к порядку своих сестёр – это всё, что я могу вам сказать.

– Хорошо! Поняла вас, мисс Цинт!

С тех пор этот вьюнок довольно часто навещала гиацинта, заходя даже в здание стражи. Что и говорить, а законом это было не запрещено. И пусть Цинт бы предпочла, чтобы вообще никаких вьюнков не было рядом – присутствие Вьюн-Вьюн и её репутация любительницы помахать кнутом стали отпугивать более назойливых цветиков.

«Куда же деваются мои помощницы?» – раздосадованно думала Цинт, раскладывая в личном кабинете свои заметки. Время между исчезновениями было невероятно коротким, и общее для всех случаев оставалось очевидным – они все незадолго до того поступили к ней на службу. Среди них были самые разные гиацинты: белые, розовые, оранжевые. Весёлые, хмурые, покорные, задиристые.

«Неужели я кому-то перешла дорогу, что мне решили таким способом досадить?»

Разумеется, глава стражи первым делом подумала на Вьюн-Вьюн, как на очевидную виновницу. Но сразу же отмела эту мысль – да, она ненавидела вьюнков, однако те были довольно безобидными. Да и Вьюн-Вьюн ни разу не просилась в помощницы, чтобы вот так вот потом избавляться от конкурентов.

К тому же, вьюнки были такими маленькими и тонкими, что точно никогда бы не справились с высокими и сильными гиацинтами. Их вытянутые талии едва ли превышали объёмом руку среднестатистического гиацинта, а рост едва-едва доходил до высоты колена. Нет, Цинт отбросила все свои подозрения о причастности Вьюн-Вьюн – вьюнки слишком жалкие и беспомощные, чтобы даже тратить время на мысли о них. Это дало бы им хоть какую-то значимость, которую этот вид цветиков абсолютно, по мнению Цинт, не заслуживал. Истощают почву, препятствуют фотосинтезу – не цветики, а сплошная головная боль.

«И куда мэр только смотрела...»

Впрочем, ясное дело, куда. Милые большеглазые личики, тонкие голоса. Беспомощные и ласковые, вьюнки были олицетворением милоты, напоминая своим видом вечные ростки. Гиацинт поморщилась.

Её род славился своим сильным ароматом, растекающимся даже за пределы города и отпугивающим насекомиков. Пирамидальные строения соцветий скрывали в себе, к тому же, кристаллы оксалата кальция – при надломе лепестков можно было увидеть их отблеск, настолько концентрированно они их в себе скапливали. Оксалат кальция очень не нравился птицам, ибо он при больших количествах оседал в их почках и приводил к болям, поэтому гиацинты часто состригали излишки лепестков, продавая их на выгонку богомолам и другим насекомикам, желающим как-либо досадить пернатым. Богомолы затем извлекали кристаллы, перемалывали их и подсыпали в плоды для птиц – если, конечно, хотели, чтобы конкретная птица больше не прилетала на тот или иной куст. Цинт по своему гордилась тем, что родилась именно ядовитым цветиком.

Но теперь, когда её помощницы пропали, а новые не торопились объявляться, это сказывалось на скорости её работы. Если раньше она могла позволить себе патрулировать улицы или ходить на совещания с главами страж других районов, то теперь была вынуждена прозябать в своём кабинете, систематизируя бесконечные отчёты подчинённых. Поздно ночью в дверь кабинета постучали.

– Кто там? – устало спросила Цинт, не поднимая головы.

Ручной светлячок, задремавший было от скуки, встрепенулся на её столе, пытаясь светить поярче обычного. Его свет упал на широкий голубой лепесток, своим видом вызвавший у Цинт приступ мигрени.

– Чего тебе? – хмуро спросила она.

Она, обращаясь к Вьюн-Вьюн, довольно быстро перешла на "ты". Но только потому, что неформальная речь была быстрее, а значит – эффективнее и короче, что Цинт полностью устраивало.

– Я хотела спросить, мисс Цинт, продвинулись ли ваши поиски?

– Нет. Теперь – иди.

Вьюн-Вьюн грустно вздохнула, выглядывая из-за двери.

– Вы совсем перестали выходить на улицу, так и завянуть недолго. Может, я помогу?

Цинт издала короткий смешок. Помощь вьюнка в расследовании – само предложение звучало как анекдот. Она иронично предложила:

– Да, давай, конечно. Научи меня искать моих подчинённых!

Однако вьюнок, не моргнув и глазом, тут же вошла внутрь. То ли она не поняла толстого намёка, то ли решила его проигнорировать, но быстрой перебежкой она очутилась прямо возле массивного рабочего стола. Цинт хотела было сгрести в охапку свои записи, но передумала. Чем какой-то вьюнок сможет ей помешать? На всякий случай Цинт только оставила при себе пару листов недавнего отчёта, после чего позволила вьюнку копошиться в бумагах, пока сама продолжила сортировку. Спустя некоторое время, внимательно изучив представленные на столе документы, Вьюн-Вьюн сказала:

– Так, давайте подумаем. Ваша первая помощница, Гиа, оставила после себя записку. Вот эту, верно?

Вьюн-Вьюн подняла листок, вынуждая Цинт обратить на себя внимание:

– Всё звучит так, будто она ушла работать в другое место. Спросили ли вы других стражниц? Или, быть может, она по какой-то причине покинула город?

Цинт подавила приступ внутреннего раздражения:

– Да, разумеется. Я начала её искать после пропажи своей второй помощницы, но ничего не вышло – другие гиацинты их не видели. Во всех случаях на ночь они уходили домой, а днём просто не возвращались. Я уже сходила к месту жительства каждой – никаких следов драки или того, что их утаскивали силой. Обычные жилые комнаты.

Цинт окончательно оторвалась от отчётов, сев ближе к основному столу. Рассуждения вслух немного отвлекали её от головной боли.

– У тех, кто отличался чистоплотностью, даже одеяла были заправлены. Соседки сказали, что ничего подозрительного сквозь сон не услышали, а сами мои помощницы особо ни с кем накануне не ссорились.

Вьюн-Вьюн внимательно вглядывалась в лицо Цинт, положив голову на подбородок:

– Кажется, вам получше. Когда я только пришла, у вас был неестественно серый оттенок лица. Но стоило заговорить про пропажи – у вас даже глаза будто бы живее стали. Честно говоря, я не думала, что вы так далеко зайдёте со всем этим делом. Ну, – она спешно поправила себя, выпрямляясь, – я имею в виду, что гиацинтам обычно всё равно друг на друга. Вы не то чтобы особо дружные и дружелюбные цветики.

Гиацинт с удивлением посмотрела на вьюнка. Её речь, её манера держаться совершенно отличались от сородичей. Хотя бы потому, что она составляла больше двух предложений за раз.

– У вас, вьюнков... Есть кто-то наподобие лидера? Я, честно говоря, впервые вижу, чтобы ваш род умел так изъясняться.

Вьюн-Вьюн вдруг захлопала широкими глазами и сказала гораздо более высоким голоском:

– Ась? Самый главный вьюнок? У нас таких нет! Никогда не видела!

Цинт мрачно хмыкнула.

– А что насчёт цвета твоих лепестков? Голубые вьюнки, кажется, к нам в город особо не заходили. По крайней мере – по началу.

– Да как же! – Вьюн-Вьюн фыркнула. – Вы просто их ещё не встретили. Все мои сёстры уже нашли себе друзей, вот и ходят с ними, а не со мной. Кстати, это напомнило мне. Вам же наверное теперь тяжело одной, да? Я могла бы помочь вам со всякими мелкими задачами. Если вы не против, разумеется.

Цинт, чувствуя укрепляющее свои корни подозрение, более не могла его игнорировать. Следующим же утром – разумеется, отказав вьюнку – она записалась на приём в мэрию, решив заодно кое-что проверить.

Высокое здание, сложенное из хорошо отшлифованных камней, сохраняло внутри себя прохладу даже в самый жаркий из дней. Его крыша, будто в насмешку над птицами, насекомиками, да и любыми потенциальными вредителями, была выкрашена в яркий красный цвет. Окружающие строения тоже не скупились на цвета – тонкие дома, вмещающие в себя по три семьи цветиков одного сорта, щеголяли не менее насыщенными красками. Этому виду цветиков не приходилось прятаться – яд, присутствующий в их луковицах с самого рождения вкупе с отпугивающим мощным ароматом, защищал их от большинства угроз.

Проходя мимо секретаря через несколько часов ожидания, Цинт поправила бумаги на планшете. Она собиралась попросить назначения новой помощницы, раз уж остальные пропали. Звук её шагов бодро отражался от стен, вдоль которых проходили по своим собственным делам другие управляющие цветики.

«Не хватало ещё, чтобы эта мелочь меня жалела. Лучше уж совсем без помощи, чем с такой вот».

– О, Цинт! Привет!

Приветствовали со спины, поэтому цветик резко развернулась на каблуках, чтобы ответить. Но отшатнулась, словно от пощёчины, увидев говорившую. То была начальница одного из внешних подразделений стражи, отвечающих за порядок в пригороде. И вокруг её шеи довольно плотно обвился голубой вьюнок, с невинной улыбкой сложивший руки на её макушке. Цинт до того никогда не видела, чтобы вьюнки могли делать свои стебли настолько тонкими и обвиваться такое количество раз.

– Приветствую, – холодно ответила она, быстрым взглядом осматривая вьюнка.

«Цвет совпадает, точно такой же».

– Почему вы приветствовали меня не по протоколу? – строго спросила Цинт. – Это что-то срочное?

Гиацинт, странно качнувшись, расплылась в широкой улыбке.

– Ой, да расслабься ты, мы же не на приёме. Кому дело до всяких там правил?

– Это вам вьюнок нашептал?

– А? – гиацинт взглянула наверх. – А, точно. Я и забыла про эту малявку. Но не, не. Она просто пару раз сказала, что мне стоит время от времени расслабляться. И, не поверишь, стоило расслабиться – так хорошо стало!

Гиацинт, тряхнув своими голубыми лепестками, фамильярно приобняла Цинт могучей рукой за плечи. Та молча осматривала свою знакомую, сопоставляя то, что она видела перед собой сейчас, с памятью о суровой главе внешней стражи, испещрённой боевыми шрамами как внутри, так и снаружи. Она вела себя как совершенно другой цветик и, почувствовав странный аромат от вьюнка, Цинт поспешно отстранилась, опасаясь попасть под его влияние. Откланявшись, она поспешила к мэру – назначенное время вот-вот должно было наступить.

Массивная деревянная дверь в приёмную, выточенная лучшими плотниками гиацинтов, содержала в своих украшенных позолотой узорах краткую историю городка. Вот приходят фигуры пяти гиацинтов, что решают основать свою колонию возле пруда. Вот они защищаются от ещё не знающих о яде насекомиков, вставая в кольцо вокруг раненной. А вот – каждая из них основывает собственный маленький район. Квартал оранжевых гиацинтов сосредотачивается на приручении светлячков, их цвет был подчёркнут покраской самой крупной фигуры цветика в соответствующий цвет. На изображении гиацинт держала под подмышкой крупного светлячка, в то время как цепочка из остальных ждала, судя по всему, очереди на дрессировку. Квартал фиолетовых занимается перевозкой грузов и плотничеством, поэтому их часть двери была с повозками, жуками и стамесками. Голубые гиацинты славились писчими способностями, розовые – ораторскими навыками. Разумеется, в каждом районе были свои исключения, но большинство всё же выбирало следовать пути, предназначенному с рождения. Так, встреченная стражница по идее могла не особо стараться и остаться писарем, однако предпочла судьбу, предполагаемую для белых гиацинтов. Этому способствовала и её аномальная сила, так что Цинт, как ни старалась, не могла представить этого сурового цветика сгорбившимся над бумагами.

Мэр города, сидевшая в мягком кресле приёмной, как и предполагала традиция, была розовым гиацинтом. Цинт абсолютно не удивилась тому, что возле неё сидели два голубых вьюнка, хотя и помнила, что изначально в спутницы та брала особей с розовым окрасом.

– А, это ты, Цинт. Проходи, проходи, – сказала мэр, указав рукой на противоположное кресло.

Оно было чуть ниже её собственного – чтобы подчеркнуть статус говоривших. Но по мягкости они создавались равными, поэтому Цинт, присаживаясь, уже со знанием дела откинулась на идеально подогнанную шёлковую спинку.

Шелкопряды охотно сотрудничали с этими цветиками. Их жирных личинок, мирно спящих в своих коконах, очень любили клевать птицы. Поэтому они заказывали довольно много оксалата кальция, не скупясь на золотой песок. Оксалатом кальция они покрывали свои коконы, создавая плотный кристальный слой. Съедающие такие коконы птицы со временем начинали страдать камнями в почках, совсем уж прекращая посещать город шелкопрядов. Разумеется, со временем находились другие желающие полакомиться, но отблески оксалата кальция хотя бы немного уменьшали их аппетит.

– Простите за беспокойство. Но я хотела бы лично попросить скорейшего назначения новой помощницы. Вчера вечером отосланные мной стражницы нашли двух из них утопленными в пруду за городом. Отчёт об этом у меня с собой. Судя по следам на шеях, под водой их держал кто-то из вьюнков – или использовалась верёвка или нечто подобное.

С подлокотника кресла тут же пискнули:

– Быть не может! Наш род бы никогда не...

– Я разговариваю с мэром. Помолчи.

– Ну, ну. Не груби этим славным крохам, – мэр длинными пальцами взъерошила голубые лепестки на голове одной из них. – Понимаю, что ты расстроена. Но сама посуди – даже если какой-то вьюнок пытается убрать твоих помощниц, то он делает это чисто из дружеской ревности. Просто назначь себе помощника из вьюнков – наверняка ведь найдётся куча желающих. Посмотри вокруг, голубой цвет сейчас на пике моды. Все мои приближённые уже ходят с ними.

– Это меня и смущает, мэр, – честно призналась Цинт. – Именно эти голубые цветики как-то уж очень сильно отличаются от белых, розовых и остальных своих сестёр. Могли бы мы поговорить наедине, без них?

Мэр наклонилась и с явным удовольствием вдохнула аромат одного из вьюнков. Её глаза при этом начали нехорошо блестеть, а на губах заиграла ещё более расслабленная улыбка.

– Понимаю, твоя служба тяжела и вынуждает подозревать всех и каждого. Но посмотри на этих милых малюток – разве же могут они что-то плохое замышлять? Пускай себе сидят.

Цинт сжала подлокотники, выпрямляясь.

– Ладно, но помощницу-то вы мне предоставите? Добровольно ко мне теперь никто не идёт, а сама её себе назначить я по правилам не могу.

– Ах! – тут же пискнула одна из вьюнков. – Но зачем вам другой гиацинт? Просто возьмите кого-нибудь из наших сестёр! Наш голубой цвет прекрасно будет сочетаться с вашими белыми лепестками.

– Они дело говорят, Цинт, – с довольной улыбкой кивнула мэр. – Тебе определённо пойдёт иметь собственного вьюнка. Подумай об этом. А насчёт помощницы... Может, через месяц? Тогда как раз вернётся наш караван с шёлком. Думаю, что никто на нём как раз не будет знать о твоей ситуации. Желающие встать под твоё начальство сразу найдутся, это точно.

– Ладно, забудем об этом, – Цинт нервно дёрнула головой. – Тогда позвольте мне хотя бы арестовать Вьюн-Вьюн. Вьюнка, что наверняка и начала эту ситуацию.

– Разве же ты сама не можешь выписать ордер на арест? – мэр закинула нога на ногу и изобразила удивление.

– Вы прекрасно знаете, что не могу! Вашим указом запрещено как-либо вредить вьюнкам, если нет прямых доказательств. «Относитесь к ним, как к нашим самым дорогим гостям», – так вы писали мне лично.

– Ох, получается, что прямых доказательств на эту самую Вьюн-Вьюн у тебя нет? – мэр деланно вздохнула. – Ну, получается, даже я тут сделать ничего не смогу. Ведь вдруг твои подозрения – это просто неприязнь к вьюнкам? Тогда, помоги я тебе, то это бы подкосило мою репутацию. Видишь ли, все, кроме тебя, своих вьюнков очень любят. Вот заведи ты себе хотя бы одного, тогда, быть может...

Цинт вскочила на ноги. В ней кипела злость, но она сдержалась, просто покрепче сжав кулаки.

– Спасибо за разговор, мэр. Всего вам доброго, – сквозь зубы процедила она, уходя.

Мэр крикнула ей вдогонку:

– Ты всё же подумай об отпуске! Хотя бы на месяцок!

Когда хлопнула тяжёлая дверь, один из вьюнков, прильнув к мэру, невинно предложила:

– А почему бы нам не добавить вьюнков на этой красивой двери? А, но только голубой сорт, разумеется. Всё-таки мы теперь тоже часть города, верно?

Вторая, сидевшая с другой стороны, тут же радостно захлопала в ладошки. От восторга её лепестки закрылись и скрутились, став вдруг пурпурными:

– И на самом верху изобразим вас и нас! Мы ведь так хорошо смотримся вместе!

Цинт шла по вечерним улицам, нервно грызя первую попавшуюся тростинку. Она не обращала внимания на приветствия оранжевых цветиков, пиная каждый камушек под своими сапогами.

«Этот город на грани гибели, а вся верхушка одурманена странными цветиками. Но ведь есть же способ обойти указ... Наверняка есть...»

Она раз за разом прогоняла в голове текст указа, записку помощницы – всё, что ей удалось выяснить за прошедшее время.

«Нельзя вредить вьюнкам... Вьюнкам... Но что, если конкретно эти, с голубыми лепестками, не совсем вьюнки? Может, у них есть другое название?.. Ведь их аромат определённо отличается от других вьюнков, да и действует на гиацинтов он странно. Если бы они вдруг оказались другим видом, хотя бы по названию, то указ бы не распространялся на них...»

Ошеломив саму себя этой мыслью, Цинт тут же принялась бежать в библиотеку. Благо, что для высоких чинов она была всегда открыта. Голубой гиацинт с радостью подала ей всю запрошенную литературу: каталог окрестных цветиков, каталог ядовитых растений, доклады разведчиков. Всю ночь Цинт перебирала их, откладывая в сторону любое упоминание соцветий, похожих на граммофон. Там она обнаружила дурман, антуриум, бругмансию и другие виды. Но антуриум имеет совершенно другую структуру лепестков – блестящую и жёсткую, к тому же его выделяет крупных размеров пестик. Бругмансия рождается на деревьях, но не имеет голубых цветков. Вьюн-Вьюн была ещё и слишком маленькой, чтобы походить на этот сорт плюс определённо относилась к вьюнковым.

Цинт долгое время думала на дурман, однако, судя по приложенным разведчиками схематичным изображениям, эти цветики имели довольно необычную форму, волнистую, с местами заострёнными в иголки краями.

– Может, дипладения?.. – пробормотала Цинт вслух, чувствуя, что засыпает над каталогом.

– Простите, вы меня звали? – тут же раздалось с кафедры выдачи.

Голубой гиацинт тут же подошла ближе, поправляя брюшко светлячка на жёрдочке при столе, чтобы он светил в нужном направлении.

– Я могу вам чем-то помочь? – учтиво поинтересовалась она

– Да, наверное, – Цинт было неловко просить о помощи, но она решила временно проглотить свою гордость. – Мне нужно найти сорт голубых вьюнков.

– А! Да, конечно, сейчас. Вот, смотрите, в этом каталоге сорта разделены по цветам. Вам нужно просто посмотреть в указателе, а затем – пройти по страницам, на которые он ссылается.

Библиотекарь начала быстро пролистывать один из каталогов, самый толстый и ветхий, где чернила уже местами выцвели. Те чернила производились из галлов, "дубовых орешков", образующихся на листьях дуба от уколов орехотворки. Они смешивались с солями железа и имели коричневатый цвет, однако не отличались особой стойкостью – время от времени цветикам-писарям приходилось вручную обновлять записи, чтобы продлить срок их службы.

– А вот и голубой вьюнок! Красивый, правда?

Цинт внимательно посмотрела на открытые страницы. Вьюнок, изображённый на них, не имел цвета, но некая давно почившая разведчица подробно описала его в своём отчёте:

«Пусть они и называет свой цвет "голубым", я бы описала его ближе к синему. Участок, близко расположенный к основанию, у таких цветиков при этом ярко жёлтый и обширный, а меж ними – белая рваного окраса прослойка. Я бы назвала их скорее "трёхцветными", если бы мы уже не имели обратную ситуацию, где похожие на них цветики в своём названии используют слово "трёхцветная", являясь при этом совершенно точно голубыми! Невероятная путаница».

– Трёхцветная, но голубая?..

Цинт сосредоточенно перелистнула обратно к указателю. К сожалению, поиск на "Т" не дал никаких результатов, поэтому, пока библиотекарь приносила нового светлячка, чтобы ещё больше подсветить пространство, Цинт начала просматривать весь указатель.

Ей приходилось хорошо так прищуриваться – уж больно выцвели, даже при бережном хранении, чернила.

– Фиалка трёхцветная – точно нет. Маранта трёхцветная – не подходит. Гилия трёхцветная... Очень красивая, но нет. Ипомея...

Цинт почувствовала, как её локаторы дёрнулись в предвкушении. Библиотекарь тоже заинтересованно заглянула ей через плечо.

– О, вы только посмотрите. Ипомея трёхцветная, да? Она больше похожа на голубого вьюнка, чем сам голубой вьюнок, ха-ха.

Цинт расплылась в торжествующей улыбке и захлопнула книгу.

– Нашла!

Одолжив каталог, так ни разу и не вздремнув, Цинт бросилась к мэрии, едва взошло солнце. Адреналин и радость открытия бушевали в ней, поэтому она не сразу заметила, что рядом кто-то семенит.

– Вы сегодня в хорошем настроении, мисс Цинт. Что-то случилось? – раздался снизу знакомый голос.

Гиацинт даже не замедлила шаг, абсолютно игнорируя Вьюн-Вьюн. Ей уже было всё равно – как только мэр увидит столь веские доказательства, то без проблем даст ей добро на арест цветика, так она считала. Даже если мэр решит издать новый срочный указ – со всей присущей бюрократией на него уйдёт времени куда как больше, чем на арест. А после того, как она добьётся от Вьюн-Вьюн признания, то наверняка многие начнут отказываться от своих вьюнков... Нет, ипомей. И уж Цинт позаботится, чтобы каждый гиацинт в городе узнал об этом случае – сразу после ареста она планировала отправиться в местную газету и дать подробнейшее интервью по этому поводу. Ей даже не придётся стесняться в выражениях, ведь, технически, пусть ипомеи и относятся к семейству "вьюнковые", но род-то у них другой!

– А что это у вас в руках, мисс Цинт? Уж не каталог ли?

– Нет, – чуть ли не подпрыгивая от гордости, снисходительно ответила Цинт.

– А, я поняла. Тогда – отчёт той назойливой разведчицы, верно?

Цинт всё же посмотрела вниз. Вездесущая улыбка, так бесившая гиацинта, пропала с лица ипомеи, её лепестки скрутились, образуя пурпурные соцветия.

«О, а вот и новый цвет. Разведчица писала об этом – когда ипомеи испытывают сильные эмоции, то примерно такое и должно происходить. Учитывая немного белого у основания, не потому ли их в итоге прозвали трёхцветными?»

– Что бы вы имели в виду, глобально ваши действия ничего не изменят, – хмуро продолжила ипомея. – Вы только тратите своё время.

– Именно поэтому ты и идёшь рядом? Чтобы я не тратила его?

Ипомея скрестила руки, не отставая ни на шаг. Другие цветики уже вышли на улицы, занимаясь каждая своими делами. Цинт знала, что Вьюн-Вьюн ничего не предпримет, пока они идут по оживлённой улице, а потому по пути старательно выбирала самые популярные у горожан маршруты. Ипомея заговорила не таким высоким, как обычно, голосом, а почти что нормальным на слух:

– Стоит признать, нам это тоже доставит неприятностей. Но не подумайте плохого – от союза выиграют все. Всё, чего мы просим – убежище, а взамен дарим хорошее настроение.

Цинт презрительно фыркнула:

– Не думаю, что моим помощницам было весело тонуть в пруду. С остальными вы такой же трюк провернули?

– Нет, ни к кому больше таких радикальных мер применять не приходилось. Мы за мирное сосуществование, и остальные гиацинты, в отличие от вас, хорошо понимают нашу логику.

– Говоришь прямо как насекомики. Правда обычно за этим следует куча "но", а в конце оказывается мёртвая колония.

– Непробиваемая! – воскликнула ипомея, наконец-то останавливаясь. – Ты просто ненавидишь всех вьюнковых! Что сложного в том, чтобы просто принять мою дружбу? Разве же я что-то плохое тебе сделала?

Цинт тоже притормозила, набирая побольше кислорода. И от всей цветочной души произнесла :

– Именно так. Терпеть вас всех не могу!

Вьюн-Вьюн она арестовала тем же днём. Под пытливыми вопросами натренированных стражниц уже к вечеру ипомея во всём созналась – и была приговорена к казни, назначенной на следующее же утро. Гиацинты никогда не церемонились с нарушителями покоя, и Цинт была бы рада лично присутствовать на столь значимом событии – однако её долг звал очистить город от захвативших его ипомей. Она оставила зрелище на откуп мэру, всё таки это было её прямой обязанностью как главы города.

Мэр хотела было издать срочный указ в защиту ипомей, но даже для него требовалась подпись особого советника, ушедшего вместе с караваном за шёлком. Его возвращения стоило ждать не раньше, чем через месяц.

Тем временем Цинт успешно вылавливала и выдворяла всех ипомей трёхцветных, что попадались ей под руку. Начала она с той, что облюбовала начальницу внешней стражи, буквально оторвав её от коллеги. Рядом находились несколько её подчинённых стражниц, некогда запертая дверь теперь валялась на полу, сбитая с петель. Ноги главы внешней стражи тут же подкосились, стоило последнему завитку отделиться от её шеи.

– Эй, вы как?

Цинт тут же бросила пищащую ипомею другим стражницам и присела у пострадавшей. Её шея имела маленькие раны от резкого и насильного срывания лозы, однако имелись и несколько маленьких проколов. Находя в верхушке управления других ипомей и повторяя с ними тот же акт "выдворения из города", она раз за разом видела подобные уколы. Более того, у гиацинтов, разлучённых со спутницами, начинались конвульсии. Температура их тела повышалась и они беспокойно звали своих ипомей, дёргаясь в самых неожиданных направлениях. Цинт поместила таких бедолаг в лазарет, но своей работы не прекратила – пусть очищение и было болезненным, но она верила, что поступает правильно.

– Это всё их семена, – так, хмурясь, сказала ей мэр. – Они и мне предлагали вживить парочку "для расслабления", но я отказалась.

– И какой от них эффект? Кто-нибудь рассказал?

Мэр отрицательно покачала головой. Никто из гиацинтов тоже ничего не сказал, но Цинт заподозрила, что дурманящий аромат был не единственным источником влияния ипомей трёхцветных. Каждый день до поздней ночи продолжались допросы. Они проводились глубоко под землёй, в холодных каменных катакомбах, куда даже светлячков спускали с осторожностью и ненадолго, и располагались рядом с прудом, поэтому из стен сквозь щели протекали маленькие струи воды, журчащие по отводящим канавкам. Ипомеи плакали, ругались, но Цинт было всё равно – если требовалось, она была вовсе не против применить немного силы на благо города.

«Вьюн-Вьюн на допросе призналась, что обещала моим помощницам, что станет их спутницей, если они сходят с ней на пруд поймать светлячков. Наговорила, что приносит удачу, и что, так как её цвет является "модным", то цветик, ходящий с ней, определённо получит повышение. Какая же мерзость».

Так как с дня казни Вьюн-Вьюн прошло множество дней, отыгрываться за своих помощниц Цинт приходилось на других ипомеях. Выходя после одного из таких допросов, она вдруг была окружена стражницами.

Цинт в свете светлячков узнала несколько лиц, но показались и новые. Судя по всему – с других районов. Можно даже сказать, что незнакомых было большинство, их пышные соцветия буквально отрезали её от внешнего мира. Они все широко улыбались, вызывая в ней чувство неловкости.

– Вы так хорошо устранили угрозу городу!

– Может ли кто-то из нас стать вашей помощницей? Я видела ваше интервью в газете!

– Пожалуйста, примите этот подарок в знак нашей признательности!

Цинт с любопытством взглянула на протянутую ладонь, сжатую в кулак пальцами кверху. Гиацинты вокруг разом прекратили галдеть, тоже сосредоточив своё внимание на руке.

– Такое маленькое... Это какой-то колокольчик? – снисходительно спросила Цинт.

– Ну... Почти.

Дарящая тут же вскинула руку, бросая клуб очень мелкого порошка в лицо начальницы стражи. Все окружающие тут же отступили и, не успела Цинт отреагировать, стоявшие позади надели шёлковые маски, схватили её и завернули в большое шёлковое полотно. Гиацинт хотела было что-то сделать, но почувствовала, как сознание ускользает с каждой секундой. То ли от усталости и многодневного недосыпа, то ли от того, что она практически ничем не питалась, но распыленное вещество подействовало моментально.

Перед её глазами начали появляться смешные узоры, яркие краски залили всё окружающее пространство. Она была и всем, и ничем, бессвязный поток ярких образов заставлял её то смеяться, то плакать, и так продолжалось до тех пор, пока она, утомлённая зрелищем, не уснула.

А затем, стоило ей проснуться, как всё тут же повторилось. Снова и снова она находилась на грани безумия, где цвета становились осязаемы, а звук получал кислый привкус. Не успевая даже что-либо подумать, она иногда слышала вкрадчивый голос Вьюн-Вьюн:

– Ну? Разве же плохо иногда расслабиться?

Голос походил на журчание воды, в затем взрывался оранжевыми всполохами. Цинт хихикнула, чувствуя, как невольно открывается рот, куда затем вливается немного воды. Или выливается? Она уже не могла понять. Время и шло, и остановилось, само его понятие перестало существовать, превратившись в одну сплошную какофонию.

– Не думала, что мы подружимся именно так. Однако я рада, что тебе настолько по вкусу мои семена. Хочешь ещё парочку? Мэр просила для тебя их не жалеть.

– Гыыы... – только и могла сказать начальница стражи.

Почти всё её тело покрывала лоза. В восточной комнате мэрии, обставленной позолоченной мебелью, ипомея, напевая, доставала из своего соцветия на макушке семена. Она могла выбрать любого другого гиацинта, но чувствовала особое удовольствие, находясь именно на Цинт. Пусть двигаться Цинт не могла, зато комната ей была предоставлена что надо – большие окна, высокий потолок. Всё, что надо для комфортной жизни – гиацинты даже дважды в день приносили им кадки с землёй и помогали поставить стопы Цинт в почву.

Ипомея развлекала себя тем, что считала, сколько птиц пролетает мимо в день. На седьмой она пришла к выводу, что в среднем их трое. На девятый – что две с половиной.

Ещё она подстригала Цинт лепестки – чтобы та оставалась, насколько это возможно, ухоженной. Гиацинт слабо мычала, и тогда ипомея пальцами растягивала ей губы в улыбке:

– Скажи же, что в отпуске хорошо, верно?

– Гыы...

– Жаль, что он всего на месяц. Но ничего. Ты же не бросишь меня, когда он закончится, верно?

– Гыы.. ургх.. мг...

Ипомея звонко смеялась и хлопала в ладошки. Разумеется, Цинт теперь её никогда не бросит, в этом она была уверена.

Ведь конвульсии не любит никто.

X. Marcescentia

Осень неумолимо наступала в цветочном мире, однако не всех она беспокоила одинаково. Так, химера по имени Иль'Ки тоненькой палочкой подгоняла своих подопечных, совершенно игнорируя опадающие на её шляпку красноватые листья. Четыре сестрички-колокольчика, уже доходившие ей до пояса, смеясь, разбегались в разные стороны, никак не желая собираться в кучку. Бывшие ранее совсем крохами, пухлыми и неуклюжими, теперь они ничем, кроме пожалуй роста, не отличались от взрослых колокольчиков. Синие юбки, длинные тоненькие ноги, характерные колокольчикам шляпы, скрывающие большую часть лица. Из-за этих шляп, казалось, они ничего вокруг себя не видят – и это было правдой. Шляпы немного скашивались на затылок только при особо важных разговорах, когда нужно было видеть лица собеседниц, либо на репетициях, чтобы запоминать расположение остальных колокольчиков – в остальное время эти цветики не особо любили смотреть по сторонам без необходимости.

– Ну же, собирайтесь как положено. У нас не так много времени, – говорила Иль'Ки без какого-либо раздражения, ходя по кругу и продолжая свои попытки успокоить подопечных.

Сестрицы-колокольчики со смехом отвечали ей, бегая вокруг:

– Но ведь мы и сами можем дойти! Мы уже не маленькие.

– Знаю, но мне сказали вас привести. Сегодня вам дадут новые имена и скажут ваши профессии. Уж ради этого можно ведь показаться вовремя, верно?

Одна из сестриц резко остановилась и развернулась:

– В этом нет смысла, Иль'Ки, мы уже знаем, всё, что нам нужно.

– Да-да, знаем. А имена – это так, пустяк!

Иль'Ки немного нахмурилась:

– Как так? Как это вы знаете, а я – нет?

В разговор вступила и третья, подходя ближе. Никто уже ни за кем не гонялся, все пятеро просто стояли в небольшом отдалении друг от друга в утренней дымке. Роса холодила всем ноги, солнце едва-едва начало рассеивать ночную мглу. Цветастый лагерь казался вымершим, такая тишина царила вокруг. Но это было ложное чувство – ведь большинство цветиков, кроме дозорных и прим, просто-напросто мирно спали.

Профессии новеньким по обыкновению раздавали рано утром, чтобы они сразу могли примкнуть к другим цветикам и начать своё дальнейшее обучение. Но никто, кроме прим, не мог знать заранее, куда именно его определят. Одна из колокольчиков примирительно подняла руки на уровень груди:

– Мы знаем самое главное, Иль'Ки. Никто из нас не будет примой. А остальное – какая разница? Примы, если бы уже выбрали кого-то из нас, то это было бы всем понятно.

– Да-да, точно было бы понятно.

– А остальные дела могут и подождать. Может, потанцуешь с нами, пока все спят? Разбудим всех заодно. Все, главное, спят, а нам куда-то топать!

– Вот-вот, топать и топать. А могли бы поспать!

Все стали кивать, звеня бубенцами на шляпках, запястьях, шеях – да и вообще во всяких местах, где они могли бы при движении звенеть. Не слишком громко, впрочем. Вне выступлений колокольчики носили на себе совсем немного бубенцов, от двух до пяти, чтобы не создавать слишком много шума. Совсем же бесшумным в лагере не был никто, кроме жуков.

– Вот уж придумали – шуметь. Кто вы, ростки или взрослые? – строго сказала Иль'Ки.

– Пока ещё у нас ростковые имена! – одна из колокольчиков вдруг радостно захлопала. – Это ты хорошо придумала! Давайте устроим что-нибудь эдакое, пока нам за это ничего не будет!

– И верно! Побежали скорее, что они нам сделают? Мы ещё не взрослые!

Иль'Ки, чувствуя, куда всё идёт, попыталась длинной рукой перехватить ближайшую из сестёр, но она с готовностью отпрыгнула и побежала в сторону палаток старших:

– Быстрее, быстрее! Пока Иль'Ки нас не поймала – все врассыпную!

Четыре колокольчика с места рванули в разные стороны. Одна из них побежала в сторону одного из постов охраны, где мирно сидели, слабо напевая, силачи-колокольчики. Услышав приближающийся трезвон, они повскакивали со своих мест.

– Что случилось? – окликнули они молодого колокольчика.

– Кто-то напал? Что-то украли? Кто-то пропал?

Цветик с ехидной улыбкой схватила из-под ног горсть влажной от росы земли и быстро метнула в дозорную.

– Ты водишь! – крикнула она, сразу же убегая.

Когда её звон скрылся в направлении следующего поста дозорных, колокольчики тяжело вздохнули. Та, в которую попали, мрачно отряхнула грязь с живота.

– И куда только Иль'Ки смотрит? Эти ростки совсем уже от рук отбились.

– Мда, такими темпами никто из них примой не станет. А старые примы скоро все усохнут, так и будет, запомните.

Дозорные спокойно вернулись к своим постам. Дурачества и насмешки молодых их не волновали – следить за окрестностями было куда важнее, чем гоняться за бунтующими напоследок ростками.

– Нет, ну правда, – вдруг продолжила дозорная, – это никуда не годится. Ладно мы – если кончатся примы, то мы просто пойдём к другой труппе. Нас везде примут, даже в кустах, если попросимся. А вот подтанцовку и погонщиц жалко, да. Пропадут они.

Её соседка ощутимо подтолкнула говорящую плечом.

– Тьфу на тебя. Чего с самого утра ворчишь? Не кончатся у нас примы, вон, целых две осталось.

– А раньше их было-то сколько!

– Ну раньше – это раньше. Раньше нас уже не касается, надо жить с тем, что есть. А живём мы с двумя примами в труппе.

Мрачная дозорная опустила голову в руки на коленях:

– Недолго нам такими темпами осталось...

– Ой, да замолчи!

– Я правду говорю, а тебе лишь бы спать давали, да? Говорю: надо думать, что делать. Среди ростков прим нет, на наши выступления вообще мало кто ходит, а те, кто пришёл – по итогу меняться не хотят. Обмена нет, и труппа эта уже чахлая. Одни ростки вон носятся веселятся. Да и то... сегодня уже не будут больше.

Над их головами раздался неприятный грубоватый голос:

– Вот оно как.

Колокольчики вновь повскакивали, хватаясь в панике за копья с ракушками. Но, увидев говорившую, тут же расслабились. Мрачная дозорная усмехнулась и подбоченилась:

– А, Коль'И. Ты всё так же ходишь да подслушиваешь?

– Нет, просто ваш пост на моём пути.

– Ты в курсе, что не вежливо вырывать язычки из бубенцов? Мы же тебя вообще не услышали, – дозорная сощурилась. – Так можно и на что-то острое случайно напороться.

– Зато я не бегаю и проблем не доставляю. Дайте пройти.

Дозорные пропустили прибывшую внутрь лагеря. За ней на весьма условной верёвке прошли три жука-рогача, запряжённые в шаткую повозку. Коль'И была молодым цветиком, но ростом вышла чуть ниже своих сестёр. Перенесённая ею в раннем возрасте болезнь сделала её не только хромой на одну ногу, но и в целом более слабой, чем все остальные. Она уже имела профессию погонщицы жуков, которую ей назначили довольно давно, а потому – не бегала со своими сёстрами.

– Такой мелкой я бы даже этого не доверила, – тихо пробормотала одна из дозорных.

– Смотреть противно. А ведь таких, как она скоро станет больше.

– Этой труппе точно конец.

Коль'И лишь дёрнула ушным локатором, словно сбрасывая подобную ересь с себя. Ей было не до ворчливых сонных силачей – она привезла обменные материалы взамен увезённых ею ранее ракушек. Дело близилось к зиме. Все вокруг сменили свою окраску на тёплые осенние оттенки, чтобы лучше сливаться с местностью. Да, колокольчики по натуре своей совершенно не привыкли прятаться, но и оставаться зелёными, когда все вокруг жёлтые, оранжевые, красные, коричневые – было как-то не слишком красиво и вежливо. А отсутствие эстетики прямо бы сказывалось на успехе выступлений.

Однако Коль'И и не думала менять окрас. Она же погонщица жуков, а не танцующий колокольчик – её дело не требовало красоты, поэтому она к ней и не стремилась. Зелёная с синими лепестками, словно стояла середина лета, а не осени, она подтянулась и влезла на своего центрального жука. Тот любезно подставил ей переднюю лапку, чтобы она не упала. При этом он несколько неловко перенёс свой вес, однако стойко выдержал в позицию, пока Коль'И не устроилась поудобнее.

По пути к палатке-складу они встретили внутренних стражниц, патрулирующих лагерь. Те были лишены кто глаза, кто – пары пальцев, а потому были исключены из внешней охраны, не смотря на внешнюю мощь.

– А, Коль'И. Так и не прирезала хромого жука, я смотрю?

– И зачем на него силы переводить? Он даже повозку нормально тянуть не может. А если в яме застрянет?

– Расточительно это, Коль'И. Если сама не можешь – оставь его нам, мы с ним справимся, – последняя засмеялась, подмигивая жуку.

Жук-рогач, на котором сидела колокольчик, скосил вверх свой чёрный глаз. Коль'И, вздохнув, успокаивающе похлопала его по хитину. Она и сама являлась хромоножкой, а потому не видела в лёгком дефекте жука ничего критичного. Болезнь, поразившая её, пока та была ростком, пусть и отступила, но оставила свой след. Если в более юном возрасте колокольчик выделялась разве что лёгкой неловкостью движений, то по мере роста ноги начали побаливать в поражённых местах, особенно при беге или танце. Не говоря уже о том, что ростом Коль'И уступала сёстрам, от чего многие до сих пор видели в ней молодую поросль.

От этого ко всяким больным созданиям она питала особую слабость. Более того – хромой жук-рогач являлся её любимчиком, ибо он был самым вежливым и понимающим жуком из тех, что ей встречались. Он первым замедлялся, если видел, что погонщица устала, первым сообщал об опасности и первым подавал лапку. Коль'И весь лагерь говорил его где-нибудь бросить или проткнуть его шею копьём, но колокольчик игнорировала любые подобные замечания. В конце-концов – это её жук, а не их.

Она ответила стражницам:

– Вот вам делать нечего, как трещать с утра. Лучше скажите – где мои сёстры? Хочу найти их после того, как закончу.

Стражницы наперебой стали жаловаться, одна громче другой:

– Вестимо где – носятся по всему лагерю! Тебе ещё повезло, что на тебя не наткнулись.

– Кидаются, кричат, поют, звенят. И это всё прямо в день распределения!

– На месте прим, я бы их выгнала из труппы.

– Как хорошо, что ты не прима, – заметила на это Коль'И.

Оставив груз и отведя жуков в импровизированное стойло, она села на своего любимчика и поехала к центру лагеря. Цветиков с утра на улице не было, поэтому ехать оказалось легко, даже приятно. Жук-рогач довольно бодро, пусть и не слишком прямо, преодолевал раскиданный реквизит, обрывки ткани, разбитую глиняную утварь. Коль'И достала из кармана маленький бубенец с вырванным язычком. Она не любила шуметь, да и не видела в этом особого смысла после того, как ей назначили профессию. Привязав на ходу бубенец к рогу своего жука, она удовлетворённо кивнула. Смотреться он от этого стал раз в десять лучше (по её скромному мнению).

Жук довольно стрекотнул, поведя головой в разные стороны. Тут-то их снова окликнули:

– Коль'И! Попробуй, догони!

Колокольчик, узнав голос, тут же пригнулась, придерживая шляпку рукой – над её головой что-то со свистом пролетело, втемяшившись в палатку. Какой-то округлый жучок, лишённый крыльев. Присмотревшись, цветик поняла, что в неё бросили мошкой. Испытав лёгкое раздражение, она потянулась и сняла оглушённую мошку с палатки.

– Где ты, ДиньИнинь?!

Увернувшись от очередной мошки, Коль'И спрыгнула с жука, спрятавшись за его мощным панцирем. Кидались со стороны востока, и восходящее солнце немного мешало обзору. Потрёпанные разноцветные флажки, украшающие лагерь, не помогали делу, как и то, что буянящие сёстры колокольчика, в отличие от неё, сменили свой окрас. Однако звон, что они издавали каждым движением, подсказывал примерную позицию – особенно в моменты резкого замаха. Запах жухлой травы ударил цветику в нос, когда она прыгнула в кучку опавших листьев.

– Выходи и прими бой! – крикнула ДиньИнинь, на мгновение показывая свою шляпку с обратной стороны верхушки палатки.

– Это не бой, это дурацкие салочки! И я не играю!

– Ну ты и зануда!

ДиньИнинь снова замахнулась, целясь в шляпку сестры, но тут...

– А!

...её с обеих сторон обхватили две слишком длинные руки. Вздрогнув, ДиньИнинь начала пищать:

– А! Иль'Ки, подкрадываться не честно!

– Кидать мушками со спины – тоже, – с улыбкой ответила Иль'Ки.

Она, держа цветика, ловко спрыгнула на землю. Насекомоподобные лапки-ноги имели прекрасную амортизацию, поэтому она даже не поморщилась – словно сделала простой шаг, в не спрыгнула с высоты в три своих роста. ДиньИнинь побеждённо поникла, в то время как её передали в сильную хватку Коль'И.

Колокольчик оставила жука сторожить сестру, а сама стала помогать выманивать остальных сестёр.

– Ах, что за доброе утро! – говорила она, неторопливо вышагивая по лагерю.

И в тот же момент в неё бросали обескрыленных мошек. К её сожалению, осенью их становилось уж слишком много кругом – достаточно, чтобы обеспечить бездельниц боезапасом для затяжных схваток. Благо, что Иль'Ки было абсолютно всё равно, сколько мошек разбивалось об её шляпку или панцирную грудь – стоило ей заприметить подопечных, как она уже ловко прыгала в любое место и хватала их за руки. Целые сезоны, проведённые во взращивании этих ростков, сделали из неё одновременно и самую лучшую, и самую страшную няню для них.

В поимке помогала даже несуразная пара коротких прозрачных крылышек на её поясе – полноценно летать с их помощью она, разумеется, не могла, зато они отлично помогали держать баланс при прыжках.

– Так нечестно!

– Мы просто хотели немного поиграть напоследок!

– Коль'И – ты предательница!

– А можно мы тоже на жуке поедем?

Всех четверых по итогу поймали и повели к шатру прим. Синий, увешанный блестяшками-звёздочками – из всего лагеря, пожалуй, только он, да шатёр для выступлений стоили пристального внимания. Поверх тяжёлой струящейся ткани колокольчики подвесили тонкую прозрачную вуаль, а вход украсили золотистой леской. Две танцующие металлические фигурки существ без лепестков были воткнуты у подхода к шатру. Все эти безделушки цветики находили в каменных пустошах, которые другие виды старательно обходили стороной. Не только потому, что там почти не находилось почвы, но и потому, что сам вид каменных пустошей наводил на них страх – уж больно странно они смотрелись со всеми этими проводами, огромными скалами с зияющими тьмой квадратными дырами, залежами разноцветного металла и прочими непонятными штуками. Только богомолы, кажется, находили это хоть сколько-нибудь интересным. Колокольчики же просто срезали через каменную пустошь свои маршруты, подбирая порой что-то интересное по пути.

Ольчи, одна из оставшихся двух прим, приветствовала цветиков с мягкой улыбкой:

– Наконец-то вы тут! Проходите скорее.

Все, склонив головы и приподняв шляпы, прошли внутрь. Шатёр выглядел изнутри даже больше, чем снаружи – ведь предполагалось, что в нём могут жить до десяти прим. Однако странствия и несчастья, следующие за таким образом жизни, быстро сократили прим этой труппы. Остались только Ольчи да Колчик.

Колчик нахмурилась, увидев Коль'И.

– Я понимаю присутствие Иль'Ки – она воспитала этих цветиков. А что тут делает их сестра? Разве же у неё нет работы?

Ольчи положила руку приме на плечо:

– Будет тебе, Колчик. Это же формальность, пускай присутствует, если ей так хочется.

Четверых сестёр выстроили в ряд и накинули им на шляпки по вуали.

– Когда мы будем называть ваше старое имя – поднимите вуаль и подойдите. Колчик скажет вам имя, а я спою вам напутствие в жизнь. Не бойтесь, – Ольчи улыбнулась, – думаю, вам всем понравятся ваши роли.

Сёстры нервно топтались на месте, теребя края юбок. Пусть они и храбрились до того, но всё же не хотели вдруг стать уборщицами, швеями или погонщицами жуков. В конце-концов, они всю жизнь репетировали и танцевали под руководством Иль'Ки – им не хотелось её подвести.

Примы начали одну за другой подзывать сестёр.

– Мы слышали тот переполох, что вы устроили сегодня утром, – строго сказала Колчик, глядя прямо в глаза первой названной. – Не думайте, что вам сойдёт это с рук. Но об этом – позднее. Итак, твоё имя – Оль'Ки.

Первую сестру, что, услышав своё имя, помрачнела, назначили в подтанцовку, и Ольчи спела ей напутствие:

«Ты тень теперь, что свет бросает.

Твой танец впредь поддержит ту,

Что солнце нам всем заменяет.

Она – твой цвет, а ты – ей прут».

Первая вернулась, сдерживая слёзы, на место. Что и говорить, глубоко в душе она надеялась, что станет примой. Изнурительные часы тренировок, десятки идеальных выступлений – однако теперь ей следовало танцевать только для того, чтобы выгодно выделять на сцене прим. Апостроф в её имени был подтверждением тому, что полноценного ей не положено. Так уж заведено у колокольчиков.

– Следующая... ДиньИнинь.

С улыбкой, говорящей: «Ой, да ладно, мы знаем, чем всё закончится», – она вышла вперёд. На обручах на её лодыжке позвякивали по пять монеток, подвешенных на лесках. Колчик произнесла, возложив руку ей на лоб:

– Иль'Чик, вот твоё новое имя. Твоё дело – акробатика.

«Да воспаришь ты над шатром

И над умами, длань несущих.

Обрушь на них, как летний гром,

Изгибы наших тел насущных».

Коль'И поморщилась на этими строками. Они звучали в разы хуже, чем предыдущие. Вслух она, разумеется, не жаловалась, но, наблюдая со стороны вместе с Иль'Ки, была даже рада, что её имя ей дали безо всяких ритуалов, просто выловив после выступления.

«Сколько же нервов они мне сэкономили этим».

Когда всех четверых назвали и назначили, примы сделали им последний взмах рукой, указывающий на выход. Разумеется, новую приму не назначили.

– Теперь, идите и трудитесь на общее благо, – хмуро сказала Колчик. – И сегодня в наказание начнёте с того, что будете помогать собирать лагерь и грузить шатры в повозки. Без исключений и возражений. А завтра – примкнёте к старшим в их занятиях.

Цветики начали потихоньку выходить, но Ольчи вдруг остановила Иль'Ки, мягко потянув ту за локоть. Локоть тот располагался аккурат напротив её лица, настолько высока была химера – даже в роскошном шатре ей приходилось внимательно следить, чтобы не задеть ничего шляпой.

– А ты, Иль'Ки, прошу, останься. У нас есть к тебе просьба.

Та удивлённо моргнула, но возражать не стала.

«Успокою девочек попозже», – так решила Иль'Ки, заметившая, сколь упали духом её воспитанницы.

Коль'И, заметившая, что химера с ними не вышла, тут же прильнула ушками-локаторами к низу шатра. Она даже подогнула полы своей шляпки, с таким усердием ей захотелось узнать, что же примам надо.

– Иль'Ки, – начала тем временем Ольчи, беря ладони химеры в свои, – мы очень ценим то, как ты представляешь номера и разогреваешь шутками толпу. Но всё же – после последнего перехода мы потеряли двух прим, наша программа от того сильно пострадала. Даже товаров мы выменяли не так много, как планировали. Что и говорить – публике нужно чуть больше времени, чтобы подготовиться перед финальным танцем.

– Это так, да... – осторожно кивнула Иль'Ки.

– Так вот. Мы бы хотели попросить тебя придумать новый номер. Он будет идти в середине программы, после акробаток на жуках и до акробаток на трапеции. Мне бы хотелось увидеть не слишком торопливый, но поражающий умы номер. Быть может, ты сможешь использовать для этого какие-то свои особенности?

Ольчи выразительно посмотрела на крылышки Иль'Ки, и та тут же начала ими жужжать, смеясь.

– Вы же знаете, что они скорее для виду! Летать я на них не могу.

– Тем не менее, – вступила Колчик. – У тебя есть семь дней, чтобы придумать новый номер. Новые ростки в это время цикла мы уже не найдём, а норму припасов мы ещё не набрали. На пути к каменной пустоши, где мы решили зимовать, нужно ещё много чего выменять.

Иль'Ки грустно кивнула. Они едва набрали половину необходимого для выживания, даже не смотря на радикальное сокращение численности. Тёплые вещи и вещи, способные сохранять тепло – вот за чем охотились колокольчики. Зная, что переживут зиму очень немногие, они всё же каждый раз стремились сохранить как можно большую часть труппы.

Но выбор каменных пустошей для зимовки... Иль'Ки очень сильно сомневалась в разумности подобного решения. К сожалению очередь выбирать стояла за Колчик, и оспаривать не решалась даже Ольчи. Не потому, что Колчик всегда права или настолько авторитетна – просто Колчик обладала наихудшим нравом из всей труппы.

Спорящие с ней цветики редко когда доживали до следующего выступления. Исключениями, пожалуй, были только Ольчи и Коль'И. О чём они, разумеется, помнили каждый день. И каждая – по своему.

– Хорошо, – согласилась после долгих раздумий Иль'Ки. – Я что-нибудь придумаю.

– Можешь взять в помощь бездельниц-сестёр, если потребуется, – с усмешкой добавила Колчик. – Уверена, их новые старшие будут рады, что головной боли станет поменьше.

Коль'И вовремя отшатнулась и шмыгнула за бочку с питьевой водой, когда разговор закончился. Понурые сёстры тем временем молча сидели в небольшом отдалении от шатра.

«Вот ведь нахальные примы. Назначь они одну из моих сестёр себе в равные – и проблем бы не было. Но нет же, им надо было нагрузить работой именно Иль'Ки», – так с раздражением подумала цветик, кусая палец.

– Прости нас, Иль'Ки! – так запричитали колокольчики, увидев выходящую из шатра химеру. – Ты так долго с нами занималась, а никто из нас не стал новой примой!

Они бросились её обнимать, наперебой шмыгая носами под шляпками. Химера с улыбкой хлопала их по макушкам, успокаивая:

– Всё хорошо. Главное, что вы все выросли здоровыми и крепкими. То, куда вас назначили – лучшие для вас места. Вы определённо найдёте себе счастье в новых заботах.

Она ни капли не кривила душой. Являясь по первоначальной природе своей гортензией крупнолистной, она обладала поразительным запасом благодушия. Проистекало оно отчасти из-за того, что в её клетках содержались цианиды, делающий её практически неуязвимой для большинства укусов насекомых. Да и питаться ей, в отличие от колокольчиков, было достаточно четыре раза в год.

Проблемой было то, что из-за бытия химерой её питание... Сильно отличалось от привычек цветиков. И голод, преследовавший её последние дни, беспокоил Иль'Ки гораздо сильнее, чем примы, новый номер или даже проделки воспитанниц. Чем ближе подступало время подкормки, тем шире и безрассудней становилась её улыбка.

Подкормка во многом определяла будущий цвет лепестков гортензии. Так, в далёком прошлом, впитав своими корнями одновременно соли алюминия одной ногой и азот с фосфором – другой, Иль'Ки могла окрасится одновременно в розовый и голубой цвета. Традиционно гортензии каждую весну выбирали свой окрас на год, чередуя кислотности почв, используя множество видов подкормок, в том числе хелат железа. Однако Иль'Ки, став химерой, перестала насыщаться обычной почвой – о чём старательно умалчивала, не решаясь пугать колокольчиков. Вот и теперь, пока все колокольчики просыпались и неторопливо снимали башмаки, чтобы подкрепиться, Иль'Ки спокойно подметала в сторонке.

Сбор лагеря – дело нетрудное, но очень хлопотное и долгое. Нужно пересчитать всех жуков-рогачей, запрячь их в повозки, гружённые сложенными шатрами с металлическими подпорками. Укрыть от дождей товары брезентом или шуршащим водонепроницаемым материалом, что колокольчики находили то тут, то там. Как и ткани, материал этот был тонок и попадался в самых разных цветах. На некоторых обрывках цветики даже находили какие-то знаки или изображения – следы сгинувшей цивилизации, язык которой не знал никто. Но это и не было важно – цветиков устраивало, что материал не интересовал жуков и не пропускал воду, а остальное редко кого заботило.

Коль'И, как обычно хмурясь, поглядывала на небо. Сверху она накинула тот самый шуршащий материал, так как пошёл мелкий дождик. Караван, в конце которого она ехала, двинулся в путь на следующий день, оставив после себя землю со следами проколов да аккуратно сграбленные по периметру листья. Любимый жук цветика неторопливо тащил упряжь, обвязанную вдоль его жёстких надкрыльев.

Красновато-коричневый оттенок его передних мандибул, "рогов", как говорили на некоторых деревьях, отсылал к его названию: жук-олень. Но Коль'И не знала, что значит "олень", а вот "рогач" – абсолютно понятное всем цветикам слово. Так что для неё он считался жуком-рогачом, как и его соседи, пусть они между собой довольно сильно отличались.

Проезжая мимо одного из деревьев, Коль'И, оглядываясь по сторонам, быстро отцепила и отвела в сторону своего жука. Караван же поехал дальше. Мало ли какие дела возникли у погонщицы? Гораздо важнее, что вверенная ей телега продолжила мирно катиться остальными рогачами, даже не заметившими перемен. Разве что им стало капельку тяжелее, но их жучиный мозг списал это на особенность дороги.

Коль'И тем временем подбежала к дереву и, присев у его основания, сделала несколько достаточно глубоких вертикальных надрезов вдоль коры. Рогач рядом с ней чуть ли не заурчал, когда из ствола тут же начал выделяться полупрозрачный сок, быстро омывающий порезы. Обычно цветики кормили ездовых жуков водным раствором мёда – но для хромого рогача подобной роскоши не полагалось. Чтобы избежать лишних кривотолков, колокольчик старалась не трогать припасы других тягачей, и оставался единственный выход в виде сока деревьев. Роса, разведённая с нектаром, тоже была неплохим вариантом, но такое питание не годилось во время сильных нагрузок.

Пока рогач мощными челюстями впивался в подрезанное место, стараясь не задерживать хозяйку, Коль'И не переставала оглядываться. Всё-таки отставший от каравана колокольчик, пусть и не самая лакомая, но довольно лёгкая добыча. Более того...

– Эй, ты там! Внизу! А ну-ка замри!

...у деревьев были свои защитники. Держа луки наготове, с нижней ветки на неё нацелились два цветика клёна ясенелистного. Не то клён, не то ясень, этих странных гибридов не признавали своими сородичами не те, не другие. Лишённые лепестков в виду сезона, они идеально слились с окружающей листвой своим багряным окрасом.

– Вы прямо таки ждали, что остальные отойдут, да? – проворчала Коль'И, поднимая руки.

– Молчать.

Пока один продолжал держать прицел, второй цветик ловко спустился вниз по верёвке, отскакивая ногами от коры.

– Мы забираем этого жука за кражу нашего сока. Ты же можешь идти к своим.

– Он отпил совсем немного, – ответила, не сдвинувшись, Коль'И, смотря на цветиков из-под полы шляпы. – Ваше дерево даже не почувствовало.

– Да, но можно было хотя бы спросить разрешения перед этим.

– Я спешила. И жука не отдам! Даже хромой, он стоит явно больше пары капель сока. Вы же не настоящий клён, верно? Только на изготовление луков и годитесь. И то, не уверена... Ваш сок наверняка не такой уж вкусный, тоже.

И то было правдой, что цветики клёна ясенелистного в основном славились своей скоростью распространения да тем, как часто падали их деревья. Однако, услышав слова Коль'И, они чисто по-цветиковому очень обиделись. Та, заметив это по их лицам, тут же добавила:

– Бесполезно-цветики, может, разойдёмся миром, пока мой жук вас не прожевал?

Рука цветика повыше дрогнула, почти пронзив стрелой шляпку Коль'И. Та моментально перекатилась под брюхо своего жука, обхватив его снизу руками и ногами. Рогач обеспокоенно перестал есть, переведя глазки-бусинки на новых цветиков. Его мандибулы неуверенно дрогнули.

– А ну вылезай! Хулиганка! – кричала нижний цветик, держась подальше от жука.

– Сестра, а там моей стрелы не видно? Подними её, пожалуйста, – кричала та, что осталась на ветке.

Она скорее для профилактики ещё пару раз выстрелила в рогача, но тоненькие стрелы отскакивали от него, даже не царапая.

– Их три должно быть! Три стрелы! – сообщила она вниз и скрылась в листве.

– Да какие стрелы... Эй, колокольчик, а этот твой здоровенный жук правда цветиков может есть? Он же вроде жук-олень, да? – опасливо поинтересовался оставшийся цветик.

Она поглядывала на верёвку, повисшую вдоль ствола, которую так неудачно собой перегородил оторванный от трапезы рогач.

– А то! – гордо и громко отозвалась из-под живого панциря Коль'И. – Он могуч, словно скат! Уже десяток цветиков пережевал, так что и вами не побрезгует. Бежала бы ты. Он у меня голодный.

Цветик нервно сглотнула и попыталась осторожно обогнуть жука.

«Ладно уж, сок явно не настолько ценен. Да и она сейчас уйдёт. А уж следующим мы покажем!» – так она думала, по широкой дуге обходя немного нервничающего жука. Когда она сделала лишний шаг вперёд, тот резко развернулся, беспокоясь, и вовсю стал щёлкать мандибулами. Его "рога" качались из стороны в сторону, вызывая вполне закономерные трепет и уважение.

– Тихо, тихо, малыш, – так успокаивала Коль'И рогача, постукивая его по нижней пластине.

Когда цветик клёна ясенелистного скрылся на дереве, Коль'И дала жуку ещё немного поесть, после чего предусмотрительно не вылезала из-под его панциря ещё около получаса. Возвращались они по следам телег, оставленным во влажной почве караваном, и ближе к вечеру таки догнали его.

Иль'Ки встретила Коль'И на границе лагеря, грозно скрестив руки на пластинах.

– Да как ты только поняла, что я зайду именно с этой стороны, – пробурчала Коль'И, опуская шляпку на глаза.

– Наши следы есть только с этой, – строго сказала химера, нависая на колокольчиком. – Плюс ты слишком устала, чтобы как-то выкручиваться и делать крюк.

– И то верно...

Иль'Ки позволила ей закончить работу: разгрузить несчастную и порядком промокшую телегу, накормить росой с нектаром жуков (мёд им полагался только утром), устроить условный навес для них из палочек и листьев. Труппа делала простую остановку на ночь, поэтому большие шатры не разбирались – колокольчики спали вплотную друг к другу в небольших походных палатках. Так было и теплее, и по своему безопаснее: меньше стражников требовалось оставлять без сна.

Колокольчики умели разводить огонь, но делали это только в крайних случаях. Процесс был достаточно долгим, а в морось ещё и малоэффективным, поэтому собранную опавшую древесину берегли до последнего.

Коль'И и Иль'Ки после объявления отбоя остались дежурить – химера просто искала повод переговорить с бывшей воспитанницей.

– Итак. Что случилось?

Коль'И ответила деланно беззаботным тоном, рассматривая тёмные окрестности:

– Да так. Поцапалась с парой цветиков. Они на меня, все из себя важные, луки нацелили. А я на них рогача спустила – вот он их и пережевал.

– Коль'И... – химера устало вздохнула. – Наши жуки не едят цветиков. Иначе бы мы их не держали. Почему на тебя рассердились?

– Да я так... Вижу – дерево. Дай, думаю, посмотрю, что в нём за сок. Ковырнула разочек. Так эти двое так накинулись, будто я им сук срубила!

Но Иль'Ки ни на секунду не поверила в такое объяснение. Раз за разом она задавала вопросы и уточнения, пока из крох правды не сложилась примерная картинка.

– То есть ты пыталась навредить чужому дереву, чтобы накормить жука?

– Моего жука, попрошу! Примы сказали, что либо я его сама кормлю, либо выкидываю!

– Да, но ты могла росой...

– Он и так хромой! Ему нужно хорошо питаться, а мёда не положено.

– Коль'И. Я уверена, это не первый и не последний твой раз. Но всё же на росе с нашим нектаром твой жук сможет дотянуть до большой стоянки, а там уже – договоримся с соседями.

Младшая замолчала, вертя в руках маленький жухлый лист. Затем стала его коверкать, срывая части возле "сухожилий", пока не остался просто "скелет". Затем отложила его и подобрала новый, возобновляя занятие. Цветики тихо сидели, пока морось дробью била по навесу, глухо отбивая сбивчивый ритм. В нём уже начали замешиваться маленькие льдинки, от чего даже стражники сидели группами по трое, плотно закутавшись в полотна. Коль'И, когда поняла, что продолжения лекции не будет, шмыгнув, спросила хрипловатым голосом:

– Как там, кстати, твой новый номер? Что-то придумала?

– А ты-то откуда знаешь? – удивилась химера.

– Да все уже знают, – отвернувшись и утерев нос платком, ответила Коль'И.

– Неправда. Опять подслушивала, да?

– Так есть номер или нет?

– Ну... – Иль'Ки ненадолго задумалась, приподняв голову. – Может, я могла бы жонглировать одновременно и кольцами, и шариками? Например, жонглировать сначала кольцами, после чего подвешивать их на крылышки и приседать, чтобы они продолжали крутиться – и брать в руки шарики. А потом менять их местами.

– У нас уже есть те, кто могут крутить по восемь колец. Таким никого не удивишь.

Иль'Ки надула щёки. Учитывая её рост, это показалось колокольчику немного забавным:

– Ну не скажи, я могу делать это на одной ноге! О или я могу подкидывать свою шляпу. В отличие от ваших, моя – искусственная и легко снимается.

Химера встала и с возгласом: «Хоп!» – подкинула её высоко-высоко. Правда, темнота и порыв ветра помешали шляпке благополучно вернуться, и она повисла на ветке куста. Был виден только краешек, который Иль'Ки без труда достала, подпрыгнув.

– Попрактикуюсь – и вообще красота будет! – сказала она, слегка раскрасневшись.

Коль'И тем временем молчала, смотря наверх.

– А можешь подкинуть её ещё раз?

– Легко! Хоп!

Гордая тем, что её идея понравилась колокольчику, химера вновь грациозно подкинула шляпку. Та улетела ещё выше, скрывшись в темноте. Глянув на "скелеты" листьев рядом с собой, Коль'И вдруг улыбнулась.

– А что если, допустим, твой номер про это и будет? Как ты достаёшь что-то из темноты, где никто этого не видит?

– Это как так? Зал же хорошо освещён.

– Но допустим, что выступление будет вечером или ночью. Тогда, прежде чем запустить цветиков в шатёр, ты сможешь показать им этот фокус.

– Подкидывание шляпки?.. Ну, оно весёлое, но вряд ли кого-то удивит. Да и не фокус никакой... Я больше шутила, честно говоря.

Коль'И улыбнулась ещё шире:

– А что, если ты покинешь, допустим, меня? Я зелёная и заметная, но в темноте потеряюсь. А потом – Хоп! – подпрыгнешь и вернёшь, допустим, мою сестру?

– Твою... сестру? – Иль'Ки непонимающим жестом почесала подбородок.

– Да, да! – Коль'И так обрадовалась своей идее, что подпрыгнула на месте. – Вот и фокус: ты кидаешь одного цветика, а возвращается другой! Затем ты подкидываешь её, а достаёшь меня. А в следующий раз... Достанешь двух моих сестёр! Потом, допустим, шляпка. Ты кинешь её так высоко, что не достать даже тебе. Понарошку, разумеется. Подкинешь верёвку – кто-то её наверху аккуратно натянет, и она как бы застынет в воздухе. Ты полезешь одна, а вернёшься в шляпке и со всеми нами разом на плечах!

Иль'Ки, скрипуче засмеявшись, стала хлопать в ладоши. Пластины на её шее стали топорщиться в стороны, так громко она радовалась.

– Ну ты и фантазёрка! Хорошо, давай попробуем. Но мне всё ещё нужен номер на середину выступления, знаешь ли. Да и уговорить твоих сестёр на репетиции может быть сложно. Времени-то совсем немного.

– Неважно, всё неважно. На середине можешь поставить что хочешь, но вот этот фокус точно всем понравится! Я уговорю кого-нибудь из сестриц. Зря, что ли, они всегда проказничали? Ты их столько раз с высоты снимала, что для них это давно рутина.

На том договорившись, они вскоре отправились спать. Коль'И, засыпая, как обычно сильно нервничала. Ведь в любой момент на них могут напасть с неба загадочные огромные скаты! Размером с дерево, искрящиеся и одновременно тёмные – мысль о них вгоняла её в ужас каждый раз, когда дневные заботы отступали. Вот и теперь, немного дрожа, она перебирала в памяти всё, что знала о них из слухов. Сжав ладони в кулачки, она успокоилась только тогда, когда вспомнила про будущий номер.

«Это будет лучший фокус!» – на секунду подумала она, тут же уснув.

Однако на следующий и на последующий за ним дни Иль'Ки стала такой вялой, что репетиции никак не начинались. Коль'И показывала ей на лучшие веточки, где они и две согласившиеся сестры могли бы попрактиковаться в подбрасывании, но химера только отмахивалась:

– Попозже, хорошо?

Иль'Ки всё чаще отлучалась от каравана, резкими прыжками уходя из поля зрения колокольчиков. Всем было очевидно, что она что-то ищет, но никто не решался спросить, а химера не просила помощи. Подобное с ней случалось несколько раз за цикл, поэтому в новинку такое поведение не было.

Но Коль'И не обладала терпением. Их труппе, она была уверена, очень помог бы их совместный номер. Поэтому она обратилась к единственному цветику, кто мог что-то знать: приме, которая когда-то и подобрала химеру у болот.

– Уважаемая Ольчи, – Коль'И слегка поклонилась.

– О. Малышка Коль'И.

Ольчи ненадолго остановила репетицию своего танца, проводимую на коротком привале. Она никогда не прекращала репетировать движения, вне зависимости от погоды и условий: всё же связки, мышцы, даже клетки её должны всегда помнить танец, словно он кислород, без которого весь организм упал бы навзничь. Отвлекать прим во время репетиций категорически запрещалось, но Коль'И слишком переживала, а злобной Колчик как раз не было поблизости.

– Скажите, а что ищет Иль'Ки? Я знаю, что спрашивать нехорошо. Но она не успеет сделать ни одного номера, если так и продолжится...

– Ищет..? – Ольчи облокотилась об повозку. – А ты обещаешь, что и дальше будешь с ней дружить, если я скажу, что именно ей нужно?

– Конечно! Это же Иль'Ки.

Тогда Ольчи очень близко наклонилась к локаторам Коль'И и что-то очень быстро начала ей шептать. Что-то такое, от чего лепестки маленького колокольчика задрожали и немного свернулись, а глаза расширились.

– Если хочешь, чтобы она хорошо выступила – помоги ей это найти, – так завершила шёпот Ольчи. – Только не дай никому узнать.

Не тратя времени, прима вернулась к репетиции там же, где остановилась: на горизонте как раз показалась шляпа Колчик, проколотая на самом кончике бубенцом.

Коль'И тем временем поспешила укрыться в своей телеге. Она рассеянно стучала кулачками по своему жуку – поглаживания он сквозь панцирь всё равно не чувствовал. А вот постукивания обожал, ведь они отдавались в нём приятной вибрацией. Не понимая настроения хозяйки, он пританцовывал на месте в такт стуку. Каждые четыре стука переносил свой вес то туда, то сюда, постепенно начиная дрейфовать по лагерю.

– Эй! А ну-ка хватит!

Коль'И, заметив это, стукнула его посильнее, от чего он довольно завибрировал надкрыльями. Хорошая всё-таки у него хозяйка!

Ольчи сказала колокольчику, что химеры, как Иль'Ки – довольно редкие создания, производимые с помощью загрязнённой почвы. Так, если опустить в неё живого цветика или насекомика с ранами, а затем быстро приложить какую угодно необходимую часть другого создания, то она может прижиться. А может и растворить носителя, тут уж как повезёт. Способ походил на прививку ветвей дерева, копулировку, когда прививают черенок на подвой: при нём необходимы лишь одинаковые разрез и, по возможности, форма частей.

С таким явлением обожали экспериментировать насекомики, создавая себе в услужение таких вот гибридных созданий. Разумеется, порой они получались случайно – в результате радиоактивных бурь или непредвиденных мутаций. Но то, что Иль'Ки нашли на болотах, могло значить, что она, скорее всего, сбежала из какой-то лаборатории.

Коль'И не знала слов "радиация" и "лаборатория", но хорошо понимала, что такое заражённая почва. Обычно фиолетовая, иногда иссине-чёрная, она не предвещала ничего хорошего тому, кто рискнёт в неё наступить. Даже вода рядом с такой становилась отравленной, и караван колокольчиков ничего не пил из земли дня два пути, если замечал подобное.

Питаются гибриды тоже кто чем. Некоторые цветики-химеры лишаются способности получать питательные вещества из земли – тогда им необходимо поглощать гниль, опущенную в заражённую почву. Это могут быть листья, насекомые, другие цветики. И по мнению Ольчи, Иль'Ки искала именно чьи-то останки, чтобы подкормить себя.

«Это для неё, как мёд для твоего жука, – так говорила прима. – Думаю, она уже накопила где-то в обозе достаточно подпитки и теперь ищет заражённую почву, чтобы сделать себе питательную массу».

Коль'И с лёгким вздохом плохо скрываемого отвращения потёрла между глазами. Что и говорить, она никогда не догадывалась, что жизнь её наставницы требует таких сложностей.

«Одна она под листьями будет слишком долго искать. Пусть мой жук и хромой, зато не боится темноты. Попробую, что ли, осмотреться ночью».

Сказано – сделано. Следующие пару ночей цветик провела в долгих разъездах по осеннему лесу. Стражницам было всё равно, жук-то не общий. Коль'И держала высоко над шляпкой ветку с подвязанным за брюшко светлячком, второй же веточкой, наклонившись, ворошила листья. Жук довольно шумно шуршал, но верхом на нём она не боялась насекомиков. Мало кто, если и встречался, решался идти против жука-оленя. А тот, зная об этом, только и рад был задрать "рога" повыше на заплутавшего муравья или даже жужелицу! Он усердно жужжал крыльями, от чего даже самые голодные хищники отступали, позволяя колокольчику ехать дальше.

Временами кто-то быстро скакал по веткам над её головой, но, раз это была не птица и уж тем более не скат – Коль'И не нервничала. Ближе к рассвету она даже засыпала прямо на жуке, а тот, тихо шурша, вёз её обратно, мирно покачиваясь и переступая ветки с шишками. Заражённую почву она так и не увидела. Уж что-что, а Колчик умела построить маршрут цветиков достаточно безопасным образом: Коль'И нашла из интересного только интересной формы палочку, шляпку из-под жёлудя да подозрительный лепесток. Достаточно крупный, но тонкий. Нежно розовый, немного темнеющий к месту крепления, он не ассоциировался у колокольчика ни с одним из встреченных до этого момента цветиков. Судя по лёгкой желтизне на краях, обронивший его цветик мог быть не слишком здоров, но, сколько она в ту ночь не звала, Коль'И не услышала ответного крика.

На третью ночь и пятый день уговоренного срока, Иль'Ки вдруг стала невероятно бодра. Пока Коль'И сонно моргала, химера, сияя давно невиданной энергией, шла рядом с повозкой, показывая ей на нижние ветки деревьев:

– Как думаешь, на этой сможем потренироваться? А на этой?

Под скрип колёс колокольчик соглашалась на всё подряд, но проснулась и поняла, чего именно от неё хотят, только тогда, когда её вдруг подкинули с возгласом:

– Хватайся!

Мимо просвистела ветка, после чего колокольчик с писком упал вниз, приземлившись в расставленные руки Иль'Ки.

– Ну же. Ты ведь говорила, что вы все тренированные, – недовольно сказалк Иль'Ки. – Давай-ка ещё раз, не робей.

– Минуточку, – Коль'И, окончательно проснувшись, попыталась безуспешно спрыгнуть на землю. – Я говорила, что мои сёстры-хулиганки справятся, но я-то езжу на жукееЕЕЕЕ!..

Ей не дали договорить, подкинув снова. В этот раз сёстры Коль'И, уже забравшиеся на ветку, подхватили её за руки, не дав упасть обратно.

– Смотри, вот на этой высоте нужно хвататься! – сказала одна из них, показывая рукой расстояние.

– И немного выпрямляй тело в полёте – так полетишь более прямо, – кивая со знанием дела, добавляла другая.

Репетиции наконец-то начались. Коль'И перестала бродить по ночам, догадавшись, что всё получилось и без её участия. Это было понятно по окрасившимся в голубой, розовый и сиреневый цвета лепесткам гортензии-химеры, до того бледным и пожухлым. Колокольчики, чем ближе была новая большая стоянка, тем усерднее тренировались, до автоматизма оттачивая свои давно выученные номера. Труппа стала ещё более шумной, звон над караваном распугивал всех в округе, оглашая их прибытие. Вот с кустов и деревьев на них начали поглядывать другие цветики, иногда даже временно присоединяясь к танцам. Но цель колокольчиков была чуть дальше: вниз по оврагу у пруда, почти у самой границы с каменной пустошью, стоял городок.

Город – редкое явление для цветиков. Обычно они предпочитали более скрытные колонии на деревьях, кустах, под землёй: где угодно, но не на открытой местности. Колчик, что выбрала маршрут, неоднократно слышала о данном городке, но даже она привстала на стременах вместе с Ольчи, когда показались крыши домов. Яркие, увешанные десятками флажков, они настолько выбивались из привычных оттенков, что словно издевались над любыми угрозами и хищниками. Уже на подходе колокольчики уловили сильный аромат гортензий, поэтому оживились ещё больше, ожидая хороших торгов.

Такие большие и мощные колонии: золотая жила колокольчиков, ведь зачастую именно в них концентрировалась вся торговля региона. А значит: больше шансов выменять что-то полезное.

– Ты гений, Колчик, – в восторге прошептала Ольчи. – Я, разумеется, не сомневалась в твоём маршруте на зимовку, но и представить не могла, что подобное может существовать. Это как маленькая копия каменной пустоши, только поменьше и поживее. Смотри, они даже построили похожие коробочки, только красивее! А как много оттенков камней!

– Они даже дорогу устлали камнями, – довольно заметила Колчик, подбоченясь. – Вот что значит – развитые цветики. Все остальные труппы колокольчиков побаиваются идти в каменные пустоши, так что я догадалась, что здесь мы определённо произведём фурор. Ни заражённой почвы, ни сильных насекомиков – идеальное место.

– Может, мы даже сможем остаться здесь на подольше? – задумчиво протянула Ольчи. – Ну, знаешь, будем развлекать гостей города. Наверняка торговля здесь так и кипит.

– Жаль только, что дорога пустая. Нам, разумеется, так удобнее, но я бы предпочла расспросить кого-то о нравах города подробнее.

Ольчи задумчиво окинула взглядом лишь наполовину возможного нагруженный караван.

– Будет жаль, если они уже закрыли торговый сезон...

– Не волнуйся. Осень ещё не закончилась, что-нибудь обязательно выменяем.

Колчик, находясь в наилучшем настроении, затянула короткую песню, чтобы подбодрить колокольчиков. Те тут же её подхватили, привстав на своих жуках.

Коль'И и две сестры, находившиеся в самом конце каравана, просили Иль'Ки их подкидывать повыше, рассматривая таким образом город вдалеке и одновременно тренируясь.

– Я вижу красные крыши!

– Я вижу жёлтые крыши!

– Я вижу фонтан и дозорные башни!

Так они восклицали, оказавшись на максимальной высоте. Другие колокольчики смотрели на их развлечения с лёгкой завистью, но попроситься не решались. Всё же они были в два раза выше и взрослее, поэтому Иль'Ки едва ли смогла подкидывать их так же высоко.

Организовав стоянку и расставив шатры на традиционно почтительном, но заметном расстоянии от города, цветики отправили своих переговорщиков-зазывал во все стороны. В сам же город пошли Ольчи, Иль'Ки и самые изящные колокольчики, не переставая на ходу петь песни и всячески шуметь, привлекая внимание.

Они остановились под воротами города. Как и подобает таким местам, он был защищён высокой каменной стеной, и со сторожевого поста тут же, свесившись, выглянул белый гиацинт:

– Стой! Кто идёт?

Иль'Ки, как самая высокая и громкая, вышла вперёд, сложив руки перед лицом в подобие рупора:

– Мы – странствующие колокольчики! Мы хотим дать представление для вашего города! Там будет много потрясающих и весёлых выступлений: ручные жуки, акробаты, танцоры! Если хотите, то приходите посмотреть через два дня! А ещё мы обмениваем товары. Особенно нам интересны тёплые вещи и вещи, способные сохранять тепло. Но будем рады и другим, если у вас есть что-то интересное!

– Эх... Много букв.

Гиацинт, что-то записывающий в свой блокнот всё это время, выглянул снова:

– То есть, для краткости: вы не хотите в город, вы просто хотите разрешения жить рядом с нами? Сколько вас всего?

Иль'Ки, спросив Ольчи, назвала нужную цифру.

– Хорошо, но... Не уверена, что мэр города сможет так быстро дать вам ответ, – честно ответила гиацинт. – Возможно, вам придётся перенести выступления на попозже, пока мой доклад до неё дойдёт. Дней на пять.

Колокольчики переглянулись. Им показалось странным, что глава города будет так долго получать столь простую информацию, но не в их привычках было спорить. Ольчи тоже вышла вперёд:

– А есть ли способ побыстрее с ней встретиться? Мы бы хотели успеть до сильных морозов.

Гиацинт с сожалением посмотрела вниз, уже готовая дать отказ, но тут с высоты заметила маленькую шляпку, притаившуюся чуть-чуть поодаль от остальных. Ей показалось это забавным, ведь маленький цветик остался осенью зелёным, что делало попытки спрятаться в жёлтых кустах абсолютно бесполезными.

– А что там за маленький колокольчик? – крикнула гиацинт, показывая рукой в сторону куста.

Все обернулись, только сейчас заметив последовавшую за ними Коль'И. Поняв, что её обнаружили, она вышла, гордо вскинув голову.

– Я вообще-то уже не маленькая! А вполне себе большая, просто вы слишком высоко сидите!

Гиацинт некоторое время рассматривал Коль'И, вставшую рядом с Иль'Ки. Её лёгкая хромота показалась ей милой, и грозно надутые щёки лишь усиливали этот эффект. Что и говорить, а гиацинты, будучи высокими и грозными, питали слабость ко всему милому и маленькому.

– Много ещё у вас таких ростков? Наши горожане были бы рады на них посмотреть.

Ольчи удивлённо окинула взглядом Коль'И. Кто бы мог подумать, что малыши им однажды пригодятся?

– Всего их у нас пятеро, – тут же ответила она. – Может, они могли бы передать ваш доклад мэру?

Гиацинт подняла руку, прося их подождать, и скрылась за перилами. Колокольчики тихо обсудили, что им делать в такой ситуации, и парочку самых быстрых отправили обратно в лагерь: привести остальных сестёр Коль'И.

Гиацинт вернулась с сородичем, что вышел из ворот с сумкой-почтальонкой на бедре и маленьким кусочком угля сделал несколько быстрых набросков на бумаге: он изобразил приму, Коль'И и Иль'Ки, как самых выделяющихся представителей труппы.

– Второй раз вижу такого цветика, чтобы с частями насекомых в теле, – честно сказала зарисовщица. – Думаю, мэру и на неё будет интересно посмотреть.

Она убежала и, пока колокольчики мирно ждали под стенами, наверху уже собралась довольно значительная толпа гиацинтов. Многие из них имели на плечах и головах вьюнков самых разных цветов: белых, розовых, голубых, фиолетовых. Колокольчики с не меньшим любопытством рассматривали их в ответ.

– Интересно, зачем им вьюнки? – шёпотом спросила Иль'Ки.

– Наверное, у них это считается красивым. Попробуй посадить Коль'И себе на шею – может, так вы им понравитесь больше.

К вечеру разрешение на въезд было получено, и группа ростков во главе с Иль'Ки вошли в ворота, попрощавшись с остальными. Группа гиацинтов тут же их окружила, во все глаза рассматривая прибывших. Особенно их восхитил вид Коль'И, сидевшей и болтавшей ножками на высокой химере. Поравнявшись со знакомой им стражницей-гиацинтом, колокольчик, не удержавшись, ехидно сказала:

– Говорила же, что я не маленькая!

– Дааа, – смеясь, ответила гиацинт. – С таким ростом у нас в городе точно никого нет!

При входе в город находились торговые ряды. Под полосатыми крышами палаток продавали ткани, преимущественно – шёлк, но встречались и южные изделия из хлопка. В голове Коль'И тут же зародилась мысль, и она наклонилась к локаторам Иль'Ки.

– У тебя же есть с собой немного ракушек-образцов, да? – спросила она, широко улыбаясь.

– Не знаю, что ты задумала, – не оглядываясь, отвечала Иль'Ки, – но они нужны нам для дела. Тратить их я не буду.

– У меня есть! – тут же подпрыгнула сестра колокольчика.

– И у меня!

– А что мы будем делать?

– Что-то смешное, да?

Коль'И, загадочно улыбаясь, собрала предложенные ракушки и слезла на каменную кладку. Под любопытствующими взглядами толпы, она подбежала к палатке с тканями похуже и стала долго и отчаянно торговаться.

– Дайте мне вот этот обрез ткани, а я вам взамен четыре морских ракушки!

Торговка гиацинт с розовыми лепестками громогласно и во всю грудь рассмеялась.

– Росток, этого хватит разве что на платочек. А ты просишь целую простынь!

– Это не простынь, это ткань. Не знаю, что такое простынь, но она точно выглядит не так, – упрямо отвечала Коль'И. – Тут даже нет строчек или стежков. Да и края вот-вот распустятся, отдайте лучше мне! Посмотрите, какие у ваших соседей блестящие ткани. А ваша тёмная, страшненькая даже. Кто её купит, если не я? Эти ракушки – лучшие образцы из возможных, мне даже жалко вам их отдавать.

– Вот эта, конусовидная белая, что с шипами, выглядит симпатично. Но она очень маленькая, как и все твои "образцы". Могу дать тебе платочек за неё одну.

Всё нутро колокольчика закипело. Древняя врождённая жажда торгов не позволила цветику сдаться. Особенно – на глазах сестёр и наставницы. Взяв край желаемой ткани, Коль'И обернулась к толпе.

– Пусть все здесь станут свидетелями. Свидетелями того, как славный город пытается обокрасть несчастный росток, едва вступивший на столь славные камни! Я отдаю последнее, что у меня есть. Бесценные ракушки, собранные у морского берега во время темнейшего из штормов. Такого шторма никто из вас никогда не увидит: в нём волны затмевали собой небо, а вековые деревья слетали со своих мест, словно тростинки! Они неслись мимо славных колокольчиков, что, из последних сил цепляясь корнями за гальку, ползли вдоль берега, омываемые солёной водой. Их шляпки трепыхались на ветру, как эта поношенная ткань, но всё же они, ценой многих жертв, достали эти славные ракушки!

– А сколько было жертв? – выкрикнул кто-то из толпы.

Глаза Коль'И расширились, изображая ужас, описываемый ею. Она сказала самым физически возможным низким голосом:

– Трое...

– Всего-то трое?.. – разочарованно протянули из толпы.

– Трое выжили! – резко воскликнула Коль'И. – Остальные двадцать семь цветиков были смыты волнами. Пятеро – первой, десятеро – третьей. И ещё двадцать улетели высоко под облака, потерявшись навек! Говорят, что если приложить локаторы к этим раковинам, то вы до сих пор сможете расслышать их крики ужаса и то, как зовут их несчастные сёстры.

Торговка с сомнением приложила локатор к ракушке. Сквозь гул улиц она действительно что-то расслышала, удивлённо взглянув затем на данный артефакт. Иль'Ки же не знала, сердиться ей или смеяться. Ведь она знала, что это за ракушки: собранные на обратном пути от моря безделушки чисто для ростков. Такие никогда не выменивались отдельно, они шли скорее как довесок для последующей перемолки в удобрение, вместе с сотнями других. Да и простейший подсчёт "погибших" при сборе "жертв", показывал, как сильно завралась колокольчик.

«Надо бы потом помочь ей научиться считать получше. Как-то я не доглядела», – подумала химера, рукой прикрывая улыбку.

– Извините, что здесь происходит? – спросили её цветики, пробившиеся сквозь толпу.

– О. Тюльпан?.. Ой, то есть, здравствуйте.

Иль'Ки посмотрела вниз на тюльпана, заметив и его спутников. Один из них тут же естественным образом привлёк её внимание – то была другая химера. Стоя на тонких паукообразных лапках, растущих из спины, существо, некогда бывшее цветиком, теперь свесило ноги, болтающиеся над землёй. Оно походило на пион лепестками, но всем остальным своим видом вызывало скорее отторжение. Особенно фиолетовыми грибами, проросшими на его ногах. Иль'Ки бессознательно встала так, чтобы перегородить собой увлечённых торгами сестёр-колокольчиков.

– Как видите – простые торги, ничего особенного, – с ласковой улыбкой сказала она. – Моей протеже очень захотелось получить немного ткани.

– Ой, а зачем? – низкий пухлощёкий цветик, третья спутница тюльпана, немного привстала на цыпочки, пытаясь рассмотреть хоть что-то. – Вам нужно что-то сшить?

– Простая ростковая блажь, – с готовностью пояснила тюльпан. – Пойдём, Перси. Чем быстрее доберёмся до места, тем лучше. Не забывай, скоро зима.

– Ой, ну дай посмотреть! – надулась названная.

– Нет значит нет.

Не смотря на осторожность к незнакомцам, химера прекрасно понимала настроение тюльпана. Ей и своих негодниц пора было собирать, уж слишком сильно затягивалась прогулка. Тюльпан, склонив голову на прощание, вывела Перси из толпы, за ними ушла и возвышающаяся над толпой жуктоватая пион-гибрид.

Торговка, заметившая, что к её тканям начали присматриваться другие гиацинты, тем временем сдалась под натиском историй колокольчика. Она свернула тёмную и не слишком плотную ткань в рулон, перевязав простой бечёвкой, после чего передала её Коль'И. Толпа разразилась аплодисментами, а колокольчик, невероятно довольная, стала отвешивать всем поклоны по пути к своим.

– Только чур это будет теперь общее! – тут же сказали сёстры. – Всё же ракушки были наши, не забывай.

– Хорошо-хорошо, но катаюсь я первая.

Пока все пытались понять, что она имеет в виду, Коль'И взобралась обратно на плечи Иль'Ки, сняла с неё и передала сёстрам искусственную шляпу и распустила только-что купленную (по абсолютно честной цене) ткань. Та с шорохом опала примерно по пояс химере, и колокольчик с гордой ухмылкой завернула её наподобие плаща. Теперь со стороны казалось, что идёт невероятно высокий цветик на лапках насекомика! Гиацинты зашлись в восторге, ахая и восхищаясь подобной выдумкой. Колокольчики тут же, не теряя времени, начали их подбадривать тонкими голосами, бегая по улицам и привлекая внимание:

– Смотрите, как странно!

– Смотрите, как смешно!

– Смотрите, как мило!

– Обязательно приходите потом в наш шатёр за городом, там мы покажем такого ещё больше, ещё лучше!

Иль'Ки, смотревшая на дорогу сквозь щёлочку, не смогла не заметить, пока они шли к указанному стражницей зданию мэрии:

– Кажется, у нас только что появился новый номер для программы.

– То ли ещё будет! Я потом тебе ещё десять... нет, двадцать придумаю!

На город, долетая с окрестных деревьев, медленно опадали листья. Так, с шумом и гвалтом, началось маленькое приключение колокольчиков в этом странном городе. Мэр, скрестив руки за спиной, наблюдала за процессией с самого верхнего этажа своей резиденции. Она вперилась взглядом в самую высокую фигуру из них.

– Замечательно. Это уже вторая, да ещё и так быстро. Потерпите немного – скоро мы придумаем, как вам помочь.

Две увядающие ипомеи, сидевшие, прислонившись друг к другу, устало кивнули. С головы одной из них опал последний усохший лепесток.

XI. Astilbe

Роза ругоза по имени Озра закончила перевязку бинтов. Дело это было не быстрое – уж слишком объёмный выходил масштаб работ. Солнце уже скрылось далеко за горизонтом, и помещение освещалось лишь фосфорицирующим порошком да рассеянным светом из окна. Ромашка-прислуга, что помогала ей в занятии, устало вздохнула, глаза её слипались. Убрав моток бинта в сторону, она жалостливо спросила:

– Госпожа роза, могу ли я быть свободна на сегодня? Кажется, спать мне довелось лишь позавчера. Простите за дерзость, но ваш образ жизни мне не по силам. Могу ли я привести себе замену? Быть может – тюльпана?

– Не стоит, – тут же перебила её названная Озра. – Никакой тюльпан не позволил бы мне бодрствовать столь долго. Ведь розам положено быть "красивыми", "цветущими" и всё в таком духе. И даже мне, сумасшедшей, что обрезала все шипы и остригла лепестки, поблажки бы не сделали. А я меж тем хочу перечитать весь этот дневник как можно скорее. Теперь, когда я изучила все отчёты разведчиков, все их истории, именно этот дневник, я уверена, позволит мне написать потрясающей полноты монографию. Такую, что перевернёт наше представление о мире за пределами древа и, возможно, даже дарует нам спасение.

– Вы опять за своё, госпожа? – ромашка невольно поморщилась. – Опять про скатов? Ой, то есть... Простите за мой тон. Я имела в виду...

– Не волнуйся. Я не жду понимания или признания, по крайней мере – сейчас. Можешь отрицать или смеяться, мне нет до этого дела. Сначала я планирую собрать как можно больше доказательств и свидетельств, записать их, упорядочить – и только тогда мы начнём действовать.

Озра окинула ромашку взглядом. Та действительно выглядела не очень. Жёсткий график её иссушил, свет в прежде ярких глазах померк, белые лепестки искривились. Это было заметно даже в столь скудном бледном свете – ещё немного, и её слуга зачахнет.

– Хорошо. Если подумать, то замена тебе не повредит. Ты служишь мне уже достаточно долго, чтобы заслужить отпуск. Но кого мне взять? Кто справится с моим графиком и сможет не вмешиваться в мои дела?

Ромашка, услышав об отпуске, тут же воспряла духом. Забыв о правилах приличия, она подскочила к Озре и подхватила её руки, восклицая:

– О, спасибо вам большое! Не переживайте, я знаю идеального кандидата на замену! Это Пан'Тюль! О, не смотрите так брезгливо, этот тюльпан совсем молода. Она выросла в очень строгом доме, а их потомство считается лучшим из лучших. Пусть её боевые навыки вам не понадобятся, но вы можете воспользоваться её молодостью – вам она не посмеет перечить или поучать вас. Только вчера я видела, как её посвятили в истинные тюльпаны. Если прибрать её в слуги сейчас, пока ещё не назначили ей должность, то, я уверена, она будет вам так благодарна за оказанную честь, что будет служить отличную службу!

– Пан'Тюль... Я знаю Панов. На редкость жестокое семейство.

– Жестокое, но гордое! Сами посудите, в телохранители обычно розы нанимают только лучших из лучших. И тюльпанам приходится долго доказывать своё право на должность беспрекословной службой. Вы же возьмёте практически росток, что будет им невероятно лестно! Они смогут хвастать впредь, что их потомство принимают без проверок, а вы получите послушного тюльпана, что не будет вам перечить.

Озра, качая тонкой полой палочкой, использующейся для написания заметок, призадумалась. Тюльпаны ей претили с самых юных лет, более того – она их презирала.

«Что это за цветики, чья вся цель жизни – прислуживать другим?» – подумала было она, но осеклась. По урокам истории она помнила, что когда-то их вид, розы, точно так же прислуживал маргариткам, как сейчас ромашки – розам. Поэтому она отмела недостойную мысль.

Нет, она невзлюбила тюльпанов просто потому, что они, как и сёстры, ей постоянно докучали. Но и ромашку свою ей было немного жаль, а потому она отпустила её в отпуск, взяв с той слово, что на следующее утро она сперва приведёт обещанного тюльпана. И как только за радостной ромашкой закрылась дверь – тут же вернулась к своему чтению.

Она читала этот потрёпанный дневник много циклов назад, и пусть общую суть она помнила, но детали истёрлись безжалостным временем. Именно детали же она теперь и искала: те, что пересекутся с крохами информации и выстроят перед ней окончательную картину их маленькой планеты. А, быть может, и всей вселенной.

Озра устроилась поудобнее и открыла середину дневника, чернила в котором заметно побледнели:

«...Сегодня на равнине на редкость пронизывающий ветер. Пришлось мне, как и моей провожатой, подвязать лепестки да поплотнее укутаться в плащ. Земля здесь сухая, на много километров вокруг – ни единого источника воды. И всё же, деревья растут. Сухие, искривлённые резкими ветрами и непогодой, они продолжают расти, не смотря на отсутствие цветиков.

Да, мой отчёт может читаться весьма пространным, но дело тут вовсе не в моей скуке или желании развлечься. Я бы хотела донести до тех, кто пойдёт следом, что именно им предстоит узреть, к чему подготовиться. Одних это оттолкнёт от столь долгого путешествия, других же, напротив, направит прямо в знаменитые Каменные пустоши. Да, именно в них я пришла на зимовку, и пусть не смутит никого столь дерзкий выбор места.

Дело в том, что несколько месяцев назад случилось мне осесть в замечательном городке гиацинтов. Порядки там строгие, манеры – утончённые. Никогда не доводилось мне встречать столь упорядоченных цветиков, и всё у них подсчитано, и всё – по уставу. Там, думалось мне, я и зазимую. Хозяйка дома, где мне довелось жить, была вовсе не против. Жёлтый гиацинт, высокий и стройный цветик, она в ту пору заведовала одним из отделений городской библиотеки. Если мне не изменяет память, ведь пишу я об этом спустя продолжительное время, она заведовала аграрными науками. Днями и ночами работает библиотека гиацинтов, пусть ночью и редко бывают у них гости, да и пускают после заката только определённых особ. Так говорила мне гиацинт:

– Вы, Аргати'Карм, бывали в таких местах, о которых мне доводилось только слышать. Нет, нет, пожалуйста, не рассказывайте мне ничего. Приберегите свои рассказы до зимы! Там, в дни, когда спячка моя прервётся или разыграется непогода, что будет пытаться сдуть наш славный домик, я с радостью послушаю о ваших приключениях. И то будет ваша плата за мою крышу и мою землю. Пускай нас заметёт снегом по самый дымоход, пускай холод скуёт нам окна узорами смерти, но в нашем зале всегда будет тепло, а кадок хватит на всех.

Так и провела почти всю осень я в гостях у столь радушного гиацинта. Вместе с нами жили и другие, такие же жёлтые, как и она. Мы приветствовали друг друга каждое утро сдержанными кивками, после чего они отправлялись на свои работы. Но то – совсем уже отвлечение от отчёта, так что я, пожалуй, опущу рассказ о том, сколь продвинуто их общество по сравнению с нашим родным деревом, потомки. Надеюсь, по крайней мере, что по возвращению я увижу хотя бы одну маргаритку в покинутом доме, и что мой вероломный побег не привёл к последствиям слишком жестоким. Даже сейчас душа моя мечется стыдом и горечью при мысли, что род маргариток прервался из-за глупой вражды, так и не скреплённой узами вязи и общего потомства. Что случится с великим нашим древом, не станут же, в самом деле, слуги наши презренные, розы, новыми вождями? Однако забудем о том, скажу лишь, если случилось худшее – мне жаль, невероятно жаль. Но вернусь я только тогда, когда заполню свой дневник – и ни днём раньше.

Так вот, город гиацинтов упомянут мной не зря. Он находится на пересечении торговых путей, у небольшого озера. И пусть охрана у стен строга, но большинство путешественников и торговцев они в летнюю пору пускают без особых проблем, всего спустя пару-тройку дней ожидания. Да, именно дней, ведь дела свои гиацинты записывают, и отчёты у них – что кровь у птиц, текут через весь город в мэрию.

И в один из уже осенних пасмурных дней, когда деревья стояли голые, и земля укрылась тёплым одеялом из подгнивающих листьев, припорошенных снегом, повстречалась мне цветик-пилигрим».

Озра прикрыла глаза, чтобы отдохнуть. Всё же чтение в полутьме не проходило без последствий: её глаза болели от напряжения. Чтобы отвлечься, читая дальше, она стала некоторое время представлять себя зрителем описываемых событий:

Вот Аргати'Карм поёжилась от порыва особо сильного, пробирающего до корешков, ветра. Но всё же, не смотря на стук челюсти, замедляться или искать укрытие цветик не собиралась – слишком далеко они зашли, слишком много при этом ещё идти предстояло.

– Уже скоро придём... Это точно было здесь... Вы не поверите, это потрясающе... – так шепелявила иссохшая старуха, довольно бодро ковылявшая впереди.

Аргати'Карм молча следовала за ней уже несколько недель, стойко выдерживая холод. Являясь цветиком маргаритки, плотным слоем сложенных лепестков она укрыла свои конечности – а сверху намотала множество тканей. Даже не столько для самозащиты, сколько для укрытия того, что она плотно привязала под всеми этими слоями к своей груди. Довольно упитанный дневник, какие носят разведчики, но с обложкой не из дерева, а из другого органического материала. "Кожа", так он назывался. В отличие от дерева, кожа лучше защищала страницы от сырости, особенно сложенная в плотный футляр. Аргати'Карм нашла немного материала в близком к Каменным пустошам месте, заваленном гигантскими книгами. Она вырезала, что смогла, под свои нужды: пожелтевшую бумагу приспособила и сшила в листы, обернула в обложку из найденной обработанной золотистым тиснением кожи. Вековое разложение удивительным образом почти не затронуло её, разве что сделало слегка рассыпчатой по краям. Там же она и внесла в дневник, который затем стала рассматривать, как отчёт, свою первую запись:

«Я, Аргати'Карм – бежавшая от своей судьбы маргаритка, что предала свой клан, свою семью, и, скорее всего, обрекла их на вражду и дальнейшее вымирание. Но срок маргариток короток, а любопытство моё безгранично, а потому я отправилась в путь, на поиски ответов на вопросы, что терзают мой разум каждой ночью. Ибо мной не могут быть проигнорированы Каменные пустоши, скаты, и прочие загадки этого мира, о которых я слышала от других путешественников. И пусть будет проклято моё имя за предательство, пусть не смогу я быть более маргариткой, достойной своего рода, но я планирую принести из своего путешествия сведения, достойные передачи потомкам. Если таковые останутся к моему возвращению».

Долгое время этот сумбурный дневник описывал её приключения, и лишь в его середине Аргати'Карм перешла к событиям, что интересовали Озру: поход в Каменные пустоши незадолго до начала зимы. Да, настолько сумбурны в своём порядке были записи, что слабо верилось, что их автор когда-либо предполагала, что кто-то их увидит:

«Случилось мне недавно повстречать в торговом квартале пожилого цветика невиданной красоты – георгину, столь крепко сложенную, что мышцы её выпирали из-под тесной рубашки. Все вокруг уже отцвели, но она, не смотря на возраст и сезон, имела пышное бордовое цветение, которого мне ещё не доводилось встречать. Отчасти именно поэтому я подошла к ней поздороваться, поинтересовавшись заодно её товарами.

– А, наконец-то – заинтересованный покупатель! – зычно воскликнула она, широко улыбаясь. – Подходите, не стесняйтесь. Вижу, что вы не из местных снобов, так не изволите ли вы прикупить у меня немного настоя полыни?

– Право, даже не знаю...

– О, не волнуйтесь. Настой я приобрела у самой полыни, всё законно. И, поверьте, я не шарлатанка – это средство вам ой как поможет. Не смотрите на яркие ткани моих соседей, что в них толку, если, к примеру, слизень ночью пожрёт ваше лицо? Или, просто допустим, прицепится уховёртка. Знаю, что они не слишком часто пристают к нашему виду – но мало ли, встретится голодная, верно? Так вот, стоит вам облить себя настоем полыни, как подобные гады сразу же перестанут вам докучать.

Я сделала вид, что заинтересовалась, но скорее из вежливости – от неприятностей всяким хитростям я обычно предпочитаю быстрые ноги.

– Всего-то горсть железа, большего не прошу. Даже за такое сокровище. Поверьте – вы не пожалеете.

Георгина дружелюбно вытянула мощную руку, чья покрытая мозолями ладонь была раза в два больше моей собственной. Железом я не располагала – в путешествиях оно только отягощает карманы, а потому вежливо ей отказала, честно признавшись в своей бедности.

– Ах, да как же так! Первое заинтересованное лицо за столько дней – и без гроша! – в сердцах воскликнула горестно георгина.

– А вы, наверное, пришли издалека?

– Да, и вскоре продолжу свой путь снова. Надеюсь, что у тому моменту мне удастся выменять хотя бы горсть железа, будь оно неладно.

– А что случилось?

– Есть у меня устройство одно чудное, арбалет называется. Так вот, болтов у меня к нему осталось меньше десяти. Думала, что хотя бы один смогу себе раздобыть, продав припасы.

При этих словах георгина с готовностью достала чудно́е устройство из-под прилавка.

– Он стреляет вот этим.

И показала мне болты. Различные механизмы мне и до этого встречались, но впервые я увидела так называемый "арбалет". Само слово показалось мне очень загадочным, и я попросила торговку продемонстрировать сие орудие, на что получила решительный отказ.

– Ну уж нет, сударыня. А если с моими драгоценными болтами что-то случится? Сами посудите, вы ведь даже возместить тогда мне ничего не сможете!

– Разумно, – согласилась я.

А затем поинтересовалась, куда же георгина собралась накануне зимы из столь гостеприимного места. Особенно учитывая тот факт, что для зимовки город был готов больше, чем любое встреченное мной до того поселение. "Обогреватели" – потрясающие устройства, механизм действия которых ни один из гиацинтов мне не рассказал, способствовали поддержанию тепла даже в самые морозные ночи. По крайней мере, в домах. А для того, чтобы не очищать ни разу за зиму снег и в принципе особо не выходить на улицу, накануне первых заморозков от дома к дому по всему городу строили коридоры из пластмассы и ей подобных материалов. Листы сгибались, образуя арки, где зимой, как мне объяснили, цветики могли бы при необходимости перебегать от дома к дому. Это делалось на случай, если у кого-то под тяжестью снега провалится крыша или выйдет из строя обогреватель – по таким вот коридорам к ним тогда могли добраться рабочие или просто неравнодушные граждане.

Так что уходить из города перед холодами казалось мне чистой воды безумием. Но торговка настаивала:

– Город термитов ничем не хуже, так мне говорят. И он не так уж далеко – если, разумеется, знать дорогу. Я наняла себе провожающую, а потому надеюсь успеть добраться к ним до первых серьёзных заморозков.

– Безумие, – невольно пробормотал я.

Но даже после того, как вернулась домой, я не могла выкинуть из головы упомянутый город термитов. Термиты – создания, коих на моём родном дереве считают родственниками муравьёв. Однако то, что я слышала в своих странствиях про них, постепенно подводило меня к мысли, что термиты могут быть гораздо более продвинутыми, чем привычные мне носители антенн. Особенно меня заинтересовали их король с королевой. По слухам – феноменальное зрелище, которое никто не решался задокументировать или хотя бы подробно записать.

Теряя драгоценное время, я несколько ночей ворочалась перед сном. Высокие башни, что порой ростом своим не уступают деревьям и уходят при этом даже под землю, стояли перед глазами. Изогнутые, неровные, испещрённые странными дырами с неизвестной функцией, они доводили меня до нервного истощения, настолько хотелось мне увидеть их собственными глазами. И своей манией одним вечером я поделилась с жёлтым гиацинтом, на что лишь получила её чистосердечное удивление.

– Как? Город термитов? Да, он действительно существует. Но вас обманули, сказав, что он неподалёку – добраться вы уже никак не успеете. Да и, честно говоря, делать там абсолютно нечего. Наши разведчицы одно время наблюдали за ними и даже жили у них. Но это невероятно занятые и неразговорчивые насекомики.

– Как, насекомики?

– Да-да. Строением своим они ближе к нам, двуногим, чем к муравьям. А потому их мы называем насекомиками, а не насекомыми.

– На моей родине насекомиками называли всех из них, кто обладает зачатками разума и готов к коммуникации, – не смогла сдержаться я от комментария.

– Ну, ну. Это у вас. А у нас-то всё правильнее! Дайте угадаю, у вас на родине даже обогревателей нет, верно?

Я промолчала, закусив губу. Да, быть может, моё дерево не самое продвинутое в технологическом плане. Да, быть может, пора бы тоже начать активно сотрудничать с богомолами и другими учёными насекомиками, выменивая у них технологии в обмен на суверенитет или семена, а то и сородичей-цветиков. Однако, даже с этим пониманием, пренебрежение к моему родному месту меня довольно сильно уязвило.

Разговор у нас дальше не склеился. А я, преисполнившись глупой гордости, следующим же днём пошла на центральную площадь, выискивать ту, что согласится проводить меня к городу термитов. Уже тогда температура была не слишком благоприятной, а мои листья и стебли давно пожелтели в ожидании сложного сезона. Ещё немного, и они грозили бы опасть, оставив меня без естественной защиты от ветра.

Разумеется, никто не согласился меня провожать. Цветики, кто смеялся, кто отшатывался от подобного предложения, особенно слыша, что при мне нет абсолютно ничего, чем я могла бы с ними поделиться. Торговки той, что взбудоражила меня рассказом, давно уж простыл след, и ларёк, что она занимала, был оккупирован очередной торговкой тканью. Тратя ещё больше времени, я каждый день продолжала ходить на площадь, всё больше впадая в немилость жёлтого гиацинта. В конце-концов, она перестала со мной даже здороваться, судя по всему, просто дожидаясь моего скорейшего ухода.

Безрассудное упорство моё по итогу было многократно вознаграждено. Площадь однажды пересекла старуха настолько скрюченная и иссохшая, что я даже не смогла предположить, каким цветиком она могла бы быть. Широкие белёсые глаза её ничего не видели. Перемещалась она, ориентируясь на вибрации, которые сама же издавала, с силой ударяя подобием посоха об землю. С одной стороны трость имела металлическую шарообразную насадку, которую цветик использовала для твёрдых поверхностей, с другой – широкий металлический диск с приваренными к нему кольцами. Диском она постоянно трясла вокруг себя, длинными ушными локаторами улавливая возврат вибраций от предметов, по типу эхолокации. Да, разумеется, так или иначе подобное могут делать все известные нам цветики. Но, всё же, мы чаще полагаемся на зрение, и наблюдать, как кто-то столь шумный может спокойно перемещаться без него – для меня явление впечатляющее.

– Простите, – окликнула я её. – Может, я смогу вам как-то помочь? Куда вы идёте?

Старуха обернулась на звук моего голоса, водя туда-сюда невидящими зрачками. Она затем направила свой посох на меня и потрясла им по дуге, определяя более точно, где именно я нахожусь. И лишь затем, растянув потрескавшиеся губы в рваной улыбке, ответила:

– Сами знаете, куда. В город термитов мой путь.

– Как? – я изобразила удивление. – Разве же не наступят скоро морозы?

– Мне, как астильбе, не страшны морозы. Предки наши, что пришли со стороны звёзд, переживали холод великого космоса. И уж я как-нибудь несколько дней без тепла переживу.

Говорила она скрипуче, тихо, но слова я тем не менее разобрала отчётливо. На тот момент мне просто подумалось, что старуха сошла с ума и ударилась в мечтательное детство со всей этой верой в космос и своё какое-то особое происхождение. Скорее всего, в какой-то момент она наслушалась странных речей насекомиков, что особо любят рассуждать о звёздах и невозможных полётах через нечто, что они называют "космосом". Мол, где-то высоко, дальше, чем наше небо, существует бесконечное чёрное пространство. Или как-то так его описывают. Холодное, оно простирается невероятно далеко, и где-то там, говорят, есть другие планеты, подобные нашей. Но цветики, чьё соцветие именуется астильба, явно не имели к этим явлениям никакого отношения.

Для справки сразу поясню потомкам:

Планета – так называют насекомики все известные и неизвестные земли, горы и моря вокруг нас. Всё вместе, они утверждают, образует собой шар, а не плоскость, как мы привыкли считать. Примерный рисунок прилагаю. Верится мне в подобное с трудом.

Космос – то, что находится над планетой. И под ней. Практически – окружает её, как вода омывает камень, брошенные на глубину. И планета наша является, по учению насекомиков, частью космоса. Маленькой песчинкой в его океане, так они пытались мне объяснить».

Озра в очередной раз прикрыла глаза, отдыхая. Ночь постепенно отступала, за окном проступала дымка рассвета. Далёкие трели птиц служили сигналом всем цветикам к пробуждению, но Озра изо всех сил боролась со сном. Она даже встала и немного походила по кабинету, покачиваясь на каждой ноге, чтобы размять стебли. В дверь три раза отрывисто постучали.

– Кто там?

– Младший тюльпан Пан'Тюль. Прибыла на службу, – послышался чёткий, но чуть сбившийся в начале фразы голос.

– А, это вы. Так скоро. Неужели, моя ромашка вас разбудила?

– Пустяки. Семья Панов была рада получить ваши указания, – уже безо всякой заминки ответили из-за двери.

Озра села на место, принимая деловой вид, и подумала про себя: «Ещё бы они не были рады. Если бы не усталость моей любимой ромашки, ни в жизнь бы не обратилась к этим снобам».

– Хорошо, входите. Вы как раз вовремя.

– Прошу прощения.

Дверь открылась, и в кабинет, стуча каблуками сапог, прошла молодой фиолетовый тюльпан. Лепестки её практически задевали потолок. Даже по меркам тюльпанов она казалась выше, чем необходимо, а уж свойственное им соцветие, стремящееся ввысь, и вовсе позволяло ей, пожелай бы она вдруг подпрыгнуть, смести с перекладин вековую пыль. Но, разумеется, тюльпаны не прыгали без необходимости. В отличие от ромашек – они абсолютно ничего не делали без необходимости. А потому Озра сразу спросила, заметив поднос в руках тюльпана:

– Что это за чашка, и зачем вы мне её принесли?

– Это просто стимулятор, разбавленный в воде, уважаемая роза ругоза. Мне передали, что сейчас вы нуждаетесь в работе без сна, поэтому я попросила у своей семьи средство, чтобы держать вас в бодром состоянии.

– Я не буду ничего пить, – тут же отрезала Озра.

– Хорошо. Могу ли я получить дозволение унести эту чашку? Или я вам для чего-то сейчас нужна?

«Как же тяжело с тюльпанами. Ромашка бы спросила, как я себя чувствую. Предложила бы массаж или спросила, нужно ли подложить подушку на кресло. Ну или просто попыталась поговорить. Это бы меня отвлекло, расслабило. С этой же...»

Озра хмуро вернулась к чтению дневника, проигнорировав вопрос, а тюльпан вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

«Холодно. Так холодно, что я едва вывожу эти строки задубевшими пальцами – а ведь ещё только лёгкие по меркам этих земель заморозки. К сожалению мы, маргаритки, совершенно не приспособлены к зиме. А вот провожатая моя, астильба, чувствует себя довольно бодро. Не будь её со мной – я бы и вовсе сгинула в этих краях, ибо не знала ни временных стоянок, спрятанных на нашем пути, ни извилистого маршрута.

– Славно, что мне повстречался другой пилигрим, – прошамкала она однажды. – Раньше этой дорогой аккурат перед зимой шли десятки цветиков. Так мы, астильбы, к примеру отправляли свои ростки на проверку. Если могли они добраться и не замёрзнуть по пути, то мы принимали их в полноценные взрослые особи, когда они возвращались по весне.

– Это... Довольно жестоко.

Мы сидели у небольшого костерка, который астильба сложила из углей, оставленных кем-то под грудой камней. Вечер выдался не слишком приятным, лёгкий снегопад легко бы погасил наше тепло, если бы не наличие укрытия в виде плоского камня, поставленного над нашими головами. Такие укрытия попадались не каждый вечер, а потому я радовалась, когда мы подходили к этим примитивным сооружениям. Сколько же пилигримов здесь проходило раньше? Сам факт, что кто-то потратил свои время и силы, строя подобное ради тех, кто пойдёт следом, не мог не вызывать восхищения.

– Жестоко? Допустим. Но необходимо. Зачем нам ростки, что не могут перенести даже лёгкий мороз?

Мне, пользуясь случаем, захотелось подробнее узнать про этот вид цветиков. И, чтобы было нагляднее в записях, я попросила разрешения нарисовать старуху.

– Астильба... А как выглядели ваши соцветия до того, как они увяли? Я бы хотела попробовать их зарисовать, хотя бы по вашим словам.

– Не тратьте чернила. Вижу, у вас их не так много осталось.

Это не было правдой. Чернил у меня точно было более, чем достаточно – они составляли едва ли не треть моего рюкзака. Из сушёных кожиц ягод, из перемолотых лепестков, корешков, порошка металла – всех возможных видов изготовления. Попутчики мне попадались редко, а потому главным моим развлечением во времена ожидания погоды были бесконечные зарисовки всего вокруг. И для наглядности отчёта, и для самой себя.

Остальное пространство рюкзака я заполнила всякими мелочами, по типу бинокля, кремния, крепкой верёвки и тому подобных вещей. Часть из них, признаюсь честно, я добыла безо всякой чести с рынка. Как и ткани, укутывающие теперь моё тело. Но брала я всегда только у самых зажиточных цветиков и только самую малость, сразу же уточню! Исключением были разве что лыжи – конструкция, благодаря которой перемещение по снегу облегчалось в несколько раз. С тяжёлым сердцем, я взяла их из дома приютившей меня гиацинта прямо в день своего ухода. Но не спешите называть это воровством, ведь я планировала вернуть их, так или иначе! Правда пока не совсем понимаю, каким именно способом.

Путь наш вышел не самым интересным или насыщенным на события, и этот факт скорее радовал. Насекомики, как и цветики, если и жили в этих краях – попрятались в укрытия или впали в спячку. Только я да старуха неторопливо преодолевали покрывающуюся снегом землю. Но, если потомки спросят, как именно я выжила, не смотря на описываемый холод, мне следует сделать уточнение: лишь тканями спастись от холода невозможно. Что хлопок, что другие волокна слишком хорошо пропускают воздух. Вам может понадобиться немного пуха птиц, немного необработанного хлопка, а желательно ещё найти такой материал, как "кожа". Всё это я заблаговременно сшила воедино в подобие плаща, который и спасал меня от окончательного замерзания. Зрелище, конечно, вышло забавное, ибо шитьём я до того никогда не занималась. Даже иголку пришлось одолжить у астильбы, чья накидка представляла собой вид в разы аккуратнее моей неловкой попытки. Астильба, уже после начала пути, вышила у меня на капюшоне, ориентируясь только по положению своих пальцев, узор, напоминающий ската. И вышло у неё гораздо лучше, стоит отметить, чем все мои бесплодные потуги в шитьё. Подобный же узор украшал и её собственную одежду, от чего я решила держаться к ней как можно ближе. Кто знает, может, астильба не так безумна, как мне казалось прежде? Скаты и рассказы о них передавались от цветика к цветику, но на мои расспросы астильба никак не отвечала. И это загадочное молчание только разжигало мой интерес, словно я пыталась выведать какую-то страшную тайну.

Учитывая всё выше описанное, жалела ли я в те дни о своём решении пойти к городу термитов? Каждую свободную минуту. А примерно каждую треть светового дня я думала, не стоит ли мне развернуться обратно, пока не слишком поздно, пока ещё могут идти мои ноги. Не знаю, как решилась я на такой долгий переход. Только вера в свои силы на грани с невежеством, не иначе. Множество раз астильбе приходилось отогревать мои конечности, держа их вечером едва ли не вплотную к едва тлеющим углям. Несколько раз я падала, потеряв сознание от недоедания: питаться в такую погоду приходилось очень экономно. Наши корни уже не могли спокойно пробиться в подмёрзшую почву, а питательных смесей из запасов астильбы я старалась особо не касаться, чтобы не потерять под конец пути провожатую. Лишь когда я падала без сил, она натирала небольшим количеством почвы мои ноги, но это не слишком помогало. При холоде обмен веществ цветиков слишком происходит слишком медленно, порой и вовсе останавливаясь. Солнечного света тоже очень недоставало из-за бесконечной пелены облаков, и чем дальше мы шли, тем короче становился пригодный для питания отрезок дня. Жалела ли я о том, что покинула гостеприимных гиацинтов? Каждую свободную секунду.

Но вид, что постепенно начал открываться передо мной спустя недели пути, стоил того. Ветренная степь отступила на второй план, когда одна за другой на горизонте начали показываться высокие причудливые башни.

– А вы знали, что только что пересекли самое опасное место в этих краях? – неожиданно хихикнув, произнесла старуха.

– А? Вы про те пустые поля позади?

– Да, именно про них. Знаете, а ведь их называют птичьими.

– Птичьими? Но я не видела ни одного гнезда.

– Летом здесь растут россыпи душистых колосков и множество их сородичей: пшеница, рожь, ячмень, овёс. Всё поле покрыто семенами и цветиками, и беспрестанно над ним в тёплое время кружат птицы, выклёвывая всё подряд. И даже так – семян столь много, что поле никогда не истощается, не смотря на все невзгоды. А птичий помёт тем временем бесконечно удобряет эту землю. Сейчас вот, прямо под вашими ногами, под снегом спрятаны стебли взрослых, что укрыли собой семена на следующий год.

– Они... в спячке?

– Нет. Разумеется, нет, если вы про прошлый урожай. Никто из них не способен пережить зиму, и всё, что им остаётся – успеть оставить свои семена и хорошенько их укрыть до зимы. Если вам любопытно, можем откопать немного, и вы увидите, как эти цветики будто бы обнимают землю.

– Я, пожалуй, откажусь.

Не знаю, зачем астильба мне это рассказала. Было гораздо спокойнее, когда я просто шла по верхнему слою снега, не думая о том, что именно находится внизу. А потому, я сосредоточила всё своё внимание на медленно приближающихся термитных постройках.

Чем ближе мы подходили, тем явственнее в воздухе чувствовался резкий запах метана. По счастью, его было недостаточно, чтобы меня отравить, и тело моё вполне справлялось с его переработкой. Астильба при этом будто бы почувствовала моё замешательство. Что было странно, ведь увидеть выражение моего лица она никак не могла. Но тем не менее, она сказала, снисходительно усмехнувшись:

– А, не волнуйтесь. В самом городе метан практически не ощущается, ведь весь он выходит на поверхность. К тому же, термиты обожают принимать на зимовку цветиков. И именно для того, чтобы мы своими телами фильтровали им воздух. А, значит, в квартале, где вы станете скоро жить, и вовсе будет чистый воздух, благодаря вашим будущим соседям.

– Неужели у них так тепло, что цветики согласны несколько месяцев терпеть подобный запах?

– Более чем. Вы сами скоро убедитесь.

Мысль о тепле в тот момент придала мне сил. Не смотря на общее истощение, я ускорила шаг, лишь благодаря лёгкому весу и лыжам не проваливаясь в снег. И пока один за другим возникали столбы термитных колоний, я не удержалась от нового вопроса, повышая голос, чтобы перекрикнуть ветер:

– Но почему же злаки с поля не перезимовали у термитов? Они же живут так близко!

– Злаки не так уж сильны в переработке метана, поэтому особой ценности для города принести не могут. Да и семена, которые бы такие цветики непременно хотели взять с собой, оказались бы пожраны на месте. Термиты не едят самих цветиков, но вот кору, опавшие листья или сухие семена – с радостью!

На подходах к высоким испещрённым дырами сооружениям, слепленным из пока неизвестного мне материала, я впервые увидела самих термитов. Десятки их семенили прямо по снегу в сторону упавшего неподалёку дерева и обратно, к ближайшей башне. До того насекомики-муравьи мне встречались повсеместно, и, стоит отметить для отчёта, что термиты от них очень сильно отличаются. Хотя бы тем, что предпочитают передвигаться на двух задних лапах, напоминая скорее нас, цветиков, этой привычкой. Однако, торопясь, редкие из них выбирали стандартный для насекомых способ передвижения – на всех лапках сразу. Будто заключённые, встреченная нами группа при этом охранялась более крупными сородичами, выстроившимися в подобие цепочки на протяжении всего маршрута. Некоторые из охранников сразу же заметили наше приближение. Они стали беспокойно водить антеннами, поворачивая гротескными головами, но с места при этом не сдвинулись. Формы их голов отличались разнообразием: у одних на макушке образовался тарелкообразный вырост, у других на подбородках располагались хоботки, направленные вверх, у третьих же развились по обеим сторонам головы столь мощные жвалы, что невозможно было их представить питающимися самостоятельно. Рассмотрев их с безопасного расстояния в свой маленький бинокль, я тут же описала увиденное астильбе.

– А. Это солдаты и рабочие. Не волнуйтесь, нас с вами солдаты не тронут. Даже хорошо, что они нас заметили – значит, о нашем прибытии уже передали в город.

– Я вижу, что некоторые рабочие падают от холода, – продолжала наблюдения я, на всякий случай присев. – Бедняги. Их при этом тут же выносят из цепочки и оставляют в стороне. Разве не собираются сородичи им помогать?

– Судя по вашему описанию, термиты сейчас собирают древесину. В городе её пережуют рабочие и будут использовать дальше в качестве строительного материала.

– А что же с теми, кто замёрз?

– О, их оставят на месте. Как солдат, так и рабочих – в городе более чем достаточно насекомиков, и они не будут переживать о потерях. Королева создаёт тысячи яиц в день, так к чему им переживать о десятке потерянных особей? К тому же, останки затем смогут подъесть птицы. Посмотрите наверх, не летает ли кто?

Я тут же отвлеклась, чтобы окинуть взглядом пасмурное небо. И действительно, высоко над нами кружило несколько особей. Они могли бы без проблем выкосить всю термитную шеренгу за пару подлётов, но тем не менее пока что держались достаточно далеко. Одного взгляда на их бесшумный полёт мне оказалось достаточно, чтобы внутренне сжаться от тревоги.

– Вы правы, птицы имеются.

– Это негласное правило. Птицы зимой не мешают термитам собирать материалы для починки своих жилищ, а термиты не забирают ослабевших сородичей, оставляя их птицам.

– А ведь ещё даже и не зима толком...

Я поёжилась от особо сильного порыва ветра. Астильба мирно шла дальше, прямо паралельно цепочке солдат. Слегка пошатывая посох, старуха попросила меня показать ей точное направление термитов, чтобы затем поприветствовать их довольно странным способом. Вынув из-за пазухи маленький бутылёк, Астильба вскрыла его и начала распашистым рукавом, словно веером, махать над ним, направляя свои движения в сторону термитов. Несколько из них тут же поспешили к нам, вызвав во мне желание отойти подальше.

Я не считаю себя трусливой, однако при таком количестве насекомиков мне никак не хотелось случайно разозлить хоть кого-то из них. После моего шага назад, впрочем, старуха ловко подвинула меня обратно посохом, велев держаться поближе.

– Не бойтесь, это королевские феромоны. Нас просто проводят.

– Что-что?

Трое солдат, не уступающих ростом нашим тюльпанам, и даже в некотором роде превосходя их, окружили нас и начали лапками подталкивать в сторону оживлённой и утоптанной дорожки. Не грубо, нет, скорее просто направляя. Я не чувствовала никакой силы в их постукиваниях. Более того, солдаты нам улыбались, приветственно трогая наши укрытые капюшонами макушки антеннами – кажется, именно так они здоровались, ведь каждый встреченный впоследствии термит считал своим долгом проделать со мной это движение. Мне, в свою очередь, порядком сбитой с толку, пришлось начать идти в веренице рабочих. Как и сказала Астильба, все они несли кусочки подгнившего дерева в лапках. Шорох, издаваемый кутикулами их тел, действовал успокаивающе. Глаза начали слипаться. Удивительным образом, в толпе этих существ холод ощущался в разы меньше.

Я обернулась в поисках старухи, и не смогла сдержать улыбки. Абсолютно расслабившись, астильба просто-напросто легла на одного из рабочих, что полз на всех своих лапках! Уютно свернувшись на его спине, она прижимала к груди свой посох, словно уснула в мягчайшей из кроватей.

Но спокойная дорога не долго нас радовала – солдаты вокруг начали явно нервничать. Гораздо сильнее, чем при нашем приближении. Все они стали вращать головами, антенны ходили ходуном. Я перехватила лыжи поудобнее.

– Простите, – обратилась я к одному из рабочих, что шёл рядом. – Кажется, ваши сородичи нервничают. Что-то случилось?

На счастье, язык цветиков они понимали. Что, если подумать, не слишком удивительно – ведь сородичей моих они каждый год принимали на зимовку. Тут уж кто угодно выучит несколько типов вибраций и интонаций!

– Да, – термит кивнул в ответ и отвернулся.

Как оказалось, понимание языка ещё не значит, что на нём со мной будут разговаривать. Не расстроившись, я обратилась к соседнему термиту. И ещё к одному. Пока не пришла к выводу, что на самом деле никто из них меня не понимал. Когда же они пытались протрещать мне что-то на языке насекомиков, я оказывалась даже ещё более несведуща, чем они. Даже спустя многие циклы странствий, к своему стыду, я так и не научилась различать их стрёкот.

Вскоре показались виновники всеобщей тревоги – муравьи-ткачи. Неторопливый путь наш пролегал под ветвями дерева, с них на нас и смотрела эта группа насекомиков, вытягиваясь во весь рост. Солдаты стали нас немного теснить, сужая дорожку, при этом не спуская глаз с муравьёв. В три раза крупнее термитов, этот их подвид мне ранее не попадался. Их название я узнала лишь много позднее, уже в городе. Удивительные создания, однако в тот момент мы являлись целью их охоты, и, из-за внутренней тревоги, я упустила возможность с ними пообщаться. Что к лучшему, едва ли они были настроены на разговор.

Сцепляясь друг с другом лапками, муравьи-ткачи стали образовывать из своих тел подобие подвесного мостика. Те, что покрупнее, тут же стали спускаться по нему. Но даже видя быстрое приближение врага, солдаты не разорвали строй, оставшись каждый на своих местах. Они застыли, молча приготовившись к столкновению, а мне, как и остальным, оставалось только неловко топать дальше. В этой толкучке даже остановиться не получилось, ведь сзади постоянно кто-то подталкивал меня в спину. Понадобилось несколько минут, чтобы мне наконец-то удалось пробиться сквозь рабочих и солдат и выскочить посмотреть, что же происходит в месте, куда устремились муравьи-ткачи. Уж что-что, а подобное я, как путешественник, пропускать не собиралась!

Зрелище оказалось интересным, даже захватывающим. Забыв предупреждение астильбы, я отдалилась от неё и осталась наблюдать. Муравьи на своих тонких длинных лапках возвышались над термитами и без проблем перекусывали всех, кого могли, пополам, стремясь разбить строй и пробраться к рабочим. Длинные тонкие лапки муравьёв позволяли им ловко перемещаться по настилу снега, в то время как я, спешившаяся с лыж, увязла по колено едва сойдя с протоптанной тропинки. Но не обо мне речь.

Явственно помню, как при попытке массовой атаки муравьёв, когда несколько из них резко бросились в сторону строя, один из солдат термитов вдруг прыгнул вперёд и... взорвался. Буквально. Его брюшко лопнуло, разбрызгивая вязкую жидкость ядовитого цвета на как минимум четверых муравьёв. Чертыхаясь, те попытались из неё выпутаться, и, пока они замешкались, вперёд вышли несколько солдат с хоботками на лицах. Точными залпами странной субстанции из хоботков в глаза противникам, термиты обезопасили себя ещё от нескольких муравьёв-ткачей, что с писком стали тереть повреждённые части. Немногочисленных оставшихся отпугнул сам вид мощных мандибул, которыми солдаты, оставшиеся в строю, стали активно щёлкать. И таким образом, большая часть обороны была сохранена. Но ещё дальше, под самым деревом, я увидела место, где отбить атаку не удалось. Муравьи там быстро карабкались обратно наверх, держа в своих жвалах ещё живых рабочих термитов. Уж не знаю, зачем их уносили именно живьём, но вскоре моё возбуждённое творящейся суматохой внимание переключилось обратно на строй.

Солдаты, причём именно те, сквозь кого я изначально прорвалась, подхватили меня под пояс, вытаскивая из снега, и ловко умыкнули обратно на тропинку. Я не слишком сопротивлялась, ибо муравьёв постепенно становилось всё больше. Скоро место, где оборона оказалась прорвана, стало только расширяться. Муравьи беспрятственно выхватывали замешкавшихся рабочих, а солдаты, постепенно отступая, смыкали за нами ряды. Часть термитов осталось отрезанной от группы, и судьба их, как мне кажется, всем очевидна. Однако оказанная мне забота была странной – особенно учитывая павших и брошенных многочисленных собратьев тремитов. Игнорируя их, насекомики затянули меня в цепочку, даже выделив мне одного солдата, что впредь не давал мне никуда более свернуть.

– Простите, я просто хотела посмотреть, – на всякий случай извинилась я.

– Ничего. Это нормальное поведение для вашего вида, мы привыкли, – неожиданно ответил солдат на понятном мне языке цветиков, приосаниваясь. – Но больше с дороги не уходите. Мне велено доставить вас королевской чете.

– А когда вам успели дать такой приказ? – удивилась я.

– Только что, – тут же ответил термит.

– Но... Как?

– Феромоны. Королева приказала привести вас к ней для знакомства.

Феромоны – вещества, с помощью которых общаются как некоторые насекомики, так и цветики. Этот концепт мне никогда не был понятен. Неужели, чувствуя определённый запах, они понимают, что им делать? Или это больше похоже на звук? Возникает ли приказ прямо в их головах? Или они повинуются инстинктивно, без понимания происходящего?

Задумавшись о феромонах, я и не заметила, что мы оказались у одного из десятков круглых отверстий-входов. Сопровождающий солдат помог мне забраться внутрь, и другой термит, с круглым наростом на голове, тут же забаррикадировал своей головой вход, отрезая всем, кто шёл позади, путь. Это выглядело странно. Он наклонился, всеми лапками упираясь в проход, в то время как его макушка начала получать стуки тех, кто не успел войти. Соседние входы точно таким же образом стали баррикадироваться другими солдатами.

– Но там же остались другие! – возмутилась я. – Давайте и их пустим, муравьи же ещё далеко.

– Пусть ищут другой путь, – отрезал термит, подхватывая меня под локоть. – Мы просто выполняем приказ».

Настало утро. Озра уснула прямо над дневником, уткнувшись носом в изгиб локтя. Тюльпан, постучав и не дождавшись ответа, осторожно заглянула в дверь кабинета, после чего прошла внутрь.

Это был её первый визит во дворец. Его построили на самой верхушке дерева, и внутрь пускали только роз и их бесчисленных слуг. Ромашки с самого утра бегали по вымощенным разноцветными камушками коридорам, разнося почву и росу, пока розы прихорашивались перед зеркалами, готовясь к новому дню. Особо их радовали утренние солнечные лучи, проходящие сквозь до блеска начищенные витражи – ведь лепестки так казались даже красочнее обычного! Однако роза ругоза, назначенная тюльпану, совершенно на розу не походила. Кабинет её выглядел просто и пустовато, без каких-либо украшений. Пыль скопилась по углам, в одном из них, где её собралось особо много, кто-то прикрыл бардак скромным жухлым листиком. Без лепестков и шипов, перебинтованная с головы до ног, роза ругоза представляла собой довольно жалкое, по мнению цветика, зрелище. Палочка, не более. Тюльпан с любопытством взглянула на потрёпанные страницы под её руками, после чего осторожно вытащила дневник из-под спящего цветика. Этим действием она одновременно смахнула некоторый слой пыли со стола.

«Большого вреда не будет. Чем эта роза так увлечена, что совершенно забыла про сон?.. Надо бы сразу узнать. Мало ли, пригодится потом. Характер у неё не самый сладкий. Учитель советовала мне найти общие темы для повседневного разговора. И, кажется, эта книга подойдёт», – так подумала тюльпан, пробегая глазами по страницам. Конечно, совершенно не такому поведению её учили всё это время. По хорошему, ей бы разбудить свою розу или вовсе отнести её в кровать. Желательно ещё при этом прочитать лекцию о важности следования правильному распорядку дня, ведь и сама тюльпан всю ночь оказалась вынуждена караулить розу под дверью, выжидая распоряжений. Но юношеское любопытство неистребимо никакими розгами, а потому Пан'Тюль стала листать местами слипшуюся, местами крошащуюся бумагу.

Чудны́е зарисовки предстали перед её глазами. Аккуратно выведенный план термитника, попытки представить его в разрезе. Многочисленные портреты разных видов термитов-солдат, вперемешку с быстрым едва разборчивым почерком. Тюльпан никогда не видела подобных произведений. Отчёты? Да. Научные труды? Допустим. Но в тот момент она держала чей-то кусочек сумасбродной и полной приключений жизни, не иначе. Она попыталась разобрать некоторые абзацы, но быстро оставила эту затею. Уж слишком выцвели чернила, каждое слово приходилось буквально угадывать, чтобы понять, о чём в них шла речь. Чуть-чуть пролистнув, она затем наткнулась на рисунок столь мерзкий, столь отталкивающий, что вынуждена была остановиться. Никогда до того момента тюльпан не видела такой редкой гадости, что была там начерчена чей-то твёрдой рукой.

На пожелтевшей бумаге кто-то изобразил трёх невероятно жирных особей термитов. Склизкие, словно готовые лопнуть в любой момент, эти термиты заполнили собой целую страницу. Каждая особь окружена довольно тесной ячейкой, другими термитами и яйцами. Маленькие короны венчали макушку каждой из них. Тюльпан без проблем разобрала подпись в углу: «Королевы». На изображении они беспрестанно откладывали яйца, а смехотворно маленькие по сравнению с ними рабочие термиты по цепочке складывали эти яйца в уголок. Сморщившись от отвращения, Пан'Тюль всё же попыталась разобрать, о чём пыталась рассказать хозяйка дневника:

«Королевы. Всего их три, каждая – в самом низу одной из трёх самых высоких башен-колоний. Как мне объяснили, раньше в каждой из ныне заброшенных колоний процветала своя королева, но с каждым циклом, полным интриг и подсыла убийц, их становилось всё меньше. Рабочие термиты, лишившись своей королевы, переходили под власть соседних, а половозрелых, способных к размножению особей убивали солдаты, даже не позволяя им улететь».

Пан'Тюль на этом моменте долистала до рисунка термита, оснащённого крыльями:

«Репродуктивная особь. Когда приходит время: умирает или готовиться умереть королева, они взлетают и ищут новое место для колонии. По городу их ходят десятки, и узнать их очень легко. Более стройные, чем остальные термиты, с прозрачными крылышками. Они делятся на самцов и самок, и ведут довольно праздный образ жизни, ожидая заветного часа размножения. Не выполняют никакой работы, только гуляют по всем ячейкам, воркуя между собой. Ко мне уже несколько раз подходили некоторые из них, прося передать подарки:

– О, уважаемый цветик, не могли бы вы подарить эту коробочку вон той замечательной паре? Я уверен, они будут рады.

Примерно так ко мне в первый раз обратился удивительно интеллигентный крылатый термит. Пара, на которую он показывал, и правда выглядела замечательно. По крайней мере, по меркам этого шумного места. Не знаю, можно ли называть термитник городом – изнутри он скорее напоминает бесконечную систему ячеек и коридоров, как у муравейника. Но с тем отличием, что муравьи предпочитают выкапывать несколько широких пространств, соединяя их узкими коридорами под землёй, а термиты оставляют большое куполообразное пространство по центру термитника. Мне сложно описать это на словах, так что рисунок прикладываю. Надеюсь, так потомкам будет понятнее. И сразу отмечу, место это удивительное.

Хотя бы потому, что в колонии, как мне и сообщали, довольно тепло. То ли термиты сделали свои постройки на горячих источниках, то ли загнали под землю десятки вибрирующих особей, но температура вокруг во многом напоминала весеннюю, не смотря на мороз. Парочки размножающихся особей разгуливали среди работников, не стесняясь при этом демонстрировать как нежность друг к другу, так и ревность, и сцены прямых измен. За ними было интересно наблюдать, этим я и занимаюсь обычно в свободное время. Уж сколько историй происходит, когда созданиям становится скучно – и не сосчитать! Во многом репродуктивные особи термитов мне напомнили моих сестёр-маргариток, оставшихся во дворце. Допустим, они имели тот же, слегка поднятый к потолку, наклон головы. Та пара, которой меня попросили передать подарок, выделялась разве что особо громким хихиканьем.

Я уже думала выполнить пустяковую просьбу, но астильба, что всегда после прибытия ходила рядом со мной, ударила посохом по моей руке. Скорее от неожиданности, чем от боли, я уронила коробочку, просыпав находившийся внутри порошок. Термит, что дал мне его, тут же отпрыгнул подальше. Астильба тем временем любезно пояснила:

– Не передавайте никаких "подарков". Эти красавчики спят и видят, как создадут новую великую колонию. И в те моменты, когда они не грезят о союзе со своей будущей королевой – развлекаются убийством друг друга. Скорее всего, вас попросили передать смертельный яд. Самый популярный здесь способ – это безвредный для цветиков порошок, что разъедает термитам внутренности. Наверняка вас попросили передать именно его, не так ли? Порошок этот напоминает пыль, и при открытии коробки взмывает вверх, попадая в органы дыхания термитов. А дальше – конец.

Термит, что обратился ко мне, растворился обратно в толпе. Я осторожно собрала всё, что просыпалось, обратно, чтобы никто случайно не наступил на столь опасное вещество.

– Но зачем им я? Они могли бы подбросить или распылить яд самостоятельно, при таком столпотворении никто не заметит.

– Не смотрите в направлении их глаз. Они знают расположение друг друга не только благодаря зрению, но и благодаря феромонам. А цветиков это не касается. Да и кто будет разбираться, если к вашим ногам вдруг замертво упадёт термит? Вас просто безо всякого суда выкинут на мороз, поставив солдата-заслонку. А дальше вашу судьбу решила бы погода. Не раз и не два я наблюдала подобное, пока моё зрение ещё мне не отказало.

Примерно таков был тот разговор. С тех пор я старалась обходить репродуктивных особей, будущих королей и королев, стороной, чтобы не ввязываться в неприятности. К тому же, гораздо больше меня заинтересовал телескоп на вершине колонии...»

– Эй! А ну отдай!

Тюльпан вздрогнула, отрывая взгляд от страницы. Озра подскочила на месте от негодования, завидев своё сокровище в руках цветика. Она бы вырвала его из её рук, но побоялась порвать и без того хрупкие страницы.

– Прошу прощения. Вы уснули, и эта книга упала на пол, – не моргнув и глазом, соврала Пан'Тюль.

С лёгким поклоном она вернула дневник на место, положив его прямо перед розой. Та тут же хмуро убрала его в ящик и заперла на ключ, который затем засунула себе под бинты на груди. Ни словом, ни делом она не обмолвилась об этой ситуации с тюльпаном в тот день. Пан'Тюль уже было подумала, что никогда больше не увидит столь странного чтива.

Она продолжила нести свою службу, благо, она вышла несложной. Ей всего то и требовалось, что везде сопровождать Озру. Та же в свою очередь особо никуда и не выходила, лишь в очень редкие дни выбираясь в библиотеку. Роза эта не отличалась разговорчивостью, а Пан'Тюль не ставила себе в задачи развлекать кого-то пустой болтовнёй, а потому время они проводили в молчании. Дни лета медленно истекали, протекая во всеобщем покое дворца. Тюльпан, которую готовили к постоянным схваткам и опасностям, чувствовала себя не слишком уютно. Чтобы не терять навыки, ранним утром она отлучалась на обязательную для тюльпанов тренировку, но на этом все активности заканчивались. Ей оставалось только стоять подле розы, глядя по сторонам в ожидании угрозы, которой никогда не наступало.

Пан'Тюль даже немного завидовала другим тюльпанам. Их розы, по крайней мере, перемещались. Они ходили на многочисленные балы, скандалили, смеялись и просто вели себя... как нормальные цветики. Пыльный кабинет удушал, а потому тюльпан в первые же дни прибралась в нём, даже не смотря на то, что приказа подобного ей не поступало. Затем, она рассортировала свитки и книги на полках по алфавиту, помня о прошлом, не заглядывая при этом внутрь. Озра при этом молча читала, совершенно игнорируя её присутствие. Роза вела записи, поэтому раз в несколько дней она отсылала Пан'Тюль раздобыть чернила, но на этом вся работа и заканчивалась. Даже тяжёлые талмуды цветик предпочитала носить сама, абсолютно ничего не доверяя тюльпану. Наконец, окончательно устав от подобных порядков, Пан'Тюль решила попробовать спросить что-нибудь, чтобы завязать разговор. Что угодно. И вспомнился ей странный разговор, который вели маленькие ростки на площади несколькими днями ранее.

– Простите, что беспокою вас, – подала она немного охрипший от долгого молчания голос. – Но хотелось с вами поделиться. Говорят, на наше дерево приехало несколько цветиков астильбы. Быть может, встреча с ними вас заинтересует, чтобы немного развеяться?

Никак не ожидала тюльпан той бурной реакции, что последовала далее. Озра подскочила, покраснела, побледнела и глазами, полными ужаса, прижала к груди заветный дневник. Роза тут же метнулась к окну, закрывая шторы и стала метаться туда-сюда, всем своим видом выражая беспокойство. Он несколько истерично бормотала под нос, выискивая место, куда бы спрятать дневник:

– Астильбы? Здесь? Быть того не может. Она же писала, что сбила их со следа. Она же писала, что они никогда её не найдут! Почему астильбы вдруг пришли в наш город? Тюльпан! Как давно ты слышала про их приезд?

Пан'Тюль, несколько сбитая с толку внезапной переменой, тут же ответила со всей серьёзностью:

– Несколько дней назад. Если вы их боитесь, то, может, мне стоит предупредить стражу? Чем именно вам угрожают эти цветики, что вы так испугались?

– Несколько дней! – Озра в отчаянии схватилась за голову. – Это значит, что они уже совсем скоро поймут, куда пропала Аргати'Карм! И тогда мне конец, конец!

Со слезами на глазах, роза осела на стул, нервно стуча ногами. Тюльпан впервые видела кого-то в таком странном состоянии. Присев на корточки рядом, она попыталась заглянуть в лицо начальницы, чтобы удостовериться, что та всё ещё находится в здравом уме.

– Скажите, – начала она, осторожно подбирая слова. – Эти астильбы, вы боитесь их из-за дневника? Они могут его отобрать?

Впервые за многие дни Озра посмотрела тюльпану прямо в глаза. Полубезумным шёпотом она, наклонившись вперёд, произнесла:

– Знала бы ты, насколько всё хуже. Гораздо хуже, чем ты можешь себе представить, чем кто-либо способен вообразить.

– Так расскажите мне! – в сердцах воскликнула тюльпан. – Что бы вы не сделали, какая бы вам не грозила опасность, моя прямая обязанность – вас защищать. Объясните, почему вы так напуганы от прихода астильб?

Озра с минуту раскачивалась из бока в бок на стуле, раздумывая. Затем вновь взглянула на тюльпана. Та действительно оказалась молода. Настолько молода, что не побежала докладывать о странном поведении розы начальству, никак её не пристыдила и не пыталась допросить только ради отчёта. Напротив, Озра увидела живой, не прикрытый обязанностями интерес, и это её несколько ободрило. К тому же, рассудила она, тюльпан уже открывала дневник. Знала она об этом или нет, но она уже оказалась вовлечена в эту историю.

– Хорошо, – хрипло начала Озра. – Хорошо, я расскажу тебе вкратце, что знаю. Но сначала, ответь мне на вопрос. Веришь ли ты в скатов?..

XII. Anemóne

Четверо цветиков-анемон стояло на скале. Белая, синяя, фиолетовая, розовая – их всех роднили чёрные как смоль тела, украшенные плавными белыми узорами. Облачённые в цветные лепестки, так пели они, взявшись за руки и перекрикивая бурю:

Ветер могучий, ветер свирепый,

Ветер кромсающий, враг наших веток.

Ветер, что солнце затмил и мороз,

Ветер, что жизни сестёр всех унёс.

Ветер, схвати нас и брось семена –

Вдаль, где не будет светить нам луна,

Где мы растерзаны в клочья все будем,

Где семена вдруг взрастут, назло бурям.

Они повторяли простенькие строчки вновь и вновь, пока, наконец, особо сильный порыв не подхватил всех четверых вверх. Оставшиеся на земле анемоны, что крепко держались, воткнув свои копья в трещины скалы, молча наблюдали, как четыре цветика, кружась, быстро исчезают из виду. Никто не отвёл взгляда. Провожали они в последний путь тех, кто жертвует собой ради будущих поколений. Шум вокруг не позволял им произнести слов прощания. Те же, кому запрещено было размножение (преимущественно – красного цвета) и вовсе не имели рта – так что не могли они ничего крикнуть, даже если бы очень захотели.

Семена анемон всходят очень медленно – нужно два, иногда даже три полных цикла смены сезонов, чтобы появились первые ростки. Всё, на что цветики могли рассчитывать, так это милость ветра, которому они поклонялись. Выведенные белой краской из меловой породы волнистые узоры украшали большую часть тела у жриц, чуть меньше – у остальных. У непригодных же к распространению семян, тех, кого лишили права говорить с ветром – и вовсе не наблюдалось ни одного узора.

Фигура в сером плаще с капюшоном, плотно прильнув к скале, терпеливо выжидала, пока стихнут последние песни четверых. Невидимая для остальных, сразу, как на сером небе мелькнули цветные лепестки, от середины скалы оторвалась, хлопая крыльями, осёдланная ею птица. Серое, покрытое плотными перьями, тело, красная, словно обагрённая кровью, пушистая грудка, и такое же красное надклювье. Быстрыми взмахами птица последовала под сорванными с ног анемонами, неся на своей спине фигуру наездника. То была красная анемон, что скрыла свои лепестки плащом. Птица, именуемая серым канюком, раскрашена ею была, как птица чечётка – с тем умыслом, чтобы не пугать своим видом названных птиц.

Союзы птиц и цветиков редки – уж сильно выше по пищевой цепочке находились пернатые создания. Но, как и всегда, случались исключения. Так, немая красная анемон, что теперь летела сквозь сбивающий с крыла ветер, нашла птенца серого канюка около цикла назад. Лишают голоса в племени не просто так. Что-то эта анемон сделала, чего не могла теперь ни рассказать, даже если бы захотела, ни поведать. Но канюк, её единственный союзник, никогда ни о чём и не спрашивал. Ни поначалу, пока он представлял собой беззащитный комок белого пуха и с радостью глотал всех насекомых, что приносил ему анемон. Ни потом, когда цветик научила его летать с ношей в виде себя на спине. Занятие то было не слишком лёгким, ведь канюки птицы пусть и достаточно социальные, но издавать те же звуки, что и они, анемон не могла. Стало быть, понимали они друг друга с трудом. Самым эффективным способом оказалось поощрение особо жирными жучками, которых охотница анемон иногда притаскивала в убежище птенца – стоило ему их увидеть, как он сразу становился многократно понятливей! И даже позволял гладить и лохматить свои пёрышки во время кормления.

Пустынный край, холодный, практически лишённый растительности на много километров вокруг, незамысловато именовался редкими живущими в нём цветиками Тундрой. И тот участок, что облюбовали анемоны, славился свои грозами, штормами, ураганами, бурями – всеми теми условиями, которых всячески избегали любые другие создания, даже насекомые.

Красный анемон не имела имени, его отняли вместе с голосом. Но пронзительный взгляд был понятен, не хуже любых слов. Спустив капюшон и задрав лишённую лепестков чёрную голову с ветвящимися зелёными локаторами на лбу и по бокам головы, анемон следила за полётом белых лепестков. Белый анемон уже расслоился от порывов ветра, хрупкое и ломкое тело, не выдержав, распалось на части. И только крошечные волокнистые семена да лепестки оставались в полёте. Их-то, семена, красный анемон и пыталась заполучить. Направляя серого канюка в направлении ветра, и не давая тому сбиться и перевернуться в воздухе, анемон время от времени вытягивала руку в попытках схватить хоть что-то. Пока, наконец, не смогла поймать в буре три семечка из сотен, выпущенных её сородичем. Прижав их к груди, затянув капюшон и вновь прильнув к канюку, анемон затем направила его в крутое пике – чтобы он смог опуститься чуть ниже, где ветер не сшибал бы их так сильно. Только к самому закату и окончанию бури, вернулась она к скале. Там, залетев в маленькую расщелину, цветик оставила птицу, похлопав ту по надклювью на прощание. Серый канюк издал мелодичный клёкот и слегка толкнул анемон в грудь головой, выражая привязанность.

Убежище этих цветиков приходилось на щели в скалах, особенно – в сезон бесконечных ветров. Даже ласточки не рисковали основывать здесь свои гнёзда, предпочитая места и повыше, и с более спокойной погодой. Поначалу маленькая, колония цветиков, основанная буквально из четырёх одновременно взошедших ростков, довольно быстро разрослась. Каждая из основательниц создала клубеньков, каждый клубенёк затем создал ещё клубеньков – и так, клубеньками, колония и размножилась до своего нынешнего состояния.

– Где ты была? – хмуро спросила розовая анемон у красного анемона, вручая той ведёрко и швабру. – Клубеньки опять разнесли сор по укрытиям. Я вижу, перчатки твои белы, как снег, так что помоги колонии с уборкой.

Вопрос был задан, разумеется, риторически. Ведь красная анемона не могла ответить – рот ей зашили слишком давно. Так давно, что нитки распались, шрамы затянулись, и ничего на её чёрном лице не выдавало в ней существо, некогда способное к песням. Место, где мог располагаться рот, выглядело абсолютно гладким, словно она такой и родилась.

Взяв необходимые предметы, уже без плаща, красная анемона стала спокойно прибираться в указанных областях. Вжих-вжих, вжух-вжух, приятное монотонное занятие, чтобы немного расслабиться. Если, конечно, не считать десятка резвящихся под ногами маленьких существ. Клубеньки – так называли детей-клонов, что рождались из отрезанных пальцев на ногах у цветиков. Быстрый способ пополнить свои ряды, ведь на ногах у каждой особи насчитывалось как минимум десять будущих потенциальных клубеньков. Цветики, выращенные из посаженного в землю клубенька, ничем в последствии не отличались от родительской особи – ни характером, ни способностями. Никому, даже немым, не возбранялось иметь в подопечных и учениках клубеньков, и этот способ к продолжению рода признавался всеми самым удобным и быстрым.

Однако, у красного анемона все десять пальцев ног оставались на своих законных местах. Каждый раз, когда она прибиралась в помещениях, где жили клубеньки, те окружали её, рассматривая босые ступни цветика.

– А почему ты тоже не создашь клубенька? – так спрашивали её любопытствующие малютки.

– Ты же знаешь, что можешь, верно? Тебя никто ругать не будет!

– Или ты хочешь создать сразу десять и ждёшь, пока твои пальцы вырастут длинные-предлинные, прямо как ты?

– Мы бы с ними поиграли! Честно-честно.

Клубеньки, не смотря на общее презрение старших цветиков к немым, ещё не успели перенять привычки игнорировать её существование. Помимо этого, сами того не осознавая, они транслировали ей мысли взрослых анемонов: ведь даже немые прокажённые обычно имели свою маленькую любящую семью. Презрение никогда не распространялось на клубеньков, и многие немые потому имели множество клонов – в их успехах они впоследствии находили радость и гордость.

Красная анемон даже не могла улыбнуться клубенькам, а потому просто слегка хлопала их по лысым макушкам каждый раз, когда те пытались с ней заговорить.

Фиолетовые малютки ничем не отличались от своей прародительницы – они вырастут немного махровыми и чуть более загадочными, чем все остальные. Наверное потому, что из лепестков своих они умеют производить превосходный стрельный яд, отлично обезоруживающий даже самых надоедливых птиц. Синие анемоны следили за входами и выходами из скалы и соблюдением общественного порядка, и клубеньки их с малых лет имели привычку приглядывать за другими, чтобы те не слишком безобразничали.

Красные клубеньки, что смотрели на немую с особым вниманием, впоследствии станут её копиями – высокими и сильными охотницами, не различимыми на лицо. Когда они подрастут, им разрешат выходить на охоту, обязательно надевая длинные белые перчатки. Считалось, что охотница могла вернуться, лишь окрасив их в цвет своих лепестков.

Птички чечётки – излюбленная добыча для охотниц, но вовсе не из-за мяса. Что особо ценили цветики, так это любой возможный способ согреться. Пушистые перья маленькой и достаточно безвредной для их вида птички устилали и полы, и стены, и потолки жилищ. Перьями анемоны укрывали и себя, и клубеньки. Из них же, разумеется, делали оперения для своих стрел, украшения и плохенькие письменные принадлежности.

Хотели бы цветикам вовсе избежать насилия, содержа чечёток в качестве питомцев, но прокормить их в достаточном количестве возможности не наблюдалось. Уж слишком много требовалось им семян, цветики столько физически не могли произвести, да и семена в колонии – большая редкость. Раз в цикл добровольцы из числа тех, кому дозволено размножение, имели возможность отправить свои семена в последний путь, и ресурс этот был очень ценным, ведь родительская особь в результате погибала. Тратить его на прокорм птиц считалось расточительством. В скале обычно содержались три тренировочные чечётки с подрезанными крыльями – чтобы выходящие на охоту новички представляли, кого именно им предстояло искать. Подкармливали их тлёй и семенами других цветиков, найденных в поле. Когда ветра ненадолго стихали, чечётки летали над Тундрой в поисках пропитания, и, стоило им спуститься пониже, настигали их стрелы охотниц.

Розовые анемоны заведовали строительством и шитьём. Они расширяли ходы и трещины в скалах, они же придумывали пути отхода в опасных ситуациях. Именно розовые анемоны обустраивали всё таким образом, чтобы колония выживала даже в самую сильную стужу.

Последние, белые анемоны – преимущественно становились жрицами. Днями и ночами они находились снаружи. Даже в самую худую погоду напевали они ветру пожелания всех цветиков. И, разумеется, все они были одинаковы и на лица, и на тела, и на лепестки. Среди жриц меньше всего появлялось немых, ведь времени ни на что, кроме песен и молитв, у них попросту не оставалось. А лишиться голоса белому анемону – судьба, хуже смерти.

Закончив с уборкой уже сильно позже полуночи, красный анемон вернулась к своему серому канюку. Прятала она его в пока ещё не утеплённой пещерке на северной стороне скалы, до которой ей местами приходилось буквально ползти в темноте, чтобы протиснуться. Канюк, завидев цветика, стал нетерпеливо переминаться с лапки на лапку – он был обучен таким образом, что без крайней необходимости не летал без своей наездницы. Издав краткий приветственный возглас, он получил несколько мычащий ответ. Его он расценил, как:

– Приветствую, друг.

Да, преступникам анемоны зашивали рты. А перед этим отреза́ли вибрирующие языки. Но жрица, что проводила красному анемону процедуру, пощадила соратницу. Мало того, что она ядами и окуриваниями погрузила ту в сон, чтобы не мучать её болью, так и оставила ей язык. А, следовательно – сохранила той частичную способность к общению. Правда, красный анемон была не настолько глупа, чтобы признаться в этом хотя бы одному цветику, а потому разговаривала только со своей птицей.

Присев рядом с внушительными когтями, она взглянула на беззвёздное, покрытое мрачными тучами небо. Очень в немногих местах проглядывали лунные лучи, высвечивающие быстро проносящиеся силуэты птиц. Близился сезон их миграции, поэтому они использовали любую возможность для тренировок.

– Знаешь, друг, а ведь сегодня я вернула ей долг, – примерно так можно было расшифровать её приглушённое мычание, если очень сильно вслушаться.

Но канюк, разумеется, ничего не понял. Подождав немного, он вскоре стал клювом подталкивать цветика – уж очень не терпелось ему полетать. Его серые перья немного взъерошились от волнения, и с них отлетело несколько засохших кусочков красной краски. Тогда анемон достала спрятанную в расщелине щётку и стала счищать то, что осталось, проводя ястребу то по грудке, то по надклювью до тех пор, пока все его перья не вернули первозданный вид. И только затем, поправив колчан со стрелами и лук, забралась ему на спину. Стоя, канюк не так уж сильно превышал её в росте. Для удобной посадки наездницы, ему приходилось специфичным образом наклоняться, но к этому он давно привык.

Сезон размножения происходил не только для цветиков – ночью наступало время показательных полётов у канюков-самцов. Те из них, кто находил пару, затем улетал на зимовку в южную часть континента.

– Не волнуйся, в этот раз ты точно кому-то понравишься, – так, не слишком разборчиво, подбадривала анемон своего друга.

Тот понял только то, что по интонации сказано нечто наподобие: «Пора», – в то же мгновение с радостным тонким кличем устремляясь вниз. Резкий разгон не удивил цветика. Вцепившись покрепче в оперение, она прильнула к его спине, а через секунду-другую прицельного падения канюк уже держал в когтях птичку чечётку. Теперь, когда буря утихла, некоторые птицы стали, не смотря на ночь, торопиться домой. Являясь скорее дневным охотником, серый канюк не мог усмотреть всех. Но стоило в его поле зрения попасть знакомому силуэту маленькой птички – в то же мгновение он пикировал с поражающей скоростью.

Анемон терпеливо дождалась, пока он насытится, и только затем напомнила о своём существовании похлопыванием по пушистой шее. Канюк тогда, словно вспомнив о чём-то, начал более плавный, даже волнообразный полёт. Цветик старалась примерно представлять, как он выглядит снизу для своих пока что невидимых сородичей. Хорошо ли распущен хвост? Достаточно ли прямо держит он крылья? Плащом скрывала она своё присутствие, чтобы не спугнуть его потенциальных пассий. Те всё равно покажутся не сразу, а вот игрой лунного света на опереньях любоваться начнут прямо сейчас.

Используя маленький кругляшек металла, который ей когда-то подарила белая жрица, анемон подсвечивала редким отражённым лунным светом то загнутый чёрно-жёлтый клюв подопечного, то острые когти на не менее ярких лапах, чтобы выделить его среди конкурентов. И выше, и ниже их летали другие самцы, старательно красуясь своим мастерством. Как и ожидала цветик, прошло совсем немного времени, прежде чем они стали атаковать друг друга из-за конкуренции. Так, рядом с ними на расстоянии пары крыльев летел канюк помоложе. Юное коричневое оперение его ещё местами не полностью сменилось на благородный серый цвет. Он поглядывал в сторону цветика не слишком добрым взглядом, вот только – вжух! Что-то обрушилось на него сверху, снося голову.

Анемон тут же скинула плащ, про себя радуясь, что не взяла с собой семена. Сев поудобней, плотно обхватив ногами спину канюка и натянув тетиву, она стала стрелять: не в тех, кто летел рядом, но в тех, кто пытался взлететь чуть выше, чем они. Птицы эти предпочитали не затяжные бои, а один точный резкий выпад. Для этого взлетали они высоко-высоко, затем с разгону, выставив когти, обрушивались на головы друг-друга. Первый нападающий, после удачного начала, радостно заклекотал, быстро набирая высоту. Следующая его цель была очевидна, но остальные канюки мало обращали внимания на небо, целиком сосредоточившись на красоте своих показных полётов.

Прошлый раз, когда анемон летала со своим канюком в сезон их размножения, именно подобная особь и испортила им все планы. А ведь так хотела анемон улететь в новые края! Туда, где про неё никто ничего не знает, где тепло, сухо и безветренно, и непуганая добыча чуть ли не сама бежит тебе на встречу. Но без веской причины птица отказывалась покидать свою родную скалу. Единственным шансом цветика оставалась только парная миграция, и проигрывать хулиганам-канюкам она не собиралась.

Канюки – птицы куда крупнее, чем чечётки. Попасть в них при обычных условиях не так уж трудно, вот только сделать это при полёте требовало невероятных усилий. Руки анемоны дрожали от напряжения, пока она выцеливала над собой хулигана. Не помогало и то, что канюк под ней никаким образом не мог узнать о грозящей ему опасности. Более того, вместо того, чтобы помогать, он вдруг вошёл в плавную петлю, сосредоточившись исключительно на демонстрации своих лётных навыков! Цветик бросила стрелу, тут же обхватив рукой его шею, чтобы не упасть. Сделала она это, побоявшись, что случайно ядовитым наконечником оцарапает птицу. Мысленно она подсчитала потерю: оставалось девять подготовленных стрел.

Когда петля окончилась, анемона начала осматриваться, пытаясь в темноте вычислить опасную особь, но сверху никого не увидела. Она хмуро пробурчала канюку:

– Ты там поосторожнее!

Данная фраза другими цветиками, будь они рядом, слышалась бы примерно как:

– Мымам моомомнее!

И, как не поняли бы её сородичи подобных слов, так и птица удивлённо скосила взгляд назад, ухватив только негативный окрас интонации. Трактовать подобное движение следовало, как: «А что, собственно говоря, не так?» Выдохнув носом, анемон вновь вернулась в подготовленную к атаке позу, внимательно следя за перемещениями других крылатых. К некоторым из них снизу, вспархивая с голых веток деревьев, уже спешили самки. Радостно клекоча, такие парочки тут же покидали общую территорию, скрываясь в темноте. Количество канюков в подсвеченных областях постоянно менялось: кто-то сдавался, кто-то улетал домой, кто-то начинал от безысходности атаковать других. Так и её канюк, сделав несколько показательных кругов, начал потихоньку разворачиваться в сторону скалы.

Анемон собиралась было расслабиться и убрать лук, заметив смену направления. Но на краткое мгновение свет над ними перекрылся тенью и, не думая, цветик тут же выстрелила прямо над своей головой, сразу после этого сильно ударяя ногой по боку своего канюка. Издав громкий недовольный звук, он свернул в сторону, обратную от её удара – и очень вовремя, ведь в тот же миг мимо пронёсся раненный хулиган-канюк. Яд подействовал как должно, моментально парализовав птицу, но замедлить её не было в его полномочиях. Нападающий исчез внизу, а анемон тут же наложила на тетиву новую стрелу. Ещё два самца двинулись к ним по дугообразной траектории.

«Неужели они считают моего канюка таким опасным конкурентом? Мы же уже улетаем, так какое им дело?» – так мысленно удивлялась цветик. Но стреляла без каких-либо сожалений, как её и учили. Четыре стрелы пролетели мимо из-за большого расстояния и ветра, и только с шестой попытки, немного скорректировав свой прицел, удалось ей сбить полёт одного из преследователей. А дальше она направила своего канюка выше, слегка потянув его за оперение на обратной стороне головы. Тот послушно начал набирать высоту, даже когда они вылетели из хорошо освещённой зоны. Последний хулиган, что следовал за ними, перестал быть видимым – но анемон хотела перестраховаться, а потому позволила канюку взлететь настолько высоко, насколько он физически мог. Дышать на такой высоте цветику стало труднее, но, прислушиваясь, она ещё некоторое время могла различить едва слышимое хлопанье второй пары крыльев.

Её канюк резко ринулся вниз. Точно так же, как и прежде – рывок, ощущение удара. Анемон сразу поняла, что преследователь их больше не побеспокоит. Оставшееся время цветик не вмешивалась в полёт. Вместо этого, удобно устроившись между крыльями в практически лежачем положении, она поглаживала птицу по шее, утешая.

«Ничего, время ещё есть. Попробуем завтра найти тебе пару», – вот что она пыталась передать.

А сама вспомнила, как перед первым их совместным полётом красной краской нарисовала на грудке канюка подобие цветка. Он долго не мог понять, к чему ему это, пытаясь выщипать свежую краску и измазываясь от этого только сильнее. С ними тогда ещё у обрыва стояла белая анемон, по традиции скрывающая своё лицо вуалью. Чтобы не испачкаться, она любовалась процессом издалека.

– Ах, я бы тоже хотела однажды на нём прокатиться! Ты такая молодец, что смогла приручить подобное создание.

Красный анемон тогда тут же начала приглашающе мычать и махать в сторону спины канюка. Это можно было расценить, как фразу: «Попробуй!»

– Нет, что ты! Мне даже просто стоять здесь нельзя. Я должна молить ветер, чтобы наши семена разносились далеко-далеко. Где будут хорошие земли, где не будет подобной жестокой погоды.

Красная анемон хмурилась на подобные заявления. Зачем им оставаться на этой скале, когда можно в любой момент уйти безо всяких последствий? Лично её не держало ничего, кроме подруги – как раз таки белого анемона. Но та уже завела пятерых клубеньков, да и её полностью устраивала размеренная жизнь. А потому, она отклоняла каждое предложение красного анемона покататься.

– Если я попробую, то, знаю, уже не захочу ничего другого, – так объясняла ей белая. – Днями и ночами мы молим ветра́ о милости. Когда же я окажусь в полёте – то не смогу позабыть о нём. И всегда буду стремиться прокатиться ещё раз, забывая о своих обязательствах и, возможно, даже клубеньках. Разве же это дело? Совсем не дело. А вот ты – катайся, сколько хочешь. Мне радостно видеть тебя счастливой, пусть ты и не можешь улыбаться.

Когда канюк и охотница вернулись с показательного полёта, цветик быстро вернулась к себе. В общую пещерку внизу скалы, где все немые спали впритык, укрывшись пушистыми перьями. Большинство немых, так сложилось, были красными. И ни одного белого анемона. Разумеется, это ничего не значило. Скорее всего, белые анемоны просто гораздо лучше скрывали свои проступки. Даже выглядели они более хрупкими, чем, например, могучие красные охотницы.

Утром и днём цветик занималась привычными делами: кормила чечёток, поливала клубеньки, натачивала стрелы. Занятия анемоны придумывали себе сами, не дожидаясь ничьих распоряжений. Под вечер, управившись со всем, охотница подхватила лук со стрелами, чтобы попытаться ещё раз найти спутницу своему канюку.

Но, что за чудо! Тот как раз сидел на краю с неизвестной ей особью. Новая птица выглядела чуть крупнее самца и расположилась несколько в отдалении от него, поворачивая голову то влево, то вправо.

Увидев выходящую наездницу, канюк издал очень специфичный звук. Когда был он ещё птенцом, таким образом он обозначал свой голод, и цветик непонимающе стала смотреть то на него, то на новую особь.

«Неужели я перестаралась, и теперь он совсем без меня летать не может?» – так подумала она. Стоило ей приблизиться к его спине, как канюк зашёлся недовольным кличем. Оказалось, он ожидал чего-то другого, не переставая по детски выпрашивать еду.

«Но зачем ему сейчас еда? Он мог бы спокойно полететь и добыть себе что-нибудь сам. Разве что...»

Посмотрев на новую особь и убедившись, что это самка, анемон наконец-то поняла. Её канюк хотел сделать самке подарок, но боялся, что, если он улетит, то она потеряет к нему интерес! И потому застыл он на месте, стараясь выглядеть максимально презентабельно в её глазах.

«Но где же мне быстро взять столько насекомых, чтобы хотя бы немного насытить взрослую птицу?»

Охотница вернулась в скальные проходы. Она надеялась, что наткнётся на какого-нибудь забродившего жучка, спрятавшегося от холодов в подстилке из перьев. Но те, что ей попадались, не годились на перекус даже птенцу. Тлю предлагать, тем более, выглядело бы смешно. И тогда перед ней возникла дилемма.

В скале так кстати проживало нечто, чем канюк мог угостить пассию. Три пухлые чечётки, с которыми любили играть клубеньки, и которых анемон как раз утром подкормила. Но, разумеется, вот так просто забирать коллективную собственность запрещено. Поймать здоровых и не раненных чечёток живьём – задача нелёгкая, требующая усилий и слаженной работы множества охотниц. Поиск места, расстановка ловушек. Выжидание, пока приманка сработает, транспортировка в деревянных клетках к скале, подъём их на верёвках, подрезание крыльев – прорва усилий.

«С другой стороны – я уже преступница. Что ещё они могут мне сделать?» – так подумала анемон. Смерти она не боялась, ведь изгнание или казнь в их маленьком обществе до того не применялись. Считалось, что отсутствие возможности говорить – более чем достаточная кара. Подавленные таким образом немые цветики осознавали свою не правоту, находя затем утешение в своих клубеньках. Но так случилось, что таковым клубеньком для красного анемона стал именно канюк.

Пользуясь наивностью и доверчивостью чечёток и безразличием к себе от соратниц, анемон аккуратно провела птиц прямо к канюкам. Вопросов ей никто не задавал – мало ли зачем понадобилось перемещать тренировочных особей? Да и не то чтобы немая в любом случае могла пояснить, для чего они ей понадобились. Пара синих сторожевых цветиков думала к ней обратиться, но поменяла намерение, едва увидев её лицо.

Самец канюка надулся от гордости, завидев, как из щели одна за другой протискиваются птички, подталкиваемые сзади анемоном. Он ехидно косил глазом на самку и издавал пронизывающие душу тонкие крики, радостно притоптывая на месте. Самка, сначала удивлённая, вскоре пришла в себя и с восторгом принялась за угощение. Цветик встала со шваброй в проходе, не давая птицам забежать обратно. Совсем скоро от них не осталось и пёрышка, а канюки начали любовно чистить друг друга от налипшей крови.

Анемон тем временем на всякий случай накинула плащ из перьев, чуть надёжнее обычного закрепила свой лук и мешочек с семенами на груди. И очень вовремя – наевшись, самка взлетела со скалы и начала летать маленькими кругами, издавая свистящие звуки. Цветик и самец прекрасно поняли её – пришла пора лететь на юг. Переглянувшись, они одновременно кивнули. Самец пригнулся, а цветик плотно подвязала себя к его телу, стараясь, чтобы верёвки не мешали маху крыльев. Убедившись, что она готова к длинному перелёту, анемон пару раз хлопнула птицу по боку, пуская её в полёт.

«Ветер есть наша жизнь, ветер есть наша смерть», – так она думала в первые часы отбытия, пока родная её скала оставалась всё дальше за горизонтом. Это одна из любимых присказок белых анемонов-жриц, которую те повторяли при всяком удобном случае. Что-то пошло не так? Самое время сказать эти слова. Случилось нечто хорошее? Не менее отличный повод! Охотница и сама не знала, какой именно оттенок они вкладывали в эту присказку, но и сама переняла привычку мысленно проговаривать её.

«И всё-таки, я хочу выбрать, где именно взойдут наши с ней семена. Безо всякого ветра, хорошего или плохого».

Они летели очень долго, безуспешно пытаясь обогнать наступающие холода. Канюки охотились и ели прямо в полёте, выцеливая мелкую добычу каждый раз, когда получалось её встретить. Являясь не самыми крупными птицами, они тем не менее обладали поразительной скоростью нападения, от чего даже созданиям покрупнее не находилось спасения, если они вдруг чувствовали голод. Анемон редко просыпалась, впав в подобие анабиоза, свернувшись под своим плащом из перьев. Так она экономила силы, ведь почвы для подпитки в воздухе не найти. Конечно, при ней оставался маленький запас влажного субстрата – но его она хранила на самый крайний случай.

Тело её неплохо переживало заморозки. Даже когда стебли и лепестки полностью замораживались, она спокойно просыпалась, едва наступало чутка теплее и члены её оттаивали. Происходило это в очень редкие периоды отдыха канюков. Самка садилась брюшком на спину самцу, отогревая таким образом цветика. Скорее всего, он каким-то образом смог передать ей важность этого действия. Ну или она догадалась сама.

Таким образом, оживая раз в несколько дней, анемон кое-как себя отвязывала, падая со спины птицы на землю от усталости. Едва соприкоснувшись с промёрзлой почвой, она ударяла по ней кинжалом, чтобы хотя бы немного разрыхлить, и впитывала крохи питательных веществ. После чего – с помощью самки, что подталкивала её клювом, влезала и трясущимися руками привязывала себя обратно. Пусть с дальностью полёта постепенно становилось теплее, но прошло довольно много времени, прежде чем цветик смогла вновь лететь без страховки. Они пересекали припорошенные снегом пустоши, затем – бесконечные белые поля. Следом им довелось преодолеть самое богатое на дичь место, лес, где канюки вдоволь отъелись перед самым сложным участком маршрута.

Анемон не запомнила, как именно проходил перелёт над морем. Сквозь морозную кому она слышала только бесконечный плеск волн да крики канюков. Не умея добывать рыбу, птицы не останавливались даже на небольших островках – ведь там не было для них пищи, а отдых только растянул бы им голод. Даже спали они в полёте, по очереди в полудрёме скользя вдоль воздушных потоков, пока партнёр приглядывал за безопасностью неба. Ни разу им над волнами не встретились другие птицы, ведь большинство видов мигрировало гораздо раньше, до того, как края озёр покрывались корочками льдов. Но канюки не смущались одиночества, довольствуясь обществом друг друга.

Цветик впоследствии очень долго благодарила попутный ветер, что позволил птицам лететь быстро и без заминок. Промедли они хоть в одном месте, и никакая морозоустойчивость бы ей уже не помогла – на такой случай в середине маршрута она даже подвязала мешочек с семенами к грудке канюка, поглубже спрятав его под перья. Но всё обошлось, и прибыли все трое в край, где зима – не смерть, но лишь не слишком приятная погода. Южные цветики задирали головы, когда две запоздалые хищные птицы пролетали мимо.

– Как, разве миграция не закончилась? Разве могут ещё они лететь к нам с моря? – так они спрашивали друг у друга.

Но довольно быстро забывали об увиденном. Птицы есть птицы – страшные, большие и где-то высоко. Большинство предпочитали их игнорировать, чтобы не навлечь на себя беду, даже если пернатые выклёвывали им все семена. Договариваться с птицами удавалось только очень редким племенам. Не говоря уже о полётах.

Канюки выбрали местом своего гнезда очень высокое дерево близ водоёма. Позволив анемону спрыгнуть на землю, обе птицы тут же начали летать по окрестностям, собирая веточки и траву. Цветик не отставала, сооружая из подобных же материалов своё собственное первое укрытие. Близ него, в месте, где три четверти дня светового дня падали тёплые лучи, она посадила три семечка. Когда было жарко, она обрызгивала землю водой, когда становилось холодно – укрывала землю сухой травой и перьями канюков. Никакие насекомики или птицы ей не досаждали, боясь тех, кто жил на верхушке дерева. После того, как у пары канюков вылупились первые птенцы, самец впервые за долгое время спустился к анемону.

Подняв её на самый верх, он представил ей птенцов, позволил их гладить и даже кормить. Голос его дрожал в такт взмахам крыльев, когда он, очень довольный, наблюдал в последствии за первыми совместными полётами своего молодняка и цветика. Анемон сделала всё возможное, чтобы эти канюки выросли не менее ручными, чем их отец – кормила их не меньше, чем родители, чесала и выхаживала, если они вдруг заболевали.

И через два полных цикла смены сезонов такой мирной жизни, наконец-то взошли семена. В этот день настала очередь цветика звать канюков: встав повыше, стучала она по дереву ветками, приглашая их посмотреть на новые всходы. Около десяти канюков откликнулись на зов. Расселись они по веткам, потомки первого канюка и их партнёры. Серые, с красновато-оранжевыми глазами, птицы радостно кричали, видя проклюнувшиеся зеленоватые ростки. Ближе к новой осени, сформировались и сами цветики-анемоны.

Одно семечко выросло в анемон с лепестками красного цвета у основания и белого – по краям. Второй цветик, наоборот, у основания лепестков имел немного белого окраса, а остальную его часть занял яркий красный цвет. Третий цветик получил более пятнистую окраску, словно кто-то капнул в чан с белой краской несколько капель красной и размешал, образуя случайные узоры. Глядя на них, старшая анемон не могла не испытывать счастье, которое выражала крепкими объятиями ростков каждый раз, когда они попадали в её поле зрения.

Научить их говорить как следует цветик не могла, поэтому малыши мычали, как и их наставница. Но, тем не менее, они все прекрасно понимали друг друга, каким-то образом разбирая в этом мычании слова:

– Момма меми мум, момоми муму мамман – «Когда держишь лук, отводи руку назад».

– Момомо, мам – «Хорошо, мэм».

Цветики других видов это новообразовавшееся племя понять не могли и, если натыкались на их домики близ подножия дерева, то очень удивлялись подобному языку. И ещё более расширялись глаза путников, когда они видели, как красно-белые анемоны лихо садились на своих канюков, взмывая вверх для охоты. Спустя время, место это стало называть Птичьей деревней. Благодаря клубенькам, анемоны заселили и другие деревья. А если их канюкам не хватало более добычи в окрестностях, то часть анемон прощалась с соратницами и улетала далее, в новые края.

Время отлёта при этом, следуя сложившемуся ритуалу, выбирали в самый ветренный день сезона. Поэтому, если случалась особо плохая погода, другие цветики осторожно подходили к этому места леса: посмотреть, как десятки красно-белых и бело-красных цветиков быстро взлетают вверх на своих канюках.

Говорят, что долгое время каждый такой вылет сопровождал один цветик. Чуть впереди колонны летел он, чистым красным цветом показывая отбывающим путь даже в самую ненастную погоду. Пока, спустя множество циклов, его место однажды не занял другой, чей цвет был разбавлен белым. Чисто красных анемонов после его исчезновения в этих краях более никто не видел, и только маленькая традиция напоминала о том, что когда-то подобный цветик существовал: рисовать на грудках у канюков-перволёток красный цветок с чёрным центром.

Как считалось в Птичьей деревне – на удачу и благополучный полёт.

XIII. Violáceae

Малютке-фиалке этой зимой не спалось. Глубоко под снегом поджала она к груди худые коленки, ворочаясь в своей крохотной ямке. Всё дело в том, что ей приснился кошмар. В нём одна за другой приходили к ней сёстры:

– Ты не настоящая фиалка! Мы не хотим больше с тобой играть, поэтому иди и найди себе другую полянку! – так говорили ей они во сне.

Но даже не это расстроило малютку, а то, что, как ни старалась, не могла она даже вспомнить лица сестёр. День и ночь сменяли друг друга, и она считала их по тому, как свет порой тускло пробивался под снежную толщу. Если темно – то могло быть что утро, что ночь, что вечер. Но если проступит капелька света – стало быть, наступил день.

Фиалки-цветики по соседству глубоко спали, дожидаясь весны. Каждая – в своём собственном маленьком снежном коконе. Их виду не нужно переживать о холоде, ведь тела прекрасно переносят морозы в традиционной зимней спячке. Но, опять же, малютке-фиалке не спалось. Вышло так, что это была её первая спячка. Сёстры объяснили ей осенью, что нужно просто лежать и спать, но маленькой фиалке это показалось слишком скучным.

– Интересно, зима – это как? – прошептала она в темноте, выпуская облачко пара.

Звали маленького цветика Филки. Она вышла младшей из сестёр и взошла самой последней. Сестёр же она имела пять: элегантная Фиал, смешливая Кифи, резвая Лифи, скромная Клиф и мудрая Алки. Цвета их различались, но считались они сёстрами, так как выросли примерно в одно время и на одной полянке. Филки от скуки принялась их усердно вспоминать и считать, чтобы заснуть. Лиц она не вспомнила, но вспомнила их цвета.

Фиал считалась старшей. У неё на голове росли белые кудрявые лепестки с синей окантовкой, но одежду она предпочитала строгую и далеко не такую волнистую. Жёлтые глаза её всегда навевали на Филки чувство, что всё будет под контролем. Впрочем, жёлтыми были в принципе все глаза у этих цветиков, такая уж сложилась особенность вида.

Кифи была следующей по возрасту. Если Фиал могла иногда наругать, то Кифи на любые проказы только смеялась и подбадривала к продолжению веселья. Её лепестки – нежные, бледно розовые, выглядели противоположными её настоящему характеру. И частенько обламывались, облетали или вовсе отстригались, в зависимости от того, в какое приключение Кифи попадала.

Лифи... Лифи выглядела как истинная трёхцветная фиалка. Фиолетовые и белые отдельные лепестки с одним ярко-жёлтым по центру, будто приглашающим побегать или поиграть. Она очень дружна со скромной Клиф и постоянно пытается ту хоть немного раззадорить, чтобы та ненадолго прекратила всего вокруг стесняться. А так – Лифи чаще всего можно было встретить либо на деревьях, куда она забиралась просто ради удовольствия, либо на спинках мирных диких жуков. Бегала Лифи быстрее всех, так же хорошо она ловила светлячков или пыталась ухватить за лапки зазевавшихся бабочек. Никто уже не спрашивал "зачем" – все понимали, что ей так просто захотелось, и она сразу же это сделала.

Клиф же, голубая фиалка, старалась держаться как можно дальше от сестёр, хотя и любила их всем сердцем. Вместо игр она предпочитала сидеть на простеньких качельках и грезить о приключениях, а не испытывать их на себе. Клиф научила Филки говорить, она же и посвятила малышку в обычаи фиалок.

Алки, пусть и младшая из старших, но по праву считалась она мудрейшей из них. Не меньше, чем Клиф, она помогала обучать Филки. Её лепестки, белые и пышные, как окружающий сейчас всех фиалок снег, никогда не топорщились от гнева. Она, казалось, могла часами в мельчайших деталях отвечать на каждый вопрос "почему". Маленькая Филки плохо запоминала что слова, что цвета, что названия. Даже имена сестёр она путала, а потому, когда сон всё не шёл, она тихонько шептала их, чтобы не забыть к весне:

– Фиал, Кифи, Лифи, Клиф и Алки... Фиал, Кифи, Лифи, Клиф и Алки...

Лепестки самой Филки были собраны в зимний колпак для спячки – традиционный и функциональный предмет, защищающий нежные жилки от мороза и сохраняющий их в относительной безопасности от выцветания. К тому же, по весне колпаком было очень удобно пробиваться наружу. Свои головные уборы цветики очень любили и, по мере своих способностей, украшали их да разукрашивали. Каждая – на свой лад.

Иногда, когда солнце подсвечивало толщу снега, Филки хотелось приподнять колпак да посмотреть, какого она сама цвета. Повторяя имена сестёр, она успела уже подзабыть. Были ли её лепестки белыми? Фиолетовыми? Синими? Розовыми? Или какого-то другого цвета? Филки не могла, как ни старалась, вспомнить.

Рука её время от времени тянулась к колпаку на голове, чтобы быстренько проверить, но тут же отдёргивалась – уж очень она боялась, что весной все проснутся, а она единственная останется без лепестков. Сёстры не будут над ней смеяться, нет, но они очень расстроятся, ведь расстроится она сама.

Так бы и лежала Филки, как наказали старшие, да повторяла имена, если бы однажды днём не услышала, как кто-то проходит над ней. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Ей это показалось очень интересным.

Шурх-шурх. Шурх-шурх.

– Извините! – воскликнула Филки. – Вы, там, наверху! Вы тоже не смогли уснуть в свою спячку, да?

Шаги, удалившиеся было, вернулись на исходную точку – цветик поняла это по нависшей тени. Ответа не последовало, поэтому она попробовала ещё раз:

– Извините, если отвлекаю! Я просто хотела спросить – всё ли у вас хорошо?

На звук её голоса кто-то начал копать, поэтому Филки тут же замолчала. Кто бы это мог быть: друг? Враг? Да и кто бы стал гулять зимой, все же вокруг спят! Но всё же, фиалка чувствовала больше любопытства, чем испуга. В какой-то момент она и сама чуть-чуть подкопала на встречу тени. Но совсем чуть-чуть!

Наконец, снег разошёлся, пуская внутрь естественного укрытия мороз верхнего мира. Насекомик, что заглянул внутрь, внимательно осмотрел цветика, водя антеннами по потолку ямки-норки. Филки не испугалась, ибо насекомик этот выглядел невероятно красиво. Прямо как цветик, но немножко другой! Бело-розовый, как лепестки её сородичей, но с клешнями. Глаза большие, но смотрели безо всякой угрозы. Насекомик был укутан в очень много слоёв перьевых накидок, буквально покрывающих его с головы до лапок, оставляя торчащими только глаза да кончики клешней. Насекомик выглядел несколько удивлённым своей находке и мягко, стараясь не спугнуть, спросил:

– А к какому виду ты относишься?

– Фиалка! Разве же я на неё не похожа?

На глазах Филки навернулось несколько горячих слёз. Если её не узнали, не смотря на колпачок, то, должно быть, за зиму что-то с ней приключилось! Может, из-за того, что она не послушалась старших и проснулась, стала она кем-то другим? Но она же пыталась, честно пыталась, уснуть!

– Прости, я никогда не видел фиалок, – спешно сказал насекомик, увидев такую бурную реакцию. – Я не местный. Честно говоря, я даже немного в бегах.

– А кто вы такой? Я таких, как вы, тоже не видела.

Филки немного успокоилась. Да, выводы о том, выглядела ли она, как положено цветику, делать было рано. Малышка тут же захотела найти какую-нибудь лужу, чтобы убедиться окончательно и развеять всякие сомнения. Насекомик тем временем ответил:

– Я – орхидейный богомол. С более... Южных мест. Здесь я проездом и, честно говоря, с радостью бы с тобой поболтал. Но в тепле. Уж очень я мёрзну, да и снежных мошек уже набрал.

– Разве же можно зимой найти где-то тепло?

– В моей повозке всё возможно, – богомол уверенно кивнул.

– Простите, но я никуда не могу пойти без сестёр. Они очень расстроятся, если я пропаду, даже ненадолго.

Насекомик очень обрадовался такой новости. Он выполз наружу и уже от туда громко сказал:

– Тут ещё такие, как ты, есть? Покажи, я и их откопаю. В моей повозке места всем хватит, нечего вам тут мёрзнуть!

Сквозь оставленную дыру Филки видела, как он взял большую лопату и застыл, ожидая указаний. Малышка несколько взволновалась. Не рассердятся ли сёстры, что их разбудят? Будут ли они ругаться, что она разговаривала с незнакомым насекомиком? И самое важное – наверняка они очень расстроятся, если узнают, что она не спит зимой! Нет, Филки не могла допустить такой катастрофы. Махнув рукой богомолу, она сказала:

– Нет, пожалуйста, никого не будите. Лучше приходите сюда по весне. Тогда мы все с радостью вам встретим!

– Весной я буду уже далеко, – грустно вздохнул богомол. – Моя новобрачная жена так меня любит, что теперь преследует меня по всему свету. От неё мне надо бежать как можно дальше.

– Разве же вы её не любите?

– Очень люблю! – горячо воскликнул богомол. – Люблю даже больше жизни!

– Но почему тогда бежите?

– Всё сложно, маленький цветик... Прежде, чем снова с ней увидеться, я хотел бы посмотреть мир, сколько успею. Знаю только, что, встреть я её сейчас – то голову бы потерял от любви, и не увидел бы ничего нового и интересного. А так, после всех приключений, нам с ней потом столько всего можно будет обсудить!

– Как это здорово! Как романтично! – Филки похлопала в ладошки.

Щёчки и носик её раскраснелись от мороза, проникающего снаружи. Цветик хотела было попросить насекомика закопать её обратно до весны, чтобы не пускать холодный воздух, но тут рядом с собой она услышала шуршание. Снежный пласт медленно разошёлся, пропуская внутрь остроконечный колпак.

– А что это ты тут делаешь, а? – широко улыбаясь и одновременно зевая, как могла это делать только она, внутрь медленно вползла Кифи.

Убежище Филки для Кифи не подходило по размерам, поэтому внутрь она просунула только голову в колпаке. Ею же она и вертела, осматривая обстановку.

– Ого! Это ты откопала?

– Н-нет, – тут же замотала головой Филки. – Я совсем-совсем ничего не копала! Это всё уважаемый насекомик. Вот он, стоит снаружи!

Богомол наклонился, заглядывая внутрь на звук голосов, и помахал одной из двух пар клешней.

– Привет! – просто сказал он.

– Привет! – радостно отозвалась Кифи. – Какой ты красивый! Как тебя зовут?

– Орхи.

– Приветствую тебя, Орхи. Меня зовут Кифи. А это – малышка Филки. Не мог бы ты закопать нас обратно, пока она не простыла? Мне кажется, что до весны ещё далеко.

– Ты права, до весны ещё очень далеко, – со знанием дела кивнул Орхи.

Мысленно он порадовался, что встретил целых двух фиалок за один день. Его возлюбленная была бы очень рада, наверное, услышать про них и их симпатичные колпаки. Насекомик с готовностью перехватил лопату, а Филки спросила сестру:

– Кифи, а я похожа на фиалку?

– Какая ты смешная! Конечно, похожа.

– Точно-точно? Или ты так говоришь только потому, что любишь меня и не хочешь расстраивать? – с подозрением спросила Филки.

– Глупости! Ты самая настоящая фиалка. На тебе же наш зимний колпачок!

Насекомик снаружи кашлянул, привлекая внимание:

– Простите, что всё никак вас не закапываю. Но мне бы очень хотелось ещё немного с вами поговорить. У меня даже есть тёплое место, совсем рядом. Видите ли, я очень люблю цветиков.

– Это заметно, – тут же кивнула Кифи. – Ты даже сам немного выглядишь, как цветик! У тебя такие розовые клешни.

Богомол довольно зарделся. Воистину, не было для него лучшей похвалы, чем комплимент от тех, на кого он так старался походить. Ему захотелось продемонстрировать все свои старания работы над маскировкой, но он побоялся простыть, а потому не снял своей перьевой накидки.

Кифи же, окончательно проснувшись, решила, что малышке не помешает прогулка. Её голова тут же пропала из ямы. Филки услышала, как та прорыла проход в другую сторону:

– Эй, Алки! Алки! Просыпайся!

Она довольно долго пыталась разбудить другую сестру, но та ушла уж в очень крепкую спячку, как и положено порядочным цветикам. Богомол чихнул и сказал Филки:

– Знаете, я, наверное, пойду. Уж очень снаружи холодно, а я боюсь простыть, – признался он. – Если что, моя повозка тут, рядом, вам нужно просто выглянуть наверх, чтобы её увидеть.

Малышка кивнула, и Орхи ушёл. А Кифи, не добудившись одной сестры, пролезла к другой:

– Лифи, дорогая! Ещё не весна, но проснись, пожалуйста. Мы хотим пойти в гости, и я знаю, что ты меня не простишь, если я тебя не разбужу. Никаких "ещё-пять-минуточек", тут очень красивый насекомик! И он скоро уедет. Ты его не увидишь, если не проснёшься, понимаешь?

Филки почувствовала некоторое шевеление, и с другой от неё стороны проклюнулся новый колпак. Фиал, старшая из всех, проснулась от всего окружающего шума и не выглядела слишком этим фактом довольной. Она с укором посмотрела в сторону, где шумела Кифи, и сказала:

– Можешь передать той негоднице, что у нас тут, вообще-то, спячка? А то мне далеко ползти.

Филки, промолчав, что всё началось из-за неё, тут же прислонилась головой к нужному проходу:

– Кифи! Фиал говорит, что ты шумишь.

– Нет, Филки, я просила не так передать. Передай, как я сказала.

– А как именно ты сказала?

Старшая на чуть повышенном тоне терпеливо и медленно повторила:

– Я сказала: у нас тут, вообще-то, спячка.

– Кифи! У нас тут, вообще-то, спячка. Так тебе Фиал передала.

Кифи временно отвлеклась от попыток разбудить Лифи. Ехидно улыбнувшись, она подползла к маленькому цветику и прошептала ей так, чтобы никто не услышал:

– Передай Фиал, что я уже всех разбудила.

Фиал тут же обеспокоенно спросила:

– Ну, что там? Она вроде стала потише.

– Кифи просила передать, что она уже всех разбудила.

– Как?! – гневно воскликнула Фиал.

На это восклицание тут же высунулась и Кифи. Широко улыбаясь, она недовольно поцокала, глядя с другой стороны стены прямо на Фиал:

– А ещё старшая, называется. Ты чего так шумишь? Разбудишь же всех!

Так, начался долгий спор между двумя сёстрами. И, пока они спорили, на звук родных голосов успели потихоньку проснуться и остальные. Теперь уже пять шапочек-конусов выглядывали из стен маленькой "комнаты" Филки, и все – галдели, каждая о своём.

– Нет, ну это абсолютный бардак. Мы все сейчас должны спать, иначе к весне отцветём! – твердила Фиал.

– Надо поскорее догонять того насекомика, а то он навсегда уедет! – торопила всех Кифи.

– Как это – уедет? У него есть большой жук? Или он укатится на коньках? – пыталась уточнить Лифи.

Скромная Клиф просто хлопала глазами, не понимая, что происходит и почему все разговаривают посреди спячки. И только Алки подкопалась поближе к маленькому цветику и прямо спросила:

– Так... С чего всё началось?

– Я не могу уснуть.

Все сёстры тут же замолчали. Сочувственно они смотрели на младшую, и каждая из них начала думать о способе, как бы ей помочь. Для фиалок не уйти в спячку – очень плохо. Такие цветики спокойно доживали до весны, но вылезали уставшие, осунувшиеся и грустные, ведь всю зиму они проводили в одиночестве и тишине. Мало какому цветику такое бы понравилось. Разве что Клиф, но Филки не была такой, как Клиф.

– И давно ты не можешь уснуть? – тихо и сочувственно спросила Клиф.

– Ой, я не знаю. Сначала я немного поспала. А потом солнце всходило и садилось, а уснуть никак не получалось.

– Ну, тут всё понятно, – со знанием дела сказала Лифи. – Ты просто недостаточно устала перед спячкой. Тебе надо побегать, порезвиться, покататься на коньках – и точно уснёшь.

– У неё пока нет коньков, Лифи, – напомнила Алки.

И правда, все присутствующие имели при себе коньки. Они нужны были, чтобы цветики успели немного покататься до того, как окончательно растает снег. Коньки любили не меньше, чем колпаки, засыпая с ними в обнимку в ожидании потепления. Таким образом они праздновали окончание зимы, красуясь друг перед другом заранее отрепетированными танцами. Но малышке Филки ещё не сделали коньки, так как она не успела скопить разменного железа. Вместо коньков на её груди, как медаль, висел металлический диск – в нём совсем немного не хватало на лезвия для коньков. Учитывая, что цветики растут даже во сне, с коньками осенью решили повременить на один цикл, когда и металл от обменов накопится, и Филки перестанет расти.

Тогда, следующей осенью, она с сёстрами бы отправилась к кузнецам, что сделали бы ей личные коньки. Витиеватые или простые, но всегда – идеально подогнанные по ноге. Кузнецы любили заказы фиалок, ведь работа была не слишком сложная и очень приятная. Эти цветики так горячо и радостно благодарили краснощёких кузнецов, что те надувались от гордости, не хуже кузнечных мехов.

– Может, я смогу покататься в ваших коньках? – с надеждой спросила Филки.

Но все колпаки стали отрицательно качаться. Ножки Филки слишком маленькие, да и учиться ей надо было явно на чём-то более удобном.

– Но! – вдруг воскликнула Лифи. – Я могу тебя покатать! Заберёшься мне на спину, и прокатимся по нашему озерцу.

– Его наверняка замело снегом, – заметила Алки.

– Ничего, расчистим, – отмахнулась Лифи.

Всем идея очень понравилась. Сонливость с них сняло моментально, колпаки тут же исчезли из ямки Филки.

– Встретимся наверху! – сказали ей через стены старшие.

Маленький цветик сжала медальку на груди. Осторожно и аккуратно стала она выползать по проходу, выкопанному насекомиком. И то, что увидела она, показалось ей самым настоящим чудом. Привычная ей полянка возле озера, обрамлённая горами и вековыми деревьями, вся покрылась похрустывающим белым снегом. Он искрился на свету, ослепляя и радуя одновременно, а пять её сестёр уже с нетерпением притоптывали на месте, готовые пуститься в работу.

– Пойдём кататься! – тут же воскликнула Лифи, подхватывая малышку под левую руку.

– Нет уж, сначала мы посетим насекомика, – тут же вмешалась Кифи, подхватывая её же под правую. – Вот уедет он, а мы с ним даже не пообщались!

– Да чего ты заладила. Насекомик и насекомик, что ты их, летом не насмотрелась? – Лифи с явным недовольством фыркнула.

Алки, видя, что спор сам собой не уляжется, решила вмешаться:

– Давайте сначала посмотрим насекомика. Быть может, он поможет нам расчистить лёд, чтобы покататься. Если он такой хороший, как вы о нём отзываетесь.

– У него есть лопата! – вспомнив, воскликнула Филки. – Он ей меня и откопал. Она очень большая и не такая, как у нас.

– Снегоуборочная, наверное, – тихо и с улыбкой сказала Клиф.

Лифи не слишком был интересен насекомик. Особенно – когда совсем рядом будущий каток. Однако сёстры были правы, кататься лучше на расчищенном льду, а потому она только расстроенно вздохнула, следуя за ними.

Цветики прошли по свежим следам, оставленным насекомиком. Один след явно исходил от двух его лапок, но были и другие. Очень маленькие и едва заметные, скорее как крапинки, чем следы. Филки помнила, что богомол тут кого-то ловил, на то указывало и некоторое петляние его следов. Но кого именно – она не запомнила. Только когда что-то очень маленькое, даже меньше, чем сама Филки, проскакало мимо её ножек, она обратила внимание. Снег местами шевелился!

Странные пушистые белые существа, незаметные в неподвижном состоянии, выскакивали прямо из-под ног! Лифи тут же поймала за длинные тонкие лапки парочку.

– Ого, таких я ещё не видела, – заключила она.

То ли паучки-альбиносы, то ли живые пушинки, эти существа не слишком испугались цветиков. Те двое, кого поймали, получив такую возможность, тут же вскарабкались Лифи на колпак!

– Можно мне одного на колпак тоже? – тут же стала просить Филки.

Лифи с готовностью отцепила и плавно передала малышке одно существо. Пока оно карабкалось на новое место, Филки вспомнила, кого ловил богомол.

– Снежные мошки! – воскликнула она.

– Кто-кто? – с любопытством переспросила Клиф.

– Снежные мошки. Их, наверное, тот большой розовый насекомик и ловил.

– Мне кажется, они называются как-то по другому, – Алки попыталась вспомнить, но не смогла. – Хорошо, пусть тода будут снежными мошками.

Цветики нашли ещё нескольких. Снежные мошки совершенно не сопротивлялись, когда их брали и поднимали, более того, они даже несколько радовались. Ведь фиалки излучали крохотное, но всё же тепло, а снежные мошки такое очень ценили. Покачиваясь на смешных длинных лапках, они почти что танцевали. Зачем они это делали, цветики не понимали, но то одна, то другая, пытались за ними повторить по пути.

Повозка Орхи и правда оказалась довольно близко, и зрелище собой представляла чудное. Подобное сложно пропустить, даже имея желание. Большие широкие колёса, отсутствие каких-либо ездовых жуков, основание – из металла и труб, а сверху большой стеклянный купол. По сторонам зачем-то установлены под углом к небу большие прямоугольные пластины. Но самое странное, эта повозка тарахтела, как недовольный железный жук. Время от времени из труб в задней части выходил со звуком хлопка то ли сизый пар, то ли бледный дым. Клиф тут же спряталась за остальных.

– Ой, ой, – сказала она. – Это и есть ваш насекомик? Он совсем не симпатичный.

– Нет, это же его повозка! Видишь – вон там маленькая дверка, – восторженно отозвалась Кифи. – Я слышала, богомолы очень любят изобретения и опыты. Наверное, конкретно этот – какой-то изобретатель.

Филки нахмурилась, пытаясь запомнить новое слово.

– Изо..?

– Изобретатель! Тот, кто придумывает всякие штуки.

– Считаюсь ли я изобретателем, если я придумала седло из скорлупок шишек для одного жука-рогача? – спросила Лифи.

– Да, разумеется.

– Ладно, – снисходительно сказала Лифи. – Тогда, быть может, мы и найдём о чём поговорить с вашим насекомиком.

Когда Клиф немного успокоилась и убедилась, что "металлический тарахтящий жук" не собирает никого из них есть, все фиалки выстроились у двери, негромко в неё постучав. Дверь открылась тут же.

– Здравствуйте! – радостно воскликнул Орхи. – Пожалуйста, проходите, скорее, греться! Ох, как вас много, настоящее чудо!

Цветики внимательно осмотрели богомола. Был он уже без перьевой накидки, и вид имел невероятно милый для насекомика. Бело-розовый окрас с нежно-зелёными вкраплениями и правда придавал ему невероятное сходство с цветиком. Алки это не очень понравилось. Она про себя подумала: «Зачем это насекомику быть таким похожим на нас?» Но вслух ничего не сказала, чтобы не грубить радушному богомолу.

Кифи вбежала в повозку первая, следом, оглядываясь по сторонам, зашли и остальные. Повозка изнутри оказалась даже больше, чем снаружи. Под стеклянным куполом места хватило всем, и ещё на стольких же оставалось. Пол внутри стекла оказался устлан почвой, из которой росла сочная трава. Местами в неё воткнули различные изогнутые ветки, изображающие, по всей видимости, одновременно и деревья, и предметы мебели. Ближе к передней части повозки находилась маленькая закрытая комнатка.

– Там пункт управления повозкой, – тут же сказал Орхи, заметив взгляды пары цветиков. – Пожалуйста, не ходите туда. Там играться не следует. А вот всё остальное – в вашем полном распоряжении! В том числе и почва, если вам потребуется подкрепиться, и оттаявшая вода.

Он с широкой радостной улыбкой стал показывать цветикам свои веточки. На каких-то предполагалось сидеть, на каких-то – качаться. Лифи тут же забралась как можно выше, пытаясь достать до потолка купола. Клиф стояла прямо под ней, на случай, если сестра вдруг упадёт. Кифи и Филки стали ходить вокруг насекомика, рассматривая его и охая от восхищения. Примерно то же самое делала и Алки, только ходила она по окружности самого купола, аккуратно трогая стекло и думая, как же дорого всё это было построить. Фиал же тихо сидела в сторонке на подвязанных к одной из веток качелях, наблюдая за всеми.

По центру повозки располагался обогреватель. Никто из цветиков так и не смог понять, как именно он работает, но куда важнее было то, что свою работу загадочное устройство выполняло исправно, и в перевёрнутой колбе сохранялось пригодное для жизни тепло. Один лишь нюанс существовал у этой конструкции: из-за повышенной влажности на стекле по всей его поверхности образовались закрученные морозные узоры, от чего никак не получалось толком рассмотреть, что происходит снаружи. Но зимой не так уж много и происходило, так что цветики не заостряли на этом явлении своё внимание.

Куда как более интересным им показалась коллекция ручных светлячков. К потолку купола то там, то сям оказались на верёвочке приклеены не слишком большие стеклянные шары с отверстием на самом верху. А внутри них мирно дремали светлячки в ожидании темноты.

– А можно мне одного погладить? – робко попросила Клиф.

– Разумеется. Что угодно для моих гостей!

Орхи с лёгкостью снял один из шаров и аккуратно достал спящего светлячка. Тот проснулся всего на миг, когда его передавали цветику, и то лишь для того, чтобы тут же уютно устроиться у неё на ручках. Клиф почувствовала себя капельку спокойнее теперь, когда у неё был собственный, пусть и временный, светлячок.

Филки, пока все отвлеклись, успела сдвинуть колпак на бок и быстро проверить цвет своих лепестков, спустив один из них на уровень глаз.

«Ого, я – прямо как вишенка! Вау. Таких фиалочек, как я, мне ещё не попадалось». Филки очень порадовалась своему красивому цвету и решила, что обладать плохой памятью – это не самый худший недуг. Ведь, даже если она снова забудет собственный цвет, то просто сможет потом ещё раз ему порадоваться!

– Твой сорт называется "красный бархат", – шёпотом подсказала ей подошедшая Клиф.

Скромная фиалка заметила, как малышка крутится возле стекла, пытаясь себя рассмотреть. У Филки никак не получалось увидеть своё отражение, поэтому она всё ещё немного сомневалась в том, фиалка ли она.

– Бесполезно мне рассказывать, Клиф. Я же опять забуду.

– Ничего, я буду напоминать столько, сколько потребуется.

– А что такое, тогда, "сорт"?.. И "бархат"?..

Когда все более-менее привыкли к обстановке, насекомик встал в центр и несколько раз щёлкнул клешнями, привлекая к себе внимание. Всем пришлось немного приподнять головы, так как фиалки не слишком высокие, и богомол возвышался над ними, как молодое дерево. Откашлявшись, он ещё раз всех поприветствовал и спросил:

– Скажите, похож ли я на цветика?

– Похож! – хором ответили фиалки.

– А нужно, чтобы стал неотличим! Но чего же мне не хватает, чтобы стать прямо как настоящий цветик? – задумчиво протянул богомол.

– А зачем тебе становится цветиком? Чтобы спрятаться от жены? – поинтересовалась Кифи.

– Не только от неё, но и от птиц. Мы, насекомики, пусть порой и быстрее, и сильнее цветиков, но нам приходится постоянно спасаться от угрозы с неба. Мои собратья чаще всего маскируются в зелёный цвет, чтобы сливаться с листвой. Но, наблюдая за южными цветиками много циклов, я пришёл к выводу, что птицы привыкли к нашей обычной маскировке! Куда как более внимательно они стали вглядываться в кроны деревьев. А вот вы, цветики, подозрений у них совершенно не вызываете. Так, я стал общаться с цветиками-орхидеями. Удивительные существа с невероятно красивым цветением. Я жил рядом с ними так долго, что смог практически идеально повторить на себе их окрас. Но вот возникла проблема... Как думаете, какая?

Поняв, что говорит уж очень много, богомол предложил цветикам отгадать свою проблему.

– Твоя проблема в клешнях! – с ходу заявила Лифи. – Они похожи на лепестки только тогда, когда ты стоишь неподвижно. Но, стоит тебе пошевелиться, как сразу понятно, кто ты есть!

– Не совсем так, но допустим, – благосклонно согласился насекомик. – Однако, моя проблема ещё более масштабна.

– Вы слишком высокий, – предположила Клиф. – Да, высокие цветики существуют, но их не так часто встретишь в наших краях.

– Уже теплее! – воскликнул Орхи. – Да, вы на верном пути, попробуйте ещё!

Все шесть цветиков глубоко задумались. Несколько минут ходили они под куполом, размышляя, что же от них хочет услышать насекомик. Наконец, Алки поняла:

– А! Так вы же притворяетесь цветиком-орхидеей, но у нас орхидеи в округе не живут!

– Истинно так! – радостно провозгласил Орхи. – И вот теперь, я с радостью бы попросил вашей помощи. Пусть выхожу я на улицу не слишком часто, но весной это изменится. Времени у меня окажется не столь много, чтобы подготовиться как следует. Может, вы могли бы мне подсказать, в какой вид цветика мне замаскироваться? Это бы мне очень помогло.

Фиалки стали перечислять своих ближайших соседей:

– Ромашки! Одуванчики!

– Нет, я не смогу повторить такой образ, – сразу же отмёл идею богомол, когда ему их описали. – Тоненькие лепестки в таком количестве, это уж очень сложно. Может, есть что-то более похожее... на меня?

– Бархатцы!

– Жёлто-оранжевый... Нет, слишком уж броско.

Фиал выступила вперёд:

– А что насчёт ирисов?

– Ирис?

– О, да, теоретически, он бы мог под них замаскироваться, – тут же поддержала идею Кифи. – Если найдёшь колонию ирисов, то они бы были тебе более чем рады. Ты бы мог, заодно, питаться их вредителями.

– Но, Кифи, ирисы растут далеко не ранней весной, – мягко заметила Алки. – Мне кажется, мистер богомол ожидает услышать, что мы поможем ему стать фиалкой. Верно?

Орхи несколько смутился тому, что его мягкую подводку к теме так быстро раскрыли, но отрицать не стал:

– Да. Если честно, то самая маленькая из вас упоминала, что вы всходите ранней весной. Я бы хотела взять ваши образы, если вы позволите себя зарисовать. У меня есть немного пигмента, да и наброски я делаю быстро.

Цветики охотно сняли свои колпаки, учитывая, что в таком тёплом месте холод им больше не угрожал. Копны лепестков тут же опали им на плечи, когда они развязали ленты, что сдерживали их.

– Возьмите пример с меня, – предложила Кифи. – Мои лепестки и вьющиеся, и розовые! Вам даже не придётся особо перекрашивать свой хитин. Разве что – немного украсить.

– Не слушайте её, – возразила Лифи. – В лесу самые частые фиалки это фиолетовые или трёхцветные, как я. Вас сразу же издалека примут за большого цветика, если присядете и сомкнёте правильно окрашенные клешни. Главное – не забудьте яркое жёлтое пятно, это мой фирменный знак!

Фиал кашлянула:

– Ранней весной ещё довольно много снега. В таком случае вы могли бы стать как я или Алки – белый отлично скроет вас от хищных птиц.

Филки грустно молчала. Её цвет уж точно не подходил для маскировки богомолу. Украдкой она вытерла пару непрошенных слезинок. «Я точно не фиалка. Наверное, это даже не мои сёстры. Я и меньше, и на коньках кататься не умею, и цвет у меня совсем не такой, как у них». Кифи, заметившая расстройство малышки, тут же показала на неё пальцем:

– Вот, точно! Смотрите, какой у нашей Филки красивый цвет! Весной вас примут за фиалку, а летом, доработав маскировку, вы можете сойти за розу.

– Разве же розы у вас встречаются?

– Конечно! Розы же везде есть, где побольше, где поменьше. Главное, чтобы было кому им прислуживать, а уж они-то о себе позаботятся.

Филки шмыгнула носом:

– Говорят, у роз есть шипы. Летом вас точно будут обходить стороной, боясь пораниться.

Богомол задумался. Да, добавить пару жёлтых крапинок-глаз весной и закрасить их летом, это звучало, как не самый худший план. Но на всякий случай он всё равно сделал наброски каждой из сестёр. Не только для маскировки, но и из научного интереса – в конце концов это были первые встреченные им в зимнее время фиалки.

– Спасибо, вы мне очень помогли. Может, и я вам могу чем-то отплатить? Знаете, я держу путь в оранжерею.

– Оранжерею?

Все цветики синхронно склонили голову на бок, от чего насекомик не смог сдержать улыбки. Уж очень ему они все нравились.

– Да, это такая постройка. Как моя повозка, но гораздо, гораздо масштабнее. Богомол, мой коллега по переписке, пригласил меня перезимовать у него. Его хобби – собирать у себя зимой цветиков и изучать их взаимодействия друг с другом. Никаких жутких экспериментов, обещаю. Просто такой тёплый островок. Я уверен, вам там очень понравится.

Голова Филки заболела от столь многих неизвестных слов. Она жалобно потянула Алки и Клиф за рукава:

– Масштабнее? Коллега? Хобби? Взаимодействия? Эксперименты?

– А, простите. Я изъяснюсь проще, – Орхи неловко переступил с лапки на лапку, подбирая слова. – Я имел в виду, что у меня есть друг, который построил домик для всех цветиков, чтобы им было тепло зимой.

– Вау! – Филки захлопала в ладоши. – Давайте поедем, посмотрим? Можно? Можно?

– Нельзя, Филки, – резко сказала Фиал. – А кто же тогда будет зимовать? Эта оранжерея – явно место для тех цветиков, кто не может, как мы, спать в снегу. Так зачем нам забирать чужие места? Мы сходим туда летом, если мистер Орхи подскажет направление, и оно не будет уж очень далёким.

– Ох... С этим, пожалуй, будут трудности. Видите ли, до моего друга даже на моей повозке – много дней пути. А она, уж поверьте, быстрее всякого цветика в несколько раз.

– Ну, тогда ничего не поделаешь. Точно не сможем.

– Но с радостью одолжим вашу лопату для снега! – тут же сказала Кифи. – А взамен её мы можем украсить вас нашими ленточками. Маскироваться нужно правильно, и уж если я что знаю, так это то, что мы, фиалки, обожаем ленточки.

– И колпак! – воскликнула Филки. – Нам нужно сделать вам колпак, без него – какая же вы будете весенняя фиалка?

– Филки, колпак же только для малышей... – начала было говорить Алки, но вовремя осеклась и понизила голос, замаскировав остаток фразы не слишком убедительным кашлем.

Никто из сестёр не решался сказать, что они все носили колпаки только для того, чтобы Филки не чувствовала себя обделённой. По правде говоря, взрослым фиалкам уже не нужны были никакие колпаки, и зимовали они так только ради младшей сестры.

Чтобы смягчить обстановку и не дать Филки задуматься о только что сказанных словах, сёстры надолго отложили уборку снега, посвятив своё время украшению богомола. Лифи тут же запрыгнула на ближайшую ветку и стала измерять размер головы насекомика, чтобы прикинуть, сколько нужно материала, чтобы сделать колпак. Клиф, всё ещё побаивающаяся Орхи, держалась поближе к Кифи. Фиал пыталась понять, куда на насекомика следует повесить ленточки, чтобы придать ему наиболее добродушный вид. Алки же стала отгонять разбегавшихся от поднявшейся суматохи снежных мошек, чтобы не мешали. Те всё норовили запрыгнуть на горячий обогреватель и обжечься, поэтому ей пришлось гоняться за ними по траве, чтобы успеть их перехватить.

Ленточки цветиков все, кроме одной, пустили в дело, поэтому у сестёр лепестки стали топорщиться из-под колпаков, даже когда они нахлобучили их обратно.

– А зачем вам, кстати, мистер Орхи, снежные мошки? – спросила вдруг Филки. – Вы с ними играете? Просто я вижу только тех, что мы принесли на себе.

Богомол быстро взглянул на старших, выражением своих глаз спрашивая, стоит ли ему сказать правду. Фиалки отрицательно помотали головами, поэтому он ответил:

– Да, я с ними играю. Они очень милые и пушистые, верно?

– Верно, верно! – радостно согласилась Филки. – А чем они питаются? Может, я смогу одну взять с собой до весны? Если бы я могла обнимать что-то мягкое и пушистое, то точно бы крепко уснула!

И вновь насекомик посмотрел на старших. Те сделали ну очень большие глаза. Милые и пушистые снежные мошки появлялись преимущественно зимой. Они пировали на останках тех цветиков, что не успевали вовремя добраться до тепла.

– Нет, маленькая фиалка, понимаешь... Ммм.. Я должен забрать всех снежных мошек с собой!

– Прямо всех-всех?

– Да. Это будет подарок моему другу.

– Какой вы, оказывается, жадный.

Орхи рассмеялся.

– Ну, я же всё-таки насекомик! Мы все такие, ты не знала?

Вскоре богомол весь оказался увешан ленточками, даже с запасом. А на макушку ему Лифи, сбегав с Клиф до места зимовки и забрав некоторые запасные материалы, водрузила колпак. Филки начертила на колпаке узоры, которыми осенью украсила колпаки сестёр. И осталось дело за самой малостью, без которой, однако, обойтись было никак нельзя. Фиал похлопала самую робкую из всех по плечу:

– Ну? Как тебе, Клиф? Не страшный же? Попробуй подойти и поздороваться.

Названная фиалка с большим сомнением смотрела на чудо-юдо перед собой. Могучие клешни богомола теперь украшали розовые, белые и зелёные ленточки, придавая ему вид несколько комичный. Заметив взгляд фиалки, он немного ими помахал, а затем присел на землю, принимая чудесным образом очень даже цветочный вид. Колпак, пожалуй, несколько выбивался из всей композиции, но на фиалок этот образ действовал умиротворяюще.

– Здравствуйте... – Клиф подошла и взяла богомола за одну клешню, покачав её вверх и вниз.

– Здравствуйте, – почтительно кивнул богомол, не меняя позы. – Я похож на страшного насекомика?

– Нет, совсем не похожи.

– А на цветика?

– Ну... Если смотреть издалека, – честно призналась Клиф.

– Сойдёт, для начала. Так, говорите, вы хотите где-то расчистить снег? Сегодня я уже таким занимался, так что могу продолжить. Услуга за услугу, верно?

– Приятно иметь дело с порядочными насекомиками, – теперь уже и Фиал пожала ему клешню.

Так, компания двинулась обратно к замёрзшему озеру. С помощью большой лопаты, насекомика и усилий всех цветиков, лёд проступил из-под своего пушистого одеяла. Мутный, но на удивление ровный, он так и просился на пробу. Ещё до того, как все закончили, Лифи уже натянула коньки. Как и обещала, она посадила лёгкую Филки себе на спину и стала с ней наворачивать маленькие круги по очищенному пространству.

– Ого! Поскорее бы и мне так научиться, – сказала малышка.

– Я тебя обязательно научу, – со всей серьёзностью отвечала Лифи, чьи щёчки и нос покрылись румянцем от мороза. – Можем даже до спячки начать тренироваться, при первых заморозках. Выкопаю ямку и налью тебе туда дорожку, которая быстро замёрзнет. А когда перестанешь падать совсем уж часто – и на большой лёд, быть может, успеем сходить.

Их нагнала Клиф, тоже успевшая бросить уборку и переобуться в любимые коньки. Двигалась она не так быстро, как Лифи, но гораздо плавнее сестры. Филки нравился быстрый и уверенный стиль катания, но и в плавном она нашла свои плюсы – сидя на Клиф, она совсем не боялась упасть.

Далее наступила очередь и остальных цветиков покатать на себе Филки. Фиал хорошо прыгала, Кифи могла долго катиться на одной ноге, а Алки отлично давались вращения. Насекомик то и дело клацал клешнями, что заменяло ему аплодисменты. Он немного подмёрз даже в накидке из перьев, но из купола ему было бы никак не разглядеть катания сестёр, поэтому он пока не уходил.

– Так-с, – вдруг скомандовала Кифи, – а теперь – хоровод в честь будущей звезды катания на коньках!

Филки поставили в центр задуманного круга. Старшие стали быстро кататься вокруг неё, красуясь своим мастерством – то одна подпрыгнет, то вторая закинет голову за ногу, то третья начнёт вращаться прямо в движении. Филки только и успевала, что хлопать, взглядом она как могла пыталась уследить за всеми и сразу. У неё даже несколько закружилась голова, особенно когда цветики стали, смеясь, очень быстро кататься вокруг неё. Вдруг, она услышала треск.

– Ой-ой, перестарались! – воскликнула Кифи, тут же падая в центр.

Филки удивлённо оглядывалась. Лёд, на котором они до того стояли, вдруг со странным глухим звуком отделился от остальной массы, несколько возвышаясь теперь над остальным озером. Сквозь трещины она рассмотрела тёмную воду, и, к своему удивлению, едва успела перехватить попытавшуюся спрыгнуть прямо в неё снежную мошку.

– А, поаккуратнее с ними, – сказала Алки. – Кажется, у некоторых насекомых есть некое тепловое зрение. Я такое слышала.

– Да, это правда, – поддержал её слова Орхи, осторожно подходя и протягивая цветикам лопату. – Снежные мошки ищут питание по разнице температур. Так как лёд явно холоднее находящейся под ним воды, то она им могла показаться тёплой. Да и умом мошки эти, честно говоря, не блещут.

– Но они же милые! Зачем вы так о них? – возмутилась Филки, прижимая снежную мошку к себе.

– Разве одно другому противоречит? – удивился Орхи. – Они могут быть и милыми, и глупыми одновременно. Это даже по своему очаровательно.

На этих словах он невольно скосил взгляд на цветиков. Но развивать эту мысль, из вежливости, не стал. Вместо этого он аккуратно при помощи лопаты перенёс цветиков обратно в безопасное место. Далось ему это не слишком легко, стоять на льду ему до того не приходилось, но с задачей он справился довольно быстро. Ведь цветики очень лёгкие. Только одна Лифи отказалась, предпочтя с разгону перепрыгнуть образовавшуюся трещину самостоятельно. В этом она преуспела, и подвиг её был встречен бурными овациями присутствующих.

Тем временем вечерело. Зимой солнечный день короток, поэтому совсем немного успели покататься цветики. И богомола, и Филки они тоже покатали за ручки и клешни, поддерживая их по бокам.

– Мы с тобой прямо две обучающиеся фиалки, а? – спросил Орхи. – Я, правда, ещё пока не совсем фиалка. Но, познакомившись с вами, определённо вскоре стану очень похожим.

– Честно говоря, мистер Орхи, я думаю, что могу оказаться не фиалкой, так что не берите с меня пример.

– Почему же? По мне, так вы определённо одного рода.

– Глупости говоришь, Филки, – рассмеялась едущая рядом Кифи. – Как тебе такое даже в голову пришло? Посмотри на себя и на нас, мы же идентичны! Что лепестки, что листья.

– Но у вас листья-локаторы тонкие, а у меня – плотнее и покрыты волосками.

– Это чтобы тебе лучше в спячке спалось, – предположила Клиф.

– Но что, если я больна? Моя память не так хороша, как у остальных. По правде говоря, мне кажется, что я могу вас всех позабыть к весне, если не успею уснуть.

– О, как по мне, ты определённо больна, – важным тоном сказала Фиал.

– Правда?! Я так и знала! И как называется моя болезнь?

– Она называется детство. Расслабься. Даже если ты что-то опять забудешь – мы напомним.

Клиф подъехала к насекомику и попросила его наклониться. Она что-то долго шептала ему на локаторы, прежде чем они, никому ничего не сказав, удалились в повозку. Мало кто заметил этого, ведь цветики занялись новой забавой: принялись катать маленькие рыхловатые шарики снега в руках. Они не делали их слишком уж твёрдыми, чтобы никто не поранился. А затеяла всё, разумеется, Кифи. Филки не успела моргнуть, как Кифи вдруг скатала первый снежок и кинула его в Фиал.

– Ах, ты!.. Это нечестно, ты не предупреждала! – воскликнула старшая, тут же наклоняясь вниз и загребая порцию снега.

Но Лифи оказалась быстрее всех, тут же запуская по снежку в обеих. Она попала прямо по колпакам, сбивая их на лёд, от чего цветики охнули от невиданной наглости сестры. Филки на всякий случай придержала свой собственный колпак руками, но в неё старшие никогда и не целились. Вместо этого, они стали гоняться друг за другом на коньках, периодически падая и проскальзывая. Запускалось так много снежков, что в какой-то момент цветики, путая свои снаряды, без оглядки кидали попавших под горячую руку снежных мошек. Те удивлённо взмахивали тонкими лапками в воздухе, цепляясь за колпаки, в которых их бросали.

– О, о, погодите секунду!

Запыхавшаяся Кифи подняла руки, попытавшись успокоить бой, но тут же получила три снежка в колпак.

– Да послушайте же вы! – уже громче сказала она. – Давайте кидать снежных мошек, чтобы Филки тоже смогла участвовать. Мошки лёгкие, они колпаки не сбивают. И победит та, у кого к возвращению Клиф их будет меньше всего!

– А куда она, кстати, ушла? – тут же забеспокоилась Фиал.

– Не волнуйся, они с Орхи вернулись в повозку, – откликнулась Алки, набирая полные руки снежных мошек. – Может быть, насекомик замёрз, а Клиф захотела снова подержать светлячков? Скоро вернутся, в любом случае. Лучше попробуй от меня увернуться!

Филки, обрадовавшаяся, что теперь и она сможет поиграть, тоже присела на корточки. Она просто вытянула руки возле сугроба, и несколько снежных мошек тут же взобрались на них, почувствовав тепло. Дело пошло гораздо веселее прежнего, ведь помимо того, чтобы попадать маленькими созданиями по колпакам, приходилось ещё и следить, чтобы бросок не скинул предыдущих брошенных. Алки пусть и не отличалась такой сноровкой, как Лифи или Кифи, зато неплохо рассчитывала броски. Своими частыми вращениями она довольно быстро сбрасывала всех мошек со своего колпака. Те, опав на лёд, тут же быстро-быстро прыгали в сторону снега и вытягивали в сторону цветиков лапки. Снежным мошкам тоже понравилась эта игра, поэтому они не разбегались и с нетерпением подпрыгивали на месте каждый раз, когда кто-то проезжал мимо.

Филки не могла так же ловко кататься и уворачиваться, как остальные, поэтому она просто обменивалась мошками с сёстрами. Вокруг неё образовалась "безопасная зона", где цветики иногда останавливались передохнуть. Во время отдыха они кидали на колпак Филки одну снежную мошку, взамен давая ей три попытки, чтобы попасть в себя. Под конец игры у неё даже стало получаться, поэтому Фиал неожиданно для себя получила от малышки две "штрафных" снежных мошки. Те переползли на самый кончик колпака, к десятку остальных. На самой младшей, впрочем, их стало так много, что и колпака перестало быть видно – только бесконечное шевеление белых пушистых созданий с чёрными глазками.

Клиф и Орхи несколько удивились зрелищу, когда вернулись. Поле битвы, вот что собой теперь напоминал каток. Особенно со всеми разбросанными по его периметру снежками, провалами в снегу в тех местах, где особо часто падали цветики и всему тому подобному.

– Вы объявили войну снежным мошкам? – смеясь, спросил Орхи. – Потому что, мне кажется, они вас побеждают!

– Ой, а что это вы тут устроили? – поинтересовалась Клиф.

Не потому, что хотела поучаствовать. Ей просто стало любопытно.

– Неважно, – отмахнулась Кифи. – Лучше скажите, что вы делали и куда ходили.

Двое переглянулись и подошли к Филки. Клиф протянула той нечто белое, перетянутое нежно-зелёной ленточкой.

– Вот! Раз тебе будет проще спать, обнимая что-то мягкое, то мы с мистером Орхи остригли несколько снежных мошек. А из их ворсинок склеили и связали тебе вот такой пушистый шарик. Правда же он похож на снежную мошку?

– Ой, но ведь они теперь замёрзнут! – с ужасом сказала Филки, на глазах которой тут же навернулось слёзы.

– Нет-нет, – поспешил поправить её Орхи. – Даю слово, пожертвовавшие свои ворсинки на эту игрушку мошки будут жить у меня, пока вновь не нарастят свои накидки. А потом я их отпущу на свободу.

– Правда? – Филки шмыгнула, вытягивая руки и принимая подарок.

– Истинная правда, – уверенно кивнул Орхи.

Когда стало совсем уж темнеть, фиалки попрощались с Орхи. Долго махали они ему, выпуская облачка пара из ртов. Даже дождались момента, когда его странная повозка вдруг вся засветилась, зашумела и поехала. Безо всяких жуков, сама! Светлячки проснулись, а потому изнутри стеклянный купол светился, точно маленькое солнышко.

– Это какое-то волшебство! – восхищённо сказала Филки.

– Нет, он просто изобретатель, – наставительно поправила её Алки. – Кто знает, может и я, вдохновившись, изобрету нечто подобное. Как насчёт коньков, которые едут сами по себе?

– Ого! А как?

Алки откашлялась. Так далеко её план не заходил, да и разбираться в устройствах насекомиков она особо не собиралась. Цветикам гораздо приятнее гулять, цвести и играть, чем сутками напролёт сидеть с бумагами и винтиками. Металл, знаете ли, полезнее пускать на лезвия для коньков, чем на сомнительные мероприятия.

– Неважно, неважно. Это может подождать до лета. Ты как? Устала?

Все сёстры собрались вокруг Филки, проверяя, готова ли она к спячке. У них осталась одна единственная ленточка, которой они подвязали малышке немного увядшие лепестки, накрыв их сверху колпаком. Все зевали, устав от зимних забав, и Фиал, как старшая, отдала последнюю в сезоне команду:

– Чтобы с Филки больше ничего не приключилось, будем спать все вместе. А если снова проснёшься – обязательно буди нас, хорошо?

Филки робко, но довольно кивнула:

– Хорошо!

Цветики вернулись под снег. Для зимовки они выбрали ямку Кифи, так как та худо-бедно вмещала их всех. Свернувшись друг на друге, цветики мирно стали считать снежных мошек, чтобы уснуть.

– Первая снежная мошка, – начала Фиал.

– Вторая снежная мошка, – продолжила Клиф.

– Третья снежная мошка, – поддержала Алки.

Когда очередь дошла до Филки, она не ответила. После пережитых чудес зимы, укрытая лепестками сестёр, она очень быстро и крепко уснула, прижимая к себе белый пушистый шарик, перевязанный ленточкой. И снились ей светлячки над гладью родного озера, и сотни фиалок, танцующих на полянке. А среди них танцевала и она – не менее фиалка, чем все остальные.

Орхи, отъехав подальше, чтобы больше не тревожить никого под снегом, тем временем достал бумагу и писчие приспособления. Используя тускловатый свет от ручного светлячка, он подробно описал встреченных им особей – такая уж у богомола привычка.

«Надеюсь, ещё увидимся в будущем, фиалки и сенполии», – так подумал он, засыпая в окружении оставленных цветиками снежных мошек. На купол его повозки падали крупные хлопья начавшегося снегопада. Снег к утру укрыл и оставленные всеми ими следы, и ямки, и расчищенный недавно лёд.

И всё вернулось на круги своя, будто ничего и не произошло вовсе.

XIV. Pináceae

Снежный лес – это привычная и всем знакомая картина. Сугробы, в которых утопаешь при каждом шаге. Густые тени, отбрасываемые деревьями на снежный пласт. Но вот, среди спящих деревьев разносится шелест и тихий поскрипывающий топот. Это идут цветики-шишки на снегоступах, что поздним утром, едва покажется свет, везут свои сани по делам. Они по очереди спускаются с елей по верёвочным лестницам и, покряхтывая да поскрипывая чешуйками, заводят негромкие песни, чтобы проснуться:

Пусть все уснут, пусть все завянут,

Но долг их будет неизменен.

В броне они и сани тянут –

Их дел исход весной заметен.

В глуши зимой идут сквозь ели

Хранители покоя леса.

Они сильны, на самом деле,

И птицам очень интересны.

Весной свисают с веток ловко,

В мороз же – хомутают "волка".

С тем пауком союз их дружен

И страшен птицам всех мастей,

Но дятел – вот кто им всем нужен.

Убийца, коего нет злей.

Такую вот песню сложили о шишках цветики-колокольчики, и не было лучшего способа описать этих существ. На самом деле, песен о шишках было сложено много, ведь колокольчики любят всё таинственное и неизвестное, а зимняя охота шишек как раз была для летних колокольчиков и тем, и другим. Множество легенд и слухов распускали поэты в своих странствиях, и каждый новый рассказ был ещё более преувеличенным, чем предыдущий. Но оставалась одна история, которую все признавали правдой: о Шише, Кише и Аише, хотя и в ней многое казалось странным. Хотя бы то, сколь много места в ней занимают птицы.

Птицам, как и всем прочим, не так уж легко приходится зимой. Большинство насекомиков и насекомых уходят под землю в спячку, как и сами цветики – по крайней мере из тех созданий, что способны пережить мороз. Птицы физически не могут уйти в спячку, и поэтому им приходится ещё с лета собирать себе запасы питания в птичьи закрома: сушёные на солнце ягоды и плоды, колоски и орехи, даже трупики насекомых – всё это подготавливается загодя. И всё же, питания никогда не бывает достаточно. Что-то пожирает вездесущая плесень, что-то – крадут другие птицы или отчаянные насекомики, для которых осенью риск погибнуть в сражении становится равносилен голодной смерти. Именно из-за таких происшествий, к примеру, часть птиц со временем предпочла и вовсе отказаться от идеи припасов.

Преимущественно – маленькие птахи, по типу воробьёв, которым очень сложно при случае отстоять даже собственное гнездо. Такие птички предпочитают вылетать зимой в поисках остатков летних дней: забытых засохших ягод в самых неудобных частях кустарников, павших от холода злаковых цветиков, которых ещё не до конца присыпало снегом, и крошек, оброненных более удачливыми сородичами. Но, разумеется, есть птицы даже более предприимчивые.

Клёст-еловик – небольшая даже по меркам мира цветиков птица красно-чёрного окраса с укрупнённым клювом, кончик которого идёт внахлёст. Таким клювом ему очень удобно открывать чешуйки цветиков-шишек, чем он бы с радостью и занимался весь день, если бы они не оказались, неожиданно, очень против подобного обращения. Подумать только, гуляешь себе по лесу, никого не трогаешь, а тут сверху на тебя кто-то прыгает, срывает чешуйки и вытаскивает ядра, полностью портя великолепный внешний вид! Нет, цветики-шишки были совершенно не согласны терпеть подобное безобразие.

Рождённые от ветвей елового дерева, эти цветики пробуждаются по весне. На макушках нежно-зелёных шишек-цветиков, пока они ещё спят, выступает жидкость, на которую опадает рассеянная по всему лесному воздуху пыльца. Эта жидкость затем втягивается сквозь макушки внутрь их тел, распространяясь внутри и высыхая.

Тогда-то, сладко потягиваясь, молодые шишки встают со своих игольчатых лежбищ и начинают жить на дереве, питаясь его соками из маленьких трубочек-ростков вдоль ветвей. Чешуйки новорождённых цветиков закрыты, и практически до самой зимы в них будут медленно зреть ядра.

Шишки постарше, успевшие стать и красноватыми, и привычно коричневыми, которые живут уже множество циклов и, благодаря крепкой структуре своей, совсем не боятся ни холодов, ни насекомых, воспитывают молодняк. Они же и оберегают его от своих единственных и главных врагов: птиц. Мягкие и сочные зелёные шишки являются очень желанной добычей как для клёста, так и для более страшного их соперника, пёстрого дятла. Вот уж никому нет спасения от прожорливых дятлов, что питаются всем, что под клюв попадётся, не брезгуя даже разорением чужих гнёзд! Едва поселится парочка таких в лесу, как все деревья содрогнутся от ужаса. Да, дятлы выклёвывают короедов и прочих вредителей, но точность их сильно хромает, и цветики предпочитают защищать свои деревья самостоятельно.

Именно дятлов, а не клёстов, высматривала в ту зиму небольшая группа шишек. Они шли попарно, рядочком, аккуратно наступая друг другу в следы примитивными снегоступами, сделанными из еловой древесины. За собой они везли сани – предмет из металла исключительной для этих цветиков важности. Сани передавались по наследству и, когда срок шишки проходил, её сани передавались более молодым.

Каждая из идущих мрачно готовилась к возможному бою, внимательно вслушиваясь в тишину леса. За ними, перепрыгивая с ветки на ветку, наблюдала пара клёстов, но шишкам до них не было особого дела. Да, клёст может напасть и обклевать, но вред от него скорее моральный. Дятел – вот кто был истинный заклятый враг, и охотились эти цветики на них очень даже целенаправленно, чтобы не допустить затем гибели своих молодых шишек весной.

«Там, где клёст клюнет и бросит, дятел выест всё, до чего дотянется», – так они между собой говорили.

Шиша, цветик шишки, что проживала уже вторую свою зиму, высматривала дятлов с особым рвением. Она не была ни самой старшей, ни самой младшей из группы. Не умела ни рассказывать смешные анекдоты, ни танцевать, ни даже петь песни – делом её жизни, как и у многих сородичей, стала охота.

Как это часто бывает, она осталась последним молодым побегом на своей ветке. На её едва раскрывшихся глазах прожорливый дятел два цикла назад раздробил всех спящих сестёр. Одну за другой птица их уничтожила, и продолжила своё дело даже после того, как насытилась, и клюв её блестел от липкого елового сока – настолько велика ненависть дятлов к шишкам. Лишь подоспевшие с копьями старшие смогли отогнать птицу, но даже так, уже с двумя копьями в грудке, она попыталась клюнуть Шишу напоследок. Просто из вредности. Её клюв был остановлен только мощным пинком одной из старших:

– Мерзкое отродье, – так воскликнула одноглазая грозная шишка. – Ну погоди, ещё с тобой поквитаемся зимой!

Шиша запомнила страх, что ощутила в тот день. Даже не так – на протяжении многих месяцев ей не давали его забыть.

– Хорошо, что хоть тебя отбили, – мрачно говорила ей одноглазая. – Не то мне пришлось бы выколоть от позора свой оставшийся глаз. Не переживай, мы с соседней ветки. Будешь тренироваться с нашими шишками малышками, пока не окрепнешь. А там уж – найдёшь этого дятла, не переживай. А не его, так кого другого. Они все на одно гнилое нутро, эти птицы.

В глубине ядер молодой шишки затаилась глубокая обида на дятлов, что лишили её возможности иметь настоящую родню. А суровая наставница каждый день старалась напоминать, почему именно Шиша должна так стараться. К тому же, пока остальные тренировались с сёстрами, её, не смотря на хорошие результаты, всегда выбирали последней. Просто потому, что считали чужой, так для себя решила Шиша. А всему виной – один гнусный дятел.

– Киша, смотри, уж не наш ли паук-волк там? – притормозив у поваленного дерева, хмуро спросила Шиша.

Киша, к которой она обратилась, являлась шишкой помоложе. Она только-только закончила свои тренировки, была куда менее твёрдая, чем её наставница Шиша, и уже с неудачно обклёванной клёстом спиной. В принципе редкость для шишки ходить целой, поэтому увечья своего она не стеснялась, летом с готовностью демонстрируя всем желающим разодранные остатки чешуек. Этой зимой она, впрочем, прикрыла спину перьями. Таким образом она надеялась быть принятой сверху за птенца, чтобы обезопасить себя хотя бы от внимания клёста.

Цепочка цветиков начала огибать этих двоих, пока они не сошли с протоптанной тропинки. Названная Киша приподнялась на цыпочки, насколько это возможно в снегоступах, вглядываясь в снежное покрывало. Меж ссохшихся ветвей и правда мелькнуло пушистое серое брюшко. Киша не смогла сдержать улыбки:

– И правда, он. Друг наш, родненький, привет!

Паук-волк притормозил и вылез из трещины в коре, в которую уже почти полностью заполз. Был он раза в полтора меньше своей жены, но крупнее шишек. Он охранял супругу, пока та находилась в спячке. В павшем дереве неплохо сохранялось тепло, особенно учитывая, что соседями им стала стайка воробьёв. Зимой паук-волк грелся, заползая прямо между птичками, чтобы перья окутывали всё его тело. И на улицу выползал, укрываясь птичьим опавшим пухом, пока беременная его жена пребывала в анабиозе. Завидев шишек, он поднял обе передние лапы и стал ими помахивать, приветствуя знакомых. Цветиков он никак на лица не различал, но помнил, что с местными шишками дружит. Кто же не захочет дружить с теми, кто охотится на ненавистных всем дятлов?

Шиша сказала ему:

– Дорогой наш друг, как поживает твой приплод?

– Неплохо, не жалуюсь. Жена моя спит, словно мёртвая, а значит к весне проснётся отдохнувшей, и благополучно разродится нашими паучатами. Воробьи мне не докучают, а тех немногих, кто докучает уже им, я съедаю. Правда, появился тут один нарушитель спокойствия... но о нём позже. Как поживает ваша ель?

– Стоит, смолистая, стоит, родненькая, – сказала Киша. – Мы привезли сани. Позволишь ли нам сегодня воспользоваться твоими быстрыми лапками?

Сани, что везли за собой шишки, являлись ездовыми и рассчитанными на двух цветиков. На них не клалось ничего, кроме метательных копий, луков и стрел. Шишки охотничьей группы разделились, и каждая пара пошла к собственному зимнему пауку. Шиша и Киша, вот, выбрали этого добропорядочного будущего отца. Настолько весь лес устал от дятлов, что даже пауки по возможности старались помогать в охоте.

– Отчего же не прогуляться, – сказал паук-волк, припушивая лапками прикреплённые перья. – Только не слишком долго. Сами понимаете, нынче морозно, можно и замёрзнуть.

– Нет, холода мы не понимаем, – честно ответила Киша.

– Не так уж важно. Мой дозор – лишь моя попытка выразить хоть каплю благодарности моей супруге за то, что она приняла меня и до сих пор не съела. Ну а пока, можно и развлечь себя прогулкой. Уж лучше бы нам найти сегодня дятла, да?

Так как в телах шишек практически отсутствовала вода, то и холод на них никак не влиял. Разве что могли быть несколько замедленны их движения, да чешуйки больше обычного скрипели, трясь друг об друга при движении. Но в целом, даже малого дискомфорта цветики от мороза не чувствовали, поэтому разделить тревогу паука-волка не смогли.

Тот позволил одеть себя в особую сбрую, сшитую по его параметрам. Простая и практичная, она повязывалась на торсе насекомика и тянулась вплоть до его брюшка, огибая лапы так, чтобы не мешать движениям. Шиша и Киша запрыгнули в сани, и паук-волк повёз их по привычному ему патрульному маршруту. Будь на улице хоть на градус холоднее, он бы отказался, настолько трескучий стоял в тот день мороз. Старые ели, молодые ели, множество деревьев устремлялись ввысь над их головами, в то время как внизу не наблюдалось ни одного пучка сухой травы. Могучими пышными кронами ели оттенили эту часть леса, не позволяя весной никому, кроме грибиков, вырасти под собой.

Зимой грибики, грибные существа, связанные между собой в единый организм мицелием, спали. Тела их, что не успели съесть птицы и насекомые, умирали, но память их сохранялась – в коллективном сознании мицеллия грибиков. Не было даже до конца известно, понимают ли они общуепринятую речь, основанную на вибрациях. Ведь, в отличие от остальных, грибикам попросту нечем было ни вибрировать, ни улавливать вибрации. Глухие и немые для всех остальных, они представлялись им очень странными созданиями. Настолько странными, что даже и разговаривать с ними обычно никто не пытался, столь жутковатыми всем вокруг они казались.

– Как-то непривычно без грибиков вокруг, – сказала Киша. – Это моя первая зима, но мне отчего-то думалось, что я увижу лисичек и уж тем более боровиков, когда меня наконец-то допустят к охоте. Примерно в это время они бы, как обычно, странно покачивались, раскрыв рты. Но тут сейчас такая тишина, аж жуть берёт.

– Поэтому-то дятлов и следует излавливать зимой. Их тогда лучше всего слышно, – наставительно сказала Шиша.

Она чувствовала некоторое превосходство над младшей, ведь для неё зима случилась уже вторая. Те же, кто доживал до четвёртой, и вовсе считались еловыми старожилами.

Тела таких шишек со временем неизбежно наполовину становились ободраны, ведь новые ядра они не производили и новые чешуйки взамен утерянных их никогда не покрывали. Зрелище собой такие цветики представляли довольно суровое – хмурые, со следами нежелательных контактов с природой и всегда – с еловыми копьями наперевес.

Старые раны по возможности густо покрывались смолой, чтобы не допустить инфекции, и таким образом цветики могли продолжать своё существование очень долго. Между собой шишки ласково называли такую смолу живицей, и отношение к ней было соответствующее. Летом дерево надрезалось в ритуальных церемониях, густая янтарная жидкость под песнопения собиралась и сразу же наносилась на сколы чешуек. Чем больший успех проявляли шишки в охоте, тем больше им полагалась смолы. По умолчанию – небольшая капля на сезон, но при победе над птицей каждой участнице сражения выделялось ещё три. Киша, например, ни разу ещё не убившая ни одной птицы, обработала свою довольно обширно обклёванную спину невероятно тонким слоем всего из двух капель. Одну каплю она получила просто так, а вторую ей передала за ненадобностью её так называемая наставница, Шиша.

Шиша, не скрываясь, гордилась тем, что всё ещё оставалась цельной шишкой. И планировала так продолжать и дальше, никого не подпуская к себе и держа в целости все свои еловые ядра. Она даже вечером перед сном пересчитывала их, в тайне ото всех немного отодвигая чешуйки – и выходило ровно 76, по два семечка под каждой чешуйкой! Ни на обмен, ни на посадку Шиша их не отдавала, столь дорого ей было звание той, кто не получила ни одной раны.

И причиной тому являлось её отличное владение копьём. Уж сколько клёстов были ранены в попытках напасть на неё! Да, в охоте Шише не везло, и в первую свою зиму ни одного дятла она не встретила, зато яростная защита заслужила ей репутацию лучшей возможной наставницы для нового поколения шишек. Молодых ей во второе лето поручили немного, но двоих она для себя всё же выделила: Кишу и Аишу.

Аишу, впрочем, Шиша пусть и уважала за быстрый ум, но не одобряла за внутреннюю мягкость. Однажды она даже слышала, как Аиша кому-то доказывала, что вражда с дятлами бесполезна и ни к чему не приведёт... Неслыханная глупость!

«Но, не смотря на глупые слова, Аиша молодец, за неё я не переживаю, поэтому и отпустила с другой охотницей. А вот Киша...».

– Шиша, а что это там скрипнуло в подлеске? – дрогнувшим голосом спросила Киша.

– Это упал снег с верхней ветки, – с готовностью ответил вместо цветика паук-волк.

– Ой, а не красное ли это перо ужасного дятла?

– Нет, – ответила Шиша. – Это перо самца клёста.

По ходу движения саней Шиша наклонилась, подобрала перо и вставила себе на макушку.

– Ну как? Похожа я на клёста?

– Ничуть! У тебя же нет этого страшного клюва, – Киша хихикнула.

Она забрала перо и быстро подвязала его к своей спине, став ещё больше похожей на птичку с задней стороны. Довольная, Киша завела очередную песню:

Ой да выйдем, ой да спляшем,

Хороводом путь укажем.

Пусть кружатся наши юбки,

Как у глупой незабудки!..

Но Шиша, едва заслышав слова, её хмуро оборвала:

– Это песня про других цветиков. Не знаешь, что ли, наших? Про живицу, про сову? Про пауков-волков?

– О, я бы с удовольствием послушал, про пауков-волков, – бросил через плечо их запряжённый спутник.

– Ладно, я не к этому. Какие ещё песни? Мы на охоте. Хватит уже, допелись. Спугнём дятла раньше времени, если будем просто так петь.

– А, может, мы его песнями наоборот приманим? – предложила Киша. – Например, какими-либо обидными. Он услышит, рассердится и сам на нас налетит!

Шиша посмотрела на Кишу так разочарованно, как только может смотреть наставница на не слишком сообразительную ученицу. Её круглые чешуйки-брови практически сомкнулись над острым зеленоватым носом:

– Киша. Если дятел нападёт на нас первым, то ни тебя, ни меня, ни паука больше не будет...

Раздался клёкот. Прежде, чем Шиша даже успела схватить и выставить над собой копьё, какая-то птица схватила и унесла наверх Кишу! Серое создание было так молниеносно, что Шиша пришла в себя уже в перевёрнутых санях, которые срочно возвращал на место паук. Быстро распутывая завязки, тот говорил:

– Вот! Вот! Вот об этой неприятности я и хотел поговорить! – пыша беспокойством, причитал он. – Какая-то птица с наездником-цветиком начала истреблять моих воробьёв! Вернее, моих пока не тронули. Но что, если и их съедят?! Неслыханная наглость со стороны цветиков, вот что я думаю!

Шиша, не тратя времени, запрыгнула обратно в повозку, и паук-волк побежал, ориентируясь на вопли ужаса шишки, раздающиеся сверху.

– В первый же день охоты! Украсть мою ученицу! – возмущалась Шиша, до хруста древесины сжимая копьё. – Вот только доберусь я до этой птицы!.. Все перья из хвоста выдерну!

Не желая оставаться без дела, на раскачивающихся от скорости санях, Шиша отбросила поводья и перепрыгнула пауку-волку прямо на спину, захватив только лук с колчаном.

– А как же поклажа! – воскликнул насекомик, не сбавляя скорость.

– Догнать их важнее! Давай, паучок, на твои лапки вся надежда.

Держась за паука крепким хватом ног, Шиша тем временем наклонилась в бок, высматривая среди крон серое оперение похитителя. Едва мелькнёт оно, как тут же пускала Шиша стрелу, зорко метя в живот птицы. Но даже в безветренный день, не доставало ей сил, чтобы достать так высоко, и тогда она скомандовала:

– Давай наверх, паучок! Будешь прыгать по веткам, так я точно достану.

Паук-волк без лишних вопросов лихо стал карабкаться вверх, прыгая по веткам, укрытым снегом. Не зря шишки выбрали в соратники именно этот вид. Являясь хищниками-преследователями, эти насекомики способны хорошо ориентироваться даже в сумерках, свойственных еловому лесу, и по скорости своей они мало с кем сравнятся. Так, совсем скоро Шиша увидела, как от очередной пущенной в прыжке стрелы полёт птицы сбился – ей оцарапало крыло.

– Верни Кишу! – воскликнула Шиша, тут же накидывая новую стрелу на тетиву.

С боку птицы мелькнула чёрная точка, словно кто-то показал лицо, на некоторое время посмотрев вниз. Но снизу этого понять никак было нельзя, да и отпускать похитителей Шиша в любом случае не собиралась. Паук уставал, да и стрелы быстро кончались, поэтому она выпустила вдогонку ещё две, со свистом пролетевших над и под птицей. И только тогда, сделав плавный круг, она стала снижаться.

– Всё, паучок. Теперь – прячься и отдыхай, – шепнула насекомику Шиша, спрыгивая с его спины.

Пригнувшись к самой ветке, она на корточках натянула тетиву, ожидая приземления врага. В голове её были не мысли о смоле, но чистая ненависть ко всему пернатому, что так докучает её роду. Стрела её целилась прямо в птичий глаз, когда на ветку повыше с жалобным криком сел серый канюк. Со спины его спрыгнул цветик-наездник, и взгляд его был не менее яростным, чем у Шиши. Одним резким хватом сорвала наездница птичью маску со своей головы. Чёрное лицо, чёрные пальцы рук, таких Шиша никогда не видела. Цвет соцветия тоже был не слишком ясен, из-под капюшона перьевой накидки проглядывал то ли белый, то ли красный краюшек спрятанного от холода лепестка.

– По какому праву вы атакуете мою птицу? – воскликнула чернолицая цветик-анемон. – Или от холода у местных совсем усох остаток мозга?

На фоне шишки анемон даже в утеплённой накидке выглядела куда стройнее, выше и сильнее. Но вот брони, на скромный шишкин взгляд, ей не доставало, а потому стрела была оперативно направлена на новую цель.

– Это твоей птице не хватает ума понять, что она схватила шишку, а не добычу! Если ты с ней не делила свой мозг пополам, то погляди. Сколь давно мелкие пташки имеют чешуйки да ядра?

Анемон быстро обернулась. Киша, что всё ещё находилась в когтях канюка, сдавленно хрипнула под его весом.

– Быть может и так, – ни капли не смутившись, ответила анемон. – Но мы бы всё равно её отпустили, когда заметили. Излишне было ранить мою птицу!

– Излишне было охотится в этих краях кому-то, кроме шишек, – отрезала Шиша. – Лети своей дорогой, цветик. Этот лес тебе не рад. И воробьёв своих зимой не отдадим.

– В-воробьёв? – анемон в удивлении схватилась за свою перьевую накидку. – Да какое вам может быть дело до воробьёв! Разве же они не вредители? Разве же они не разбойники? Мой канюк делает вам одолжение!

– Твой канюк нам портит всю охоту. Теперь, после его криков, дятел ещё не скоро покажется.

Анемон ненадолго задумалась. То был её первый перелёт на традиционную зимовку, но, как обычно это бывает, она несколько отстала от графика. С большим трудом, но выучила она традиционный язык всех цветиков, и то был её третий контакт с не-анемоном. Мысленно она ругала судьбу, что лишила её возможности встретить зимой более дружелюбно настроенного собеседника. Так вышло, что в еловом лесу этом было достаточно добычи для её канюка, чтобы он восстановил силы перед новым долгим полётом. И охоту отменять попросту не видела она возможности.

– Слушайте, шишка, – примирительно сказала анемон. – Вышло глупо, я извиняюсь за эту ошибку. Но давайте разойдёмся миром? Если хотите, то я и канюк выследим вам дятла, и не услышите вы о нём больше. Из лука я стреляю не хуже вас, если на то пошло.

– Дятлы – ответственность шишек. Ваша помощь нам не нужна, – фыркнула Шиша. – Я передам своим, что вы съедаете воробьёв, и тогда не только на дятлов мы станем охотится, но и на птиц покрупнее.

Анемон устало вздохнула. Силы её зимой были на исходе, а тут ещё и бронированные дикарки взъерошились из-за каких-то никому не нужных воробьёв...

«Того и гляди, даже муравьёв начнут защищать», – безрадостно подумала анемон. Канюк взглянул вниз, ещё раз издал жалобный крик и самостоятельно разжал свои лапы. Киша тут же бросилась к наставнице, лихо прыгая на трясущихся ногах на ветку пониже.

– Как я рада, что вы их догнали! – плача, обнимала она Шишу. – Где наш милый паучок? Где наш родненький? Я и ему теперь до конца жизни обязана!

Анемон, фыркнув, вскарабкалась на птицу. Странным мычанием отдала она команду, и канюк с очередным понзительным криком взлетел вверх. Шиша, проследив взглядом за улетающим канюком, осмотрела и ветки. Паука-волка нигде не было, как и следов от его лапок. Что её не слишком удивило – пауки мастера маскировки, когда того хотят.

– Может, он вернулся к саням? Мы же их бросили прямо на ходу, когда за тобой побежали.

– Ой, тогда давайте вернёмся скорее!

Шишки стали привычно прыгать вниз по веткам. Упасть они не слишком боялись, уж настолько толстый слой снега покрывал всё вокруг. Даже если провалиться в большой сугроб, то выбраться не так уж сложно при должной сноровке. Но то, что они увидели, добравшись до земли, их расстроило.

Паук-волк лежал на снегу, подняв лапки к верху. Взгляд его остекленел, перьевая накидка распласталась вокруг. Киша ахнула, прикрыв рот руками:

– Неужели, паучок упал?!

– Хуже, – грустно ответила Шиша. – Паучок замёрз.

– Как его жена же, да? Ушёл в спячку? – с надеждой вопрошала младшая.

– Нет, Киша. Только самки у них уходят в спячку. А этот паучок всё. Умер.

– Из-за меня... – Киша, всхлипнув, подошла к пауку-волку.

Взяв его за повод, она потащила его за собой.

– Киша, что ты делаешь? – окликнула её Шиша, догоняя. – Он уже всё, говорю я тебе. Оставь его здесь, он нас только задержит.

– Как я могу его бросить, когда он замёрз, помогая меня спасти!

– Он бы замёрз в любом случае, Киша. Видимо, сейчас слишком сильный мороз. Оставь.

– Ну уж нет! Мы должны хотя бы попробовать его отогреть! Как же, он да не увидит своих паучат? Шиша, разве же тебе его не жалко?

– Жалко. Но мы на охоте, Киша, – напомнила ей цветик. – И охота эта из-за канюка затянется. Теперь уж точно до завтра ни один здравомыслящий дятел не вылетит, после таких-то жутких криков.

– Вот и чудесно!

– Чудесно?!

– А я пока попробую развести огонь, чтобы отогреть паучка.

– Киша, это...

Сквозь тишину леса послышался звук едущих саней, и, вслушавшись, шишки услышали знакомые строчки:

Ой, да ветхие же луки,

Ой, да солнечные блики,

Не попасть мне тут со скуки

В птичьи мерзкие, мол, крики.

Ой, хочу я только стрелы

Натянуть, как вдруг беда –

Не настроить мне прицела,

Ведь стрела моя крива.

Шиша закрыла лицо обеими ладонями от стыда и подумала про себя: «Мне нужно серьёзно обсудить песенный репертуар со своими ученицами. Сначала Киша, теперь и Аиша всякие глупости поёт». И она оказалась права, сани, запряжённые другим пауком-волком, приехали прямо к ним, а за поводьями сидели Аиша и... Шишка малышка.

Глаза Шишы так округлились, что стали размером почти с её собственную ладонь. Но на морозе рядом с её ученицей сидела не опытная охотница, а шишка малышка, ещё практически полностью зелёная!

– Это не охота, а сплошная шутка, – раздражённо фыркнула Шиша, смотря прямо на Аишу. – У тебя есть объяснение этому безобразию?

– Ой, и не говори, наставница, – беззаботно ответила Аиша, сходя с саней. – Только я увидела хвост дятла, как какая-то хищная птица его спугнула! Шишка малышка тоже расстроилась, поэтому мы решили посмотреть, что за безобразник в лесу поселился. И нашли тут вас, без саней и с мёртвым пауком!

– Мой сородич ещё не мёртв, – паук-волк потрогал лапки насекомика. – Это только первая стадия. В ней мы застываем на некоторое время, но отмираем, если вовремя согреемся. Но вот если вскоре мы все не найдём тепло, то и я таким стану, и тогда уже худо будет всем.

Шиша растерянно почесала чешуйки на затылке. В прошлую охоту ей не приходилось так надолго отлучать пауков от их убежищ. Обычно обход делался неподалёку от их домов, после чего пауков возвращали обратно в укрытие на обогрев, до следующего дня. И так – до первого убитого дятла. Обычно о нём возвещал колокол на самой верхушке ели, и у каждой ели колокол этот звучал на свой лад. Это делалось специально, чтобы шишки вокруг точно знали, что их дерево справилось с задачей и можно возвращаться домой на зимовку. Но за целый день ни одного колокола шишки пока не услышали, даже от соседей. Да и других шишек пока не встречали.

– Кажется, я видела дупло в десяти деревьях на север. Не так уж далеко, – сказала Аиша. – Может, мы найдём там каких-то птиц, чтобы об них пауки могли согреться?

– Чужие птицы могут нас просто напросто склевать, – напомнил насекомик.

– Но других вариантов, мой друг, у нас нет, – Аиша ободряюще хлопнула его по лапке. – Будем надеяться, что простой взгляд на наши копья усмирит их голод. А пока, стоит попытаться. Если ты замёрзнешь, то ни себя наверх не затащишь, ни сородича.

– Вы хотите, чтобы именно я его тащил? – паук-волк растерянно хлопал всеми парами глаз.

– Ты сильный, паучок! – подала с саней голос шишка малышка.

От её тонкого голоса Шишу передёрнуло. Она сделала себе заметку на будущее, когда дела закончатся, устроить Аише лекцию про то, как надо выбирать себе напарников на охоту. Аиша, словно почувствовав эти мысли, тут же показала наставнице язык.

– Видишь, паучок! Даже самая сильная из нас в тебя верит, – сказала она.

– Вы про... Маленькую шишку?

– Я шишка малышка! Я сильная! Ууу, смотрите, я могу поднять копьё!

Подняв названное копьё, шишка малышка под его весом тут же с писком завалилась в снег. На том, все решили ускориться, пока она не попыталась повторить свой подвиг ещё раз. Окоченевшего паука-волка осторожно погрузили на сани к Аише, стараясь не повредить его хрупкие лапки. Киша и Шила тем временем пустились в обратный путь за собственными санями. Искать их было легко, ведь бег начался практически по прямой, не смотря на виляние меж стволов деревьев.

За всеми хождениями наступил закат, который сквозь пелену облаков никто и не заметил. Шишки просто отметили, что становилось темнее, одновременно с этим ускоряя шаг.

– Киша, куда ты так бежишь? – удивилась Шиша. – Торопиться уже некуда, ночью дятла, не зная его гнезда, не поймать.

– Так ведь темно будет, – тихо сказала Киша, осматриваясь. – Мало ли чего случится.

– Трусиха ты, а не ученица. Ну кто тебя в лесу ночью обидит? Никого же вокруг. Совы будут целиться в других и, если снимешь накидку, то на тебя и не посмотрят.

Киша хмуро поправила накидку, не отпуская своей половины лямки от саней. Снимать её она не собиралась. Вдруг, налетит оголодавший клёст? Нет, с неё хватило.

– Мне кажется, за нами следят, – отвечала Киша. – Вот что хочешь говори, а я чувствую чужой взгляд. Не по себе мне что-то.

Шиша остановилась. Но ни слева, ни справа никого, только тёмные стволы деревьев. Они шли обратно по своим же следам, и новых нигде не прибавилось.

– Ай! Слышите! Сверху опять хрустнуло! – пискнула Киша, наваливаясь на сани.

Даже без помощи наставницы она повезла их довольно быстро, подгоняемая скрипом веток над головой. Шиша шла следом, поглядывая наверх, и Кишу это напугало ещё сильнее.

– Шиша? Почему ты не говоришь, что я пугливая дурочка?

Шиша не ответила, молча потащив с саней тонкое метательное копьё. Тут уже, не на шутку перепугавшись, за оружие схватилась и Киша.

– Кто здесь? – как можно более грозно воскликнула она.

Но получилось скорее плаксиво. Никто не отозвался, а скрип веток над их головами только усилился. Совсем лёгкий шелест, не как от прыжков птиц, скорее напоминающий собой походку цветиков. Но любая шишка им бы уже со смехом отозвалась!

– А можно я штуку бахну? – с надеждой спросила Киша.

– Ладно. В этот раз – можно.

Каждая из шишек имела подвязанную на поясе палочку. Сделанная из неизвестного материала, внутри она содержала жидкость. Но если переломить палочку об колено, не ломая её при этом окончательно, палочка начинала чудесным образом светиться! Маленькое чудо летом продавали насекомики по цене палочка на целую шишку. Плохих охотниц главы деревьев с радостью меняли на эти палочки летом, чтобы использовать их зимой, когда светящиеся растения переставали быть доступны. Никто не знал, зачем некоторым насекомикам целые шишки и почему они не соглашались просто взять их ядра, но те всё равно бы не рассказали. Соплеменниц своих, разумеется, после обмена никто больше не видел, и о них предпочитали не думать. Охота на дятлов была гораздо важнее десятка-другого шишек, ведь по итогу спасала весной многих новорощенных.

Киша с некоторой грустью посмотрела на палочку, прежде, чем её переломить. Она знала шишку, что ушла в обмен на это чудо. «Стоит ли оно того? Вдруг я просто трусиха? А второй палочки мне теперь до лета не увидеть», – так она про себя подумала.

В итоге, штуку она решила не "бахать".

– Пойдём, Шиша. Пусть там себе в темноте прыгают и глазеют.

– И что, тебе совсем не страшно?

– Страшно, – честно ответила Киша. – Но лучше уж давай побыстрее дотащим сани. Я хочу убедиться, что наш паучок оттает как следует.

Не успели, однако, цветики дойти до нужного укрытия. Перед ними кто-то прыгнул прямо в сугроб с заброшенной и усохшей ели. Тут же из него ловко выскочил, не слишком ровно при этом встав. Проваливаясь по колено в снег, фигура сильно раскачивалась, вовсю рассматривая их, как и они – её. А затем подпрыгнула и вскарабкалась обратно на самую нижнюю ветку ели, осыпая остатки иголок и снега.

Это была шишка-пустышка! Шиша почувствовала ужас, сковавший её конечности. Цветик, застывшая напротив, не имела ни единой чешуйки. Тень прошлого, она представляла собой пустую оболочку и, вцепившись пальцами в обломок ветки в руках, жадно смотрела на них двоих, кровожадно улыбаясь. Ни перьев, ни накидок, только иссушённый огрызок, сохранивший от шишки разве что хвост.

– Здравствуйте, сёстры. Как поживают ваши ядра? – елейным голосом поинтересовалась пустышка, свешиваясь с ветки на одной руке.

Тело её было не в пример более гибким, чем у сородичей, ведь его не сковывали чешуйки. Цветики смотрели на неё в чистейшем ужасе, как на что-то противоестественное.

– Что же вам, не по нраву мой внешний вид? – деланно удивлялась пустышка. – Не бойтесь, ведь однажды вы станете прямо как я. Вас сбросят вниз ночью и прогонят, крича вслед проклятия. Вы будете отлучены от дерева, и имя ваше передадут другому цветику.

– А как тебя звали раньше? – тихо спросила Киша.

– Меня звали Шиша, – пустышка улыбнулась ещё шире. – Услышать, как кто-то меня зовёт спустя столько времени – потрясающее чувство. Может, мне сорвать с тебя чешуйки и ядра да приклеить их к себе? Тогда бы я стала новой старой Шишей, и все бы меня снова любили.

Пустышка покачивалась, болтая тощими ногами. Шиша перехватила копьё поудобнее, не отводя взгляда от пустышки.

– Это значит "нет"? Ты против? Как жаль. Вижу, на тебе ещё есть все твои ядра. Как жаль, как жаль. Когда-то я была такой же. А потом перестала ею быть. Быть может, мы могли бы разделить всё пополам? Чешуйку мне, чешуйку – тебе. И по ядрышку каждой! У тебя же их по два, очень удобно. Никто даже не догадается, что мы разные.

– Уходи, пустышка. Не буду я с тобой ничего делить, твой срок истёк, – грозно сказала Шиша. – И имя своё я тебе не отдам.

– Как жаль, как жаль...

Пустышка, повторяя это, упрыгала вверх по ветке. Киша обеспокоенно смотрела ей вслед, и продолжала оборачиваться ещё много часов подряд.

– Она точно нам не опасна? – уточнила младшая. – Может, не будем звать друг друга по именам? Вдруг, тут бродит бывшая Киша...

– Наши имена не так уж различаются от дерева к дереву, не переживай о пустяках. Это могла быть Шиша с соседней ели. Или Шиша с другой части леса – пустышки бродят, где им вздумается, пока их силы не иссякнут. Обычно, отлучённые от дерева, они не доживают до весны. Видишь?

Шиша показала в сторону. Там лежала такая же пустышка, наполовину припорошенная снегом. Одубевшее тело сохраняло всё ту же странную широкую улыбку, и Киша не могла припомнить, чтобы наблюдала подобное буквально пару часов назад.

– Неужели, это нас ждёт? – Киша перехватила локоть Шишы, останавливая её.

– Тебя – не знаю. Но я планирую пасть в бою до того, как меня настигнет участь стать пустышкой. Уж лучше мне голову отклюёт дятел, чем я стану бродить одна, медленно сходя с ума в одиночестве.

Киша в накрывших лес сумерках задумалась над тем, какой она видит свой собственный конец. Почему бы пустышкам не ходить вместе? Так, им было бы всяко лучше, да и не так страшно, вот о чём она подумала. И сразу же об этом спросила наставницу. Та ей ответила:

– Потому, что так на самом деле пустышкам даже хуже. У всех у них разный запас живицы, разный запас соков в телах. Одна за другой, они в конце концов упадут, и ещё живым от этого станет лишь страшней. Поэтому пустышки ходят по одиночке, чтобы не видеть и не знать, как оно всё будет.

Киша поёжилась. Ей не хотелось ни быть жертвой дятла, ни клёста, ни становиться пустышкой. Лес, такой живой летом, выглядел для неё теперь мрачным кладбищем, по которому ей приходилось выискивать главного палача. Совершенно не такой она представляла "охоту".

И, как назло, именно тогда они услышали стук. Эхом отразившийся от множества стволов, его нельзя было спутать ни с чем иным.

– Дятел, – ликующе выдохнула Шиша. – И не так уж далеко. Скорее, Киша, пока не улетел!

Руки Киши затряслись. Никогда ещё она не охотилась на дятлов, но знала, что зимой они яростнее всего. Тем не менее, она с трудом, но взяла с саней три метательных копья.

– Не волнуйся, – шептала ей Шиша, – бояться – это нормально. Это даже правильно. Главное, помни, что бояться можно только до боя, а не во время него. Тогда всё будет хорошо.

Шиша не беспокоилась о темноте. Даже немного ей радовалась – так дятлу будет сложнее их заметить. Его долго искать не пришлось, необычный ночной стук вёл не хуже светящейся тропинки.

– Совсем оголодала, глупая птица, – шептала Шиша пояснения Кише. – Ночью, да ещё и зимой, они редко стучат. Видимо, голод пересилил его дневной страх перед канюком.

– А как же совы? – так же шёпотом спрашивала Киша.

– Для них крупноват.

Держа оружие наготове, цветики тихо взбирались по стволу жухлой ели. Обитающие там шишки-рабочие с готовностью расправили верёвочные лесенки. Таков был порядок, охотится могли только охотницы и только тех деревьев, что зимой ещё не убили дятла. Шиша с Мишей увидели, как следом за ними к дереву тянутся и другие тени.

– Легки на помине, – недовольно цокнула Шиша.

– Это другие охотницы ведь, да? Отсюда не увидеть, с нашего ли они дерева.

– Неважно, с какого. Я пришла первее них, так что этот дятел – наш. Ускоряйся, Киша. Нам надо подобраться к нему сзади и одновременно ранить оба крыла. Если получится – то он, считай, наш.

Шишки ловко карабкались вверх под любопытствующие взгляды рабочих. Шиша так и не сняла с себя лук, стрелы у неё осталось всего три штуки. Вкупе с тремя метательными копьями на двоих – не слишком богатый арсенал охоты, но того требовали традиции. Считалось, что для победы над птицей более ничего и не надо было. Особенно учитывая, как резво бегут все шишки леса, едва заслышав желанный стук – кто-нибудь да попадёт.

Дятел засел на одной из верхних ветвей ели. Дробь за дробью он стучал по мёрзлой древесине, разбрасывая в стороны щепки. Совершенно сосредоточившись на своём занятии, даже не смотрел по сторонам, так сильна была его жажда найти хотя бы один яйцеклад, хоть одного зимующего в коре жука. Уж не говоря о том, что вибрации от таких трелей настолько дребезжали в его собственном мозгу, что он всё равно ничего не слышал во время них. Шишки, не знающие об этом, тихо расположились на ветках чуть выше, чтобы было сподручнее кидать орудия.

С помощью жестов рук, Шиша сказала: «Тебе – правое крыло». Затем стала считать пальцами: 3, 2, 1...

Обе одновременно кинули свои копья и обе попали. Тонкие, но острые, они попали прямо в сгибы крыльев, от чего дятел встрепенулся. Негодуя, он резво развернулся, высматривая в темноте атакующих, но снизу в него прилетело ещё два копья, угодивших ему в грудку и живот.

– Эй! Этот – наш! – негодующие воскликнула Шиша, вскакивая с позиции и доставая лук.

– Ага, как же! – отвечали снизу. – Кто добил, того и дятел!

– Ему же больно, – ахнула Киша. – Зачем вы его мучаете? Добейте уже. Шиша, стреляй!

Пока птица пыталась стряхнуть с себя копья и странно клокотала, подпрыгивая на месте, взгляд Шишы переместился ниже. Она сделала упреждающий выстрел наугад.

– Эй! Ты мне чуть в ногу не попала! – возмутилась невидимая охотница снизу. – Это на каком дереве не знают чести?

– На твоём, раз покушаешься на чужую добычу.

Дятел пытался взлететь, но острая боль в крыльях не давала ему, от чего он стал в конце-концов издавать жалобные звуки, кренясь на бок. Тогда-то и раздался знакомый Шише крик хищной птицы, чуждый этим краям.

– Киша! Прыгай на дятла!

– Что?!

– Сейчас же! Его отберут!

Шишки, как могли, прыгнули на крылья птице, и буквально через несколько секунд на дятла напал канюк. Вцепившись ему в шею и придавив к ветке, канюк тут же взмыл вверх, крепко держа добычу когтями. Шиша выставила их последнее копьё в сторону и каждый раз, как пытался канюк в полёте клюнуть полумёртвого дятла, то напарывался на остриё. Повиснув и одной рукой держась за перья, Шиша смогла передать под брюхом дятла копьё Кише, сказав:

– Не давай ему убить дятла, но и глаз не выколи, чтобы нас не сбросил. Сможешь?

– К-как, по вашему...

Но Кишу не стали дослушивать, тыкая бревком той в живот. Освободив обе руки, Шиша, крепко хватаясь за перья, переползла обмякшего от шока дятла до лап хищника и выше – по брюху до его спины. Птица летела прерывисто, столь много ноши не могли в полной мере выдержать даже её крылья, но Шише победа оказалась важнее любого чувства самосохранения.

– Эй, чужая! Медленно отпусти нас на землю.

Цветик в серой накидке обернулся, но, к удивлению Шишы, маска на нём была пусть и птичья, но другая. Вырезанный на коре клюв выходил более тонким и длинным, совсем не таким, как у анемона ранее. Присмотревшись, Шиша отметила, что и окрас птицы отличался. Если предыдущая была серая, то эта – с коричневым оттенком части перьев. Голос цветика тоже выходил другим, более мягким, чем у предыдущего. Но вот слов Шиша разобрать не смогла:

– Мууммм мом мим мы ма-аам. Мээ, мымо ма аум.

– Что? Ты ещё и общих вибраций не знаешь? – Шиша нахмурилась и подползла ближе.

Теперь она сидела прямо позади анемона, не зная, как точно той объяснить, что та только что похитила их добычу. А анемон тем временем звучала весьма довольно:

– Мымо ма аум, мээ, – повторила она.

Из интонации Шиша поняла только одно, за это и зацепилась:

– Мээ.. Мээ это я, да? – Шиша показала на себя.

– Мээ мо-ом мамаа! – анемон кивнула.

– Мээ, – Шиша показала на себя затем вниз. – Мээ хочет спуститься. Вниз. Мээ – вниз.

– Мээ мим мумоо? – птичья маска склонилась на бок. – Мымо ма аум! Мээ, мымо ма аум!

Диалог не особо клеился, поэтому Шиша сняла со спины лук и наложила стрелу. Универсальный язык, понятный что цветику, что насекомику, что птице. Анемон воскликнула:

– Мууммм мээ мо миимма! Ма-аам! Ма-аам!

– Вниз.

– У тебя там всё в порядке? – раздался снизу голос Кишы.

– Не уверена, – ответила Шиша.

– Мээ, ма-аам! – продолжала анемон, подняв руки.

– Я поняла, что ма-аам. Но дятла вам не отдам. Вот как убью и доставлю на ель, так можете забирать. И всё же, что за цветики вы такие, летаете на этих...

– Шиша! – услышала она отчаянный вскрик. – Прости!

Поняв, в чём дело, Шиша тут же наклонилась. Шея дятла оказалась раздроблена, а канюк как раз клювом откидывал перекушенное пополам копьё.

– Ты! – грозно рыкнула она на анемон.

Увидев лицо шишки, та тут же воскликнула:

– Мэмэ мээ мим моо! Мим моо, мууммм!

И канюк, повинуясь неизвестному шишкам приказу, стал снижаться. Прямо в полёте он быстро обгладывал дятла, разбрызгивая остывшую кровь по воздуху. Не слишком ловко приземлившись на одно из деревьев, он продолжил трапезу, начисто забыв про цветиков. По случаю, как раз в этом дереве отогревались их ездовые пауки, и Аиша выглянула из дупла на возникшие звуки. Дупло было смесью работы дятлов и гнили, достаточно глубокое, чтобы дать любому желающему прибежище. Шиша почти не удивилась, когда из него же показал голову серый канюк, а следом – первый встреченный ею анемон.

– Маах мэ эн мэуо маммам!

– Мээ мим муом маммам. Мээ мо. Кажется, не только мне вы доставили неприятности, да? – хмуро спросила на общем наречии хозяйка серой птицы.

Стрелы она уже вытащила из канюка, но тот продолжал сторониться Шишу, жалобливо поглядывая в сторону пиршества. Коричневый канюк сам поднёс ему тушку, после чего они вместе принялись жадно раздирать немногочисленную плоть.

– Вот этого я и не хотела. Вот именно этого, – грозно сказала Шиша.

– Ужас какой, – выдохнула Аиша. – Шишка малышка, не выходи пока что.

– А что там? А что там?

– Дятла убили.

– Огооо!

Шишка малышка тут же попыталась выбежать посмотреть, но Аиша ловко перехватила её поперёк туловища, унося обратно в укрытие. Туда же ретировалась и Киша на потрясывающихся после всех волнений ногах. Только анемоны и Шиша продолжали, сверля оппонентов взглядами, стоять друг напротив друга.

– Пока не поздно, назови часть. Мы её отдадим. Перья? Крыло? Клюв? Что нужно, чтобы вы успокоились? – спросила анемон.

– Мне нужен был дятел. Пронзённый копьём шишки, добитый её же стрелой. Без него это не охота, а цирк.

Анемоны переглянулись.

– Там, откуда мы родом, удачной считается та охота, где жертва по итогу пала. А до этого наши предки доказывали участие в охоте окровавленными белыми перчатками. Мы просто кормим своих канюков, цветик.

– Мээ, мымо ма аум, – вторая анемон кивнула.

– Что она только что сказала? Будто бы я уже это слышала.

– Она сказала, что помогла вам.

– Мээ – это я?

– Мээ – это любой, кто не мы.

– Знаете что, я..

– Хорошо, – перебили её. – Забирай левое крыло, а, как рассветёт, то мы полетим дальше. Достаточно вы намучали наших птиц. Мууммм, мэмэ маи уиимам!

Канюки расступились, и анемон, одними жестами и короткими командами, указала им, чего именно она хочет. Отделив крыло, она положила его перед Шишей и скрылась в дупле. Вторая проследовала туда же, сказав:

– Мээ, маум ми маамм.

Шиша её не поняла, да и не старалась даже. Пока канюки быстро расправлялись с останками, она присела на корточки возле практически не потрёпанного крыла. Чёрно-белое в крапинку. Она думала: был ли это тот самый, что истребил её сестёр? Или какой другой? Сколько вообще осталось дятлов в этом лесу?

Говорят, что если дятел не стучит по дереву – то он либо спит, либо мёртв. Тот, что был рядом, определённо попадал под вторую категорию. Но Шиша не чувствовала внутреннего удовлетворения. И не была уверена, что почувствует его, даже если собственными руками перебьёт всех дятлов в лесу.

Тихо и спокойно на лес окончательно опустилась ночь. На Шишу падал снег, не вызывавший у неё никакой реакции. Птицы, доев, скрылись в дупле, снег спустя время замёл и их следы, укрыв растормошенную ветку новым слоем. Хлопья скапливались на чешуйках Шишы, и в какой-то момент она совсем замерла, надеясь, что её заметёт целиком. Ей не хотелось ни куда-то идти, ни что-то делать. Её дятла отобрали, из боевого комплекта – только последняя сохранившаяся стрела да лук. А впереди был ещё долгий цикл до следующей попытки. Так, думая о новой зиме, Шиша и уснула.

Она не услышала, как с первыми лучами солнца взлетели канюки. Как звали её другие шишки и пауки, готовые к отбытию. Только спустя долгое время кто-то прошёл мимо, принюхиваясь.

– Ух ты, ух ты, – сказал кто-то, откапывая её. – Ба! Целая шишка! Я тебя помню, ты же Шиша. Прямо как я раньше. А где же твои копья, где же твои сани?

Шишка пустышка села рядом и, проследив направление взгляда Шишы, стряхнула снег ещё и с крыла.

– Ба! Ба! Какое хорошее крыло! Может, я сделаю себе накидку? Хотя нет, оно уже задубело. Будет тогда моим домиком. Шиша его забирает.

Услышав это, Шиша наконец-то дёрнулась, хватаясь за другую стороны крыла.

– Не трожь. Моё.

– Ты – Шиша, я – Шиша. Ты не делишься ядрами, я возьму пёрышки. Красивые пёрышки мерзкого дятла! Все – мне.

Шиша без проблем отняла крыло обратно. Однако на других ветках тоже сидели пустышки, с жадностью смотрящие на её чешуйки.

– Не делится! Не хочет делиться! Ничего не даёт, только отбирает! Ни имя, ни чешуйки, ни ядрышка, ни пёрышка! – пожаловалась им Шиша пустышка. – Наше дерево взяли, в нашем дупле ночевали. Гнилое – всё наше, живое – всё ваше. Дай крылышко красивое, по хорошему дай. Я дятлов убивала раньше, но крылышко? Крылышка мне никогда не давали. Только смолы три капли. Но где же смола? Облупилась вся, нету её у меня больше. А крылышко – будет.

Шиша, игнорируя её протесты, стала было спускаться, но пустышка крепко схватилась за крыло.

– Не пущу! Дай крылышко, тебе оно не нужно. Мне нужно, меня радовать будет!

– Там под снегом куча перьев и костей. Забирай, что хочешь, – прошипела Шиша, перетягивая крыло на себя.

– Вот и берите все кости да перья! Хорошее доказательство, сильное доказательство. А крылышко красивее, моё.

– Жадина! Жадина! – раздалось с других веток.

Пустышки, что обычно ходили молча по лесу, устали смотреть. Они одним махом попрыгали на ветку и кинулись к Шише, вцепляясь в её чешуйки.

– Жадина! Делись!

– Делиться надо, да.

– Почему у тебя есть, а у нас – нет? Отдавай!

Каждая пустышка пыталась оторвать чешуйку и тянула на себя. Силы им не хватало, но нервы они Шише портили знатно. Наконец, устав, она прыгнула прямо вниз, в сугроб, вместе и с крылом, и со своими чешуйками. Правда, шишки пустышки прыгнули следом, как только увидели, что с ней всё в порядке. Возня продолжилась уже в снегу, но Шиша не выпускала крыла до тех пор, пока рядом не раздались знакомые голоса.

– А ну кыш! А ну разошлись, болезные! – грозно кричали Киша и Аиша, так и не покинувшие окрестности без своей наставницы.

– Кыш, кыш! – вторила им шишка-малышка с одних из двух саней.

Пусть пустышек и было больше, но смелостью они не отличались. Едва заслышав топот подмоги, тут же бросились они врассыпную, и даже Шиша-пустышка убежала без оглядки.

Шишки помогли наставнице выбраться из сугроба и донесли до саней – во всей кутерьме та потеряла свои снегоступы где-то глубоко под снегом. Крыло уложили на сани как шишке малышке, а та села на него сверху, внимательно разглядывая перья. Пауки быстро перебирали лапками, торопясь домой, к своим жёнам. Стало на градус теплее, но всё равно пребывать на морозе они не хотели ни минутой дольше, чем требовалось.

– Шиша, а у нас примут крыло? Это вообще считается? – спрашивала Киша.

– Да, давайте лучше сошьём из него новые накидки паукам. Они заслужили, – сказала Аиша.

– Нет, – Шиша помотала головой. – Одно дерево – один дятел. И со своим, пусть и не собственными силами, но мы справились.

– Что же, Шиша, ты больше не хочешь убивать дятлов? – удивилась Аиша. – Помню, ты помешана, если так можно сказать, на них. Мне думалось, ты выкинешь крыло и скажешь нам искать нового, так ты их ненавидишь.

– Ненавижу, это правда. Но я хочу подать вам пример, – нашлась после короткой заминки Шиша. – Всё-таки, охота перестанет быть охотой, если мы будем постоянно её правила нарушать. И раз мы были ближайшими шишками при смерти дятла, то нам его себе и присуждать.

– Нас ждут три капли смолы! – мечтательно протянула Киша. – И даже тебе, Шиша, она в этот раз понадобится.

– В каком смысле?

– А у тебя на спине кто-то чешуйку отколол!

Шиша руками быстро ощупала спину. И правда, одной чешуйки и двух ядер там не доставало. То ли она потеряла их во время драки с пустышками, то ли когда упала – а может, и того раньше. Целостность её оказалась нарушена, но Шиша только устало вздохнула.

– Ну, бывает. Одну каплю возьму, а остальные тебе, как обычно, отдам. У тебя и спины-то считай нет, один огрызок.

– Эй! А грубить то за что! – возмутилась Киша.

Так, переговариваясь между собой, шишки вернулись на ель. Над лесом прозвучал колокол их дерева, зовущий всех охотниц вернуться на родные иголки. Где бы ни были и чем бы не занимались, узнавшие звон шишки отложили свои копья и отвернулись от выслеживаемых дятлов, направляя сани обратно. Там они по возвращении слышали новую историю об охоте, которой, разумеется, никто из них не поверил.

– Что? Летние цветики, анемоны, которые летают на птицах? – хихикали между собой шишки. – Шиша просто хотела приукрасить свою охоту! Ещё и пустышки пытались отобрать у неё крыло? Чего только не придумают к рассказу о потерянной чешуйке!

Но посмеивались шишки только между собой, в лицо ни Кише, ни Аише, ни Шише, ни даже шишке малышке никто этого не говорил. А потому до самой весны они точили копья и укрепляли ствол ели в местах, где побывал дятел. Весной, и они это знали, как только сойдёт снег и взойдёт первый молодняк, они увидят результат общей зимней охоты.

И если на них нападёт всего пара дятлов – она прошла хорошо. А если больше – плохо.

XV. Domus vitrea

– Пан`Тюль, а нам сюда точно можно? – спросила Перси, округляя и без того не маленькие глаза.

Снег, укрывавший плоское пространство, лишь подчёркивал необычное строение впереди. Скрытые птичьими накидками цветики прибыли к стеклянному куполу верхом на хромом жуке. Строение расположилось на окраине вступления в земли Каменной пустоши, его округлые бока блестели без всякого зазрения совести. Кто-то даже, судя по всему, сбрасывал с них снег.

– Да даже если и нельзя, – скрипуче сказала, шмыгнув носом, колокольчик Коль`И, – будто бы у нас остаётся выбор.

После того, как она обрубила и заменила свои ноги, минуло не так много времени. Всё ещё боли не отпускали её по ночам – прирощенные насекомоподобные удлинения сводило судорогой всякий раз, как она пыталась их расслабить. А потому, Коль`И постоянно болтала ногами и выглядела несколько раздражённой. Чего не скажешь о её могучем жуке-рогаче, который, увитый с брюшка до кончиков лапок разномастными перьями, радовался новым видам и возможности пройтись. Конечно, кормить его стало сложнее, и он часто голодал – но это же относилось и ко всем остальным путешественникам. В таких равных условиях жаловаться было бессмысленно, ведь если кто начнёт сетовать на судьбу, то подключатся остальные, и группа быстро превратится просто в комок ноющих приключенцев. Поэтому тюльпан быстро отучила их от подобной привычки.

– Коль`И права, Перси, – сказала Пан`Тюль, спрыгивая в снег и помогая той за руку осторожно спуститься, – продолжать в таком духе у нас больше не выйдет. Посмотри на свои лепестки, они же все потемнели! Мне даже не надо поднимать твой капюшон, чтобы их как следует рассмотреть. Настолько это очевидно.

Коль'И со всех растительных сил чихнула, подпрыгнув на месте:

– Тупейшая идея летним цветикам идти куда-то зимой! – провозгласила она.

– Н-но ты же с-сама за нами п-пошла! – возразила Перси.

Её потряхивало, поэтому Пан'Тюль присела на одно колено и привычным движением подсадила цветика себе на спину. К огромному стеклянному куполу прямо сквозь снежную толщу оказалась проложена дорожка, по которой жук Коль'И передвигался бы с трудом. Снежный тоннель без крыши в несколько цветиков высотой начинался задолго до купола, но спустились они в него только сейчас – так выходило значительно быстрее.

В те дни мороз со всего маху ударил по земле в последней своей отчаянной попытке погубить немногочисленных выживших. Жестокий и беспощадный, он косил всех без разбору: и тех, кто обладал кровью, и тех, в чьих жилах тёк растительный сок. Цветикам по пути попадались опавшие, словно листья, маленькие птицы. Попадались и шишки, бодро бегающие по лесу по каким-то своим загадочным делам. И даже встречались им замёрзшие в позах странного танца тела жёлтых грибиков – все находки Пан'Тюль подробно описывала в своём будущем отчёте. По возможности, разумеется, так как даже имеющийся чернильный состав, на поверхность которого капнули растительным маслом, покрылся ледяной коркой.

Жука временно отпустили на вольный выпас, провести его внутрь купола цветики не планировали, да и не считали необходимым – жуку было куда как спокойнее у подрезанной коры ели, из которой он, бодро работая челюстями, всё пытался выгрызать хотя бы каплю сока.

Цветики, быстро пройдя остаток снежной расщелины, оказались у большой округлой металлической двери, в которую Пан'Тюль тут же несколько раз постучала сапогом. Терпения на вежливость у неё не оставалось, да и товарищи сзади изнывали от холода даже под накидками, поэтому стучала она ровно до тех пор, пока с другой стороны не послышался звон ключей.

В городе гиацинтов перед отбытием упоминались несколько мест, в которых можно относительно безопасно переждать мороз или согреться: на купленной маленькой карте схематично изображались местные термитники, муравейники, и становилось их тем больше, чем глубже пролегал маршрут в Каменных пустошах. Но Пан'Тюль, помимо должности сопровождающей охранницы цветика персика, видела себя ещё и капельку исследователем, а потому повела группу напрямую к самому запоминающемуся месту: так называемой "оранжерее". Потому как об этом месте слухов было немыслимо, как прекрасных, так и ужасных.

Не секрет, что цветики выменивают своих сородичей на некоторые изобретения насекомиков. Это распространённая и удобная для всех сторон практика. На дереве Пан'Тюль, впрочем, старались подобного избегать, ограничиваясь семенами, лепестками, нектаром и прочими безопасно извлекаемыми частями живущих там цветиков. Розы не терпели потери своих подчинённых, и именно с этой целью существовала охрана тюльпанов и пионов, следящих за насекомикам. Не всегда у них удачно получалось избежать жертв, но с ними было лучше, чем без них: так считали розы.

Оранжерея же оказалась одним из известных мест, куда свозили с рынков насекомиков вымяненных цветиков. Считалось, что участь эта в разы лучше, чем быть отосланной в лаборатории, и Пан'Тюль хотела своими глазами в этом убедиться. К тому же, ни на минуту она не забывала и о своём обещании – найти по возможности новый дом для Перси.

«Оранжерея... Искусственно созданный рай для цветиков, придуманный богомолами. Туда принимают только самых "изысканных" или "ароматных" существ. Перси симпатичная, это все признают, так что вполне может быть, что ей безопасней поселиться там, чем и дальше странствовать по всему континенту», – так думала Пан'Тюль, в очередной раз пиная дверь.

– Сейчас, сейчас! Какие же вы нетерпеливые. Знаете, сколько мне тут нужно открыть дверей? – послышался бодрый голос насекомика с другой стороны. – Вы тут всех перепугали, просто подождите немного.

– Ишь ты, какой деловой, – буркнула Коль'И. – Приятно, наверное, возиться с замками, когда тебя не кусает за ляжки мороз.

– Т-тише, Коль'И, вдруг он услышит и п-п-передумает, – шепнула со спины Пан'Тюль Перси.

– А и пусть попробует, – цветик усмехнулась. – Тогда я сама посмотрю, насколько в этой штуке крепкое стекло. Знаешь, как хорошо я из рогатки стреляю? Мой лучший навык, между прочим! Я слышала, что если попасть в какую-то особую точку на стекле, то оно, даже самое прочное, разобьётся.

– Это ни к чему, – сказала Пан'Тюль. – Даже если ты так поступишь, то внутри сразу же станет холодно, и смысла нам там находиться уже не будет. Так что прибереги свои навыки, колокольчик.

– Хорошо, хорошо.

Коль'И хотела ещё немного подразнить Перси, но под взглядом тюльпана успокоилась. В своей голове она её представляла, как местную приму – цветика, которого лучше бы слушаться. Да и было бы неловко, прогони её эта парочка обратно, к городку гиацинтов, где, быть может, Иль'Ки сейчас с улыбкой обучает своё последнее поколение маленьких колокольчиков. При воспоминании об Иль'Ки колокольчик несколько погрустнела и затихла.

– Ого, сколько вас! Ну, заходите скорее.

Дверь им раскрыл, как и ожидалось, богомол. Кому ещё придёт в голову строить подобную махину посреди пустоты? Но выглядел он иначе, чем цветики привыкли. Почти без зелёного окраса, по бокам – бордовые волнообразные наросты, жёлтые точки на брюшке – издалека его и вовсе можно было принять за очень высокого цветика. Даже клешни свои он держал несколько по сторонам, имитируя лепестки.

– А! Не видели таких, как я? Ну, сейчас вам всё расскажу, – бодро произнёс он, отходя в сторону и пропуская их внутрь. – Признавайтесь, о чём подумали, когда меня увидели?

– Что ты похож на цветика-мутанта, – сказала Коль'И, просачиваясь впереди всех.

– Лучше, чем ничего, – пробормотал насекомик.

Там же, на пороге за пятью дверьми, колокольчик отряхнула насекомоподобные лапы. Сбила с перьевой накидки снег, уже приличным слоем покрывший её, затем сняла и саму накидку, выпрямляя фирменную для колокольчиков шляпку.

– Ого! Колокольчик – зимой! – восхищённо воскликнул богомол, наклоняясь к ней. – Воистину, прибыть в оранжерею стало отличным решением. Каких только чудес зимой не встретишь!

– А, так вы не местный управляющий? – поинтересовалась Пан'Тюль.

– Нет, нет. Просто в гостях.

Тюльпан с Перси с большим удовольствием скинули тяжёлые накидки – внутри оказалось достаточно тепло и влажно. Микроклимат стоял такой, словно лето никогда и не покидало этого места. Ни одного, даже мало-мальского, сквозняка, только небольшое металлическое помещение, каким-то чудом сохраняющее тепло. Насекомик радостно пояснил:

– Это, считайте, предбанник. Место, которым отделяются основные секции оранжереи. Вы же на зимовку, верно? Для этого несколько поздновато, сейчас последний мороз наступил, по моим подсчётам. Но не думаю, что вас выгонят. Так-так-так. Тюльпан, колокольчик и какой-то милый не слишком высокий цветик... Честно сказать, я затрудняюсь вас идентифицировать. Не встречались мне ещё подобные особи.

– Я – Перси, цветик персика! – с готовностью сказала цветик и протянула ему руку.

Тот осторожно пожал её своей клешнёй, стараясь не разрубить пухловатую ладонь пополам.

– Персик? Хм... Что-то очень знакомое. Я точно про это где-то читал, – задумчиво протянул насекомик, почёсывая подбородок.

Вернее, то место, которое обычно называлось подбородком. Цветики не были уверены, что оно именовалось именно так у самих богомолов.

– Эй, высокий. А как тебя зовут-то? – без обиняков спросила колокольчик. – Я – Коль'И, а ты?

– О! Точно, представиться забыл! Меня зовут Орхи, орхидейный богомол. К вашим услугам. Приехал в гости к коллеге, но тот в последнее время так занят, что ни в жизнь бы ваш стук не услышал.

– А чем занимаются в вашей оранжерее? – полюбопытствовала Перси.

– Говорю же, не моей. А чем рассказывать – просто вам покажу. Следуйте за мной.

Пройдя по короткому металлическому коридору, цветики преодолели ещё несколько дверей и восхищённо выдохнули. Зелень, куда ни брось взгляд. Под прозрачным стеклянным куполом оказался зонированный огромный зал с подобием башенки по центру, расположенный в значительном углублении под уровнем земли. Зоны разделялись между собой стенками с простыми дверьми, и на первый взгляд с верхнего этажа показались чисто декоративными. Двери, что должны разделять пространства, то и дело открывались, и ходили меж секций самые разные цветики. Пан'Тюль первым делом заметила группу тюльпанов, Перси приметила суккулентов, а Коль'И... Коль'И тут же поинтересовалась:

– Безопасна ли тут у вас земля?

– Да не у меня же! Я просто в гостях, – Орхи хотел возмутиться, но быстро смекнул, что дразнят его специально и просто вздохнул. – Да, земля без каких-либо признаков заражения, можете подкрепить свои силы.

– Серьёзно?!

Перси тут же потянулась скинуть свои сапоги, но тюльпан остановила обеих, положив по руке на плечо каждой.

– Погодите. Давайте сначала спросим у главного богомола. Мы не знаем, что это за почва.

– Это земля, Пан'Тюль! – воскликнула колокольчик. – Обычнейшая земля, ни следа подозрительных фиолетовых луж, а уж я их много навидалась. Цвет, как у земли, пахнет, как земля, и мы голодны, как стая термитов. Чего тут думать? Не станут же насекомики собственных цветиков травить?

– Вполне могут, – спокойно сказала тюльпан.

– Вынужден согласиться, – не стал возражать Орхи. – Но только, если на то есть цель! Мы служим науке, а потому поступили бы так только из необходимости. Что насчёт земли местной... Я не уверен. Честно говоря, не придал этому значения. Но все цветики выглядят здоровыми, разве нет?

– Нам можно спуститься в секции? – спросила Пан'Тюль.

– Не уверен. Но конкретно здесь, где мы стоим сейчас, я бы не видел большого смысла моему коллеге экспериментировать с почвой. Это же просто смотровая площадка.

Коль'И уже украдкой стянула один сапог и упёрлась пальцами ног в почву. Тут же её корни вытянулись сквозь растительную кожу, погружаясь настолько глубоко, насколько возможно. Колокольчик зажмурилась от удовольствия – так долго она не чувствовала чего-то столь обыденного для цветика.

– Перси, даже не думай повторять за ней, – строго сказала Пан'Тюль, заметив это. – Колокольчики, что странствуют всю жизнь, имеют иммунитет и устойчивость посильнее твоих. Потерпи немного, ладно?

Перси на удивление покладисто кивнула, противоположно ожиданиям тюльпан. Раньше она бы спорила или тоже пыталась снять сапоги, игнорируя предупреждения, но теперь просто слабо улыбалась. Тюльпан похлопала цветика по голове, приговаривая: «Ну вот и молодец, ну вот и хорошо».

– А как же я? Я тоже молодец, вообще-то! – возмутилась Коль'И.

– Нет, ты не молодец. Уж подождать немного вполне можно было. Что, если богомол подмешал туда неизвестный химикат? Или как-то извратил количество питательный веществ, сделав почву излишне кислотной? А может, превысил норму допустимого содержания азота? Фосфора?

– Это ещё что такое, – удивилась Коль'И. – Говоришь, прямо как насекомик.

– Разве это не распространённые слова? На моём дереве все знают про важность подкормки, баланса кислотности почвы, степени её рыхлости и другие банальные вещи, по типу разновидностей почв по количеству глины, песка, камней и...

– А-а-а, всё, всё, я не молодец, хорошо! Зато я сытая не-молодец.

Орхи показал цветикам, где располагается спуск. Металлическая лестница соединяла первый этаж с основной частью оранжереи, уходя на высоту в несколько тюльпанов вниз. Перси не могла не отметить про себя столь широкое применение металла. Пока остальные вовсю экономят каждую кроху, не делая даже мечей и предпочитая им деревянные копья с наконечниками, насекомики используют металлы так, будто они разбросаны прямо у них под ногами. Невообразимо представить, как богомолу удалось построить столь масштабное сооружение, не говоря уже и о стеклянном куполе, для создания которого потребовалась бы воистину колоссальная печь! По крайней мере, именно так производство стекла Перси себе и представляла – песок засыпали в огромную форму и расплавили, а затем каким-то невообразимым способом перевернули. «Сколько летающих жуков им потребовалось, чтобы перевернуть или просто приподнять эту штуку после выплавки?» – вот о чём думала цветик, высоко задрав голову. Она так засмотрелась, что даже не сразу заметила, как их окружила группа суккулентов.

Вернее, это цветик персика знала, что это суккуленты. Происходя с тёплой стороны континента, она уже с ними пару раз пересекалась. Тогда она была ростком, что всё ещё растительной пуповиной крепился к ветке. Суккуленты посещала её дерево не так уж часто, и имели самые разнообразные формы: звёздчатые, с длинными "ушками", круглые, пупырчатые, цветочко-образные. Они практически не цвели, но компенсировали это своей мясистой разноцветной кожей. Так, одна только эхеверия могла оказаться и голубоватой, и красноватой, и серой, и зелёной, и каждый раз – с совершенно разной формой лепестков. О, а как чудны на вид цветики литопса! Они словно разрезанные пополам маленькие разноцветные плоды, покрытые забавной крапинкой. Их иногда называли "живыми камнями", так чудны они на вид. Выпуклая спина литопсов позволяет им быстро приседать и складываться, принимая необычную форму, и "разрез" посередине этому очень способствует. Цветут они прямо из этого разреза, и тогда, укоренившись, литопсы практически перестают ходить, пока не пройдёт сезон. А до этого момента – смешно бегают по округе, то и дело складываясь в "камушек" и проверяя сухую почву на пригодность.

– Нет, не то, – потом бормочут они и быстро бегут дальше.

Перси сразу заприметила парочку литопсов, и занимались они тем же, что и всегда – бегали из угла в угол по своему отделению оранжереи, приговаривая быстро-быстро: «Нетнето», – и переползая дальше. Если же одна из них, задумавшись, на пару минут замирала, то тут же под бок ей подкатывалась другая, деловито ощупывая руками и ногами почву. Затем обе синхронно говорили: «Нетнето», – и раскалывались в разные стороны. Колокольчик с них похихикала.

– Мы здесь просто проходим, – сказал Орхи суккулентами. – Кстати, прошу познакомиться – это Monilaria Moniliforme. Хозяин оранжереи ею очень гордится.

Представленная суккулент сделала шаг вперёд. Выглядела она менее нарядно и цветасто, чем остальные. Даже простовато – приятный зелёный оттенок сверху и сухая нижняя часть, наслаивающаяся от пяток вплоть до ключиц. Но на голове её имелось два милых зелёных и наполненных влагой нароста, похожих на уши лунного кролика из детских сказок.

– А с какого вы отделения? – спросила она прямо у Перси. – Тюльпан – оно понятно, колокольчик, ясное дело, сорняк. А вы?

– Эй! Я не сорняк! – тут же возмутилась Коль'И. – Я кампанула, между прочим. Наполовину. Ну, где-то точно такая родственница у меня была. Разве же не видишь ты, как у меня закруглены полы платья?

– Я вижу у тебя странную мутацию, – сказала "кролик", брезгливо посмотрев на ноги колокольчика. – Наверное, наш Росе пустился в новый эксперимент. Пожалуйста, не подходи к нам слишком близко – не хотелось бы заразиться.

Коль'И только презрительно фыркнула, отворачиваясь от остальных. Она ещё не до конца привыкла к новому отношению к себе со стороны остальных цветиков. Да, её хромота после приживления новых ног прошла, и сама она стала значительно выше, ростом с самую что ни на есть приму. Вот только никто, кроме Иль'Ки, не находил это изменение чем-то хорошим. Даже Пан'Тюль, едва завидев, как колокольчик нагоняет их на жуке, в первую очередь схватилась за шпагу, вместо стандартного приветствия.

Перси, завидев выражение лица Коль'И и испугавшись, что та может ляпнуть не слишком приятные вещи сгоряча, тут же сказала:

– Ой, я – цветик персика. Мы просто зашли переждать мороз. И, если возможно, подкрепиться. В городе гиацинтов рассказывали, что к вам в оранжерею пускают практически всех желающих, если ненадолго.

– Не совсем, – поправил её Орхи. – Мой коллега Росселлино настоятельно против открытия оранжереи для посещения в весенний сезон. Да и в принципе вплоть до осени, пока цветики способны произвести пыльцу, никого внутрь не пускают, чтобы не допустить случайного опыления его образцов. Даже меня бы не пустили из соображений безопасности – мало ли, я принёс бы пыльцу где-то в складках наростов. А вот зимой, да. Всем выжившим и дошедшим рады.

Так и не ответив на вопрос суккулента, компания продвинулась вглубь оранжереи. Каждая из секций примыкала к подобию башни, и со всех сторон строение это имело вход в виде двери ростом с богомола. Не было сомнений, что именно там хозяин оранжереи заседал большую часть времени. Чтобы его не беспокоили, он повесил табличку со схематичным перечёркнутым цветком, понятную даже тем, кто не умеет читать.

– К слову об исследованиях, – воодушевлённо сказал Орхи, когда они подошли к двери и постучали. – Слышал я, что, если закрепить язык цветика и не позволить ему воспроизводить никаких вибраций, и при этом отрезать листок или любую конечность – другие цветики по запаху от пореза смогут понять, что где-то произошла беда. Особенно явно это проявляется у полыни – если молча пострадает одна из них, то остальные цветики полыни резко станут гораздо горьче на вкус, чтобы и им не повредили. Даже на молекулярном уровне запахи или некие феромоны, что есть в листьях, воздействуют на ваш вид. Удивительно, верно?

– Как ты можешь говорить такие ужасы с прямым лицом? – хмуро сказала Коль'И. – Скажи, если отрубить богомолу голову, то будет ли он ещё некоторое время экспериментировать над цветиками?

Орхи кашлянул. Видом своим он очень старался походить на цветок, но внутри всё же оставался насекомиком. А потому терпеливо уточнил:

– Нет, ведь богомол без головы не сможет проводить экспери–

Дверь открылась. Из башни бодрым шагов вышли две орхидеи. Вернее, в прямом смысле вышла только одна, таща на себе вторую. Перси пискнула и спряталась за Пан'Тюль, Коль'И произнесла не слишком приятные слова. Орхи вздохнул:

– Нет-нет, не беспокойтесь, они в полном порядке.

У одной из орхидей отсутствовала голова. На её месте – ровный, практически хирургический отрез, измазанный чем-то тёмным. Из него тёк растительный сок, и тревожных его запах заставил цветиков нахмурился. А у второй орхидеи голов, напротив, оказалось две. Лепестки у неё были совершенно не орхидейные: ярко голубые, с розовыми прожилками, каких в природе никогда не встретишь. Четыре пары жёлтых глаз смотрели на реакцию цветиков с нескрываемым весельем.

– Ну как, нравимся? Хорошенькие? – спросили, хихикая, обе головы в унисон.

– Кошмар какой! – возмутилась Коль'И. – И это меня тут заразной обзывали, при таких то фокусах.

Головы переглянулись и улыбнулись даже шире:

– Нет-нет, мы не заражены. Ни капли заразы.

– Это такой эксперимент! Весёлый!

– Голову отрезают, а на её месте вырастают две. Очень удобно, очень красиво.

Пан'Тюль наклонилась к телу, что безжизненно повисло на плечах двуглавой и принюхалась. От места отреза пахло чем-то сладким.

– Это порошок корицы, – с удовольствием пояснил Орхи. – Росселлино им смазывает срезы орхидей, чтобы те лучше и быстрее заживали. Корица же – это такой восточный цветик, думаю, Перси должна о нём знать. Всё, как орхидеи сказали – это стандартная процедура. Уж поверьте, мы, орхидейные богомолы, знаем про них чуть ли не больше их самих. Волноваться не о чем.

– Ах, какие смешные у вас лица! – продолжала хихикать и хлопать в ладошки двуглавая орхидея.

Пан'Тюль хмурилась всё сильнее. Пока что место не выглядело таким уж хорошим местом для будущего дома Перси – да, почвы, тепла и дружелюбных цветиков виделось ей в достатке, но тюльпана не до конца уверилась, что не грозят той подозрительные эксперименты. Что уж говорить, насекомикам Пан'Тюль никогда в должной степени не доверяла.

– А что тюльпан забыл на стороне суккулентов? – спросила голова орхидеи. – Я думала, ваши виды не ладят.

– Впервые о подобном слышу, – тряхнула головой Пан'Тюль. – Да и про суккулентов тоже. Всё, что нам пока требуется – немного почвы, чтобы подкрепиться.

Орхидея округлила глаза и поправила подругу на плечах, перехватывая её поудобнее под талию:

– Так чего думать? Пройдите в секцию тюльпанов и подкрепитесь! Почва там для вашего вида самая лучшая.

– Серьёзно? Тут у каждого места своя собственная почва? – недоверчиво спросила Коль'И.

– Разумеется. И не только почва, но и метод полива! Есть и распылители, и разбрызгиватели, и даже забавная щекочащая гидропоника. Все виды удовольствия – к вашим услугам, пока Росселлино не скажет иначе. Мы его очень любим, поэтому, пожалуйста, никогда не мешайте ему, пока он работает. Можете погулять, но в башню никогда не заходите. А то он расстроится, очень сильно.

– Это правда, – тут же кивнул Орхи. – Вам там делать нечего. Если переживаете об отравлении, я сам к нему зайду и спрошу, что вам лучше подойдёт. Просто прогуляйтесь и подождите.

– Как насчёт того, чтобы посмотреть на мо́хиков? Они просто прелесть! Ко мне приставлен один, а к моей подруге, пока не появятся новые головы, назначены три.

– Я уже видела мохиков, кстати, – похвасталась Перси. – Правда, издалека. Они такие, зелёные и прячущиеся в земле, да?

– Да-да, они самые. И пахнут чудно. Они прекрасно контролируют влажность, вбирая излишки. Мхами много что укрыто в нашей оранжерее – практически ни одна секция, помимо, разве что, суккулентной, без них не обходится.

– Мохики... Мэх, видела их. Вечно прячутся в коре, – сказала колокольчик. – Ничего за душой не имеют, у них даже ничего не выменять! Просто привяжутся к одному месту, да будут сидеть, смотреть да пускать споры. Даже грибики более подвижные, чем эти ребята.

Пан'Тюль и остальные в конечном счёте всё равно пошли за орхидеей, раз заняться больше было нечем. За суккулентами, где проживали даже кактусы, последовали экзотические миниатюрные деревья и кустарники. Цветиков ни те, ни другие, пока не родили, слишком уж много времени требуется им на развитие. Многие сезоны пройдут, прежде чем появится хотя бы одна почка. Но воздух оказался на удивление свеж.

Следующий проход привёл к тюльпанам. Пан'Тюль все присутствующие там цветики показались странными. На её дереве лепестки тюльпанов по большей части росли строго вверх, полностью отражая стоический упрямый характер своих носительниц. Но в оранжерее расположились хозяйки пионообразных, волнистых или даже кучерявых лепестков, от вида которых цветика передёрнуло, словно она увидела раздавленного под камнем жука, размазанного вместе со всеми внутренностями по пыли до состояния не слишком приятной кашицы. Иными словами, стало ей не по себе.

– Ой, какая побитая!

Розовый пионовидный тюльпан, что сидела на ажурной скамеечке ближе всех, поднялась и подбежала к Пан'Тюль. Не имея никакого чувства такта или знания о том, что подобное существует, она с печальным цоканием принялась ощупывать лицо и бинты Пан'Тюль, с печальными вздохами теребить её остриженные лепестки.

– Пожалуйста, перестаньте. Это невежливо! – сказала Перси, убирая руки пионовидного тюльпана. – Меня вот постоянно за щёки трогают, но мне-то всё равно. А вот Пан'Тюль такого не любит.

– Спасибо, – просто сказала тюльпан.

– Да и никто, кроме пожалуй тебя, не любит, когда его трогают без спросу, – добавила Коль'И.

– Как же! Разве не ты просила, чтобы тебя тоже по голове гладили? Тебя даже не погладить толком, на тебе шляпа!

– Разница в том, что я сама попросила. А вот если бы кто без спросу сунулся – пальцы бы откусила, так и знайте.

Её спутницы промолчали. Но подумали про себя, что колокольчик очень храбрится и часто ругается, но с кулаками никогда ни на кого без дела пока что не бросалась. Всё-таки путешествовать без труппы она начала лишь недавно, поэтому цветики прощали ей некоторую взвинченость.

– Кто же вас так? – не унималась пионовидный тюльпан.

– Стрекоза.

– Как! Вы были вне своего сада?

– А где я, по вашему, сейчас нахожусь и откуда пришла?

– Не знаю, – розовая пожала плечами. – Я никогда из оранжереи не выходила, тут же и выросла. Снаружи небезопасно, а тут – тепло, светло и друзья вокруг.

Она показала рукой на других тюльпанов:

– Смотрите, сколько нас! И все без единой царапинки. Ну разве же не чудесно? А вы не стесняйтесь, снимайте скорее ботинки. Земля здесь наилучшего качества, после неё кто угодно позеленеет.

– Пан'Тюль? – Перси вопрошающе подёргала тюльпан за край топика.

– Нет. Мы дождёмся богомола.

– Так хочется...

– Знаю, мне тоже. Но так будет безопаснее, сама понимаешь. Я тоже не встану в землю, пока он не подтвердит, что она без подозрительных примесей.

– Ой, да ладно вам. За оранжереей куча самой разной земли, – сказала колокольчик. – И с камнями, и с жуками, и с червями. Чего в ней только нет – и ничего, выжили же как-то.

Тюльпан отвела взгляд в сторону, затем, опустив голову, решила всё-таки прояснить:

– Нам всем тут просто очень повезло. Я знаю множество ромашек, которым повезло гораздо меньше: их тела расплавились, впитав отравленную землю. Или как они травились и не могли больше перерабатывать кислород, медленно задыхаясь без возможности вывести токсин из организма. Или как...

– Ясно, ясно! – Коль'И замахала руками. – Понятно теперь, почему Перси тебя так слушается. Ты её просто запугала своими историями.

– Запугала? – тюльпан растерянно моргнула. – Это просто рассказ о том, что происходило вокруг меня. Если бы я захотела её напугать, то рассказала бы о другом.

– О чём же? – поинтересовались обе спутницы.

– Знаю! – вклинилась голубого цвета тюльпан. – Страшилка про скатов. Всегда работает.

Коль'И, собрав волю в кулак, промолчала. Ей было, что рассказать про скатов, но время выходило не самым подходящим.

– Оставайся с нами, фиолетовый тюльпан. Тут ты будешь в безопасности и веселье всю жизнь.

Цветики, игнорируя остальных, окружили её. Разноцветные, яркие, фактурные, они радостно улыбались, готовые встретить новую подругу. Пан'Тюль почувствовала, как у неё сжалось цветочное сердце, когда её ласково взяли со всех сторон под руки.

Как бы ей хотелось, чтобы так же её встретили и дома. Чтобы высокие тюльпаны сдержанно кивнули, войди она в тронный зал. Чтобы наставница положила руку ей на плечо и поздравила с успешно выполненной работой. Чтобы соратницы, скрестив шпаги, образовали сияющий в солнечном свете коридор над её головой, прямо к подножию трона. И Совет Роз, когда бы она преклонила колено, даровал ей прощение и принял обратно в ряды настоящих тюльпанов.

Но, как наваждение наступило, так оно и откатилось обратно, в глубины её души. Эти изнеженные тюльпаны никак не могли быть её соратницами, да и даже тюльпанами их на дереве бы не считали. "Декоративные" в худшем возможном смысле этого слова.

– А, и ещё, – добавила вдруг голубой тюльпан. – Я понимаю, вы, наверное, подружились, но вот этот голубой сорняк-колокольчик сюда нельзя. Она испортит и почву, и нас. Только зря израсходует питательные вещества.

– Попрошу. Это часть моего отряда.

Пан'Тюль выбралась из рук быстро расступившихся от её интонации тюльпанов. Она проверила, на месте ли шпага, одёрнула одежду и поправила сапоги. Всё, как положено по инструкции. И попросила орхидею проводить их дальше.

В следующей секции через скакалку прыгали цветики розмарина. Ещё через одну – в тёмном, забитом тёмными листьями отделении о чём-то своём шептались папоротники. Они упёрлись друг в друга лбами и тихо-тихо и быстро-быстро говорили. Орхидея посоветовала их не беспокоить.

Потом последовали цитрусовые. Настоящего дерева вырастить в этих условиях у богомола не вышло, а потому по траве гуляли где-то раздобытые им цветики лимона, апельсина, мандарина, грейпфрута и лайма – по одной каждого вида. Орхи не смог удержаться от комментария:

– У Росселлино на них потрясающие планы! Если получится, он бы хотел скрестить все виды цитрусовых и получить некий новый плод, невиданный для науки! Даже не могу представить, как вкусно будет пахнуть его кожура.

– Разве это так уж удивительно? – спросила Перси. – Они даже похожи лепестками и, если вы говорите, что цветики одного вида, то и проблем быть не должно. Как разные сорта яблонь, да?

– Не совсем так... – Орхи задумался, как бы попроще объяснить. – Вот видите, цветик лимона? У неё редкие белые вытянутые лепестки, как и у лайма. У апельсина – похожий, но мясистее, так? У грейпфрута, по нарастающей, лепестки ещё более плотные.

– Пока что это никак не противоречит её словам, – заметила Пан'Тюль.

– Так вот, они все, вы правы, прекрасно между собой скрещиваются! Более того, все они – уже гибриды. Кроме лаймов, пожалуй, они тоже стояли у истоков. А так, все цитрусовые произошли от разных смесей помело, цитрона, мандарина и лайма. Считайте, это ещё одна специализация богомолов, над новыми сортами работала целая команда умнейших из них! Так, грейпфрут, к примеру, появился от скрещивания помелло и апельсина.

Путешественницы разом взглянули на мощный цветик грейпфрута. Редко встретишь столь мускулистого цветика и, заметив их взгляды, та им подмигнула, повернувшись более выгодной для осмотра стороной. Такой, чтобы свет ещё больше очертил рельеф её мышц.

– Так вот, представьте себе, что получится, если появится цветик, который имеет в себе черты их всех? Это было бы воистину удивительно!

Только после секции цитрусовых, пройдя значительную часть круга, все дошли до секции орхидей. Ни на минуту не выпускала двуглавая свою подругу, и, только когда подскочили к ним на входе три мохика, с радостью передала им свою поклажу.

Мохики – это пушистые существа, споровые высшие растения. Правда, только на словах, ибо чаще всего находились они в услужении кого угодно. В отличие от цветиков, мохики не имели корней, а прикреплялись ко всему подряд ризоидами. Ризоиды, в свою очередь, это белые ниточки. Мохики, при желании, могут их выращивать и потом безболезненно отрывать от любой своей части тела. Так, три мохика окружили обезглавленную орхидею. Один – спиной прикрепился к воздушным корням её ног, другой – руками к животу, третий уткнулся лбом прямо в разрез шеи, сразу же впитывая лишнюю влагу.

И влаги в воздухе орхидейной секции присутствовало более, чем достаточно! Пан'Тюль никогда не чувствовала столько влажности, даже, казалось бы, под водой было менее мокро. Удушающая жаркая влага тропиков ей была незнакома, а потому она растерянно оглядывалась на дверь, чтобы поскорее вернуться в более пригодные для существования места. Двуглавая орхидея засмеялась и хлопнула несколько раз в ладоши над собой. Другие орхидеи, что сидели, окружённые своими мохиками, немного подвинулись, уступая проход невысоким существам на двух ногах, что смешно подошли от края стены к двуглавой. Та кивнула в сторону цветиков, и мохики с готовностью вытянули руки вперёд. Коль'И, вскрикнув, тут же бросилась убегать от их ризоидов по всей секции:

– Нет! Нет-нет, мне не надо! Я отлично себя чувствую, я сорняк, я закалённая!

На своих насекомовидных ногах она без проблем перепрыгивала отдыхающих орхидей, которые не особо среагировали на шум, пребывая в полностью расслабленном состоянии. Разве что, могли они немного подвинуть ручку или ножку, чтобы Коль'И туда случайно не наступила.

Перси, хихикая, радостно приняла объятия мохика. Тот обхватил её руками с боку, уперев голову ей в плечо, и ризоиды его остались на поверхности растительной кожи, даже не пытаясь ей как-то навредить или попасть внутрь. Всё, что интересовало мохиков – влажность и её поглощение, а питательные вещества они получают из других субстанций, о которых никто не хотел лишний раз вспоминать в столь душистом и мирном месте.

Пан'Тюль, с задержкой и сомнением, но тоже приняла помощь пары мохиков. Они встали по обе стороны её плеч, из них же, то есть плеч, и поглощая лишнюю влагу вокруг неё. Дышать тюльпану сразу стало несколько проще, пусть ей и стало несколько неловко от столь тесного контакта. С другой стороны – это же были просто мохики. Некоторые орхидеи окружали себя пятью, а то и более представителями этих созданий. Мохики отлично подходили им по характеру – хотя бы потому, что практически всегда молчали.

– А почему вы вышли не через свою секцию, к слову? – поинтересовалась Пан'Тюль, присаживаясь рядом с орхидеями.

Где-то на заднем фоне всё ещё бегала Коль'И, а беззаботную Перси обнимало всё больше мохиков из числа тех, что устали гоняться за колокольчиком.

– Обычно, я бы так и поступила, – ответила двуглавая. – Из башни, знаете ли, гораздо удобнее срезать углы и прямо идти туда, куда хочешь. Но нам запрещено посещать её или идти куда-то, куда нас не отвёл Росе. Мне сказали выйти у суккулентов, я и вышла. Так как мы не понимаем письменность насекомиков, то он не только снаружи, но и внутри кучу табличек навесил, чтобы мы не зашли куда не стоит.

– Как думаете, а что в запретных комнатах?

– Вряд ли что-то страшное, – двуглавая рассмеялась. – Скорее всего, какие-то хрупкие приборы или токсичные в чистом виде удобрения. Плюс, наверняка есть комната компоста.

– Ком.. поста?

– Ну да, компост. Во внешним мире его не применяют?

– Нет, не припомню подобного слова.

– Ах. Ну, тогда расскажу вам только в том случае, если решите с нами остаться.

– Вы не первая, кто мне предлагает тут поселиться, – заметила тюльпан. – Насколько я знаю, я довольно типична для своего вида. С чего такое дружелюбие к чужакам?

– У вас очень красивый цвет лепестков, зря вы так! – сказала двуглавая голубая с розовыми прожилками орхидея.

Пан'Тюль задумалась. А ведь и правда, как-то так вышло, что во всей оранжерее она не встретила ещё никого фиолетового. Что было странно – цвет этот более чем распространён снаружи, но здесь наблюдался только на коже суккулентов, но не в лепестках цветиков.

– Я думаю, что переживу без знания, что такое компост, спасибо. Может, ещё раз постучать вашему богомолу? Прошлый раз выдался довольно давно, да и из той секции мы уже ушли.

– Славная идея! Давайте, это сделаю я! – тут же откликнулась Коль'И, пробегающая мимо.

Со всех широкой колокольчиковой души ударила она по металлу ногой. И, о чудо, спустя короткое время дверь открылась.

– Кто это тут безобразничает? Кому тут жизнь не мила?

Из проёма вышел пожилой орхидейный богомол. Пусть стареют насекомики не так, как цветики, но на фоне довольно молодого Орхи, Росе, как называли его местные, явно проигрывал в красоте. Даже его типичный для цветочных богомолов маскировочный окрас стал несколько ленивым – простые белые "лепестки" тронуты местами желтоватым цветом, а на подрагивающих нижних лапках начал проступать некроз. Фасетки глаз помутнели, часть из них стали чёрными. Пан'Тюль никогда не понимала, как способны насекомики видеть сквозь столь большое количество по сути "зрачков", и тем более – как картинка мира выглядит для них, когда фасетки одна за другой начинают отмирать.

– А, вижу. Колокольчик... мда уж, куда только вас, бродяжек, не заносит. Но я тебе рад – орхидеи любят песни, можешь им поведать что-то от лица своей труппы. Тюльпан... Ещё и классический, но редкого для меня окраса. Ты можешь остаться, если позволишь взять с твоей макушки несколько грамм пыльцы. Знаю, что сейчас не сезон, но у меня есть отличный стимулятор. Я бы хотел сохранить твой цвет в своей оранжерее. А это... Хм? Как интересно. Немного напоминает цветок вишни.

– Росселлино, добрый день! – бодро поздоровался Орхи. – Давненько ты не выходил, я уже и подзабыл, как выглядишь. Это персик, так она представилась.

– Персик? Хах, я думал, что их вид ни одного цветика с дерева не отпускает. Ничего себе.

Старый богомол, опираясь на трость, медленно обошёл по кругу спрятавшуюся за Пан'Тюль Перси. Затем достал из-за пояса длинную тонкую палочку и осторожно стал приподнимать лепестки на её голове.

– Ваш цветик болеет, – заключил он. – Я бы даже сказал, увядает. Глядите, какие вялые лепестки. Насколько я помню, они должны быть гораздо более стойкими к воздействию. Эти же облепляют указку, как желе, не говоря уже про этот чахлый цвет.

– За этим мы и пришли, – тюльпан кивнула. – Зимой тяжело найти пропитание. Даже если запасти почву в мешках и подвесить на жука, чтобы возить с собой – питательные вещества практически не поступают по корням в тело в условиях мороза.

– А, так вот, как вы выкрутились! – хохотнул старый богомол. – Я как раз собирался спросить, как это летние цветики появились на моём пороге в конце зимы. Моим предположением было, что вас, как преступниц, выгнали из города неподалёку.

– Ничего себе "неподалёку"! – ахнула Коль'И. – Мы так долго до вас шли, что уже зима почти кончилась, а Каменные пустоши ещё только при этом впереди.

– Ну, так зимой вы все шевелитесь гораздо медленнее, это логично. Думается мне, и карта у вас устаревшая?

– Её быстренько начертили прямо при нас в городе, – неловко признала Перси. – По ней не очень понятен масштаб, честно говоря. Даже с Пан'Тюль мы несколько раз заблудились...

Росе понимающе кивнул и присел на скамейку рядом с орхидеей. Та тут же погладила его по голове – сначала левой, потом правой рукой, ибо каждая из двух голов отвечала за собственную руку. Левая – за правую, правая – за левую.

– Что более важно – можем ли мы питаться местной почвой? Мы бы хотели подкрепиться перед дальнейшей дорогой и немного отдохнуть.

– Тюльпан и колокольчик – безусловно. Персик... На вашем месте, я бы оставил её здесь по крайней мере до весны. Уж очень плохо выглядит.

Пан'Тюль с тревогой посмотрела на подопечную. Да, её руки с ногами местами пожелтели, как и повисшие лепестки, несколько утратившие бело-розовые оттенки. Ранее пухловатая, Перси явно похудела от пережитого перехода, а пальцы ног её несколько почернели. Но тюльпан видела цветиков, что выбирались и из куда как более плачевного состояния. Да взять тех же орхидей, способных выжить даже после отрубленной головы.

Росе, заметив её сомнения, вкрадчиво произнёс:

– Если согласитесь принять стимуляторы и оставите мне запас пыльцы, то я помогу её выходить. Мой прогноз, если продолжите в том же духе – этот цветик, вне сомнений, увянет в ближайшее время, как бы она не храбрилась, – и после он сказал самую насекомиковую фразу из всех. – Но решать, разумеется, вам.

Коль'И фыркнула, настолько она к этой фразе и её вариациям привыкла. «Но решать вам», «Я просто констатирую факт», и вариация бабочек: «Но не нам, разумеется, судить». Особенно насекомики любили их говорить, сказав не самые приятные новости. Колокольчик помнила, как торговец мутагенами сказал ей примерно то же самое:

– Да, препарат не исследован, и поэтому я готов его вам предоставить бесплатно. Слышал, звезда вашей труппы – химера? Я её видел, и осталось ей совсем недолго. Даже в лучших условиях, не пережить ей зимы, слишком уж многое в ней заменено без толкового заживления. Явно работа дилетанта. Конечно, вы можете приживить себе ноги насекомого и напоследок порадовать её танцем. Но решать, разумеется, вам.

Пан'Тюль тем временем и сама рассматривала поникшую Перси:

– Тебе настолько плохо?

– Да нет! Он ошибается, я вполне могу ходить и говорить. Я сильный цветик! Смотри.

Перси уверенно прошла несколько шагов, для пущего эффекта размахивая руками и ногами. Правда, от этого ещё сильнее стали видны повреждённые участки растительной кожи. Не смотря на помощь мохика, на сгибе ног уже начала образовываться плесень. Весьма плачевное состояние для любого цветика, на здоровой особи плесень бы просто не смогла поселиться.

– Хорошо, – со вздохом согласилась Пан'Тюль. – Несите свой препарат. Только вылечите, пожалуйста, Перси.

– Всенепременно! – радостно воскликнул Росе, неожиданно проворно вскакивая с места и забывая про свою трость. – Посидите здесь, я мигом принесу стимуляторы и роста, и пыльцы, и цветения! Вы к весне себя не узнаете, настолько хорошо я вас выхожу.

– Ишь, как запел, – хмыкнула Коль'И. – А до того притворялся чахлым старцем.

Орхи, что стоял несколько поодаль рядом с ней, благосклонно улыбнулся:

– Такой уж он богомол. Не может себе отказать в удовольствии испытать собственные знания. Выходить цветика, особенно столь мало изученного, как персик, это буквально решение головоломки.

Колокольчик демонстративно закатила глаза так далеко, что зрачки скрылись под полями её шляпы. В добрые намерения насекомиков она верила не больше, чем слепые черви – в существование зрения. Она язвительно добавила:

– Да, но он и Пан'Тюль в это, разумеется, втянул. Если он такой уж благодушный, то мог бы просто вылечить Перси, а не ставить сомнительные условия.

Орхи тут же решил вступиться за гостеприимного, по его мнению, владельца оранжереи:

– Совмещает приятное с полезным. Стимуляторы его уже давно испытаны на всех остальных тюльпанах и совершенно безвредны! К тому же, они нужны просто для ускорения процесса. Ваши тела сами войдут в состояние цветения, ведь вы пришли с мороза практически в тропики. Считайте – весна уже началась, он просто её несколько ускорит.

В конечном итоге, так и получилось, что остались цветики в оранжерее до первых дней с положительной температурой. Пан'Тюль по началу отказывалась отходить от Перси, пристально наблюдая за всеми манипуляциями, что старый богомол над ней проводил. Даже пробиралась вместе с колокольчиком в запретную башню: настолько мало она доверяла насекомикам. На их счастье, надеясь на совесть выращенных цветиков, он даже не ставил замков на многочисленные входы.

Изнутри башня напоминала одновременно и без мало-мальского храм, и световой колодец. Высокие колоннны, перемеживающиеся декоративными арками между собой, тянулись вплоть до потолка. Потолка как такового, впрочем, никто не сделал, вместо него – всё тот же стеклянный купол, покрывавший оранжерею, в который и упирались стены башни. Подобно солнечным часам, башня отбрасывала тень на разные секторы оранжереи в течение суток, таким образом равномерно распределяя тень на всех. А в непогожие дни включались странные приборы: фиолетовые светильники загадочного устройства зажигались у стен башни, и к ним подходили получать ежедневную порцию облучения все обитатели оранжереи.

– Теперь понятнее? – спрашивала двуглавая орхидея у Пан'Тюль. – Поэтому у нас очень мало фиолетовых цветиков. Без обид, но фиолетового цвета у нас обычно хватает. Однако, не спорю, его было бы приятно увидеть и в солнечном свете.

Старый богомол с большим удовольствием выхаживал Перси в своей башне. Он ставил ей прививки, старательно подбирал оптимальный вид почвы, подрезал отмирающие лепестки. Пан'Тюль с неизменно тревожным выражением лица находилась рядом с каменной койкой, сотню раз за день проверяя остроту шпаги и крепко ли завязаны на сапогах шнурки.

– Да ничего я ей не сделаю, тюльпан, – ворчал Росе, возясь со звонкими склянками в сыром полумраке. – Шла бы ты к остальным. Тут тебе света маловато.

– Она даже глаза не открывает, как же я уйду? Если первое, что она увидит, когда проснётся – ваши антенны, то потом остаток весны будет икать.

– Эй! – возмутился Росе. – Я, может, и не самый свежий богомол, но о своём внешнем виде забочусь. Максимум, что ей грозит – пара ночных кошмаров.

– Нет уж, спасибо.

К чести Росе, прогонял он тюльпан только первые два раза, а потом смирился. К тому же, так ему выходило по своему удобнее – обе подопытные всегда находились под рукой. Обычно он всегда сидел в башне один, и даже к своему гостю Орхи относился весьма прохладно, появляясь на его глазах раз в несколько дней. Но Пан'Тюль и сама не любила пустых разговоров, поэтому он вскоре смирился с её молчаливым присутствием. А под конец заимел привычку разглагольствования вслух, не переживая, что цветики его поймут или перебьют:

– Кальциевая селитра отлично помогает формированию бутонов, а в начале весны хороша селитра аммиачная. Таким образом, по идее следует их очень осторожно смешивать, давая тюльпанам, и порции должны быть невероятно маленькими, к тому же – включающими размер цветика. Свекольный сахар и активированный уголь продлевают жизнь срезанным бутонам, а, если проколоть держащий стебель насквозь иглой чуть ниже бутона, то цветение сохранится ещё дольше.

Эти и другие вещи он бормотал без остановки. Часть Пан'Тюль понимала, часть казалась ей тарабарщиной. В конце-концов, его лепет при врачевании она воспринимала скорее как фоновый шум, лишь изредка выхватывая локаторами несколько фраз, чтобы не заснуть.

Особо Росе любил говорить про АФК. Смесь из азота, фосфора и калия, стимулирующую цветение. Для тюльпанов он использовал пропорции 12:8:14, и выучила Пан'Тюль их не по своей воле: просто так часто он повторял про себя эту цифру, намешивая ей почву.

Так же Хори настоял на том, чтобы каждый день тюльпан по шею погружалась в ледяную воду. Богомол утверждал, что это помогало держать её стебли в тонусе и замедляло процесс увядания, но Пан'Тюль считала, что он попросту садист и издевается над ней. Но, стиснув губы, указания выполняла – ибо видела, как с каждым днём розовеют щёки Перси.

– Подрезать стебли стоит прямым срезом, а не косым, на 1-2 сантиметра. Держать тюльпаны надо в тени, подальше от солнечных лучей, – читал свои записи Росе.

– Ничего мне подрезать не надо! – наотрез отказывалась Пан'Тюль. – Раз уж вы запретили мне стричь лепестки, то и остальное не трогайте.

– Но вы же так дольше будете цвести!

– Спасибо, не надо! Просто собирайте пыльцу.

– Ну хотя бы прокол шеи, а? Так станет легче впитывать кислород!

С этими словами Росе достал удивительно большую иглу. Пан'Тюль, до того видевшая в оранжерее проколотых тюльпанов и сопоставив, откуда проколы взялись, взялась за шпагу.

– Ну, нет, так нет...

Пока богомол хлопотал над двумя ценными цветиками, Коль'И оказалась предоставлена самой себе. Уже спустя несколько дней оранжерейные цветики к ней привыкли и перестали её сторониться, поэтому она смогла начать развлекать их историями и песнями, что наизусть выучила, пока путешествовала в труппе.

Коль'И каждое утро взбиралась и садилась на свой любимый высокий камень, поставленный в декоративных целях, и с него вещала для всех желающих. Сказки, песни, стихи, частушки: и так по кругу, пока оставался хоть один слушатель. Часто на её выступлениях бывал Орхи, что сидел на земле позади всех. Без перерыва он что-то записывал в свой блокнот, внимательно слушая каждое слово. Колокольчик не особо об этом переживала: песни для того и существуют, чтобы их несли дальше, передавали от цветика к цветику, от куста к кусту. Правда, удивлялась она, зачем они вдруг понадобились насекомикам – уж едва ли для чего-то хорошего.

Из всех представленных биомов колокольчику больше всего понравился искусственный пруд. В нём по поверхности степенно плавали удивительно огромные кувшинки виктории регии, пока сама эта цветик мирно стояла в воде, напевая да заплетая из стебельков косы. По сути, кувшинки были для неё как платье, стебельками подсоединённое к её телу. Коль'И понравилось по ним прыгать в ритм напевам регии, и вскоре к ней начали присоединяться другие цветики. Кувшинки регии без проблем выдерживали вес сразу нескольких цветиков, чем они во всю стали пользоваться, танцуя на них с не слишком резкими движениями.

Со временем Коль'И подзабыла, зачем она вообще в эту оранжерею пришла. Тепло, весело и беззаботно протекало её время и, если бы не боль в ногах, она бы и вовсе забыла, как здесь очутилась. Однако всё хорошее порой заканчивается, и много дней спустя она увидела, как к пруду бодрым шагом подходят персик и тюльпан.

Старый богомол не соврал, колокольчик и правда с трудом их узнала к весне. Лепестки Пан'Тюль вытянулись вверх, от чего она стала выглядеть совсем как тюльпан, а кожа её стала зеленее прежнего. Перси, которую она в последний раз видела чахлой и почти безжизненной, вновь широко улыбалась, демонстрируя ямочки на пухлых щеках.

– Мы закончили! – радостно провозгласила Пан'Тюль. – И погода нам очень благоволит. Градусов пять тепла, если верить Росе, самое время отправляться дальше.

– Градусы? – колокольчик растерянно наклонила голову.

– Сама не знаю, что это значит, – хохотнула тюльпан в наилучшем своём расположении духа, – но снег уже начал таять, и давно. На твоём жуке, если он пережил морозы, мы сможем соскользить с холма прямиком в Каменные пустоши.

– Мой жук! – Коль'И схватилась за голову. – Дурацкая оранжерея, я совсем про него забыла!

Колокольчик, которая хотела ещё немного задержаться в оранжерее, тут же побежала к выходу первее всех. Ещё и поторапливала остальных:

– Быстрее, быстрее! Он же там совсем один, а вдруг его сейчас съедят птицы?

Но, прежде, чем покинуть оранжерею, тюльпан с серьёзным видом придержала Перси за руку:

– Ты уверена, что не хочешь здесь остаться навсегда? Тут хорошие цветики, относительно безопасно и почти нет насекомиков и жуков. Я не давлю, но прошу тебя подумать об этом ещё раз. Думаешь, на родном дереве тебе будет лучше, чем здесь?

Перси, не тратя и минуты, мотнула головой:

– Точно нет. Всё время, что я здесь была, в меня тыкали иголками, поливали растворами и я ни с кем не могла веселиться – только спать, лежать и снова спать, а потом лежать, и снова спать. У меня нет хороших ассоциаций с этим местом.

– И то верно, – улыбнулась Пан'Тюль. – Тогда поищем тебе что-нибудь получше, да?

– Да! – вернула ей улыбку Перси.

– Ну вы там скоооороооо?! – раздался нетерпеливый крик Коль'И со стороны выхода.

Она уже поднялась наверх, облачилась в перьевую накидку и снегоступы и теперь изнывала от жары. Вместе с этим она не забыла махать рукой на прощание всем оранжерейным цветикам, что выглядывали из своих секций, чтобы её проводить.

Подле Коль'И стоял и Орхи – богомол тоже отправлялся в дальний путь. С собой он взял деревянный чемоданчик и не переставал хвастать некой своей повозкой, которая почему-то всем должна была показаться удивительной. К весне он сменил свой окрас на белый, в честь грядущих встреч с подснежниками.

Старый богомол Росе провозился с ключами очень долго, пытаясь вспомнить, какой из них открывает какую из дверей. Когда же он закончил, и последний замок отворился вместе с несколько проржавевшей дверью, все коллективно радостно ахнули, щурясь от яркого солнца:

Снаружи и правда... началась весна.

XVI. Peridinea

Кап.

Кап-кап.

Кап.

Кап-кап.

Холодные тёмные капли падали на лбы цветиков, что переплелись меж собой хвостами в эту звёздную ночь. Широко распахнутыми глазами, светящимися голубовато-зелёным светом, качались они на волнах, вглядываясь в небо.

Динофиты, крохотные полупрозрачные цветики, что обитают в океане, никому из сухопутных своих сестёр неизвестны. Их полное название, динофлагелляты, которым назывались их давние предки, со временем сократилось. Как сокращается всё избыточное и ненужное в краю бесконечных волн.

Ночью они сияют, а днём образуют, если вдруг случается им собраться, плотный красный "ковёр". Такое происходит, когда получают они достаточно питания: азота, фосфора и света. Необычный вид мало того, что может напугать несведущих, но ещё и обозначает высокую степень заражения всех попавших в место обитания динофит существ. Безобидные по сути, они при этом выделяют опасные токсины, и чем их больше – тем меньше вокруг становится рыб и других потенциальных охотников.

Являясь водорослями, плавают динофиты чаще всего под толщей воды, слабо подсвечивая чёрные волны, если вдруг им захочется внутри них прокатиться. Выставив руки вперёд, плавают они не хуже рыб, но предпочитают проводить время, всплыв в спокойную и не слишком волнистую ночь на поверхность. Там, широко раскинувшись на спинах, динофиты смотрят в звёздное небо, изо всех сил светясь – и крохотные точки отвечают им тем же.

Их формы причудливы, каждая динофит по своему уникальна. Вытянутые, круглые, завивающиеся они больше всего похожи на ожившие ракушки с милыми лицами. Оболочку их составляет амфиесма, тонкая структура, несколько напоминающая пластины панциря. Если бы только хоть одно существо додумалось, разумеется, называть "панцирем" смесь целлюлозы и белка.

Сами динофиты о своём причудливом облике никогда не задумывались. Им не с кем было себя сравнить, а все вокруг выглядели не менее чудокавато, чем они сами – так к чему переживать? Напротив, если бы одну из таких водорослей случайно прибило к берегу, где бы прогуливалась привычная нашему взгляду цветик, то динофит бы воскликнула от ужаса от её вида. Ноги? Две прямые тонкие уродливые палочки вместо столь изящных и удобных хвостов, жгутиков и щупалец? Немыслимо!

Однако для такого взаимодействия нужен был бы шторм невиданного масштаба, ибо обитали динофиты в самом сердце океана, и даже слыхом не слыхивали о таком понятии, как "суша". Они лежали друг на друге и смотрели на звёзды под убаюкивающее укачивание, и большего им в жизни ничего не требовалось... наверное.

– Красиво же я сияю, Офи? – спросила динофит, нижней частью своей напоминавшая акулу.

...и всё же, был у некоторых динафит один маленький заскок.

– Не так красиво, как звёзды, Нита, – сонно отвечала ей динофит, похожая строением на медузу.

Названная Нита нахмурилась. Крупная, сильная, знаменита она была среди сородичей крутым нравом. Остальные её побаивались, и даже несколько сторонились, но только не названная Офи. Нита считала, что Офи просто не хватает разума на то, чтобы её испугаться.

Нахмурившаяся Нита затем нахмурилась ещё сильнее, когда её нахмуривание было проигнорировано, и сияние её потускнело от злости. Нита хотела быть ярче, чем звёзды на небе, и в этом чувстве с ней соглашалась как минимум треть динофит.

Звёзды – загадочные существа, что подмигивали им с другого конца неба. Динофиты были уверены, что мир – это круглый полый шар, по всей внутренней полости которого располагается океан, разделённый небом.

Солнце, луны и другие загадочные небесные шары – это воздушные динофиты, что проплывают ровно посередине, разделяя их миры. Водорослевые цветики не были уверены, чем именно эти шары питаются, но явно видели, как они поделили меж собой территорию.

Дневной воздушный динофит горел ярче всего, выжигая и обогревая одновременно, а ночные воздушные динофиты – просто мягко сияли, огибая мир по привычной дуге. Их форму сложно было понять, иногда они были немного откусаны, иногда – кто-то их практически доедал, оставляя только корку в виде месяца. Маленьким морским динофитам не хотелось вмешиваться в эти страшные разборки огромных светил.

Но вот небесные звёзды... как же они порой на них злились. Те забирали на себя столько внимания, ещё и сияли так ярко и красиво – не чета динофитам. Если водоросли образовывали плотный ковёр мерцания, то звёзды плавали друг от друга на расстоянии, и каждая из них хвасталась на свой собственный лад. И даже течения не властвовали над ними, ибо передвигались звёзды невероятно медленно, высокомерно возвышаясь над всеми остальными существами.

Кап.

Кап-кап.

Нита, Офи и тысячи других динофит в ту ночь оказались в подводной пещере. Плавать они, разумеется, умели и сами, но предпочитали позволять океану решать, куда именно их занесёт.

То ли бывший кратер маленького вулкана, то ли большая воронка от ракеты (о возможном существовании которых эти существа даже не задумывались), место это наполовину оказалось затоплено водой и при этом не имело потолка. Всплески волн порой орошали немногочисленные сталактиты, с которых затем вода капала обратно в море. Местами под местом падения капель уже навстречу им росли сталагмиты. Один минеральный столбик таким образом и вырос, слившись в мутноватый сталагнат.

– Офи, ты уж слишком сильно любуешься звёздами, – ворчала Нита. – Не забывай, что они – наши соперницы.

– Это ты так думаешь, – возражала Офи. – А вдруг они светят специально для нас?

– Именно этим они и занимаются! Специально красуются, чтобы нас разозлить.

– А мне кажется, что они так хотят подружиться. Видишь, у некоторых мерцание прерывисто? Я думаю, это некий сигнал, их язык. Они пытаются с нами общаться!

– Глупости говоришь. Совсем от ночных всплываний голову потеряла, – последнее Нита уже сказала тихо.

Нырнув и проскользнув меж рук, щупалец, жгутиков и прочих отростков сородичей, Нита довольно резко выдернула Офи вниз за собой.

– Ой!

Та проскользнула следом. Десятки полупрозрачных удивлённых лиц в один миг промелькнули перед их глазами:

– А вы куда? – спросило создание, немного напоминающее морского конька.

Вдоль её хребта особо ярко светились крошечные наросты.

– А что случилось? – трижды спросила на разный манер угловатая трёхголовая динофит.

– Рядом что, есть рыба? Нам надо уплывать? – уточнила пятиконечная.

– До утра ещё далеко! – возмутилась лысая одноглазая с длинным хвостом и жгутиками вместо ресниц.

Но Офи так быстро протянули вниз, что она не успела никому из них вежливо ответить. Вместо этого она просто воскликнула:

– Нита рассердилась!

И все сразу успокоились. Нита на то и Нита, чтобы сердиться – так уж ей, Ните, положено.

Две динофиты выплыли из сияющего ковра. Теперь они были двумя маленькими точками посреди пустого тёмного океана. Где-то высоко над ними продолжали светить сородичи, но, чем ниже Нита плыла, тем расплывчатее становились их очертания. В какой-то момент Офи, которую всё ещё за собой тащили, даже подумала, что она вновь смотрит на звёзды.

– Смотри, а снизу мы тоже красивенькие! Прямо как звёзды! – не подумав, ляпнула Офи.

От такого заявления Нита лишь сильнее разозлилась, резко остановившись и больно дёрнув Офи за один из жгутиков.

– Какая же ты дурочка! Кто может быть на всём свете красивее динофит? Тебе что, уже собственный вид не нравится?

Офи растерянно заморгала и начала махать руками в качестве протеста, образуя вокруг себя облачко пузырьков, слабо подсвеченных сиянием существ. Конечно, звёзды ей очень-очень нравились, но не настолько!

– Я такого не говорила. Я считаю, что и звёзды красивые, и мы. Представь, как было бы здорово, если бы мы объединились! Плавали бы вместе в одних водах, и звёзды, и мы. Слабое сияние, а на его фоне – яркие вспышки. Да мы бы весь мир могли осветить, не хуже больших небесных светил!

Нита схватилась за оба своих сердца. Одно у неё стучало сквозь полупрозрачную оболочку слева, другое – справа. В отчаянии воздев руки вверх и мысленно умоляя океан, чтобы он вернул разум её подруги на место, динофита поплыла ниже.

– Эй! А я? Мне за тобой плыть, что ли? – растерянно спросила Офи.

Подруга ей не ответила, а потому она решила следовать за ней. Мало ли, что может случиться с одинокой динофит в ночном океане.

После долгого спуска они выплыли к коралловому рифу. Разноцветные округлые его выступы подсвечивались маленькими всполохами света, когда динофиты проплывали мимо. Фиолетовые, красные, жёлтые: всех цветов мира. Кораллы пока что спали, мощными своими наростами служа укрытием для всех желающих. Казалось, они и вовсе никогда не шевелились. Несколько острые на ощупь округлые скалы, так про них обычно думали новорождённые динофиты. Но каким-то образом каждый день кораллы подрастали на миллиметр-другой, поэтому до сих пор никто до конца так и не знал, живые они или нет, обладают разумом или просто существуют.

Нита быстро плыла, лавируя меж ними с помощью хвоста и многочисленных плавников. Офи стоило больших трудов поспевать за ней, ведь медузье строение тела не предназначалось для резких поворотов.

– Да куда же ты! Стой, Нита, тут уже могут быть рыбы. Это же коралловый риф.

– Они все спят, давай быстрее.

– Но куда мы вообще?

Они спускались всё ниже. Мимо неподвижно застывших косяков уснувших рыбок с блестящей чешуей, мимо рогатых осьминогов и раскинувших лучики морских звёзд. Один раз Офи показалось, что она даже увидела очертания ската. Но этого просто не могло быть. Что забыли, из всех существ, скаты в океане? Всем известно, что они давным-давно уплыли на небо, край бесконечных вод и звёзд.

Все по настоящему большие существа в их океане вымерли задолго до рождения динофит, и Офи знала только передаваемую из уст в уста легенду. Что раньше существовали киты, акулы, кальмары, касатки, и прочие создания, и были они размером, как несколько тысяч динофит, а то и больше. А затем случился Большой Шторм.

С неба падали горящие звёзды, рассердившиеся на что-то. Они вздымали море от основания до самых облаков. За собой эти звёзды оставляли след из дыма, а в месте падения на долгое время вырастал высокий облачный гриб. И грибы эти, кажется, всё в их океане со временем напутали, невидимым мицелием коснувшись каждого существа.

Исчезли и акулы, и киты, и касатки, словно никто из них никогда и не жил. Только белые кости на огромной глубине могли подсказать про их существование. Зато взамен появились динофиты и другие маленькие создания.

А скаты, что прятались на самом дне, решили, что с них достаточно. Бросили они свои храмы, свои поля кораллов, свои фермы серебряных рыб и уплыли на небо, подальше от горящих звёзд и поближе к звёздам другим, далёким и холодным.

Динофиты никогда ничего не строили. Да и зачем? Ведь волны и подводные извержения вулканов способны источить что угодно. Но уплывшие скаты были в строительстве настоящие мастера. И такие храмы, располагающиеся на самом дне, стали со временем домом для множества существ.

Их облепили ракушки моллюсков, морские звёзды и ежи, но храмы продолжали твёрдо стоять, всеми своими колоннами упрямо упираясь глубоко в грунт. Точимые изменчивыми течениями, обвитые водорослями. Динофиты были уверены, простоят эти исполины до скончания веков.

Сложно найти лучшего места для безопасного рождения потомства, и именно его в итоге и выбрала Первомать динофитов. Нита уже встречалась с ней однажды, и к ней же вела за собой Офи.

Офи, впрочем, ничего о своём рождении не помнила, и уж тем более никогда не уплывала так далеко от родного ковра. Широко раскрытыми глазами она смотрела на остроконечный кончик храма, что уходил своим основанием глубоко во тьму.

– Это... Такая странная скала? Почему в ней так много дыр?

– Это храм. Первомать его так называет.

– Ты ведёшь меня к Ней? – Офи дёрнулась назад, но Нита перехватила подругу мощной перепончатой рукой за желейный бок.

– Поплыли уже. Вы просто поговорите. Уверена, потом ты не будешь в общем ковре свои глупости говорить.

Нита раза в два превосходила Офи по размеру, а потому без труда стала опускаться вниз, не смотря на оказываемое сопротивление.

Тьма вокруг них сгущалась, и даже света теперь хватало разве что на совсем крохотную область перед собой. Стало в разы холоднее, а многократно возросшее, по сравнению с поверхностью, давление неприятно давило теперь на крохотные мягкие тела. Вытянув руку вперёд, Нита передвигалась на ощупь. Примерно так, убегая от голодного малька, она и встретила Первомать в первый раз.

Благо, она запомнила маршрут. Вплыть в левый проход, когда рука нащупает шероховатую выбоину. Сразу нырнуть как можно глубже вниз, упереться в неестественно гладкий камень, по которому скользят пальцы, и тут же оттолкнуться дальше. Дёрнуть Офи, чтобы не шумела и не плакала.

Продолжить путь, скребя по гладкости, пока не нащупается шероховатость. Справа окажется очередной проход, и по нему следует плыть строго вниз, вдоль округлого цилиндра, пока не покажутся огоньки Первоматери.

Как и тогда, существо, от вида которого в ужасе бы вскрикнул любой сухопутный цветик, мирно парило над центральной платформой. Пять округлых лучей, а по центру – зубастое лицо в широкой болезненной улыбке. Первомать светилась не хуже любой звезды, и источала поразительно зелёный свет, который никогда до того Офи не встречала в океане. Ядовито-зелёный, яркий, как сама жизнь.

Каждую минуту Первомать извергала из каждого своего луча поток крохотных огоньков. Пока Офи и Нита плыли, она успела проделать так довольно много раз.

Вытянувшись, Офи рукой перехватила плывущие вверх шарики. Выглядели они, как икринки – прозрачные, зеленовато-голубоватые с единственной чёрной точкой по центру. Они же беспрерывно шевелились под прозрачной кожей Первоматери, перетекая от её центра к лучам и обратно.

Продольные и поперечные чёрные полосы покрывали, казалось бы, случайные места существа и отсеивали некоторую часть "икринок". Если шариков внутри становилось слишком много, то часть их начинала выталкиваться не сквозь сжимающиеся отверстия в лучах, но сквозь полосы – и разрезалась ими на квадратики. Тогда Первомать открывала пошире рот и втягивала внутрь себя воду, пожирая неудавшийся приплод.

Первомать раз в двадцать превосходила Ниту по размеру. Да что уж там – любого динофита. Древнее большинства живущих, она просто бесперерывно рожала новых и новых потомков, не зная в лицо ни одного.

– Смотри, Офи, как Она испугана, – шептала Нита. – Она застыла так с тех пор, как упала первая горящая звезда. Мне так эвглены рассказали. С тех пор и не может остановиться.

– Это.. Это Она создала нас всех?

Офи нырнула близко-близко к лицу Первоматери, на уровень её глаз. Широкие и расфокусированные, они далеко не сразу заметили динофита, продолжая таращиться вперёд, в бесконечную тьму заброшенного храма.

– Эй, Офи. Не тревожь её.

– Ты же хотела, чтобы я с ней поговорила?

– Да, но я же образно... Она наш язык всё равно не понимает. Слишком много поколений прошло.

Нита, оглядываясь по сторонам в поисках возможной опасности, не решалась подплыть ближе. Она ни на секунду не сомневалась, что в случае опасности успеет схватить подругу и уплыть, но предпочла на всякий случай остаться поодаль.

– Видишь, что звёзды с ней сделали? Она так перепугалась, что теперь никак остановиться не может. Всё плодит и плодит.

И тут Офи сделала серьёзное лицо и хлопнула щупальцами по обеим сторонам лица Первоматери, привлекая к себе внимание. Из-за маленького своего размера она не питала особых надежд, и существо действительно всё ещё её не замечало. Тогда Офи повисла прямо напротив здоровенного глаза и стала махать всем, чем можно:

– Эй, Первомать! Я тут!

И только тогда древнее создание её заметило. Извергнув вверх очередной бурный поток будущих динофит, Первомать с трудом, но сфокусировала зрачок на маленьком огоньке перед собой. Медленно открыла она рот, закрывая при этом острые полосы вдоль тела, чтобы набрать побольше воды:

– Ыыышдрыы эм-на блы? – громогласно спросила она, басом своим поднимая водовороты пузырей.

Офи пришлось крепко схватиться за лицо существа, чтобы не быть унесённой мощным потоком в сторону. Нита покачнулась даже на приличном и расстоянии, но ей не за что оказалось ухватиться.

– Что, что? Я не расслышала!

– Ыыышдрыы эм-на блы?

– Офи! Уплывай! – воскликнула Нита, не зная, бросаться на помощь или уносить свой хвост как можно дальше.

Офи на всякий случай попыталась повторить звуки и вибрации, издаваемые Первоматерью. С усилием напрягая локаторы, постаравшись настроить их частоты как можно ниже, Офи повторила:

– Ыыышдрыы эм-на блы!

Возможно, подумала динофит, это такое древнее приветствие. И впервые улыбка Первоматери начала казаться даже милой. Вечный спазм спал с её лица. Закрыв глаза, она с блаженством повторила:

– Ыыышдрыы эм-на блы.

Воды внутри неё копилось всё больше, шарики внутри сплющились и стали в беспорядке метаться под тонкой оболочкой. Поверхность Первоматери пошла буграми, но она не раскрыла острые полосы. После чего, неожиданно для всех, просто взорвалась. Было ли причиной то, что на некоторое время она перестала рожать или в чём другом – динофиты не распознали.

Обеих отбросило прочь, буквально впечатывая в плоское вертикальное основание и обдавая сотнями мягких сияющих шариков. Некоторые из них ударились с такой силой, что разбились, и вытекшая из них жидкость подсветила пространство вокруг.

– Гадость, гадость, гадость! – запричитала Офи, усиленно стирая с себя липкие комки.

– Что ты наделала, – в ужасе шептала Нита, прикрыв рот ладонями, – как же мы теперь будем, без Неё?

– Я ничего не сделала, – резким движением ажурного щупальца стирая очередное пятно, ответила Офи. – Просто повторила то, что Она мне сказала. Я даже не знаю, что это значит.

– Видимо, это значило нечто важное! Иначе бы Она не взорвалась на месте.

– Ну, и чего теперь переживать? Взорвалась и взорвалась, делов-то, – абсолютно расслабленно сказала Офи, закидывая пару конечностей за голову и переворачиваясь вниз головой.

Нита взмолилась всем возможным подводным богам и, заодно, небесным светилам, чтобы даровали ей немного терпения. Но даже так, она не смогла удержаться от того, чтобы схватить перевёрнутую подругу за плечи и хорошенько встряхнуть, вспенивая воду вокруг:

– Дурная твоя голова! Откуда же взяться новым динофитам, если Первоматери больше нет?

– Дак мы, вроде, и сами способны давать потомство. Не так много, как Первомать, но...

– Ты не понимаешь, – взвыла Нита, – именно Первомать давала нам новые формы! Каждый шарик, каждая клеточка внутри были уникальны, а мы способны только порождать то, чем являемся сами.

– Ну и что? – Офи поправила свои мягкие головные наросты, что растрепались от встряски. – Разве плохо, что в океане станет больше таких, как я? Или как ты? Или как любая другая динофит?

Нита отпустила её и устало потёрла пространство между глазами. Вместо того, чтобы и дальше спорить с подругой, она принялась плавать между медленно всплывающими шариками и перебирать их.

– А что ты теперь делаешь?

– Не исключено, что среди последней партии затесалась новая будущая Первомать. Надо бы Её найти, пока не уплыла.

Офи перехватила подругу за руку:

– Но зачем? Позволь течениям сделать своё дело. Даже если таковая здесь имеется, то не нам решать, где Она решит осесть.

– Но наш ковёр!..

– Наш ковёр справится, – твёрдо сказала Офи. – Просто скажем им, что не будет новых форм, и что поддерживать размер ковра мы теперь должны сами.

Нита, скривив лицо, передразнила её:

– Ути-пути, поддерживать размер ковра, ути-пути, – пискляво протрещала она. – Глупая водоросль! Только подумай, теперь каждая из нас захочет, чтобы вокруг были такие же, как она. Совсем скоро все начнут драться, а то и хуже, чтобы в ковре главенствовали именно их потомки.

Офи только качала головой в ответ на такую чепуху. Зачем им драться? Причём тут размер ковра? Океан бесконечен и, если того захотят, динофиты могут просто разделиться, рассредоточившись по всей его поверхности.

Обратный путь подруги проделали в мрачном молчании. Нита наказала Офи приклеить к себе несколько шариков, то же самое проделала и с собой, разместив их вдоль хвоста – чтобы показать остальным, как доказательство того, что они встречались с Первоматерью. Ведь, пока шарики всплывут своим ходом, то уже превратятся в настоящих динофит, и ничего они никому не докажут.

Не передать словами, сколько разных реакций и мнений получили Офи и Нита, когда вернулись к поверхности. Разумеется, обе умолчали о главном обстоятельстве, из-за которого Первомать взорвалась, но и без этого новость всех невероятно потрясла.

Некоторые динофиты заплакали, некоторые рассмеялись. Кто-то злобно кричал, кто-то стал в ужасе завывать. Весь ковёр пришёл в движение и, как и предсказывала Нита, совсем скоро от него стали отделяться группки динофит, решивших поискать новое место, потише и поспокойней. Весь следующий день вода становилась всё прозрачней, всё меньше вокруг оставалось причудливых форм.

Следующей ночью общее сияние уменьшилось настолько, что, подняв голову над водой, Офи едва-едва могла различить огоньки своих сородичей. И тогда, загрустив сильнее прежнего, стала она ещё сильнее вглядываться в ночное небо.

Звёзды там ничуть не изменились. Как и раньше, они молча смотрели в ответ, подмигивая краешками лучиков.

Белые, смотрели они из небесных глубин. Офи моргала, и они моргали вместе с ней. Офи махала им щупальцами и надеялась, что они делают ровно то же самое с другой стороны планеты.

– Что же я такого сказала Первоматери? – так бормотала динофит, пока вокруг покачивались волны. – Ыыышдрыы эм-на блы... Кто бы мог в нашей части океана знать язык Древних? Вдруг, это действительно что-то важное? Вдруг, нам следовало услышать и понять?

Долго думала Орфи, а затем встрепенулась. Радостно подняв вокруг брызги, она рассмеялась собственной мысли и быстро нырнула под воду, с усилием толкая себя вперёд. Никто физически не мог выучить язык Древних, ибо практически все они вымерли. Но жили в океане существа, что немного походили на динофит и обладали свойством, позволяющим им сохранять свои копии на протяжении тысяч поколений. И, следовательно, память.

Офи поплыла вдоль коралловых рифов на поиски эвгленовых водорослей, или, как называли их сами динофиты для краткости: эвглен.

***

Нита тем временем практически перестала появляться на поверхности, а потому и не знала про замысел своей подруги.

В коралловом укрытии она стала приглядывать за уцелевшими шариками, заодно перехватывая новые, если те проплывали мимо. Дело это было сложное и неблагодарное – она слепила их всех в единую кадку, как порой поступают рыбы. Но даже так: то крабик ухватит нескольких клешнёй, то мелкая рыбёшка попытается втянуть их внутрь своего склизкого рта.

Как жалела в такие моменты динофит, что не была она акулой из легенд! Тогда бы острыми зубами могла она отпугнуть любых рыбёшек, а то и отобедать ими.

От недостатка солнечного света Нита быстро ослабела, но не хотела оставлять шарики без присмотра. В её голове всё чаще всплывали старые сказки про огромных существ. Вдруг, Первомать собирала в себе их останки и перерабатывала в маленьких динофит? Ните было приятно думать, что в прошлой жизни она могла оказаться акулой. Китовой! У неё, наверняка, много клыков, ведь это же акула – так рассудила Нита.

Шарики славно прилипли друг к другу. Местами на них уже проступали зачатки будущих лиц: то один зрачок проплывёт в цитоплазме, то другой. У некоторых вокруг ядер образовались клетки, что в будущем будут сокращать жгутики.

Нита внимательно наблюдала за каждым шариком. Но как ей отличить будущую Первомать?

Вот, на следующий день у них стали проступать на поверхности бугорки: будущие хвосты, жгутики или плавники. Посчитав их количество, Нита убрала поглубже тех, у кого насчитала пять конечностей. В следующие разы, когда нападали морские обитатели, они первым делом добирались до тех, кто остался ближе ко входу. Но за их судьбу Нита сильно не переживала.

В конце концов, динофиты отличались от планктона разве что размером и наличием сознания. А шарики... Шарики ещё даже не вылупились, чтобы о них переживать, так Нита рассудила.

День за днём, жертвуя остальными, Нита смогла уберечь три шарика. Одним утром первый из них вылупился в пятиглавую динофиту:

– Кто есть мы? Кто мы есть? – хором спросили все пять голов.

– Динофлагелляты.

– Ты породила нас?

– Нет, это сделала Первомать. Я тут просто жду её новое воплощение. А теперь – плывите выше, пока не найдёте своих сородичей.

Пятиглавая уплыла, быстро перебирая маленькими жгутиками вдоль тела. Медленно, к середине дня, вызрел второй шарик. Три нижних отростка слились в один, образуя хвост с двумя длинными плавниками.

Нита недовольно цокнула на это зрелище.

– Ты не рада моему рождению? – обеспокоенно спросила динофит.

– Нет, – честно признала Нита. – Я ждала кое-кого другого. Плыви выше, там тебе будут рады.

– Кто?

– Рыбы, в основном. Но, желательно, твои сородичи, если ты сможешь до них доплыть.

– Какая мне теперь разница? Никто не рад моему появлению сейчас, и, значит, никого оно не порадует после. Я останусь здесь, с тобой. По крайней мере, тут я уже знаю, что мне не рады, и дважды не расстроюсь.

Нита пожала плечами. На последний шарик она смотрела с тем чувством, что ей и хотелось надеяться, что она угадала, и боязно было, что надеется она зря. Вот вытянулся один лучик, как у морской звёзды. Второй. Третий и четвёртый отросли почти одновременно. Нита задержала воду в жабрах, волнуясь всё сильнее.

Последний лучик приобрёл вид торса, рук и головы, и из Ниты вышел раздражённый стон.

– Столько времени с вами провозилась, а вы все оказались бесполезны! – сердито крикнула она и скрылась в темноте, резко ударяя хвостом.

Две оставшиеся растерянно переглянулись.

– Как тебя зовут, динофита?

– Не знаю. А тебя как зовут, динофита?

– Не знаю.

– А как звали её? Тоже не знаешь?

– Угу.

Две динофиты растерянно плавали внутри коралла. Не решаясь сдвинуться с места, они решили оставаться там, пока что-то не поменяется. Что именно, они не могли сказать. Но им хотелось побольше света вокруг, и что-то внутри них говорило, что он должен в какой-то момент появится.

– Может, станет светлее, если у нас будут имена? Давай, я буду Фита, – сказала четырёхконечная.

– Хорошо, тогда я буду Дино.

Они пожали друг другу руки и, на всякий случай, плавники. Светлее им от этого не стало, но уютнее – точно.

***

Офи меж тем с трудом, но нашла эвгленовые водоросли. Маленькие, они рассредоточились по всему океану и не так уж часто кучковались, в отличие от динофит. Зелёные, округлые, с парой жгутиков для передвижения, эти крохи никуда не торопились и практически не передвигались самостоятельно.

Десятки подводных течений служили им хвостами, пока эвглены только блаженно жмурились на пробивающиеся сквозь толщу воду лучи светила.

Хлоропласты в их цитоплазме работали без устали, насыщая воду вокруг кислородом. Иногда рыбки подплывали к ним просто чтобы втянуть немного обогащённой влаги и уплыть дальше. Наесться этими водорослями в любом случае было невозможно, и нападали на них разве что в уж совсем голодные времена.

Офи помахала нескольким эвгленовым водорослям, подплывая ближе.

– Привет! – проурчала она жабрами.

– Привет, привет, привет! – запищали в ответ крохи.

У каждой из водорослей был только один глаз, и тот – тёмный по всей своей поверхности. Невозможно определить, куда именно он смотрит, но Офи надеялась, что на неё. Хотя бы из чувства вежливости.

– Говорят, вы в основном делением размножаетесь. Это правда?

– Правда, правда. Смотри, смотри!

Одна из водорослей жгутиком оттолкнулась в воде, рывком подплывая ближе. С улыбкой повиснув напротив, она сразу же начала делиться напополам, словно это было нечто простое и самое что ни есть обыкновенное.

Но Офи несколько раз передёрнула плечами и скривила лицо, пока наблюдала.

Сначала у эвглены разделился единственный глаз, медленно растянувшийся пополам одновременно со ртом. Хихикая от выражений лица Офи, эвглена медленно стала отрываться от самой себя, при этом растянувшийся глаз её лопнул, оставаясь в обеих новых оболочках. С влажным хлопком водоросль закончила деление и обе новые половинки воскликнули:

– Та-да!

Офи тут же запуталась, какая из них по итогу оригинальная, а какая – копия. Обе вышли чуть меньше остальных. «Видимо, со временем наверстают размер обратно», – так она подумала. А ещё, Офи наконец-то поняла, почему Нита так расстроилась исчезновению Первоматери. Ведь теперь им, динофитам, тоже предстоит делиться надвое, если они не хотят исчезнуть из океана, как Древние.

– Маленькими быть удобно, – пояснила эвглен. – Никто нас не боится и никто нас особо не ест, разве что случайно. Так что мы делимся, когда немного подрастаем, чтобы сохранить свой размер. Кто не хочет делиться – те вырастают побольше, но их по итогу быстро съедают. Мы же не умеем быстро плавать или кусаться.

– Логично.

Офи растерянно нахохлила плавники. От увиденного она уже и подзабыла, зачем вообще к ним приплыла. Даже зрелище взорвавшейся Первоматери было не таким сбивающим с толку, как процесс деления.

«Ах, да! Странные слова».

– Ыыышдрыы эм-на блы, – сказала она малюткам.

– Какие глупости! – воскликнули они.

– Да нет же! Я хотела спросить, что эта фраза значит, а не говорить её.

– А зачем тебе этот скучный старый язык? Говори на новом, – хором ответили эвглены.

– Да я и говорю. Но мне хочется узнать, что значит эта фраза. Вы же помните речь Древних, да?

Эвглены смущённо переглянулись. Самая дальняя из них приподняла жгутик:

– Если честно, то не очень. Так давно это было, так много времени прошло. Мы редко говорим. Больше – плаваем. Если бы ты не приплыла, то не говорили бы между собой вовсе ещё несколько суток.

– Почему?

– Потому, что мы одно и то же. И думаем мы одинаково. Если одна из нас что-то подумала, значит, подумали и остальные. А если все вместе подумали, то все вместе с этим и согласились, всё просто. Зачем тратить время на слова?

Офи представила себя в окружении своих маленьких копий. Они бы точно не скучали и не плавали так лениво, как эвглены! Офи хотелось верить, что вместе со своими копиями, они бы стали пытаться понять сигналы звёзд и учиться с ними говорить. В тайне от других динофит она уже пыталась этим заниматься.

Правда, пока что ничего не понимала. Но верила, что это возможно.

– Ыыышдрыы эм-на блы, – повторила Офи. – Фраза же короткая. Давайте, вспоминайте.

– А что нам за это будет?

– А я вас... Не знаю... О, Нита!

– Такого слова мы не знаем.

– Нет, нет. Я отнесу вас к своей подруге, Ните! Она очень быстрая и сильная, она сможет вас некоторое время охранять. Скажем, двое суток.

– А зачем нам это? – засмеялись и закружились эвглены.

– А затем, что я вам за это время покажу, что находится на поверхности. Вы же никогда не поднимались за пределы воды? Это хорошее знание и, увидев один раз, ваши следующие копии смогут их передавать дальше.

Эвглены очень растерянно моргали единственным глазом.

– Что значит "за пределы воды"?..

***

Нита продолжала выискивать и оберегать шарики. Днём она их собирала и складывала по разным местам рифа, прилепляя друг на друга в труднодоступных местах, а ночью отдыхала и заодно их охраняла. Сон в привычном смысле ей не требовался – хватало нескольких минут с закрытыми глазами, чтобы восстановить силы. А чтобы течение её никуда не унесло за это время, привязывала она себя за хвост обрывками водорослей к любой доступной поверхности.

Но ни один из шариков не вырос точной копией Первоматери. Верная себе, в последний свой миг она выпустила самые разные формы динофит. Игольчатые, завивающиеся, прямые, изгибающиеся: но ни одной точно такой же, как она сама.

«Наверное, Первоматери было очень одиноко там, внизу. Может, она ждала, что её кто-нибудь навестит все эти циклы и не знала, сколько детей уже спокойно плавает в океане? Будь я на её месте, то точно бы так думала».

Ните хотелось сделать что-то приятное напоследок, но всё никак не выходило. Когда она рассерженно плыла мимо рифа, её остановили две знакомые динофиты.

– Привет! Я Дино, а это Фита, – сказала ей одна.

– Не видите, что я занята? – грубовато ответила Нита, не останавливаясь. – Я ещё не нашла того, что ищу.

– А мы не нашли других динофит, о которых ты говорила, – сказала Дино. – Наверху никого нет.

– Да как же, нет! Там очень большой ковёр водорослей, что светятся в темноте. Просто плывите вверх ночью, и увидите.

– Мы несколько раз пытались. Но там пусто, – сказала Фита.

Одно из сердец Ниты пропустило удар. Она схватила обеих за бока:

– Не может этого быть. А Офи? Вы видели Офи?

– Кого-кого?..

***

Офи никак не могла найти Ниту. Поиски эвглен отвели её далеко от привычных мест, и, сколько не выглядывала по ночам динофит из воды, всё никак не могла она увидеть привычного мягкого свечения среди тёмных волн.

Зато звёзды стали в несколько раз ярче. Теперь, когда ничто, кроме небесных светил, не перебивало их свет, они ничем не отличались от россыпей подводных кристаллов. Помимо глубины и всполохов, Офи увидела, что небо не однородно синее. Там есть фиолетовый, розовый, оранжевый и другие оттенки едва заметного сияния.

«Мы всё не так поняли. На самом деле, звёзды это, наверное, сияния на хребтах скатов. А вот то мягкое свечение – вот они, настоящие небесные динофиты! Поэтому-то я никогда не могла понять их. Скаты точно, если и подают сигналы, то на языке Древних».

Фразу, что ей перевели эвглены, Офи теперь очень хотелось рассказать Ните. Но, так как она не смогла её найти, то ей пришлось самостоятельно два дня охранять водоросли, чтобы выполнить данное им обещание.

Ночью она прятала крох под свою медузью шляпу, а утром и днём поднимала над головой, показывая и горизонт, и светило.

– Ой, как горячо! Ой, как светло! – радостно пищали они при возвращении в воду.

Динофит в окрестностях совсем не осталось. Офи играла с эвгленами дольше, чем планировала, и те стали плодиться вокруг неё. Каждая из них разделилась, затем разделились и те, что разделились. И так, маленькое облачко зелени стало плавать у поверхности. Пусть динофит находила их милыми, она всё равно очень скучала по сородичам, вглядываясь в горизонт каждую ночь.

Когда ей становилось совсем тоскливо, она пела низким тембром: так звук в воде, она считала, распространялся дальше.

– Аууу. Ауууу, – напевала она, надеясь, что кто-то её услышит.

**

Однажды грянул шторм. Не самое приятное событие – огромные волны вздымаются, спотыкаясь об изгибы дна, и с оглушительным грохотом обрушиваются вниз. Страшный ветер проносится меж ними, холодный и беспощадный, а звёзды прячутся за тяжёлой пеленой облаков. Офи хотела, как обычно, нырнуть поглубже – чтобы успеть выйти из подвижных слоёв воды, но перед этим она заметила где-то вдалеке маленький огонёк.

Был ли это отблеск звёзд? Или кто-то из её сородичей решил навестить эту часть океана? Ведь она так часто пела и, быть может, кто-то её наконец услышал. Вне зависимости от ответа, Офи решила, что ей нужно проверить всё самой.

– Прощайте, эвглены. И ныряйте обратно, тут сейчас будет всё трясти, – сказала она маленьким водорослям.

– А что это? А что происходит? Мы не можем плыть быстро, мы же маленькие и со жгутиками!

– Тогда... Ну, держитесь друг за друга крепче, – и Офи быстро поплыла в сторону замеченного огонька.

Позади неё поднялась волна, сопровождаемая восторженным писком: на такой высоте эвглены ещё никогда не катались.

***

Тем временем, Нита тоже плыла на встречу с увиденным вдалеке огоньком. Казалось, сам океан подгонял её в спину. Не раз и не два поднимало Ниту над его поверхностью, и больших усилий ей стоило изо всех сил светиться и искать такой же отблеск в ответ. Мир переворачивался с хвоста на голову и обратно, её мотало из стороны в сторону в бурных водах. Сердясь на океан за то, что тот не даёт ей спокойно плыть, Нита, когда в очередной раз оказалась на гребне волны, ударила ту хвостом:

– Да успокойся ты уже, ну! Не видишь, я занята? – крикнула она сквозь шквальный ветер.

Волна не оценила такого обращения и вновь направилась вниз. И, прямо под местом её скорого падения, Нита увидела подозрительно знакомую округлую форму.

– Офи! – сначала радостно, а потом и с паникой воскликнула Нита. – Офи, ныряй!

Волна обрушилась, тут же захватывая обеих в новый виток. Динофиты вцепились друг в друга, чтобы опять не потеряться, и на перебой верещали, когда их уж слишком сильно бросало, крутило и швыряло по округе. Любое другое создание бы разбилось от подобного, но тела динофит являлись такими же крепкими, как и мягкими: не без труда, но они сохранили и форму, и целостность вплоть до конца шторма.

***

Всё утихло так же быстро и внезапно, как и началось. Ну или океан их помиловал и отбросил подальше от эпицентра – динофиты так и не определились, что именно послужило причиной их спасения.

– Ты в порядке? – спросила Нита, критически осматривая щупальца подруги.

Она даже приподняла ей шляпку на голове, и оттуда выскользнула маленькая эвгленовая водоросль. Несколько контуженная произошедшим, она тут же пискнула:

– Больше я так кататься не хочу!

И все присутствующие с этим согласились.

Отдыхая, все трое по старой традиции всплыли обратно на поверхность, когда волны совсем улеглись. Ночь близилась к концу, и на горизонте уже начал розоветь рассвет.

– Так зачем ты уплыла от ковра, Офи? – не выдержав, спросила Нита, повернув голову.

– Я хотела узнать, что значит: «Ыыышдрыы эм-на блы».

– И что же это значит?

Офи, отвернувшись, радостно взглянула на рассвет:

– «Всё наконец-то закончилось».

– Вот оно как.

Они немного помолчали, не зная, что на это можно сказать.

– А знаешь, внизу в коралловом рифе прячутся две динофиты. Дино и Фита их зовут. Может, хочешь их увидеть? – спросила Нита.

– Можно. А знаешь, до шторма я подружилась со множеством эвгленовых водорослей. Может, ты и их захочешь посмотреть? Ну, если их совсем далеко не раскидало.

– Можно, – кивнула Нита.

– Можно, – пискнула эвглен.

И таким образом, для водорослей, как и для всего океана, наступил новый день. Ковры, что зелёные, что красные, именуемые порой "цветением воды", по прежнему образуются и распадаются по всему океану. И плещутся в них маленькие динофиты вперемешку с эвгленами.

И если не спрашивать у них, что именно каждая из них думает про звёзды, то чувствуют все они себя хорошо.

XVII. Syringa

«Не будет преувеличением сказать, что я обрадовалась, когда на чёрном рынке насекомиков меня настиг один не самый обычный заказ.

Железа практически не осталось, а другие достойные обмена вещи нужны были мне самой, и путь мой выглядел не самым перспективным образом.

Тогда-то, завернув в лавку бабочек, где я планировала продать немного своего нектара, мне и поступило это предложение. В многих километрах от берега, отделённое широким озером, существует беспрецедентное поселение сирени. Душистое настолько, что сводит с ума своим ароматом уже не берегу. Цветастое и раскидистое настолько, что кажется пушистым раем. Десятки видов сирени собрались там и живут в своё удовольствие, никем не тронутые, не изученные.

Насекомиков они не подпускают, а лететь до них бесполезно – охрана метко сбивает крылья любым любопытным бабочкам. Цветики сирени оказались настолько самодостаточными, что не считали необходимой даже помощь в опылении, справляясь целиком собственными силами.

– Вижу, у тебя за поясом не так уж много металла, – так с усмешкой сказала мне бабочка-махаон, – моя просьба тебя порадует. Нектар сирени сладок, его мои братья любят. Конечно, нектар можно взять и у других. Но тот факт, что он доставлен с запретного острова, порадует не хуже самого вкуса. Возьмёшься?

Рынок тот оборудовали под корнями ольхи. В него вели три туннеля, обустроенные муравьями, по которым и днём, и ночью шествовали насекомики. Чёрным он прозвался из-за темноты внутри, что лишь возле лавок невелировалась светящимися грибами, и того факта, что роду моему там рады по не самым приятным причинам. Пусть цветикам обычно опасно заходить в подобные места, меня рынок ничуть не пугал. На груди моей висел тяжёлый медальон посланницы термитов, и это значило, что на мою персону уже имелись свои господа.

Именно из-за медальона я и могла спокойно заходить в подобные места. Термиты славились своей сплочённостью и осведомлённостью. Никогда не знаешь, откуда, но они не хуже муравьёв узнавали все новости. Их покровительство шло мне во благо, пусть и миссия, мне порученная, казалась невыполнимой.

А потому я с радостью согласилась на заказ бабочки, чтобы отвлечься и заодно заработать немного металла на дальнейшие странствия.

Много дней и ночей понадобилось, чтобы добраться до упомянутого острова, но усталость моментально перекрылась внутренним трепетом, едва его верхушка показалась на горизонте. Сирень. Сначала – казалось, это кустик, но чем дольше я взбиралась на холм, ведущий к озеру, тем выше становился этот кустик в далеко. Он рос, разветвлялся, менял цвета и очертания.

Остров на озере представлял собой скалу, острым клыком нацеленную в небо. И только самый кончик её остался виден, всё остальное поглотили кусты, что издалека слились в один. Розовые, белые, сиреневые, фиолетовые, голубоватые – все они переплелись в единое пушистое облако, повисшее над озером.

А что за аромат разносился над водой! Столь дурманящий и яркий, что даже у меня по первости подкосились ноги. Присев у воды, я стала прикидывать, как добраться до острова.

Он оказался дальше, чем я способна доплыть собственными силами».

* * *

Роза Ругоза раздражённо вздохнула, когда раздался стук в дверь. Ночь сменилась днём, и довольно давно. В коридорах уже давно разносились приглушённые стенами голоса других роз, но какое это имело значение, когда ей захотелось перечитать дневник Аргати'Карм?

Стук повторился, более настойчиво. Озра понадеялась, что стучащий уйдёт, однако вместо этого ручка бесцеремонно повернулась и показались высокие лепестки фиолетового тюльпана.

– Вы пропустили утренний полив, – безо всякого упрёка констатировала Пан'Тюль.

– Да, это так.

Тюльпан выдержала некоторую паузу приличия, прежде чем войти. Без приглашения, но и без явного препятствия.

– Мне принести оставшейся росы?

– Будь добра.

– Вас хотели видеть ваши сёстры. Это по поводу незаконного рынка, что обнаружили под корнями.

Озра поморщилась в отвращении:

– Про этот рынок известно ещё с тех пор, как я была ростком, и даже раньше. Не вижу смысла его обсуждать.

– Говорят, что пионы вознамерились его уничтожить. Своим нектаром они подкупили сотню муравьёв, и те ждут сигнала, чтобы начать атаку.

Озра с отчётливым разочарованием на лице аккуратно закрыла потрёпанный дневник, придерживая особо тонкие страницы. Отрывок с островом ей нравился, по какой-то причине Аргати'Карм расписала его особенно подробно. Обычно записи маргаритки ограничивались сухими фактами:

«Сегодня я встретила цветика, что оседлал стрекозу. Меня соизволили подбросить до места назначения, и там я переночевала».

Или:

«Если червя разрубить на двое, то останется жива только одна половина. Указанное ранее – миф колокольчиков. Рубить следует с сохранением кольцевой части, клителлума, иначе обе части погибнут и не смогут регенерировать».

Или даже:

«Шёл дождь. Весь день спала».

Никакой ценности, разумеется, такие заметки не несли. Но Озра всё равно их никогда не пропускала при перечитывании – мало ли, маргаритка что-то зашифровала между строк.

Тюльпан дождалась, пока её роза поправит бинты и спрячет дневник подальше от любопытствующих глаз. Поправляя бинты, Озра негромко и даже буднично сказала, неторопливо защёлкивая шкатулку под полом:

– К слову, Пан`Тюль. Если будет стоять выбор между мной и дневником, то защищай именно его.

– Я помню, вы мне об этом каждый раз говорите.

– Хорошо, что помнишь. Это не просьба, это приказ. Что бы ни случилось, не дай ему пропасть

Оба цветика затем вышли в коридор: Озра впереди, Пан'Тюль тенью на полтора шага позади, стараясь не слишком громко стучать каблуками сапог. Практически сразу им стали попадаться другие розы, и каждой из них Пан'Тюль отвешивала краткий поклон, пока Озра ускоренным шагом и несколько приподняв нос проходила мимо.

– Нет, ну какой смысл в этом собрании! Я просто скажу, что это плохая идея, а все остальные скажут обратное и сделают по своему, – ворчала роза на ходу.

– Нет чтобы и вовсе исключить мой голос, но нет же, каждый раз зовут. Им будто доставляет удовольствие, что я каждый раз проигрываю.

Затем, дёрнув головой, Озра вспомнила, что тюльпан не может ей прямо отвечать, пока она к ней не обращается.

– Пан'Тюль, очевидно же, что я с тобой разговариваю! Отвечай мне что-то.

– Розы имеют привычку говорить вслух, – сказала ей тюльпан. – Простите, мне пока сложно определить, когда вы хотите начать беседу, а когда – просто рассуждаете.

– Тогда всегда, когда я говорю рядом с тобой – отвечай, если есть, что сказать. Это раздражает, знаешь ли, когда меня игнорируют.

– Но я не из правителей. Как можно мне посметь давать советы? Или критиковать ваших сестёр?

Озра резко развернулась на месте, встречаясь лицом к лицу с Пан'Тюль.

– А! То есть ты с ними согласна, что рынок нужно уничтожить?

– Я такого не говорила. Мне просто не интересно ничего, что выходит за рамки задач. Сейчас моя работа – охранять вас и, пока рынок прямо не посягает на вашу персону, его существование меня не беспокоит. Но вот тот факт, что вы всегда в ссоре с остальными розами меня расстраивает. Почему бы вам один раз с ними не согласиться, чтобы наладить отношения?

Озра горько рассмеялась, возвращаясь к продолжению пути.

– Ого, у тюльпанов, оказывается, бывает своё мнение? – бросила она через плечо.

Пан'Тюль отвернулась, нахмурившись. Она уже было посчитала, что произошедшее оказалось лишь проверкой субординации, но роза без лепестков продолжила:

– Мне не будет смысла находиться в прославленном Совете, если всё, что от меня требуется – соглашаться с мнением большинства. Их отношение ко мне и так ниже некуда, ещё одно разногласие никак на него не повлияет. Так что лучше спорить, как они того ожидают.

Тюльпан хотелось возразить. Что не так уж всё радужно в Совете роз и что недоброжелатели уже наверняка устали от противостояний с Озрой. Её академические знания и многочисленные инициативы по экспедициям не раз помогали дереву продолжать процветание даже в условиях заражённой почвы, и, будь она пионом, цены бы ей не было.

Но Озра родилась розой, и её полномочия превосходили и пионов, и тюльпанов, и некоторых сестёр по собственному роду. С ней приходилось считаться, и по мере набора репутации – всё чаще.

– Чёрный рынок... – тюльпан почесала подбородок. – Я тоже не согласна, что стоит его трогать. Уничтожь один – появятся другие, ещё более скрытые и жестокие.

– Когда-то давным давно меня практически похитили, – буднично бросила роза, – но тогда за меня успели вступиться. Любого другого цветика, впрочем, едва ли бы стали долго искать. Готова поспорить, сама тема сегодня поднимается только потому, что причинили вред не кому-нибудь, но розам.

По гладким начищенным древесным коридорам они поднялись на несколько этажей – прямо к ветвящемуся окончанию дерева. Там меж ветвей раскинулся широкий шатёр, раскинутый над ромбовидной платформой. Четыре кафедры возвышались по её углам, на трёх из них стояло по цветику. Высоко подняв головы, они посмотрели на двух опоздавших.

Северная кафедра, у которой столпилось больше всего роз, венчалась прекрасной розовой розой. Шелковистые пышные лепестки её стелились вниз, покрывая практически всё тело цветика. Видимыми оставались только изящные руки с тонкими пальцами, покрытыми шипами. Она совсем ненадолго отодвинула лепестки от лица, и, быстро взглянув на Озру, вновь скрыла глаза.

– Мы, Розора, недовольны вашим опозданием, – заключила она.

Роза на южной кафедре практически подпрыгнула на месте, услышав столь сдержанные слова. Лепестки её были не столь пышны, зато аромат цветика слышался ярче остальных. Пан'Тюль с трудом сдержалась, чтобы не прикрыть себе локаторы, когда жёлтая вскричала:

– Розора, вы слишком добры! Озра пропустили несколько заседаний, и пришли только сейчас, на последнее! Недопустимое поведение для достойной участницы Совета. Мы предлагаем исключить Озру из нашего общего состава.

Розора коротко рассмеялась и сказала:

– Жёрза, вы так говорите буквально на каждом заседании.

– И каждый раз мы правы, – цыкнула Жёрза. – Ну зачем нам слушать их мнение, если они каждый раз нам на зло противоречат?

Роза на западной кафедре сдержанно кашлянула. Тёмно красная, словно остывающая кровь птиц, с плотными лепестками, сквозь которые не проходил свет. Роза эта именовалась Крозой, и не было для неё более подходящего имени. Самая старшая из Совета, та единственная, кто успел застать старый его состав, сделала Озре приглашающий жест рукой, молча прося ту занять оставшееся место.

Озра, ещё ничего не сказав, уже устала от одного присутствия своих коллег, но всё же взошла на северную кафедру. Бинты её держались крепко, сдерживая рост шипов, перевязана была и голова, чтобы не допустить появления лепестков. Зрелище на фоне остальных не слишком приятное, от розы в Озре остался разве что полный уверенности в своей правоте взгляд, который остальные цветики могли по неопытности спутать с надменностью.

– Давайте сразу к делу. Я не согласна, – отчеканила она.

Жёзра тут же расхохоталась и преувеличенно громко захлопала в ладоши:

– Ну разумеется! Кто-нибудь здесь ожидал иного исхода? Едва они взошли, так сразу же всё отрицают! А мы ведь и не начали ещё. Нас даже не выслушали!

Кроза прервала Жёзру до того, как та бы перешла на личности:

– Прошу, Жёзра, изложите Совету и всем собравшимся младшим советницам сегодняшний вопрос.

Жёлтая роза уверенно упёрла руки в кафедру, заточенными шипами вперёд, и наклонилась к центру:

– Дорогие сёстры, ясное дело, зачем мы собрались! Достаточно мучал наш народ так называемый чёрный рынок, что спрятан меж корнями. Цикл за циклом воруют насекомики наших дорогих цветиков, их плоды и семена, нектар, и даже чернозём. Известно, что подкупают они наших сородичей для своих отвратительных схем, и раз за разом пополняются ряды посылаемых в экспедиции из числа этих недостойных. Наше решение простое, но тем не менее эффективное: мы предлагаем атаковать пионами и муравьями рынок с нескольких известных входов. Рассредоточив их и пустив одновременно со всех известных сторон, мы нанесём один чистый удар, вот и весь наш план. Испугав всех участников и истребив их часть, мы выразим железную волю роз.

Озра подняла руку, вызвав у Жёзры раздражённый стон, но Кроза кивком разрешила ей говорить.

– Я считаю, что план провален в самой своей сути.

– Да как вы смеете!..

Розора тихо подняла свою руку, и Кроза кивнула уже ей, передавая слово.

– Мы согласны с Озрой. В вашем плане есть великий изъян, который приведёт только к хаосу и беспорядку.

И Озра, и Жёзра удивлённо посмотрели на розовую розу. Никто из них не ожидал такой поддержки, и даже Пан'Тюль привстала на цыпочки в толпе, чтобы лучше всех увидеть.

Не дождавшись возражений, Розора мягко продолжила:

– Возможно, в вас пылает боевой дух, что иссушает ваши знания. Но насекомики чуют пионов на больших расстояниях. Их аромат сравним по силе с нашим, и, стоит вам разместить группу у одного из входов, как весь рынок об этом узнает ещё на моменте подступа отрядов.

Жёзра растерянно опустила взгляд. Обхватив губами палец, она некоторое время качалась на месте, но затем дёрнула головой:

– Не имеет значения, пусть это и хорошее замечание! Вы правы, но план возможно воплотить, стоит лишь оставить в нём только муравьёв. Мы велим пионам подарить им ещё столько же нектара, сколько уже уплачено, чтобы они удвоили количество своих солдат.

– Это... Может сработать. Но нам кажется, что вы ещё не до конца понимаете суть чёрного рынка. Даже наш с вами разговор уже так или иначе достигает корней. Мы уверены, что информационная сеть насекомиков накинута на всё дерево, от верхушки до основания. И, устрой мы засаду, они уже к ней будут готовы.

Озра, взбодрившаяся от неожиданного согласия Розоры, вступила без приглашения:

– Я не уверена, что чёрный рынок это место, где насекомики сидят, деловито трут лапки и ждут, пока к ним притащат украденных цветиков или ворвётся облава. Никто уже давно не проверял состояния корней, и зря. Мне кажется, там всё устроено совершенно не так, как мы привыкли считать.

Кроза согласно кивнула:

– Истинно так. Мы тоже склоняемся к мысли, что корни – просто удобное место проведения сделок. Едва ли организаторы сутками напролёт там сидят.

Озра торжествующе улыбнулась хмурой Жёзре, но Кроза тут же добавила:

– Однако, достаточно они устраивали беспорядок в корнях. Если мы и дальше будем их игнорировать, то они наберутся сил и наглости на более изощрённые предприятия. Мы считаем, что стоит выждать, когда будет проходить особо крупная сделка, и тогда её сорвать, чтобы показать наше недовольство.

– Она состоится уже завтра! – воскликнула Жёзра, вскинув руки. – Или даже сегодня. Мы знаем, что насекомики сейчас что-то проворачивают, и совсем скоро нам всем придётся худо. Нужно атаковать немедленно, перекрыть корни сию же минуту!

Пан'Тюль на этих словах окинула всех присутствующих беглым взглядом. Подле жёлтой находилось гораздо меньше роз, чем обычно. Пионы, дежурившие по границе платформы, знатно поредели в количестве по сравнению с другими заседаниями. Тюльпанов с их стороны и вовсе практически не наблюдалось, только личная стража Жёзры в количестве двух голов.

Тюльпан сделала вывод, что жёлтая роза уже заранее отправила свои отряды, ещё до начала заседания. Протиснувшись между пышных платьев из лепестков и оцарапавшись о шипы присутствующих, она уверенно прошла к пустующей зоне вокруг Озры и, поднявшись на кафедру, шепнула ей свои наблюдения. Озра сжала пальцами переносицу, словно у неё заболела голова, и таким образом прикрывая от всех свой рот, прежде, чем едва различимо ответить:

– А я говорила, что собрание чисто для вида. Жёзра просто хочет, чтобы все с ней согласились до того, как она объявит о начале операции.

– Что вы обсуждаете со своим тюльпаном? – едко спросила Жёзра. – Уж не очередные ли глупости, которые планируете включить в свою так называемую монографию? Про "космос" и всё остальное.

– Это лишнее замечание, Жёзра, – одёрнула её красная роза.

– Прошу прощения, Кроза.

– Возвращаясь к теме, вы настаиваете, что мы должны предоставить вам все полномочия на столь яркие действия. Это мы можем понять, но откуда растёт ваша уверенность в их срочности?

– Вы сами сказали, что у насекомиков есть осведомители. Не исключено, что они сейчас присутствуют среди нас. Действовать следует немедленно, пока они не успели передать наши планы своим сообщникам. Что до источников наших сведений, тут мы уверены, что уважаемые сёстры не будут сомневаться, что мы бы не стали поднимать шум на пустом месте, а о большем мы пока сказать не можем.

Розора приподняла лепестки, чтобы взглянуть на неё. Её жёлтые глаза сверкнули от попавшего в них лучика солнца, когда она поинтересовалась:

– Но почему вы просите нашего одобрения, но не наших тюльпанов, наших пионов? Из того, что вы говорите, выходит, что вы думаете справиться собственными силами.

– Так и есть, – уверенно заявила жёлтая. – Никаких сомнений, что угроза легко устраняется. Ваше вмешательство не требуется, оно будет даже вредным для дерева. Зачем же оставлять нам своих сестёр без защиты?

И Розора, и Кроза переглянулись. С этим они определённо выглядели согласными. Розора, с мягкой улыбкой кивнув, опустила лепестки обратно на глаза:

– Хорошо. В таком случае – пробуйте, Жёзра. Мы не видим причины вам препятствовать.

– Они серьёзно... – почти прошипела Озра.

Кроза начала:

– Мы тоже со–

– Я не согласна! – Озра ударила кулаком по кафедре, привлекая внимание.

– Вы в меньшинстве, – снисходительно ухмыльнулась жёлтая.

– Пока – нет! Красная роза не закончила мысль, – отмела её слова Озра. – И, пока она не успела вмешаться, вам всем следует знать, что план ваш отвратителен. Вы либо потеряете время, если под корнями никого не окажется. Либо – нескольких пионов, если их там уже ждёт засада.

– Но пионов никто не отправит, – поправила её Розора.

– Мне кажется, пионы Жёзры уже у подножия дерева. Таково моё предположение, исходя из того, что группу советниц жёлтой розы именно сегодня охраняет меньше тюльпанов, чем обычно.

– Глупости, невиданные глупости, – нервно отвечала ей Жёзра. – Причём тут вообще тюльпаны, когда речь о пионах?

– Мне кажется, вы дали своим тюльпанам задачу временно подменить отсутствующих пионов. Прямо скажите, что я ошибаюсь, если я не права, и тогда я тут же извинюсь перед вами.

Кроза и Розора выжидающе посмотрели на Жёзру, но та замолчала. Покачавшись с каблука на носок своих туфель, роза сухо ответила, отвернув голову в сторону:

– Мы отказываемся комментировать ваше высказывание, оно нам противно.

– Ну вот, вы её расстроили, – грустно вздохнула Розора. – Зачем же мы, сёстры Совета, каждый раз так ругаемся? Дело ведь совсем простое, и я вижу, что Жёзра действует из лучших побуждений.

– Мы согласны с Розорой, – Кроза подняла руку, призывая летописца совещания, сидящую близ кафедры ромашку, остановиться, – нет смысла затягивать. Мы выражаем Жёзре свою поддержку в её начинании. Будет славно услышать про успех операции.

– И он, вне всяких сомнений, будет скоро объявлен, – Жёзра смиренно поклонилась в стороны розовой и красной роз. – Благодарю вас за доверие.

Озра спустилась с кафедры первой, сразу же за ней последовала, взмахнув плащом, Пан'Тюль. Первыми они покинули и платформу Совета, преследуемые начавшимся перешёптыванием младших роз.

– Вы в порядке? – негромко уточнила тюльпан, склоняясь к Озре из-за спины.

– Да. Ничего нового же не случилось, чтобы расстраиваться. Но я жалею о потраченном времени, когда могла бы уже дочитать то, что хотела.

Не теряя ни минуты, роза направилась обратно в свой кабинет, пока Пан'Тюль выловила пару ромашек и попросила их доставить росы и кадку почвы в обитель Озры. В иных обстоятельствах она бы сделала всё сама, но тюльпан заметила в отдалении знакомый плащ, что мелькнул за поворотом.

– Озра, я навещу вас позже, – приложив руку к груди, сказала она.

После молчаливого одобрения, которое больше походило на то, что её даже не услышали, Пан'Тюль притаилась в одном из поворотов коридора, прижавшись к стене и поджидая. Совсем скоро на неё практически налетел чужой тюльпан, спешивший до того по их следам. Она перегородила дорогу.

– Юль'Тан, – кратко сказала она, приветствуя оранжевую тюльпан.

– Пан'Тюль, – прозвучало ей в ответ.

Обе быстро смерили друг друга взглядами с ног до головы, оценивая, кто обладает бо́льшей статусностью и авторитетом. Большую роль в этом играли не только их родовые имена, Юль и Пан, но и высота лепестков над головами.

Лепестки Пан'Тюль – высокие, прямые, без единого тёмного пятнышка или следа опадания явно выигрывали по сравнению с несколько обмякшими лепестками Юль'Тан. Та, стушевавшись, шагнула назад.

– Мне казалось, я иду достаточно тихо, – призналась она.

– Вас выдал плащ. Он посмел ненадолго показаться за нашими спинами. Зачем вас прислали?

Юль'Тан вместо ответа развернулась, чтобы молча удалиться, но Пан'Тюль перехватила её под локоть и обошла, вновь преграждая путь:

– Нет, извольте. Я знаю, что вы состоите на службе у Жёзры, но каков же повод следовать за нами?

– Отсутствует, – сухо сказала Юль'Тан, сбрасывая руку Пан'Тюль, – мне просто случилось идти в одном с вами направлении и не захотелось с вами пересекаться.

Оранжевый тюльпан издала неожиданно надменный смешок:

– Не хотелось, понимаете, будоражить вашу паранойю, Пан'Тюль. Всем и без того известно, что вы склонны несколько драматизировать. Взять хотя бы случай со шпагами. Помнится, красный тюльпан Крозы при вас однажды достала шпагу, чтобы проверить парадный блеск металла, а вы на глазах всех выбили её ногой, вывихнув бедолаге руку.

– Это версия красного тюльпана. Шпагу достали при моей розе, без всякого повода, что можно расценить либо как проявление неуважения, либо как угрозу. Разве в доме Юль не учат этикету?

– Этикет, насколько мне известно, не предполагает удары по другим цветикам, какими бы грубыми они не были в своих манерах.

– И всё же, я поступила с красным тюльпаном достаточно мягко. Согласно протоколу дома Пан, мне следовало проткнуть ей грудь насквозь на месте.

Оранжевый тюльпан покачала головой. Она вновь попыталась уйти, и также безуспешно, как и в первый.

– Послушайте, Пан'Тюль, я говорю вам правду, – повысив голос, с раздражением воскликнула Юль'Тан. – Не моя вина, что мне случилось идти по этому коридору тогда же, когда и вам! Это уже переходит любые границы простого недопонимания.

– Скажите, Юль'Тан, а с каких пор сторожевой тюльпан бросает свою розу на середине дня и идёт в противоположном направлении абсолютно один? Я просто интересуюсь, какое дело вас могло привести в эту часть дерева. Проявляю дружелюбие, так сказать. Быть может, я могу вам помочь?

Из-за поворота, галдя, вышла группа ромашек-прислуг. Они несли ткани на стирку и очень удивились, заметив непривычную сцену.

– Ба, а зачем вы коридор загородили? Нам пройти надо!

– Надо, надо, отойдите.

– Я не вижу, куда идти из-за корзины, может мне кто-то подсказывать?

– Ой, я лепесток потеряла. Вы случайно не видели?

Пан'Тюль пришлось посторониться, пропуская их всех, и Юль'Тан успела проскользнуть. Не обернувшись, оранжевая тюльпан скрылась там, откуда пришла, а фиолетовая поспешила к Озре.

Но той не оказалось в кабинете.

* * *

«Водяной цветик предложила подвезти меня на своих листах в обмен на свой портрет. Была это водяная лилия, макушка которой выглянула из озера, пока я прогуливалась вдоль берега и размышляла.

Вместо двух пар рук, у лилии их с десяток, и каждая поддерживает снизу лист, повёрнутый на поверхности к солнцу. Лист при этом растёт из запястья и присоединяется к нему же довольно тонким стебельком. Мои соплеменники не очень любят водяных цветиков за их странный, кто-то даже скажет, жутковатый вид. Говорят о случаях, когда, играясь, водяные цветики забывали, что наземные не могут слишком долго жить без воздуха и случайно способствовали их утоплению.

Ростки любят сказку, что таким образом и появляются водяные цветики, но это, разумеется, глупости.

Аккуратно расположившись на нескольких листах-кувшинках, ножом во время долгой нашей прогулки я выскребала на камне портрет лилии. Языка друг друга мы не понимали, договориться получалось только жестами.

Ей оказалось очень важно, чтобы на камне были высечены все её руки-кувшинки. Даже когда я сбилась и не слишком аккуратно изобразила её лицо, лилию это не озаботило, а вот не влезшая пара листов стала проблемой. Мне пришлось применить некоторую смекалку, пытаясь ей жестами объяснить, что листы эти просто сзади её фигуры на портрете, а потому не видны.

Звучат водяные лилии очень громко и тонко. Я бы сравнила их голос с писком комаров, пусть это и грубое сравнение. Мне не понятны причины этой особенности, знакомые богомолы до того уверяли, что под водой лучше разносятся, наоборот, низкие звуки.

Сухопутной же мне каждая её попытка что-то сказать отзывалась желанием прижать к голове локаторы, закрыть их руками, а то и вовсе забинтовать, настолько неприятен этот звук. Я пыталась держать лицо со спокойным выражением, но лилия, словно поняв мой дискомфорт, довольно быстро перестала что-либо говорить. Как, впрочем, и я.

Грубым скетчем, если так можно назвать не слишком ровные царапины на камне, она осталась очень довольна, когда довезла меня до острова. Масштабы обители сирени поражали, а аромат стоял такой, что его впитала даже вода. Чем ближе мы подплывали, тем больше на поверхности плавало облетевших пастельных лепестков. Дошло до того, что они скрыли под собой практически всю воду единым душистым ковром.

Прежде, чем лилия оставила меня и нырнула обратно под воду, я попыталась попросить её вернуться позже. Мои попытки махов руками едва ли для неё имели хоть какой-то смысл, да и лилия всецело любовалась камнем и на меня не обращала никакого внимания.

Я оказалась на каменистом берегу, надо мной – высокие разноцветные кусты. С ближайшего уже бежало несколько цветиков, суету которых я заметила ещё на моменте "причаливания". Белые, розовые и одна фиолетовая, с пышным цветением и в струящихся белых платьях на тонких бретелях, они выглядели очень непривычно по сравнению с их родственницами с материка, что носили куда более привычные взгляду одежды.

Не дойдя до меня два десятка шагов, одна из цветиков остановилась, поднимая на высоту груди раскрытую ладонь:

– Стой, чужая! Прежде, чем мы подойдём – скрой свои лепестки, свяжи их в узел так, чтобы не просочилась ни одна кроха пыльцы. Нам не нужна пыльца чужих цветиков.

Заявление это мне показалось глупым и несколько забавным. Даже если бы и попало от ветра немного моей пыльцы на их соцветия, то ничего от этого не могло бы произойти. Пчёлы и мохнатые шмели переносят на себе десятки видов пыльцы, но даже если она опадёт с ромашки на розу – новый вид от этого не случится.

Однако не в моих интересах было спорить с хозяйками острова. Явно не в условиях, когда несколько их лучниц выглянули из-за скалы, нацеливая на меня стрелы.

Я молча подвязала тонкой верёвкой лепестки, настолько плотно, насколько смогла, и на голове у меня образовалось забавное подобие хвоста. Только после этого сирень окружила меня, с любопытством рассматривая со всех сторон. Я отвечала им тем же, пока ещё не находя в себе духу попросить их о нектаре.

– Какой грубый плащ, – бормотала белая сирень, приподнимая мой капюшон, – такой пыльный и тяжёлый.

– Ваша сумка держится на одном честном слове, – в то же время вторила розовая сирень, взвешивая её в руках. – Так вот, как выглядят цветики с материка?

– Бедняжка. Ты поэтому к нам сбежала, да? – фиолетовая сирень утешающе и осторожно погладила мой лепестковый хвост.

Все смотрели на меня со смесью жалости и снисхождения. Я поспешила сгладить недоразумение:

– Нет, нет. Я приехала по делу, уважаемая сирень. Мне бы хотелось вас попросить отдать мне немного нектара – с каждого возможного сорта. Чем больше, тем лучше.

Цветики хором ахнули, прикрыв рты изящными пальцами. Затем переглянулись и рассмеялись:

– Ах, так вот, в чём дело! – белая поправила струящееся платье.

– Вас, должно быть, поразил наш роскошный аромат? – фиолетовая понимающе улыбнулась. – О, не стоит стесняться, мы им гордимся. У многих цветиков, как рассказано в наших записях про эру жизни на материке, от нашего присутствия кружится голова.

На этих словах она странно и с хитрецой улыбнулась, поводя руками по ключицам.

– Так это правда? У вас кружится голова, и поэтому вы сюда приплыли? – радостно стали спрашивать остальные.

Радостно улыбаясь, меня обняли десять цветиков, едва ли не стиснув меж собой. Мои попытки вежливых протестов они абсолютно игнорировали.

– Погодите, мне просто нужен нектар, и голова у меня не кружится!

– Ой, смотрите, она так смущается.

– Да нет же, говорю, мне нужно отнести ваш нектар к... – я запнулась.

Едва не выдав истинных намерений, думаю, я лишь чудом избежала стрелы промеж глаз. Или чего похуже, ибо фиолетовая тут же отстранилась, внимательно вглядываясь мне в глаза:

– Так нектар нужен не вам? Но кому?

– М-моим сёстрам. Вы им очень понравились, ваш запах разносится над всем озером. Они подумали, что, если нанесут нектар на свои лепестки – то привлекут больше опылителей.

– Какие глупости! Нектар наш сладок, но весь наш аромат – в лепестках.

– Вы уверены? – почувствовав брешь, я бросилась в атаку. – Вы живёте на острове, где всё всегда пахнет сиренью. Быть может, ваш нектар тоже впитал этот запах, но вы его не чувствуете.

Все, наконец-то, меня отпустили. Розовая сирень незаметно стянула с меня сумку, но я решила, что вреда от этого не будет – заберу чуть-чуть попозже. «Всё равно мой дневник едва ли их мог заинтересовать», – так я тогда решила.

– Это может быть правдой, – протянула белая, – мы совсем не чувствуем того же, что и вы. Быть может, наш нектар успел пропитаться ароматом, ибо для меня запах сестёр очень слаб.

– Так что, вы приплыли, чтобы набрать каждого вида нектара? – хмуро спросила фиолетовая.

Улыбка исчезла с её лица, а глаза сузились. Никаких сомнений, она меня моментально заподозрила.

Возможно, следовало держать амплуа фанатки сирени, но лгать у меня никогда не выходило. Да и на душе от лжи только противная горечь. Даже от самой маленькой и полезной мне становилось дурно, и под взглядом фиолетовой мои глаза начали бегать из стороны в сторону.

Белая сирень обняла меня за плечи пушистыми кисточками, отодвигая фиолетовую в сторону.

– Ну же, не пугайте её. Нас так редко кто-то навещает, кроме водяных лилий. Я вот не помню, чтобы хоть кто-то приплывал. А лилии?.. С ними и поговорить не о чем. Скажите, что вы за вид и как вас зовут?

– Маргаритка, зовут Аргати'Карм. Приятно познакомится.

– Я – белая сирень, Абирань. Фиолетовая – это Фисень, розовая – Рорень. Для краткости и удобства, можете нас называть Абира, Фис и Рори. С остальными я вас познакомлю чуть позже. Вы же не откажетесь посмотреть, как у нас тут всё устроено? Я бы хотела провести экскурсию!

Поглядев то на лучниц, то на Фис, то на руки Абиры, всё ещё крепко держащие мои плечи, я смогла сказать только:

– Да, будьте добры. Я с радостью осмотрюсь.

...с тех пор минул месяц, ведь только через месяц мне удалось сбежать из этого проклятого небом острова».

Пан`Тюль мчалась по коридорам, сбивая на своём пути ромашек и любых других цветиков, которым не посчастливилось ей попасться. Озры не оказалось ни в зале питания, ни в омывальнях, ни в библиотеке. Перепрыгивая декоративные ограды, разделяющие некоторые ветви, она быстро обежала все возможные точки интереса своей розы. Не смотря на спешку, взгляд её был спокоен и сосредоточен, пока она окидывала им каждый посещённый зал. Поджав губы, тюльпан методично проверяла сначала те места, в которые Озра могла бы свернуть по своей воле.

И только когда ни в одном из них розы не оказалось – на её спине выступил холодный пот.

Астильбы. Они прибыли не так давно и в основном держались корней. Солнца астильбам много не требовалось – они являлись теневыносливыми цветиками. Они прибыли на дерево в широких цветных капюшонах, из-под которых выглядывали их "бороды" в виде пучков соцветий, свисающих с подбородков. Ромашки даже стали короткое время подражать их образам, подвязывая под подбородками свои длинные тонкие лепестки.

Астильбы никому не сообщили цели своего визита. Держались спокойно, несколько отстранённо. Они переговаривались между собой шёпотом и с улыбками отрицательно качали головами, если кто-то пытался с ними дружелюбно заговорить. В справочниках разведчиков слово "астильба" было написано с пометкой "без блеска". Их матовые зелёные листовые пластины действительно не имели никакого блеска, но это с лихвой компенсировалось богато украшенными капюшонами. Любому другому цветику узоры на них ничего не говорили, но Пан`Тюль сразу угадала в них форму, описанную Озрой.

Скаты. На капюшоне каждой астильбы золочёнными нитками оказался вышит скат.

Тюльпан, нарушив волю розы, заранее разведала про этих путешественниц всё, что можно, стараясь при этом не попадаться им на глаза. Да, они не говорили, откуда пришли. Но очень живо интересовались иерархией власти на дереве – пару ромашек они успели спросить, не руководят ли деревом маргаритки. Узнав, что у власти розы, они несколько растерялись и с тех пор ничего не предпринимали.

Как сказала Озра, предметом интереса астильб являлся дневник некой Аргати`Карм, который роза ругоза у себя сохранила.

– Они определённо захотят получить его себе, – так она шептала тюльпан в один из вечеров, наполненных стрёкотом сверчков. – Они свято уважали Аркати`Карм. Можно сказать, организовали культ в её честь. И в честь скатов, которых она искала.

– И что, нашла? – хмыкнула тогда Пан`Тюль.

– Нет. Но она нашла множество их свидетельств. И, кажется, способ вновь их призвать в наши земли. Я его изучила и в теории он довольно простой.

– Какой же, если не секрет?

Озра тогда долго смотрела на тюльпан, прикидывая, стоит ли ей рассказывать. Но всё-таки столь тяжкий секрет она больше не могла хранить только в себе и прошептала прямо на локатор:

– Нужно начертить особый символ, встать в него по центру, спеть и сделать выброс колосального источника энергии. Такой, знаешь... направленный взрыв, нацеленный в небо. Тогда скаты увидят его и решат, что пришло время возвращаться обратно.

Пан`Тюль сначала растерянно моргнула, а затем нахмурилась:

– То, что вы описываете, звучит невозможным. Направленный взрыв в небо? С таким даже вулкан не справится.

– Да, сейчас это невозможно. Кажется, даже насекомики пока что не способны на подобное. Это какой-то неведанный нам источник энергии, силы и мощи. Я могу представить костёр, извержение, но не более. Аргати`Карм использует совсем иные слова – "как лазер, пронзающий облака" или "искусственная прямая молния, подобная свету маяка".

– То есть, скаты плавают на небе, и, чтобы их приманить, нужно посветить?

– И да, и нет. Согласно дневнику, скаты захотят уничтожить цивилизацию, что продвинулась в своём развитии достаточно, чтобы совершить подобное. Они против любого "прогресса" – ещё одно странное слово, но оно всё таки подходит. Маргаритка скорее предупреждала никогда их не призывать. Этот дневник она должна была сдать в библиотеку, но за всю жизнь так и не рискнула, беспокоясь, что кто-то его неправильно поймёт и попытается призвать этих странных существ.

Тюльпан в тот вечер просто кивнула. Голова у неё гудела от количества странных и не слишком понятных слов, которыми орудовала Озра. "Ракета", "ядерный взрыв", "апокалипсис" – этими словами она описывала историю предыдущей цивилизации "планеты". Всё это звучало, как нечто запретное. Как нечто, чего простому цветику не следовало знать, однако Пан`Тюль тогда старательно слушала, не смотря на усиливающуюся мигрень.

И вот, после всего сказанного – прямо когда розы захотели начать штурм чёрного рынка, и астильбы по совпадению поселились у корней, Озра пропала.

Именно когда Пан`Тюль случилось на пару минут задержаться, отвлечься на Юль`Тан, оранжевого тюльпана, Озры нигде не оказалось.

Пан`Тюль не верила в совпадения, особенно, когда они следовали за ней по пятам. Но откуда начать поиск? Любая другая тюльпан побежала бы к пионам или матриархам тюльпанов, но Пан`Тюль быстро вернулась в исходную точку – кабинет Озры.

Там не было никаких следов борьбы. Тишь да гладь, как и в момент, когда они его покинули. Тюльпан плотно закрыла за собой дверь и присела на полу возле массивного стола, слегка отогнув под ним плетёную циновку. Шкатулка оказалась на месте, как и её содержимое – спрятанная под полом, совершенно неброская.

«Хорошо. Тогда искать мне предстоит только Озру».

Выпрямившись, тюльпан быстро взглянула в сторону окна и к своему ужасу встретилась там взглядом с астильбой.

Мелкие сине-фиолетовые цветки, собранные в подобие метёлки, покрывали её руки от локтя до кисти и ноги от колен до стоп.

Глаза астильбы, плотно подведённые расходящимися, словно рыбьи хвосты, стрелками, быстро метнулись от пальцев Пан`Тюль к полу, и тюльпан едва успела вскочить и вытащить шпагу, как астильба камнем разбила стекло, молча запрыгивая в кабинет. Она оцарапалась, но не повела и бровью по этому поводу.

– Где Озра? – спросила Пан`Тюль, выставив перед собой шпагу.

Вместо ответа астильба выхватила из-за пояса под плащом изогнутый кинжал, исписанный узорами, и бросилась вперёд. Тюльпан попыталась удержать соперницу на расстоянии, но та игнорировала уколы в руки и ноги, широко размахивая кинжалом и загоняя её к стене.

Прыгнув на стол из не самого удобного положения, носком сапога тюльпан бросила в астильбу несколько книг, и в тот же момент отвлечения пригвоздила её плечо к шкафу. По шпаге стекло несколько полупрозрачных капель па́соки, жидкости, текущей внутри тел цветиков.

Астильба даже не поморщилась, смотря широко раскрытыми зрачками прямо на доски пола. Когда она попыталась вновь ударить кинжалом, Пан`Тюль выбила его кулаком. А когда астильба попыталась скользнуть по шпаге вперёд, Пан`Тюль с размаху ударила ей в живот коленом. Астильба удержалась на ногах только за счёт прибитого плеча.

Но даже так, словно завороженная, тянула руки к циновке.

Тюльпан пыталась спросить с неё хоть что-то:

– Куда вы увели Озру? – повторяла она, связывая цветика собственным плащом. – Эй, ты, бестолочь, слышишь? Да что с тобой, ты как помешанная. Все астильбы такие?

В такой ситуации оставлять дневник без присмотра тюльпан не рискнула. Под жадным взглядом астильбы Пан`Тюль извлекла шкатулку и открыла её, отвернувшись, чтобы набрать необходимый код.

«Кто бы мог подумать, что этот рассыпающийся кусок бумаги кому-то так понадобится».

– Эй, астильба! – тюльпан подняла кинжал и присела на корточки на безопасном расстоянии от цветика. – Говори. Или я буду кромсать страницы до тех пор, пока все записи не перемешаются, и ветер их не разнесёт по равнине.

Астильба стала чаще дышать, но, так как она молчала, Пан`Тюль открыла дневник на закладке Озры и медленно отрезала один из листов. Тот опал прямо перед глазами цветика, поэтому она вперилась в него взглядом...

...прежде, чем в следующие несколько секунд тюльпан изрезала его на микроскопические кусочки и выбросила в окно.

* * *

«Сирень. Да, цветики эти хорошо пахнут и выглядят довольно симпатично, но на ограждённом острове это всё возведено в абсолют.

Их цветение неприхотливо. Им нужен полный солнечный цвет, иначе они вытягиваются в росте и теряют в цвете. Хороший дренаж, чтобы не переувлажнять корни. Нейтральная или слабощелочная почва, ведь на кислых они болеют и гибнут.

Себя сирень называют не цветиками, но саженцами и делятся на сеянцев, корнесобственных и привитых, и все эти виды присутствуют на острове. Правда, сеянцев, то есть тех, кто вырос из семян, очень мало – уж слишком много требуется времени, чтобы они выросли и начали цвести. Плюс, они имеют тенденцию к переопылению с соседями и со временем теряют всякую свою уникальность, сеянец совершенно не идентичен материнскому саженцу.

Можно сказать, что все сорта сирени – клоны и восполняются в основном вегетативно.

Особенно популярен у них оказался подвой. Абирань уверяла меня, что лучший подвой это сирень того же вида. И что поросль подвоя нужно удалять сразу, иначе она вытеснит привитый сорт. Например, производить обрезку всего, что ниже места привики.

Мне, как маргаритке, такие ухищрения показались излишеством, но белая сирень выглядела такой гордой своим народом, что я не решилась с ней спорить.

– А что будет, если сделать подвой другим видом сирени?

– Случится несовместимость, – раздался за нашими спинами грубоватый голос Фис. – Поздняя несовместимость, если быть точной. Саженец нормально срастётся с деревом, но со временем привой ослабеет, потеряет цветы и, в конце-концов, отомрёт.

– А ещё, – вмешалась розовая сирень, – никогда не стоит превращать куст в штамб!

– Штамб? – тут я уже не старалась скрыть своего невежества.

– Штамб! Это когда всех саженцев стригут под одну красивую форму, а все нижние ветви удаляются. Получается на вид, как дерево, но с красивым круглым цветением наверху. Оказалось, что... ну... не надо так. У нас однажды случилась подобная мода, и много кустов погибло. Уж не знаем, почему именно. Может, на почве острова это не очень прижилось?.. Но выглядели они очень красиво! Весь сирингарий с ними преобразился.

– Сирингарий, хах? – я стыдливо опустила голову.

– Ох. Вы серьёзно не знаете? – розовая звучала так, будто подумала, что я шучу.

К сожалению, нет.

– Простите, я до этого не особо вдавалась в вашу культуру... Мне бы только–

– Сирингарий – это то, где вы сейчас находитесь! Сад сирени».

* * *

Матриарх тюльпанов презрительно взирала на Пан'Тюль, вздёрнув подбородок и сложив руки за широкоплечую спину. Тонкие цепочки металла свисали от воротника, смыкаясь по бокам крепкой талии, эти же цепочки плотно прилегали к голенищам сапог вдоль бёдер. Зелёный разделённый плащ, свойственный многим тюльпанам, отсутствовал, зато от плеч вверх росли по два крепких узких листа, расширяющих её силуэт.

Именовали матриарха Пан'Ма, и не было в роду фиолетовых тюльпанов хотя бы одного, кто с ней не считался.

Пан'Тюль преклонила колено и низко-низко опустила голову, касаясь длинными лепестками пола – так полагалось делать не каждый раз, но после тех новостей, что она принесла, обязательно.

– Твоя роза похищена, дитя, а ты привела к нам лишь презренную астильбу? – глубокий, но не громкий голос матриарха отразился от стен.

– У меня не вышло спросить с неё хоть что-то, – сдержанно ответила Пан'Тюль, сохраняя позу.

– Отрезала ли ты ей лепестки?

– Нет.

– Сломала ли ты её руки?

– Нет.

– Тогда по какой причине у тебя не получилось провести допрос?

– То, что вы описали, уважаемая Пан'Ма, не моя работа. Эти действия следует производить палачам.

– Твоя работа – охранять розу. День и ночь бдить, чтобы с ней ничего не случилось. Стать её тенью, кошмаром её врагов. И всё же, свою работу ты не выполнила, и теперь просишь совета. Мой совет – обрежь лепестки, чтобы не позорить наш род.

– Я найду её! – в ужасе воскликнула Пан'Тюль, неосознанно вскидывая голову.

Встретившись с разочарованным взглядом матриарха, она тут же опустилась обратно.

– Да, учительская плеть вбила в тебя правила поведения. Но этого мало для истинного телохранителя. Устав существует для масс, но никак не для нас. Тебе следовало перейти на крайние меры в ту же секунду, как астильба отказалась говорить.

Они стояли в главном зале фиолетовых тюльпанов, находящимся на северо-западной ветви дерева. Несколько приближённых матриарха скрестили руки позади Пан'Ма. Склонившаяся над свитком секретарь сидела за столом у стены, быстро вписываю каждое сказанное слово. Если бы не душераздирающие крики астильбы, доносящиеся из боковой двери, Пан'Тюль бы сочла эту встречу даже будничной.

– Двадцать ударов плетью, когда найдёшь ту сумасшедшую розу, – наконец, сказала Пан'Ма.

Пан'Тюль заметила, что она не употребила слова "если". Такого развития событий никто в зале просто не допускал.

– А теперь – давайте послушаем, что удалось узнать.

Дверь, за которой крики притихли и их эхо ослабло, резко открылась. Запыхавшиеся, из неё вышли перепачканная пасокой тюльпан и две бледные ромашки. Ромашки в плотных мешочках быстрым шагом побежали что-то выносить, и Пан'Тюль не сомневалась, что то были части астильбы. Из одного из них проглядывали её лепестки.

Матриарх кивнула, и один из приближённых неторопливо проследовал за суетливыми ромашками. Их Пан'Тюль тоже не ожидала встретить в будущем.

– Итак? – матриарх, спрашивая, не сводила взгляда с Пан'Тюль.

– Молчит, – был поникший ответ той, что провела допрос. – Что бы я ни делала – ни слова. Мы вообще уверены, что астильбы способны к речи?

– Способны ли, Пан'Тюль? – спросила матриарх.

– Бесспорно. Они опрашивали ромашек на счёт того, кто управляет деревом, так что в их способности к речи нет сомнений.

Матриарх резко отвернулась, раздражённо сжимая переносицу, двумя пальцами:

– Не двадцать, а тридцать ударов плетью за то, что не сообщила сразу. Всё же, тебе слишком рано поручили столь ответственный пост. По десять ударов за раз, впрочем. Как заживёт – будешь возвращаться. Нам нужно, чтобы ты продолжала нести службу, как положено, в конце-концов.

Пан'Ма обошла своих подчинённых и встала уже перед ними:

– Где роза может быть?

– У корней, разумеется. Вне всяких сомнений, они захотят её продать на чёрном рынке, – ответил ей один из цветиков в длинных робах, расшитых фиолетовыми узорами.

– Или они понесут её подальше от дерева, – перебил другой. – Сегодня на чёрном рынке не безопасно, они наверняка постараются спрятать её подальше.

– Но кому и зачем вообще сдалась роза без шипов и лепестков? Этот жалкий огрызок полезен разве что в Совете.

Все вновь посмотрели на Пан'Тюль, но она того не заметила из-за опущенной головы.

– Тюль, – позвала Пан'Ма.

У Пан'Тюль болезненно кольнуло в груди, когда её позвали без родового имени. Сцепив челюсть, она с усилием постаралась сохранить лицо, даже если его никто в моменте не видел.

– Да, Пан'Ма?

– Я выделю тебе людей. Но именно ты должна решить, где вы будете искать розу. Подними голову. Приказы следует отдавать стоя.

Тюльпан выпрямилась и встала, окидывая придворных взглядом. Все, как на подбор – тренированные бойцы, следящие как за своей формой, так и за остротой шпаг.

Но проблема в том, что она не знала, где астильбы могли спрятаться. Дерево высо́ко, ветви́сто. Вне сомнений, они бы не стали его полностью покидать до того, как раздобудут дневник, если уверены, что он находится в пределах коры.

Сейчас его пухлые страницы плотно прижимались сквозь сумку к пояснице. От необходимости действовать быстро, она так и не решилась вернуть его на место – мало ли, кто ещё подглядывал в теперь уже разбитое окно.

Но выманить астильб требовалось в любом случае, а потому Пан'Тюль пришла к простейшему, но вне сомнений действенному плану. Она, пользуясь своим положением, взяла из архивов библиотеки доклад другого разведчика тех же времён, в которые жила Аргати'Карм – они все имели типовые обложки и переплёты. И, придерживая подмену в руках, стала обходить город в одиночку.

Остальным тюльпанам Пан'Тюль сказала осматривать самые тёмные и неприметные места дерева, чтобы они не путались под ногами.

Ветви, как и всегда, кипели жизнью. Оживлённо болтали, прогуливаясь, гостьи: люпины, колокольчики, петунии, пролески, ирисы и многие другие. Дерево охотно принимало многих цветиков на постой, особенно летом, когда для этого не требовалось никаких особых ресурсов. Разве что, тюльпанам порой приходилось следить за городской численностью: слишком большие группы цветиков разгонялись, чтобы не оттенять листвы и не портить крону дерева, мешая ему получать солнечный свет. Питательную почву продавали за дорого, а пользоваться той, что под корнями, воспрещалось. У всех гостей имелся персональный мешочек – в него засыпался чернозём или что угодно другое, из чего можно было получить питательных веществ на период постоя.

На Пан'Тюль никто внимания не обращал, ведь её соратницы, словно сок дерева, населяли каждую ветвь. Разве что пара особо любопытных шёпотом удивилась, зачем тюльпан таскает в руках нечто столь древнее и пыльное.

Характерный капюшон астильбы промелькнул за трещиной в коре на повороте главной ветви, и Пан'Тюль в нерешительности остановилась. Воспринять ли это как ловушку или её действительно не заметили?

Не рискуя собой понапрасну, Пан'Тюль побежала искать сослуживцев. Если астильбы держат розу в той щели, то её наверняка охраняют больше одного цветика – так она рассудила. Однако дорогу ей довольно быстро преградил оранжевый тюльпан, до того успешно скрывавшийся среди календулы.

– Юль'Тан, – сказала Пан'Тюль, тут же берясь за гарду и становясь в фехтовальную стойку.

Она по дуге достала шпагу из ложа, поднесла плотно к себе, затем вытянула кончик высоко вверх, наставила на оппонента, отвела вниз в сторону и, слегка согнув колени, закончила позу слегка согнутой ведущей рукой и отведённой вспомогательной.

У неё не было никаких сомнений, зачем именно здесь появился оранжевый тюльпан жёлтой розы. Связана ли она с похищением Озры или просто мешает её находке, Пан'Тюль было не так важно. Она была помехой, которую следовало быстро устранить. Чтобы успеть найти розу.

Чтобы не расстраивать матриарха.

– Пан'Тюль, прошу извинить, – Юль'Тан приняла ту же позу. – У меня приказ.

– Понимаю. Как и у меня.

Цветики, до того ходившие по ветви, стали обходить этих двоих по широкой дуге. Мало ли что опять не поделили тюльпаны? Стычки между разными их цветами встречались достаточно часто, чтобы отбить праздное любопытство.

Только несколько совсем уж недавних гостей остановились на безопасном расстоянии, растерянно переглядываясь и моргая длинными ресницами.

Пан'Тюль отбросила подставной дневник в сторону и сделала два скрестных шага вперёд, целясь уколом с выпадом в торс Юль'Тан. Та без заминки со звонком отвела остриё в сторону, и Пан'Тюль вернулась в закрытую позицию, чтобы успеть отразить выпад Юль'Тан.

Так они с минуту примерялись друг к другу, то наступая, то отступая и нащупывая, где именно противник слабее. Зрителям, чьи лица от лёгкого беспокойства перешли к улыбкам, это напомнило странный притоптывающий танец, и некоторые даже хлопали, когда им нравился очередной выпад. А когда два тюльпана скрестили шпаги, начав медленно ходить по кругу, то нашлись такие цветики, что крикнул: «Браво!»

Правда, продлилась их радость недолго. Пан'Тюль резким выпадом пронзила шею Юль'Тан, и даже сама оранжевый тюльпан никак не ожидала подобного исхода. Кончик прошёл прямо сквозь растительные ткани и, пусть дышали цветики всей кожей, но действие это считалось не этичным и даже крайне неприятным.

– Не... По правилам... – только и прохрипела Юль'Тан, оседая на кору.

Она зажала рану с двух сторон, чтобы остановить вытекание пасоки – потеря слишком большего её количества вполне могла привести к обмороку.

– Прости. У меня приказ.

Оставив Юль'Тан и шокированную публику, Пан'Тюль ещё быстрее прежнего подобрала дневник и помчалась к ближайшему пункту фиолетовых тюльпанов. Там, с порога громко гаркнув, она подняла с ног трёх дежурных.

– Кто? Что?

– За мной, приказ Пан'Ма!

Имени Пан'Ма в таких ситуациях более чем хватало, чтобы заставить всех действовать без лишних объяснений. Ни один тюльпан не осмелился бы использовать имя матриарха без веского довода. Если, конечно, не сошёл с ума настолько, чтобы в последствии получить несколько десятков плетей и решить добровольно уйти в изгнание.

В указанном Пан'Тюль месте никого не оказалось.

Щель, скрытая корой, оказалась пуста, и если и были там когда-то астильбы, то они успели убежать до прибытия тюльпанов. Чертыхаясь, Пан'Тюль осматривала каждый скол, каждый уголок в поисках хоть каких-то намёков. Если астильбам так нужен был дневник, то не позволят же ей ходить с ним так просто?

– Пан'Тюль, – позвала её, повернувшись с приседа, одна из тюльпанов, что рассматривала пол. – Тут записка.

Пан'Тюль могла поклясться, что никаких записок до того она не видела. Внимательно всмотревшись в лицо тюльпана, что протягивал ей жёлтую бумагу, Пан'Тюль заподозрила, что записку та вовсе не нашла.

Прежде, чем взять клочок, Пан'Тюль скрестила руки на груди.

– Именем Пан'Ма, свяжите этого тюльпана. И разыщите оранжевого по имени Юль'Тан, что имеет рану на шее. Не знаю, что именно задумали астильбы, но в наших рядах подозрительно много предателей.

– Почему вы так говорите, Пан'Тюль! – воскликнула, побледнев, нашедшая записку. – Вы просто не заметили бумагу в этой полутьме.

Её уже схватили за руки двое других, скручивая.

– Пустите! – она безуспешно пыталась вырваться. – У вас паранойя, Пан'Тюль, это всё какой-то бред.

Пока её уводили, тюльпан быстро просмотрела записку, написанную чётким острым почерком. Там вывели всего одно слово:

«Меняемся?»

* * *

«Сирень, как и обещала, провела мне экскурсию.

Склон за склоном мы осматривали кусты, с ветвей которых на меня с любопытством взирали, хихикая, саженцы. Их изящные тела имели более твёрдую природу, чем у обычных цветиков, но при этом хорошо гнулись в танцах.

Когда я проходила под тонкими ветвями, каждая сирень пыталась меня как-либо коснуться. То задевали макушку, то теребили хвост, то с любопытством ощупывали плечи. Один раз на меня буквально упали несколько бело-розовых саженцев, прижав весом к земле.

– Простите, вы им очень любопытны, – помогая мне выбраться, сказала Рорань. – Плюс, на вас совсем нет запаха!

– Не может того быть, я же маргаритка.

Она снисходительно мне улыбнулась, как бы говоря: «Да, но куда вам тягаться с нами?»

Аберань в промежутках между встречами рассказывала мне про сорта:

– Это – трескуны, у них очень мелкие цветки и более медовый аромат, а трутка венчика длиннее чашечки. А это – перстолистные, но по сути у них только один вид сирени, они сами. Не слишком красивые в цветении, как по мне, зато у них хорошая озеленительная способность и красивое расположение листьев. Тут вот – сидят пушистые сирени, а тут – волосистые, на их листве есть приятные волоски.

– Наши соцветия называются метёлки. У меня, вот, ажурная махровая, а у Фис – плотная простая, – дополнила Рорань.

– Я предпочитаю название "сложная кисть", – проворчала Фис.

Так прошёл первый день. Меня уложили спать на кусте, где жила Аберань, но сна особо не предвиделось. Каждые полчаса кто-то в темноте куста осторожно трогал меня то за руку, то за ногу. Нашлись и такие, что пытались осторожно развязать мой хвост, от чего мне пришлось подвязать его ещё плотнее.

Но, скрытые тенью ветвей, саженцы беспокоили меня вплоть до самого рассвета. Как оказалось, днём они себя ещё сдерживали, и потому весь следующий день я зевала, следуя уже за Рорань.

– Так могу я попросить вашего нектара? – с усилием подавив зевоту, спросила я у неё.

Аберань в тот день с нами не пошла, очень уж крепко уснув. Даже Фис не смогла её добудиться.

– Да, конечно, сколько угодно, – радостно откликнулась Рорань. – Но сначала вам следует помыться. Только посмотрите на себя, как можно ходить в столь пыльных одеждах?

Так я узнала, откуда в озере столько лепестков: каждый день сирень омывается, а то и по нескольку раз. Более того, им присущи довольно активные игры. Они без конца брызгались друг в друга, сбивая чужие цветки, от чего каждое купание заканчивалось разноцветной россыпью, прибавляющейся к и без того плотному ковру на поверхности воды.

Вместо старых вещей, что теперь сушились на тонкой верёвке, мне выдали белую ткань. Две пары рук так искусно её подвернули вокруг тела, что, взглянув на себя, я даже не сразу признала собственное отражение. Складки струились практически до земли, перемыкаясь на поясе. Одно плечо осталось не укрытым, и периодически именно с его стороны задувал ветер, приятно холодя грудь и живот. После плотной походной одежды перемена ощущалась очень странно, но не неприятно.

– Ого, вы даже начинаете пахнуть, прямо как мы, – с явным удовольствием отметила Рорань, когда наша троица в цепочке остальных поднималась обратно на склон.

– Славно. Но теперь-то мне можно собрать нектар?

– Ах, нет-нет, как можно? Мы же его весь смыли в воде! Боюсь, вам придётся ждать следующего дня, пока он не наполнится. Лучше попросите рано утром.

– Я могу попросить у других, не пережива–

Но она не дала мне закончить, со слезами на глазах, подхватив мои руки:

– Ах, но так нельзя! Я ведь так хочу поучаствовать в вашей коллекции. Пожалуйста, подождите следующего дня!..

Так получилось, что в следующее утро я проспала. Ночевала я в тот раз на кусте розовой сирени, и меня так плотно и уютно окружили, что после недосыпа и последующего дня купаний да гуляний, я крепко-накрепко уснула. А когда проснулась, все давно успели умыться. Некоторые – дважды».

* * *

Пан'Тюль с тяжёлым вздохом закрыла дневник. Она подумала: «Право, что же такого Озра нашла именно на этих страницах? Остров сирени никак не связан с её исследованиями скатов».

Она успела прочитать совсем немного, прежде чем Пан'Ма, забрав новых подозреваемых, велела ей идти помогать в штурме чёрного рынка.

Как оказалось, пока Пан'Тюль бегала по городу в поисках Озры, пионы уже начали атаку. С трёх известных проходов они вбежали в тёмные сырые коридоры, и там их встретили ни кто иные, как медведки. Прорывшись сквозь землю к пионам и муравьям сзади, они отрезали тем путь к отступлению и стали теснить к центру рынка.

В спешке брошенные палатки, обрезки подгнивающих лепестков и листьев, чешуйки бабочек устилали утоптанные дорожки. Пионы, размахивая саблями, никак не могли навредить бронированным медведкам, и сталь не брала даже их выставленные вперёд усики. Могучие лапы подминали под себя муравьёв, и могучие жвалы перекусывали их пополам, если случалась возможность. Десятки чёрных тел устилали отступление пионов, которые бы и хотели обойти медведок, но не могли, столь тесным было пространство вокруг.

Раз за разом они ударяли в глаза медведкам, но, даже если и попадали, медведки лишь сильнее злились, активно наступая даже без зрения.

– Быть может, твою розу увели именно туда, – хмуро предположила Пан'Ма. – Не хотелось бы так думать, но больше просто некуда.

И тюльпан поспешила в самую гущу событий. Пока остальные сражались, Пан'Тюль изучала многочисленные закутки под корнями, лишь изредка отвлекаясь, чтобы отпихнуть ногой морду медведки. Но находила только оранжевые яйцеклады этих существ.

– Озра! Озра! – звала она, подсвечивая вокруг слабым светом от растения-светяшки.

С каждой минутой нахождения в столь грязном и сыром месте, мысли её становились всё мрачнее. Сколь долго насекомики устраивали здесь свои обмены? И сколько цветиков успели бесследно исчезнуть, попав в их цепкие лапы?

«Почему же мы зачищаем это гнездо только сейчас?» – так думала Пан'Тюль.

И ответ нашёлся довольно быстро. Когда из стены выползла очередная медведка, Пан'Тюль за её спиной прошмыгнула внутрь. Пригнувшись, она почти на ощупь пробралась по коридору и наткнулась на особо крупный яйцеклад.

И трёх связанных жёлтых розочек. Широко раскрыв заплаканные глаза, они вытянули к ней изрезанные головы.

– Вы видели забинтованного цветика без лепестков? – спросила она, подбегая и срезая маленьким ножичком путы.

Каждый её шаг лопал яйца медведок, сапоги вязли в тягучей жидкости, вытекающей из них. Запуганные розочки вцепились в её плащ, не отпуская:

– Ты же тюльпан! Не оставляй нас тут, выведи.

– Вы не под моей защитой. Так видели забинтованную или нет?

– Выведи, выведи, выведи! – причитали розочки, не обращая на её вопросы внимания.

Боясь, что шумом они привлекут внимание, она подпихнула из к проходу, откуда пришла:

– Там, насколько я знаю, бой переместился дальше. Просто идите в сторону, обратную от шумов или пока не встретите свет.

– Нам страшно! Как ты можешь оставить нас в темноте!

– Мне нужно найти свою розу, простите.

Вырвавшись из их рук и уколовшись об их шипы, когда они попытались её схватить, Пан'Тюль нырнула в следующий коридор. На своём пути она находила и других цветиков, спрятанных в гнёздах медведок, и каждых она освобождала, но не провожала. Ромашки, ирисы, люпины и даже гиацинты – никто из них не видел Озры.

Окончательно запутавшись под землёй, в конце-концов Пан'Тюль осела на колени, переводя дух.

«Нет, Озры тут точно нет. Скорее всего, никогда и не было. Зачем я вообще трачу время?»

Выбралась она на поверхность глубокой ночью. И никогда она не была более благодарна совсем уж слабому свету от растения-светяшки, чем тогда. Иногда лучше не знать, куда именно ступает твоя нога и обо что споткнулась.

Отодвинув очередной массивный труп медведки, Пан'Тюль судорожно вдохнула ночной воздух.

После увиденных кошмаров вид мирно шествующих по нижним ветвям цветиков вызвал в ней чувство, что всё произошедшее ранее ей просто приснилось. Утерев с щеки налипшую грязь, тюльпан растерянно осматривалась, но на земле вокруг не нашлось ни одного живого существа.

Сверху её окликнули:

– Пан'Тюль.

Она подняла голову. Говорящую она толком не видела, только тёмный силуэт, но голос узнала бы из тысячи. Даже если теперь он звучал очень сипло из-за раны в горле.

– Юль'Тан.

Некоторое время они напряжённо пытались друг-друга разглядеть. Затем оранжевый тюльпан издала не слишком приятный смешок и сказала:

– Кажется, твой матриарх рвёт и мечет. Говорят, что ты бросила без помощи трёх жёлтых роз. Двух из них бабочки утащили на обратно пути, а состояние третьей критическое.

Пан'Тюль сощурила глаза:

– Да, но они под защитой оранжевых и жёлтых тюльпанов. Не моя работа.

– О, поверь, свою работу я выполнила отлично, – голос Юль'Тан сочился ядом. – Я так спешила, так спешила, что успела спасти только одну. Она и рассказала мне о неком фиолетовом тюльпане, что бросил её и сестёр на произвол судьбы.

– И, разумеется, ты никак не могла спасти сразу их всех?

– Ах, но у меня же такая рана. Разве ты не слышишь? Я была так шокирована, что успела на выручку только к последней. Бедняжка была так испугана, но, кажется, бабочек совершенно не заинтересовала.

Пан'Тюль скосила взгляд на силуэт увесистого мешочка, что был прикреплён к поясу Юль'Тан.

– А это, я так полагаю, твоё честное жалование в виде железа на две месячные нормы? – холодно спросила она. – И вовсе не какая-нибудь сердечная благодарность от бабочек?

Она не могла увидеть улыбки, но она явственно звучала в голосе Юль'Тан:

– О чём ты говоришь? Это просто чернозём.

С этими словами она демонстративно несколько раз звякнули мешком. Затем низко наклонилась через перила:

– Но, знаешь, та бедная несчастная жёлтая розочка могла и обознаться, верно? Вдруг то был другой фиолетовый тюльпан? Я могу помочь ей это осознать, если ты всё сделаешь правильно.

С этими словами она показала рукой за спину Пан'Тюль.

Обернувшись, та нисколько не удивилась.

Три цветика в широких капюшонах держали под руки связанную Озру на расстоянии в двух десятках метров от Пан'Тюль. Одна из астильб вышла на середину, красноречиво вытягивая перед собой раскрытую ладонь. Из-под широких рукавов пробивались красная пушистая россыпь цветов, оканчивающаяся на сгибе ладони.

Озра, чей рот был перемотан, отчаянно мотала головой. Всем своим видом и резкими движениями, она ясно дала Пан'Тюль понять: той следовало бросить её и бежать. «Дневник важнее».

Пан'Тюль неуверенно сжимала гарду. С одной стороны, её долг – защищать розу. С другой – выполнять её же приказы.

С одной стороны, матриарх хочет возвращения розы, чтобы не опозорить их семью и продолжать зваться одними из лучших сортов тюльпанов.

С другой – Озра никогда не простит, если Пан'Тюль отдаст дневник.

Перехватив гарду удобнее, тюльпан решила попробовать третий вариант и просто отбить розу обратно, но астильбы, предвидев такой исход, прижали к горлу Озры кинжал.

Красная астильба вновь тряхнула раскрытой ладонью.

Под яростное мычание Озры, Пан'Тюль отцепила от своего бока сумку и медленно понесла её вперёд на вытянутой руке.

Астильба позади красной, продолжая прижимать кинжал, тоже пошла вперёд, ведя Озру в том же темпе. Шаг за шагом, не отрывая взглядов, они подступали друг к другу, пока самая передняя не указала на шпагу.

Пан'Тюль, сжав челюсть и выдохнув, воткнула её в землю и продолжила подходить. Она молила небо и весенние ветра, чтобы они не заметили маленький ножик.

Тюльпаны обычно ограничивались только шпагами, поэтому даже Юль'Тан не предполагала, что у неё может быть что-то ещё. Красная астильба выхватила сумку из рук тюльпана и с трепетом провела пальцами по обложке.

Открыв на случайной место, астильба пробежалась взглядом по страницам. Стала быстро листать, выискивая что-то. Пан'Тюль не понимала, что она рассчитывала увидеть при таком освещении. А потом до неё дошло: рисунки.

Аргати'Карм часто оставляла на страницах зарисовки встреченных цветиков. Скорее всего, они искали зарисовки самих себя, чтобы убедиться в подлинности дневника.

Астильба, найдя что-то, наклонилась в сторону к держащей Озру соратнице, показывая ей что-то и шепча на незнакомом тюльпан наречии.

Её рука отодвинулась от горла совсем на немного, но Пан'Тюль воспользовалась этим кратким отвлечением.

Она ударила ей в лицо рукоятью спрятанного ножа, и Озра, едва почувствовав свободу, тут же метнулась к Пан'Тюль. Её горло всё равно сильно оцарапали даже сквозь бинты, но Пан'Тюль не дала астильбе опомнится, выхватывая её кинжал и втыкая ей же в бок.

Красная астильба, вопреки ожиданиям, не стала помогать соратнице. Прижав дневник к груди, она вместо этого со всех ног бросилась бежать. За ней же бросились в темноту и остальные, кроме раненной.

Та, увидев это, выхватила ещё один кинжал, спрятанный до того под плащом, и попыталась ударить им в себя.

Видимо, до неё дошли слухи о том, что случилось с предыдущей пойманной астильбой – или у них просто так было принято. Пан'Тюль не дала ей довершить начатое, ловким пинком выбивая кинжал из рук и скручивая руки за спиной астильбы.

На всякий случай обернувшись после этого в сторону ветви, силуэта Юль'Тан она там не увидела.

* * *

«Фисень стала третьей моей провожатой.

Она научила меня танцам сирени. Сначала Фис держалась холодно, но я изо всех сил демонстрировала интерес к их культуре, и она в конце-концов несколько смягчилась. К тому моменту я уже окончательно расслабилась и даже по своему наслаждалась пребыванием на острове.

После недель тяжёлого пути, где каждый встреченный насекомик представляет угрозу, а почва отравлена неизвестной субстанцией или заражена плесенью, остров казался мне маленьким раем.

Мысли о нектаре всё реже посещали мою блаженную голову. Ласковые саженцы сирени исполняли любую мою прихоть и всегда радостно улыбались, даря ощущение мира и покоя. На их острове не существовало абсолютно никаких проблем и всего было в достатке.

Днями напролёт они предавались изящным искусствам: по сравнению с их картинами мои скетчи выглядели грубым издевательством над природой, а их музыка заставляла мысли растворяться в воздухе.

К сожалению, буквально. Я не знаю, что за песни они пели, но они сказали, что услышали их в одну ночь, когда собрались на вершине скалы. Случилось это, пока их предки проживали на материке.

Тягучая волнующая песнь пришла к ним буквально с неба со стороны самых ярких звёзд, и, повторяя её, они испытали чувство истинного блаженства. Каждую ночь с тех пор та группа сирени пела услышанный мотив, и все слышащие его цветики теряли способность ясно мыслить на продолжительное время.

Именно для того, чтобы спокойно петь и танцевать, сирень пустилась в путь и по итогу обосновалась на этом острове. Оказалось, они по очереди выступают каждую ночь, взявшись за руки на самой верхней точке острова. Мне довелось наблюдать это зрелище несколько раз, и эффект, что чувствуется от простого наблюдения, меня тревожит.

Я не мастер музыки, а потому не смогла даже изобразить ноты. Но я усиленно их заучивала, в надежде однажды найти того, кто поможет мне правильно отобразить их на бумаге. Слова мне так и не запомнились, только мелодия.

Напевая её... Я чувствую, будто что-то огромное смотрит на меня с неба. Что-то, что больше и меня, и планеты. Что-то древнее, ожидающее, пока песня споётся в правильный момент и правильном месте. Но мыслить при этом не получается, только вновь и вновь продолжать напев, вплоть до истощения сил.

Забыв себя, я жила с сиренью и вторила их образу жизни. В конце-концов, под напевами я забыла, зачем вообще приплыла на остров.

Лишь водяная лилия смогла меня отрезвить.

Однажды во время купания меня схватили за ногу, быстро утаскивая под воду. Увидев лицо лилии, я испугалась и попыталась уплыть, но она крепко оплела мои лодыжки и под водой утащила на другую часть острова, каменистую и не такую популярную для купаний.

С беспокойством на лице, она показывала в сторону материка, явно предлагая уплыть, но я упиралась, мол, зачем куда-то плыть с такого прекрасного места? И тогда она стала, удерживая меня, водить перед моим носом камешком, на котором я когда-то её нарисовала.

Мысли мои постепенно пришли в норму, хоть в голове всё ещё сохранялось подобие тумана.

«Точно, нектар», – подумала я тогда.

И приступила к поискам своего рюкзака. Оказалось, его мне так и не вернули. И я этого даже не заметила.

Стоит ли говорить, что, отыскав его под корнями куста розовой сирени, я бежала с острова, сломя голову, забыв и думать о том, чтобы у них хоть что-то попросить?

Свой любимый плащ, к сожалению, я найти так и не смогла. Но это не слишком большая цена, учитывая, что я практически лишилась рассудка. Пусть забирают себе.

Сирингарий – потрясающее место. Нигде я больше не встречала подобного. Но, заклинаю, не посещайте его без подготовки».

* * *

Озра поправляла бинты на Пан'Тюль, что мрачно сидела в маленьком кабинете розы.

– Мне нет смысла идти на собрание, – хрипло сказала Пан'Тюль. – Я уже знаю, что мне там скажут.

– С каких пор ты такая пессимистка? – попыталась пошутить Озра, но утихла, увидев бледное лицо тюльпана.

Пан'Тюль пыталась не трястись, но её руки ходили ходуном, даже сжатые в кулаки.

– Эй. Вдруг, тебя не отстранят? Что ты такого вообще сделала?

Пан'Тюль смотрела в точку на полу, тихо перечисляя:

– Ранила чужого тюльпана. Бросила трёх жёлтых роз. Не участвовала в штурме чёрного рынка. Не смогла защитить свою розу.

– Ну вот последнего точно никто не знает, – усмехнулась Озра. – Я и так постоянно в бинтах, никто про рану не в курсе. Ты сделала главное – защитила дневник Аргати'Карм.

– Озра... Если меня отстранят, то сможет ли новый тюльпан вас защитить? Учитывая произошедшее, астильбы вернуться, и не раз. Будь моя воля, я бы порекомендовала вам бежать с дерева. Или нанять минимум пятерых телохранителей, пока мы не поймаем всех нарушителей.

– Да не отстранят тебя! – Озра с размаху ударила кулаком по столу. – Я буду против!

Пан'Тюль подняла невидящий взгляд:

– Да, я знаю. И поэтому вы проиграете.

* * *

Лепестки Пан'Тюль остригли уже на следующий день. Жёлтая роза настаивала, что это единственная возможная мера для сохранения дисциплины. И показания свидетелей: Юль'Тан и жёлтой розочки, были явно в пользу этого решения.

Ей запретили вход к матриарху, а другие тюльпаны на дереве смотрели на неё с нескрываемым презрением.

Но, на счастье, у изгнанницы остался единственный друг. Через неделю Озра, похлопотав, добилась того, чтобы Пан'Тюль назначили работать в разведку. Всё для того, чтобы тюльпан смогла отвлечься и перестать думать о том, что произошло.

Буквально в день назначения, впрочем, Озра была найдена мёртвой.

Пан'Тюль, что примчалась, едва услышав эту новость, не смотря на начавшуюся церемонию распределения в отряды, успела застать место происшествия.

Незнакомая ей ромашка и Озра оказались убиты у стола в собственном кабинете. Доски пола были грубо выдернуты, шкафы вывернуты, стулья опрокинуты и выпотрошены.

Разумеется, Юль'Тан тоже оказалась на месте. В новеньком мундире, с высоко поднятыми огненно-оранжевыми лепестками и с богато украшенной шпагой на поясе, обвитой ювелирной лозой.

Увидев Пан'Тюль, она почти что с рыком схватила её за грудки.

– Где он? – игнорируя всех присутствующих стражниц, прошипела Юль'Тан ей в лицо.

И впервые за всё время с момента изгнания, на лице Пан'Тюль проступила мрачная улыбка.

– Я без понятия, о чём ты говоришь, – только и сказала она.

Да, её с позором отстранили от работы охраны и собственной семьи.

Да, ей запретили приближаться к Озре.

Но старый-то приказ никто не отменял.

Подлинный дневник уже давно покоился под одним из яйцекладов медведок, а где именно...

...даже сама Пан'Тюль не смогла бы рассказать.

XVIII. Jasminum

Маленькая, но не считающая себе более таковой, Коль'И решила покинуть труппу колокольчиков.

Не потому, что ей не нравилось быть погонщицей жуков. Не потому, что она устала от ярких шляпок соратниц, украшенных бубенцами да монетками. Не потому, что до сих пор её считали худшей, ведь была она хромоножкой.

И даже не потому, что труппа потихоньку увядала, ведь осталось в ней всего две примы.

Коль'И захотела уйти потому, что увидела, как её наставница, Иль'Ки, умирает.

Всё менее ловко Иль'Ки жонглировала, всё сложнее той становилось сгибаться в торсе и вытягивать свои несоразмерно длинные руки к непоседливым росткам. Насекомовидные ножки-лапки, на которых Иль'Ки раньше так хорошо прыгала, теперь стали стираться. Коль'И было больно смотреть на то, как желтеют по краям её лепестки, как всё меньше остаётся в них красок.

И потому малый колокольчик решила, что ей пора пуститься в своё собственное путешествие. Отыскать новую труппу, возможно – основать собственную. Поэтому, когда в городке гиацинтов ей повстречались три путешественницы: Пан'Тюль, Перси и страшное гибридное создание, Игиг, она безо всяких сомнений попытался напроситься с ними в путь.

– Впереди зима, – убеждала их Коль'И, – а у меня как раз есть ручной жук. Верхом на нём ноги не так сильно замёрзнут, да и ледышки не проколят вам подошвы сапог.

– Это хорошо, но мы видели, как ты пришла в город со своими сёстрами, – отвечала ей Перси. – Почему ты хочешь их бросить? Разве обижают они тебя?

– Не говоря уже о том, – строго продолжала мысль Пан'Тюль, – что ты, колокольчик, хромоножка. Никаких обид, но путь зимой это никак не весенняя прогулка под солнышком. Ты будешь нас замедлять, от чего замёрзнет вся группа. Нет, колокольчик, ты с нами не пойдёшь.

– Пан'Тюль! – Перси густо покраснела от смущения за подругу. – Зачем же так грубо?

– Я не сказала ничего плохого, только правду. Если слово хромоножка тебя смущает, то я извиняюсь за него, не в моих намерениях было кого-то обидеть. Впрочем, ответа это не меняет. С нами колокольчику нельзя, ни на жуке, ни без.

Коль'И развернулась и, прихрамывая, убежала. Ей правда стало обидно, но не из-за слов тюльпана. Скорее из-за того, что она была права, и взять её к себе им троим стало бы очень и очень накладно.

В таком состоянии её и нашла Иль'Ки, что неспешно прогуливалась по городку, любуясь каменной кладкой и цветными флажками, протянувшимися над улицами. Осень продвинулась достаточно глубоко, но в тот день солнце мягко выглядывало из-за мрачных облаков.

– Я говорила с той, кого они называют мэром гиацинтов, – сказала Иль'Ки после обмена приветствиями, – она безумна, Коль'И. Не ходи к ней и не говори ни о чём.

От таких новостей шляпка маленького колокольчика приподнялась от любопытства, а вечно скрытые глаза теперь смотрели прямо наверх. Уж чего-чего, а запрещать ей что-либо делать не стоило без уж очень веских причин, и Коль'И не терпелось узнать, что же такого случилось.

– Мэр гиацинтов очень заинтересована во... Мне? – Иль'Ки с удручённым видом покачала головой. – Она мечтает помочь своим двум подчинённым-вьюнкам. Не смотря на отопление, не смотря на то, что в их доме тепло, они уже практически завяли. Век вьюнков ярок, но недолог, и мэр хочет изучить моё строение, чтобы его продлить. Она спрашивала, как именно меня собрали по кусочкам, как приделали крылышки и хитиновые пластинки. Но я... Не очень хочу вспоминать. А если и вспомню, то ничего полезного ей не скажу.

Коль'И взглянула на странно искривлённые, но очень прыгучие лапки-ножки Иль'Ки. Она была бы очень не против получить такие же или похожие. Но, зная, как это расстроит наставницу, сказала ей не это, а другое:

– Да уж, звучит безумно. И что так называемая мэр планирует сделать со вьюнками?

– Привить их себе, насколько я поняла.

У Коль'И передёрнуло лицо, на что Иль'Ки с грустным пониманием улыбнулась. Прививка, а точнее – прививание, действительно существовало у некоторых видов цветиков. Но в основном это действие производили с ветвями, когда требовалось переместить домики цветиков с упавших деревьев или сорванных ветром веток кустов. "Привить" одного цветика к другому звучало мерзко на слух Коль'И.

– Мэр и правда сошла с ума, – мрачно пробурчала колокольчик, – если даже такая истина жизни, как увядание, ей кажется решаемой проблемой. Она погубит и себя, и своих любимых вьюнков. А крайней выставит тебя, если ты ей хоть слово скажешь, Иль'Ки.

– Я и не собираюсь, – гибрид тяжело вздохнула. – Вот только кто же будет слушать цветика из труппы колокольчиков?.. Мэр, вдохновившись одним моим внешним видом, уже позвала с болот пару учёных насекомиков. Думаю, они и рады будут провести сей ужасный эксперимент прямо посреди городка. Она даже зачем-то уже завербовала некую Игиг для посильной помощи.

– Игиг? – Коль'И ахнула. – Я её знаю! Это гибрид, что путешествует с тюльпаном и цветиком персика. Но чем она может им помочь?

– Насколько я поняла, Игиг готова избавиться от своих лапок, если ей помогут найти способ, как... – тут Иль'Ки резко замолчала, прервав саму себя кашлем.

То был её секрет. Цветики-гибриды не могли питаться обычной почвой, после манипуляций насекомиков она переставала их насыщать. Нет, для питания им требовалась либо "скверна", заражённая почва с фиолетовым отливом, либо лимфа из тел насекомиков. Способ был для Иль'Ки отвратительным, а потому, стыдясь его, скрывала она свою особенность даже от воспитанниц, даже от Коль'И, которую любила, как собственный росток.

В золотистых глазах, обрамлённых синими ресничками, Иль'Ки хотелось выглядеть пусть и несколько кривоватым, но добрым и мирным цветиком. А разве же сочетается странный способ питания с подобным представлением?..

Вот и Иль'Ки думала, что нет.

– Так чего же Игиг хочет? – не унималась Коль'И.

Она пока ещё не слишком хорошо понимала драматичные паузы.

– Я... Не особо поняла. Но что-то ей пообещали, это точно, – с ласковой улыбкой соврала Иль'Ки. – Давай лучше о деле. В вечерних представлениях мы планируем меняться много и часто, пока заморозки не укрепились. Наши жуки уже пытаются зарыться в землю, и не пройдёт и семи дней, как они впадут в спячку. Хотя, думаю, ты и так это знаешь.

Коль'И задумчиво кивнула. Действительно, порученные ей жуки-рогачи нервно перебирали лапками в своих временных стойлах, время от времени пробуя зарыться сквозь накиданную для комфорта жухлую листву.

– Хорошо, я буду во время, – обнадёжила колокольчик гибрида.

На том они и попрощались.

Коль'И побрела по улицам городка дальше, перебирая подобранной палкой прутья в заборчиках между домами.

«Какая бессмысленная трата металла. Зачем тут эти смешные прутья? Если потянуться, то даже я смогла бы легко перелезть. А эти завитки, а фигурные листики? Один такой кусочек стал бы россыпью звеняшек, что порадовал бы каждую из моих сестриц. И это не вспоминая ведёрки, лопатки и наконечники копий!»

Сама Коль'И умела обращаться только с двумя видами оружия – самодельной, но верной своему делу рогаткой да пращой. Пращу она использовала редко, целиться ею ей выходило не с руки, но на всякий случай сплетённые верёвки с расширением посередине сопровождали её в качестве пояса. Пока праща находилась без дела, к ней же крючком подцеплялась маленькая рогатка.

Отчасти поэтому Коль'И так смело гуляла одна. Натренировавшись на чучелках в лагере, не сомневалась она в своей зоркости и меткости, а потому даже почти не испугалась, когда на окраине городка к ней навстречу вышел насекомик.

Только несколько отошла в сторону, чтобы с ним не пересечься.

Однако насекомик свернул обратно к ней! И так они почти танцевали, медленно приближаясь друг к другу.

Насекомик тот на вид выглядел странно даже по меркам самих насекомиков, подобных ему Коль'И никогда не встречала, и с первого взгляда становилось понятно, что прибыл гость города издалека.

Раскрас тонкого существа на шести лапках очень напоминал осиный, но структура тела выходила длиннее, вытянутее, брюшко раза в два превосходило основное тело, а на его конце повис крупный полупрозрачный овальный шарик. От его основания тянулись два яйцеклада, столько же Коль'И увидела и антенн у насекомика. Ходил он странно, покачивая неестественно выглядящим шариком на брюшке.

– Приветствую, цветик колокольчика! – прожужжал насекомик.

По интонации и высоте звука Коль'И сразу определила, что перед ней самка. Цветик остановилась шагах в десяти, демонстративно положив ручку на рогатку:

– Привет. А ты что за насекомик?

– О, не переживайте. Я цветиками не питаюсь, – радостно прожужжали в ответ. – Слышали ли вы о наездниках мегариссы?.. Если нет, то не страшно. Главное, что вам стоит знать – для вас я угрозы не представляю, маленький цветик. Но в целях научного интереса осмотрела бы вашу шляпку. Уж очень она красивая.

Коль'И в свою очередь интересовал шарик на конце брюшка мегариссы, поэтому обе осторожно обменялись осторожными потрогиваниями.

– Красивый шарик. Блестит, но мягкий.

– Красивая шляпка. И прожилки хорошего цвета, спасибо. Очень интересно.

С этими словами мегарисса обмакнула переднюю тонкую лапку в чернильницу на поясной сумке и ею же сделала заметки в небольшом блокнотике.

– А вот эти штуки у тебя сзади, это ведь жала?

– Нет, нет, маленький цветик. Это яйцеклад! Им я буравлю древесину, – насекомик заметила взгляд Коль'И и поспешила уточнить. – Да, я откладываю яйца под древесину. Но в тела ваших вредителей, кои куда более опасны, чем мои личинки, уж поверь. Цветики со старых деревьев иногда меня даже специально зовут, ведь никто, лучше меня, не почует мягкую плоть сквозь плотные слои коры.

Коль'И не могла не смотреть на яйцеклады насекомика без опаски. Уж очень внушительно те выглядели.

«Но хорошо, что хоть не жала. Оса с двумя длиннющими жалами – такого кошмара никому не пожелаешь!»

– Ты их тех, кого позвала мэр? – предположила колокольчик, чтобы отвлечь свои мысли от яйекладов.

– Так и есть! – удивлённо прожужжала наездница. – Как быстро разносятся новости, а ведь я только прилетела! Должно быть у вас, цветиков, эволюционировал способ передачи сообщений.

И она снова с энтузиазмом сделала какую-то заметку, капнув чернилами на каменную плитку. Коль'И попыталась заглянуть в блокнот, но записи в нём ей показались какими-то связанными в единую линию узорами, слов она не разобрала.

– Не подскажите, где тут так называемая "мэрия"? Я бы хотела как можно скорее изучить проект, пока его не прибрали к лапкам мои предпри-жу-мчимые коллеги.

– Проект?.. Коллеги?..

– Учёные, учёные, я имею в виду. Простите, это профессиональное. Никак не привыкну к тому, что цветики не знают терминологии.

Коль'И тряхнула бубенчиками на шляпке.

«Все насекомики – чудики, в конце-концов. Придумали себе язык и важничают на нём, как ростки малые», – снисходительно подумала колокольчик.

Она указала наезднице-мегариссе дорогу и повернула обратно. Цветик вспомнила, что вечером у неё дела, а потому поспешила обратно в лагерь колокольчиков, расположенный не слишком далеко, но и не слишком близко к городу.

Там работа кипела не хуже, чем смоляной навар, коим любили латать колокольчики свои повозкм.

Палатки ставились, главный шатёр возводился, а всякие штучки для обмена любовно складывались на "витрины" – плоские камни, покрытые трескучими блестящими тканями. Сёстры Коль'И репетировали с остальными колокольчиками, а две главные примы плавно разогревали и растягивали растительные мышцы, готовясь к вечернему выступлению.

Иль'Ки тоже не стояла без дела. Она вслух проговаривала номера и то, как именно она будет их представлять публике, широкими шагами расхаживая по лагерю.

Иль'Ки больше не жонглировала и не крутила кольца вокруг рук, зато усерднее прежнего вела учёт. Бесценная работа, ибо при частых переездах постоянно что-то терялось, расходовалось, находилось: и за всем нужен был да глаз. Но мало кто из колокольчиков считал до инициативы Иль'Ки это дело таким уж важным.

Стоило же гибриду взять в руки обугленный кусочек веточки и посчитать все шатры да обнаружить, что один потерялся, другой порвался, а третий погрызли личинки вездесущей моли, как волшебное слово "учёт" стало новой профессией для Иль'Ки. Одна только Коль'И видела в этом очередное доказательство увядания наставницы: будь её лапки в порядке, не стала бы Иль'Ки заниматься подобной скукотищей!

– А, Коль'И. Я как раз посчитала все морские ракушки. 234 маленьких, 57 средних и 10 особо крупных и красивых, – радостно огласила Иль'Ки, сверяясь со списком. – И одну гигантскую мы как раз смогли довезти без сколов. Ту, которая размером с тебя. Надо бы её выменять на что-то, везти потом весной по грязи... Сложновато, по любому повредим.

– Сломается, так не беда. Скажем, что такую и нашли.

Коль'И легко вспомнила описанный товар. Здоровенная витиеватая шипастая раковина, какие редко встречаются на побережье – хотя бы потому, что волны успевают разбивать их раньше, чем те достигает берега. Или и вовсе из-за немаленького веса остаются на дне, где колокольчикам их никогда не видать. За сезон сбора цветики стараются найти хотя бы одну: она считается талисманом и хранится преимущественно для демонстрации богатства труппы.

Эту особую ракушку почтительно называют Раковина, и в ней очень любят играть ростки, заползающие внутрь, да мелкие паучки, которых пускают для охраны.

– Не пойдёт, Коль'И, – строго сказала Иль'Ки, нахмурившись и подбоченившись. – Нам точно нужно её обменять. Пусть и не на самое лучшее предложение, пусть и не на столько, сколько она стоит. Везти Раковину станет накладнее, чем кому-то подарить.

Тут лицо Иль'Ки просветлело:

– А давай подарим её городу? За то, что пускают нас перезимовать? Мне кажется, мэр оценит такой подарок. Она сможет поставить Раковину в кабинете или выставить на площади, как статуэтку.

– Нет в тебе торговых талантов, Иль'Ки. Нет, мы не будем дарить Раковину, раз нам всё равно уже разрешили остаться. Мы оплатим зимовку сказками да песнями, которыми будем развлекать гиацинтов в их домах.

Тут Коль'И вспомнила, что так-то она хочет уйти из труппы с Пан'Тюль, и поправила саму себя:

– То есть, это вы будете развлекать. Я не буду.

– Почему же? Ты забыла мои сказки? Ты стесняешься петь?

– Потом, Иль'Ки, потом. Мне сначала нужно проверить своих жуков.

И колокольчик поспешила к стойлам, не готовая сказать наставнице о своём намерении. Да и о каком намерении ей говорить, если путешественники уже отказались её взять?..

С хмурым лицом Коль'И подвязывала ткань на лапки жуков по типу носочков, чтобы те не мёрзли. Жуки с готовностью поднимали каждую лапку и терпеливо ждали, пока погонщица подвяжет три кусочка, перехватив их золотистой нитью.

Так Коль'И отмечала своих подопечных, чтобы никто не спутал их с чужими, которым лапки перехватывали обычными льняными верёвочками. А случаи бывали, ведь её жуки хорошо кормлены и послушны, а хромает всего один, личный жук-рогач Коль'И. Колокольчики постарше не раз пытались увести или подменить ей подопечных, и после того Коль'И стала по всякому их помечать.

То нарисует на брюшке солнышко, то подпишет сгиб задней лапки, то раскрасит рога – чем больше меток и чем сложнее их смыть, тем лучше! Да и ей так проще было их различать.

Подвязывая лапки, меж тем Коль'И думала так:

«Тот насекомик, наездница оса или как там её. Она же умеет пересаживать части насекомиков цветикам, так? Так, по любому, иначе бы её не позвали. А если попросить, чтобы она мне сделала новые ноги?.. Ведь тогда Пан'Тюль точно согласится меня взять, когда я перестану быть хромоножкой».

И чем дольше колокольчик так думала, тем лучше ей казалась идея. Да и минусов, кроме странного внешнего вида, она не наблюдала. Пустили же в город Игиг? Позвали же Иль'Ки к мэру? Значит, даже таких вот странных гибридных цветиков сородичи не боятся и везде примечают.

Начался мелкий дождик, усиливший царящий вокруг запах осенних листьев и земли.

Коль'И поспешила в шатёр обмена, чтобы после всех выступлений помочь Иль'Ки в обмене. И, разумеется, не дать подарить городку Раковину.

***

Почему-то гиацинты после выступлений оказались в плохом настроении.

– Что это было? Все летают на верёвках, прыгают через жуков, танцуют. Какой в этом всём был смысл? – ворчали они между собой, заходя в палатку.

– Плохо дело, – шепнула Иль'Ки бывшей ученице, наклонившись пополам, – кажется, гиацинты те ещё снобы. Им нужен какой-то там смысл.

– Без проблем, – шепнула обратно Коль'И, прикрывая рот рукой, – я им смысла сколько угодно придумаю.

– А, а вот и ваш товар, да? – саркастично сказала одна из гиацинтов, подходя к стенкам шатра и критически осматривая ракушки. – И на что же вы меняетесь?

– Железо. Фосфор. Калий, – с улыбкой отвечала Иль'Ки.

Гиацинт сощурила глаза:

– Мда? То есть на самые полезные зимой предметы и подкормки?

Коль'И сделала безучастное лицо, рассматривая собственные пальчики:

– О чём вы? – скучающе протянула она. – Кальция у нас в избытке, а другая подкормка нам зимой практически не нужна. Она даже будет вредна, ведь в чистом виде обожжёт наши корни. В ракушках кальция более чем достаточно для комфортной зимы, а названные моей помощницей материалы – это так, навскидку. Мы же не знаем, что с вас можно взять полезного. Меня бы больше интересовали ваши ткани.

– Ну разумеется, – самодовольно хмыкнула гиацинт. – Ткани – наша гордость, ведь мы активно торгуем как с шелкопрядами, так и с хлопковыми и льняными цветиками, а также с цветиками конопли. У последних очень крепкая и износоустойчивая ткань, стоит заметить. Или вы хотите чего потеплее? Тогда вам стоит предложить что-то получше каких-то там ракушек. Скажем, на два ящика я смогла бы предложить один рулон ситца. За три – рулон сатина. Рулон фланели – тут нужно будет обсудить, он сейчас дорог как никогда. Как и футер, у нас на них очередь. Может, у вас есть что-то, кроме ракушек? Скажем, пух птиц?

Коль'И отвела взгляд. Пух птиц колокольчики действительно активно собирали по веточкам, но не для продажи – его использовали, как утепляющий подклад.

Особенно пух северной утки гаги, теплейший в мире.

У обеих цветиков тут же возникла мысль, что, если им удастся получить футер или фланель, то никакой мороз их больше не укусит.

Иль'Ки подумала так, представляя, как выйдет на улицу, чтобы собрать немного снега и вытопить его потом в воду.

А Коль'И представила, как принесёт новые накидки путешественницам, и как те уж точно её после подобного бесценного подарка возьмут к себе в путь.

Но что футер, что фланель, действительно очень дорогие и ценные материалы, а значит, нужно было хорошенько поторговаться. Коль'И и Иль'Ки наперебой стали перечислять полезные для цветиков свойства ракушек, на что гиацинт лишь скучающе зевала.

– Наш город – не чета кустам в полях. Всё, что вы называете, нам не нужно или уже есть, – отмахнулась гиацинт, а её соратницы позади согласно на это кивнули.

Коль'И крепко задумалась.

– А, собственно, кто вы и как вам зовут? – неожиданно спросила колокольчик. – С кем имею честь обсуждать обмен?

– Я – Иант. Отвечаю за торговлю тканями. Ну так что? Вижу, у вас тут много мелких ракушек. Пять ящиков как раз хватит на один рулон тёплой ткани. Если сверху дадите ящик средних, то я внесу вас в середину списка ожидания. Как раз через пару недель получите.

– Оно заметно, что торговка тканями... – очень тихо сказала Иль'Ки, прикрыв лицо шляпой. – Таких цен даже в засуху не встретишь.

– Что-что, простите?

Коль'И тут же повысила голос:

– Она говорит, что обмен нечестный.

– А как же! – хохотнула гиацинт. – Ведь вот-вот зима, чего вы ожидали?

Иль'Ки улыбнулась из-под шляпы и неожиданно вскинула голову:

– Ох, но где же наши манеры! Такая слякоть за пологом, а гиацинты пусть и любят воду, но всё же вода это вода, а грязь под сапогами – никому настроения не улучшит, правда? Как насчёт лёгкого настоя лаванды? Мы проходили южные края, где они научили нас заваривать свои подсушенные лепестки. Вода получается богатой кальцием и железом, а так же расслабляет после тяжёлого дня. Хотите попробовать?

Гиацинты с большим сомнением на лицах переглянулись.

– Заваривать... Части других цветиков? – осторожно уточнила главная гиацинт. – Мы точно обсуждаем нечто законное?

С этими словами она красноречиво скосила взгляд на нагрудный значок одной из своих сопровождающих. Блестящий, в форме щита и меча, он явно намекал на принадлежность того гиацинта к страже.

– Это нам стоит у вас спросить! – подхватила Коль'И. – В наших шатрах не запрещены любые настои, если части цветиков нам отдали добровольно или обменяли на торгах. А настой лаванды пьют даже ростки, если не могут уснуть в грозовую ночь.

– Да, да, даже лепестки ромашки можно заварить и остудить для принятия внутрь, – доверительно прошептала Иль'Ки, чем вынудила гиацинтов в ужасе схватиться за грудь.

Они многое видели и слышали в своём городке, расположенном на перекрёстке нескольких дорог. Но подобное... Подобное им никто не говорил.

– Покажите этот ваш "настой", для начала. И попробуйте сперва сами.

Коль'И не надо было упрашивать дважды. Эта техника торгов ими была отработана до автоматизма и часто применялась против тех, кто задирает цены.

Уже через несколько минут она с гордостью принесла большую металлическую фляжку, из которой щедро разлила по шести глиняным чашам настой лаванды. По одной – на каждого цветика.

– Но пить просто так этот настой нельзя! – тут же возвестила Иль'Ки, подняв высоко вверх тонкий палец. – К нему полагается слушать сказку. Считайте, это традиция, благодаря которой настой действует лучше.

Гиацинты проследили, чтобы малютка колокольчик сделала первый глоток, а потом попробовали сами.

– Как будто испорченная или отравленная вода... Почему у неё есть вкус? – проворчали гиацинты.

– Так и должно быть, – успокоила их цветик. – А теперь все вы должны послушать Иль'Ки. Тогда все тревоги вас отпустят, а осенняя погода перестанет беспокоить.

И, когда все присутствующие обернулись на гибрида, та присела на один из закрытых ящичков с ракушками да тут же начала:

– Я хочу рассказать вам о Божьей коровке по имени Божка.

Жила она не так давно, и ходила под теми же светилами, что и мы с вами, и любила она кушать тлю на завтрак, обед и ужин.

А на красной спинке Божки имелись чёрные точки. Маленькие, кругленькие, набиралось их двенадцать штук. Божка не знала, зачем ей они, пока в один день ей не повстречался муравьишка.

– Я сломал лапку, – пожаловался он Божке и приподнял свою среднюю лапку, чтобы показать. – Теперь меня на закате не пустят обратно в муравейник, ведь я больше не работник. Хотел бы я быть, как ты, свободным и думающим только о тле. Может, ты знаешь, как мне быстро вылечить лапку? Боюсь, ночью иначе меня съедят.

– Я не знаю, как тебе помочь, муравьишка, – искренне тогда ответила Божка. – Но желаю тебе скорейшего выздоровления!

И стоило ей так сказать, как муравьишка тут же исцелился. Радостный, стал смеяться и бегать он вокруг божьей коровки жа благодарить её. Раз обежал, второй. А потом остановился и спросил:

– Ой, Божка, а разве было у тебя не двенадцать точек? Что-то случилось? У тебя их осталось только одиннадцать!

– Правда? – Божка попыталась взглянуть на спинку, но не смогла себя как следует рассмотреть. – Ну и пускай так будет. Одной больше, одной меньше – главное, что ты здоров, муравьишка!

И, радостная, продолжила свой день: поела тли да поболтала с другими насекомиками.

А на другой день встретилась ей грустная пчела:

– Ах, Божка, Божка, – печально сказала та. – Веришь или нет, но пропала я, не жужжать мне более над цветами.

– Что случилось, пчёлка? – расстроено спросила Божка.

– Я повредила крылышко. А без крылышка мне никогда не взлететь и не вернуться в улей, никогда не станцевать для других пчёлок и никогда не указать им путь к нектару.

Опечалилась Божка и сказала:

– Тогда желаю тебе поскорее вновь начать летать!

И, о чудо! Пчёлка тут же взлетела! Та стала радостно жужжать вокруг Божки, а затем сказала:

– Божка, а разве не двенадцать точек на тебе было? Почему их теперь десять?

Божка заволновалась:

– Как, десять? Странно! Я помогла муравьишки, и стал он здоров, а точки уменьшились. Помогла тебе – и тоже самое!

– Знаешь, я пчёлка, я всех цветиков вокруг опыляю. Ты мне помогла, а я помогу тебе, – прожужжала ей тогда пчёлка. – Самые умные вокруг это жасмины. Слетай к ним, покушай тли, и тогда спроси, что же это такое с тобой происходит.

– Так и поступлю.

Божья коровка остаток дня летела к кусту жасмина, так как был он далеко. Покушала тли, поспала, а на утро цветик жасмина по имени Асмин ей говорит...

– Ой, ой, настой закончился! – вдруг с отрепетированным удивлением воскликнула Коль'И, вскакивая.

– Нам больше не нужно, – отвечали гиацинты, – а вот сказку дослушать мы не против.

«Ещё бы вы были не против!» – мысленно смеялась Коль'И, ведь такой сказка эта и была задумана.

– Ах, но сказку эту нельзя рассказывать без лаванды, – деланно расстроенно сказала Иль'Ки. – Это традиция колокольчиков, по другому нельзя. Придётся тогда вам идти просто так.

– Нет, нет. Ладно, несите свой настой. Мы немножко задержимся.

Гиацинты расположились удобнее, садясь на так удачно раскиданные по сторонам шатра расшитые узорами подушки. Колокольчик сбегала за второй большой флягой и, когда настой лаванды был разлит по второму кругу, Иль'Ки продолжила свою историю:

– И тогда цветик жасмина очень удивилась случаю Божки. Никогда раньше она не встречала такого, чтобы божьи коровки умели исполнять желания!

Цветик жасмина, душистая и белая, оправила юбочку, поправила стекляшки на носике и сказала:

– Вот я хочу, чтобы мои глаза хорошо видели безо всяких стекляшек от насекомиков. Можешь ты мне пожелать здоровья, чтобы проверить, работает ли твоё заклинание на цветиков?

И Божка тут же сказала:

– Желаю, чтобы ты была здорова и видела хорошо!

И тут же стекляшки на носике жасмина стали той мешать, она их сняла и поняла, что видит не хуже любого другого цветика. Обняла тогда цветик божью коровку, поблагодарила и проверила количество точек.

– И правда, на одну меньше, – озадаченно сказала цветик. – Но не волнуйся, в жасминовой библиотеке много разных книг. Я поищу, что бы это могло значить, раз ты мне помогла. Но на всякий случай: никому больше не помогай, ибо предчувствие у меня нехорошее. И не рассказывай, что умеешь так делать, а иначе все станут просить.

И Божка пошла дальше проживать свой день, кушать тлю да болтать с каждым встречным.

На жасминовом кусте ей были очень рады, ведь тли там развелось очень много. Сколько не прогоняли их цветики, не сбрасывали порченные листы вниз, а тли меньше не становилось. Однако аппетит у Божки отменный, и тли быстро становилось в разы меньше с одним только её присутствием.

А тем временем муравьишка рассказал о полученном чуде всему муравейнику. Раз за разом он поднимал и демонстрировал среднюю лапку, хвастаясь, как хорошо её исцелила Божка. Но не все муравьи поверили муравьишке – был он знаменитый врунишка и хвастунишка, и с историями его не считались.

В улье, однако, исцелившейся пчёлке все сестрички поверили и радостно гудели от того, что в округе появилась такая кудесница. На утреннем облёте каждая пчела рассказала каждому кусту, каждому цветику о чуде божьей коровки и что та пошла на куст жасмина.

Проснулась Божка на веточке от того, что к ней выстроилась очередь из желающих что-то попросить. Кто-то просил вернуть назад ножку, кто-то – вернуть назад погибший росток, кто-то требовал кучи металла с него размером, кто-то, не шибко умный – гибели всех насекомиков.

Испугалась тогда Божка да облетела всех просящих и поспешила в жасминовую библиотеку.

Там, среди переплетения листиков и веточек, спала её спасительница, уснувшая на старых сказках:

– Пока ничего не нашла, Божка, – честно сказала цветик-жасмин, что очки теперь носила как ободок для лепестков. – Но обязательно найду! Библиотека большая, дай мне ещё дня два, и тогда будет точный ответ!

И полетела божья коровка по окрестностям, спасаясь от просителей. То на дерево взлетит, то спрячется под кустом, то затеряется в камыше у речки. И везде находили её что цветики, что насекомики, и все просили им помочь. Не выдерживала Божка и, не смотря на предупреждение жасмина, помогала самым страждущим – ведь это было просто и ничего сложного от неё не требовало.

Паучихе божья коровка вернула случайно растоптанных приземлившейся птицей паучат.

Цветику укропа божья коровка помогла исцелиться от фомоза, сухой гнили, что заставляла цветика чернеть и усыхать.

И осталось на ней ровно семь точек, сколько обычно и бывает на божьих коровках.

Тогда перестали её различать от других божьих коровок, а имени своего она не называла, пока спустя два дня не вернулась в библиотеку.

– Ну что там, жасминочка, дорогая? Что со мной будет, когда кончатся мои точки?

– Ничего хорошего, это точно, – сказала тогда цветик. – Прочитала я сказки, прочитала я отчёты, прочитала я исследования, но нигде не было про то, что божьи коровки могут исполнять желания! Ты – первая в своём виде и, скорее всего, потомство твоё тоже сможет творить чудеса.

– Ах, но всё, чего я хочу – кушать тлю и веселиться. Зачем мне сейчас об этом думать?

– Но ведь скольким помогут твои личинки, когда вырастут! Только представь, все вокруг перестанут болеть, увядать и начнут ещё сильнее любить божьих коровок. Разве не прекрасная судьба?

– Нет, не думаю. Прошло так мало времени, а я уже истратила столько точек. Кто знает, что со мной станет, когда они закончатся? Умру ли я?

– Вряд ли. Точки – это просто точки, на здоровье твоё они не повлияют. А если боишься просителей, так скрой свой панцирь белой вуалью да оставайся с нами, я скажу цветикам, что ты теперь наша штатная божья коровка, да кушай себе тлю сколько влезет.

Так они и поступили. Божка надела белоснежную узорную вуаль, что замаскировала её точки и стала жить с цветиками.

И всё с ней было хорошо, пока Асмин однажды не оступилась на веточке и не упала в самый низ, разбившись об камень под кустом.

Гиацинты молча ждали продолжения, скрестив руки на груди. Заметив, что Иль'Ки смотрит на их пустые чаши и не торопится говорить дальше, старшая гиацинт с готовностью протянула свою чашу к Коль'И:

– Неси скорее, колокольчик, лавандовый настой. Чего же ты ждёшь? Не видишь, сказка почти закончилась?

Коль'И, едва скрывая ехидную улыбку, сходила за флягой третий раз. Наливала она настой из дубового бочонка, которым колокольчики очень гордились – много раз он выручал их в сложных торгах. Рядом с бочонком стояла стражница-колокольчик, которая понимающе вскинула голову, увидев Коль'И:

– Что, всё-таки купились?

– Да, как миленькие. Скоро должны уснуть, а там дело будет совсем простое. Подойдёшь же помочь, если что?

– Разумеется. А на что мы хотим поменяться?

– На тёплую ткань. Неплохо было бы сшить новые накидки.

– Это правильно, это нам надо, – удовлетворённо кивнула стражница. – Тогда – не подведите. Неси им скорее эту ерунду.

Стражницы колокольчиков не очень любили лавандовый настой, он их слишком расслаблял, а им расслабляться не было положено. Да и не солидно.

– Итак. Асмин, жасминовый цветик, разбилась о камень.

Божка слетела тогда вниз, и горевала страшно, и долго повторяла:

– Хочу, чтобы Асмин ожила. Желаю, чтобы Асмин ожила.

Но, как, она ни формулировала своё желание, как не переставляла слова, оно не сбывалось. Оказалось, что исполняются пожелания всех, кроме самой божьей коровки. А сама за себя Асмин попросить уже не могла, ибо лежала аккурат посередине острого камня, что так неудачно никто не убрал.

Горевала Божка весь день, не отходя от подруги, а на следующий перенесла её тельце под листик для сохранности. Божка стала летать по кусту и просить всех пожелать возвращения Асмин, однако у каждого цветика оказывалась своя собственная беда: то на ножку хромают, то листики так некрасиво сворачиваются, то лепестки неудачно мнутся. Даже если произносили они, как Божка просила, слова, те были сказаны не искренне и её пожелания всё ещё не работали.

Так потеряла Божка ещё четыре точки, выполняя мелочные пожелания цветиков и прося после них захотеть возвращения Асмин. Но, как ни жаль цветикам было свою сестрицу, привыкли они к постоянным падениям всех вокруг и не видели в этом ничего ужасного. Ведь под кустом жасмина столько нежных опавших цветиков, так к чему им хотеть возвращения именно Асмин?

Улетела тогда божья коровка с куста, захватив с собой и тельце подруги.

Осталось на ней к тому моменту только три точки, и собиралась она найти того, кто будет ей за исполнение желания так благодарен, что искренне пожелает возвращения цветика к жизни.

Три дня и три ночи летала Божка в поисках такого существа, а тельце Асмин всё сильнее усыхало в её лапках.

Наконец, нашла она существо, что горевало не меньше, чем она: то оказалась ласточка, что плакала у края скалы.

– Почему ты плачешь, птица? – спросила Божка, подлетая ближе.

– Как не плакать мне, насекомик? Летала я на обед, а ласточка с другой скалы влетела внутрь моего убежища да выкатила и сбросила вниз мои яйца! Разве не видишь ты их скорлупки внизу?

И заплакала пуще прежнего. Божка, как ни смотрела, не смогла разглядеть осколки скорлупок – так высоко они упали. И тогда она сказала:

– Знаешь, птица, я умею исполнять желания. Если искренне пожелаешь, чтобы воскресла цветик в моих руках, то я затем воскрешу твои яйца, и снова появятся они в гнезде, целые и невредимые.

– Глупости какие! – воскликнула птица.

– Если глупости, то значит, не так уж сильно ты хочешь обратно птенцов.

Божка собралась уже лететь дальше, но ласточка её остановила:

– Нет, хорошо, я согласна! Пожалуйста, пусть твой цветик оживёт, чтобы ты могла мне помочь!

И тогда Божка сказала:

– Желаю, чтобы этот цветик воскрес и я смогла бы потом тебе помочь.

И чудо тут же свершилось! Вернулся нежный зелёный цвет в тело Асмин, налились растительным соком щёчки да лепестки и открыла она свои глазки.

Птица тут же радостно чирикнула:

– Теперь я хочу, чтобы мои яйца вернулись обратно в гнездо, целыми и невредимыми!

И не менее счастливо сказала Божка, смотря на встающую Асмин:

– Желаю, чтобы яйца птицы вернулись и из них потом вылупились здоровые птенчики!

Так и случилось. С кличем, полным радости, влетела ласточка в своё гнездо, расположенное в пещерке отвесной скалы, и обнаружила там всё будущее потомство на месте.

А Асмин с Божкой крепко обнялись и полетели домой, на куст жасмина, и по пути они болтали без умолку, счастливые от того, как всё обернулось.

Но, когда божья коровка снижалась, случилась трагедия.

Так как пятнышко на ней осталось всего одно, то глупый воробей, пролетавший над ними, не признал божью коровку. Он быстро подхватил её своим клювом, и Божка тут же бросила Асмин из своих рук.

Упав на ветку, цветик вскочила и с ужасом увидела, как воробей собрался проглотить божью коровку. Тогда-то в слезах она и воскликнула:

– Желаю, чтобы никогда больше божьи коровки не исполняли желания! От этого им одни беды!

И Божка, до того, как её проглотили, быстро-быстро произнесла, не задумываясь:

– Желаю, чтобы никогда больше не исполняли божьи коровки желания!

Воробей её почти проглотил, поэтому от испуга выделила божья коровка гемолимфу, обожгла ею воробью язык да выпала из его клюва: прямо на Асмин.

Так она и спаслась.

Божка с Асмин с тех пор долго жили вместе на жасминовом кусте, и кушала божья коровка тли столько, сколько хотела, и катала в своих лапках цветиков по округе. Желания больше она исполнять не могла, а что до того, могли ли другие: дела ей больше не было.

Так закончила Иль'Ки свою сказку и огляделась вокруг. Все гиацинты уснули на подушках, кто свернувшись калачиком, кто – закинув за голову руки, а Коль'И, довольная, тихо похлопала наставнице ладошками и прошептала:

– Молодец, Иль'Ки. Ты только посмотри, как они сладко спят. Теперь до утра не проснутся.

Утром же пришёл в действие второй этап их плана.

Коль'И, гордо уперев ручки в бока и имея за спиной двух хмурых стражниц-колокольчиков, провозгласила:

– Мы рады, что вам понравился наш гостевой сервис! Не волнуйтесь, много мы с вам не возьмём, ведь мы же честные торговцы.

– С-сервис? – сонно спросила глава торговли тканями.

– Разумеется! Настой лаванды очень дорог, ведь он полезный, вкусный и жутко редкий в этих краях: цветики лаванды живут далеко-далеко на юге и никогда не покидают своих любимых мест. Поэтому, смею похвастаться, только мы, колокольчики, развозим их лепестки да варим настои. Дайте подумать, три фляги... Да, это выйдет вам всего в десять рулонов тёплой ткани! Обычно мы взяли бы больше, но вы – наши друзья, вас мы обижать не хотим.

Глаза гиацинтов расширялись тем сильнее, чем дольше она говорила. Главная воскликнула:

– Это грабёж! Не может вода с лепестками столько стоить!

– Нет, нет, это очень выгодная цена, – заверила их Коль'И и показала бумагу. – Вот, видите? Тут значится, что за флягу настоя мы обычно просим пять ящиков металла. Вы выпили три, это пятнадцать ящиков. Ткань сейчас в приоритете, а потому рулон может по значимости приравняться к ящику металла. Итого: мы должны были бы спросить с вас пятнадцать рулонов. Но ваш мэр очень любезно разрешила нам у вас зимовать, а потому мы даём вам скидку и просим всего десять! К тому же, она очень хотела купить у нас нашу прекрасную гигантскую Раковину, чтобы украсить ею город, мы не можем обижать такого важного для нас покупателя.

Гиацинт, лишившись по началу дара речи, наконец собралась и возразила:

– Лепестки никак не помогут пережить зиму, в отличие от нашей ткани! Вы не предупредили, что они столько стоят.

– Ну так вы и не спросили, бесплатно ли это, – вежливо заметила Иль'Ки, стоявшая там же. – Плюс к этому, наше предложение очень скромное, я не вижу в нём подвоха. Ведь мы не взяли с вас ничего за премьерное прослушивание сказки.

– Премьерное?..

– Это значит, – бодро сказала Коль'И, – что этун сказку никто до вас не слышал. Вы – её первые слушатели, а это дорогого стоит. Сколько мы берём за премьерную сказку, стражницы?

Те ответили в унисон и без запинки:

– Десять ящиков металла за одного слушателя.

– И вот за премьеру мы с вам ничего не просим, – поспешила сказать Иль'Ки, – ведь ваш городок нам очень мил и мы не хотим его разорять.

У гиацинта-торговки дёрнулся глаз.

– Нет, послушайте, это какая-то чепуха, мы просто пойдём–

Но три высоких и сильных колокольчика перегородили им путь.

– Сначала договоритесь о цене. Таковы правила, – басовито сказали они.

– Это абсурд! Комедия! Какие ещё десять рулонов за три фляжки, я не буду столько платить!

– А за бочку? – спросила Иль'Ки.

– Что-что, простите?

– Раз вам так не нравится цена, то мы согласны продать вам всю оставшуюся у нас бочку с настоем, чтобы вы не расстраивались. Считайте, очень редкий товар. Вы же говорили, что раньше о таком не слышали, верно? Вы можете угостить настоем друзей или продать другим гиацинтам зимой, чтобы скрасить скуку.

Гиацинт было открыла рот, чтобы возразить, но быстро его закрыла и задумалась. Редкий напиток звучало интересно, к тому же он действительно успокаивал и после него все крепко уснули: он мог оказаться полезным в бури и грозы, чтобы поить им нервных цветиков.

– Я его выкуплю за три рулона, – сказала она.

– Восемь рулонов и договорились, – заявила Коль'И.

– Четыре рулона и ни одним больше, вы просите слишком много.

– Семь рулонов: ни вам, ни нам. Так будет честно.

– Пять рулонов ткани, и продвижение в очереди к середине, моё последнее предложение.

– Шесть рулонов ткани и продвижение в очереди к первым местам – с вас. Бочка настоя, ящик мелких ракушек, ящик средних ракушек – с нас.

На это гиацинт практически рыкнула, стукнув кулаком по ящику рядом с собой:

– Да кто же в здравом в уме!–

Но Иль'Ки кашлянула и крикнула так громко, как могла только она, столько сезонов объявлявшая цирковые номера:

– Ко всему сказанному! Мы готовы уступить вам покупку гигантской Раковины, чтобы лично Вы могли подарить её мэру и получить к Себе особое расположение.

– Иль'Ки! – громко возмутилась Коль'И. – Так не пойдёт, мы им и так за бесценок настой продаём!

– Постойте, а за сколько мэр хотела купить Раковину? – быстро спросили гиацинты.

– За жалкие пять ящиков металла, – буркнула Коль'И. – Но я вам её не уступлю!

– Иль'Ки вас зовут, верно? – ласково сказали гиацинты, окружая гибридного цветика. – Мы с радостью перекупим у вас Раковину. За три рулона ткани, здесь и сейчас, договорились?..

– Идёт! – тут же согласилась Иль'Ки.

Все, радостные, пожали друг другу руки под излишне преувеличенные возмущения Коль'И, которая возмущалась про "грабёж" и "обман" до тех пор, пока гиацинты, довольные собой, не ушли, скрывшись за стенами города.

– Ну, что? Неплохо, да? – довольно шмыгнула Коль'И.

– Отличный вышел обмен, – согласилась Иль'Ки.

И они стукнулись кулачками.

***

Едва получив заветную ткань, Коль'И под предлогом "спрятать её подальше" увезла часть прибыли на повозке, запряжённой собственным хромым жуком.

Коль'И не очень одобряла воровство, но посчитала его в данном случае абсолютно оправданным: себе она объяснила, что рулонами ткани она возместит моральную компенсацию за неуплаченную ей норму бубенцов, былую грубость стражниц-колокольчиков, попытки увести её жуков и тому подобное.

Да и вообще – не планировала малышка возвращаться в труппу, так что и делать ей там было по сути нечего. И если она их покидает, то может взять всё, что угодно, ведь никто не пойдёт за ней в заморозки по пустошам, даже и за тёплой тканью.

Практически ночью барабанила Коль'И в двери швейной мастерской гиацинтов, впихивая в их сонные руки пух и ткань.

– Оставьте часть пуха себе, как оплату, – заявила колокольчик. – Мне нужно пять накидок, курток, чего угодно, что может согреть добропорядочного цветика. И как можно скорее.

С сонными гиацинтами торговаться было одно удовольствие: едва моргая, они были рады согласиться на что угодно, лишь бы шумный маленький цветик отстала.

К тому же, при ней находилась бумага торговки тканями, гарантирующая выполнение работ без очередей. Выгрузив материалы с телеги, гиацинты поспешили закрыть двери да погасить свет светлячков колпачками: чтобы колокольчик не передумала и не вернулась. А Коль'И об этом подумывала, оборачиваясь на ателье каждые несколько шагов: но свет уже погасили.

Тогда цветик похлопала жука-рогача по панцирю:

– Ну, вот и с ними договорились. Осталось найти того насекомика, и дело в шляпке. Пан'Тюль точно возьмёт меня в отряд, если мне сделают новые ножки!

Сказав так и начав напевать под свой маленький носик, колокольчик неторопливо продолжила объезд быстро засыпающего городка. Вдоль мостовых "зажгли" фонари, поместив внутрь каждого светящийся плод папоротника. По брусчатке маршировали, стуча каблуками сапог, гиацинты-стражницы, провожавшие колокольчика настороженными взглядами.

Свернув несколько раз по переулкам, Коль'И так и не нашла насекомика. Но нашла не менее удивительное зрелище: пошатывающегося гиацинта, что едва переставляла ноги, в то время, как её шею обвил вьюнок.

Синий вьюнок при этом крепко и очень сладко спала, сложив голову на лепестки гиацинта и, стоило гиацинту и колокольчику встретиться взглядами, незнакомка дрожащей рукой приложила палец к иссохшим губам.

«По-мо-ги», – беззвучно сказала она.

Коль'И молча кивнула и пару раз хлопнула по спинке жука, прося того остановиться.

До того колокольчик видела вьюнков и на других гиацинтах, и все эти цветики выглядели не слишком здоровыми. Но, по крайней мере, они ещё могли говорить и делать свои привычные дела, чего нельзя сказать о встреченной незнакомке.

Та сложилась пополам, её трясло, а глаза глубоко запали. А проблема при этом мирно посапывала сверху.

Коль'И не считала себя героем или благодетельницей. Но когда кому-то в тёмном переулке так явно нужна помощь, то сложно отказать себе в удовольствии немного помочь.

Коль'И взяла тонкий кинжал, спрятанный за бортиком повозки. Под молящим взглядом гиацинта цветик осторожно срезала с себя все колокольчики, что могли выдать её шаги, и спустилась на брусчатку.

Как можно тише она подкралась к гиацинту, что присела на корточки. Присмотревшись, колокольчик увидела очень удачно выступающий стебель вьюнка, прямо над затылком.

Схватив его, Коль'И резко перерезала стебель пополам, срывая и отбрасывая в ужасе закричавшую верхнюю половину.

А затем, кусочек за кусочком, принялась отрезать и нижнюю, так крепко обвившую шею, что её стебли оставили после себя следы на коже. Прозрачный липкий сок оросил руки цветика, что усложнило работу, но справилась она быстро.

– Спасибо, – прохрипела гиацинт. – А теперь... Кхах... Убираемся отсюда.

Коль'И не требовалось повторять дважды. Запихнув кинжал в голенище сапога, она вскарабкалась обратно на жука-рогача и, дождавшись, пока гиацинт перевалится в повозку через бортики, дала команду: «Вперёд!»

***

Поездка вышла довольно ухабистой.

Благодарный за спасение цветик указывала дорогу, а затем позвала колокольчика ночевать к себе домой. Возвращаться с пустой тележкой в лагерь Коль'И ой как не хотелось, поэтому она тут же согласилась.

Оказалось, спасённая гиацинт жила буквально в здании мэрии.

– Зовут – Цинт, – кратко из-за болящего горла представилась она, прижав к нему руку. – Вы не представляете... Как сильно помогли.

– Догадываюсь, – возразила Коль'И. – Вьюнки – те ещё прилипалы. Никогда не знают, когда остановиться. А выглядят такими милыми, да?

На это Цинт кивнула и рукой пригласила колокольчика внутрь.

Никогда прежде Коль'И не бывала в подобных местах: колокольчиков в принципе редко пускали непосредственно в жилища цветиков. А уж тем более, в богато украшенные бархатными тканями, золотистым металлом и разноцветными камешками залы.

Благо, комната Цинт выглядела хоть немного скромнее, а то Коль'И почувствовала бы себя неловко.

– Как... Вас зовут?

– Ко... – колокольчик осеклась и поправила саму себя. – Называйте меня Бродяжкой. Я тут уже дел натворила, не стоит вам моё имя знать.

– Даже... Узнав... Как смела бы... Я... Выдать?

Цинт закашлялась сильнее прежнего. Её горлу явно требовалось время, чтобы восстановиться.

– Ой, ложитесь-ка вы спать. А утром поговорим, хорошо? Я кое-кого ищу. Вы, вроде, выглядите важным цветиком. Может, и поможете найти её побыстрее. Но все дела – завтра, завтра. Погодите, вот, настой лаванды. Не смотрите так подозрительно, пейте. Вдруг, поможет. Стала бы я вас спасать, если бы хотела отравить?

Цинт с большим сомнением, но зажмурилась и сделала пару глотков, с усилием глотая предложенный напиток.

– Вот, молодец, выпьете ещё утром. Надо вам обратно горло разжимать, изнутри в том числе.

Цинт с сомнением вертела в руках фляжку, вопросительно смотря на цветика.

– Ничего страшного, пейте, сколько влезет, я и без него усну.

Перед сном Коль'И завела своего жука за мэрию и припорошила его листьями, скрывая повреждённую лапку. Значок начальницы стражи, которой оказалась Цинт, позволил колокольчику сделать это без каких-либо препятствий.

А утром у них наконец-то состоялся нормальный разговор, пусть Цинт и требовалось делать паузы да пить лавандовый настой.

– Так, Бродяжка. Кого вы ищете, как я могу вам помочь?

– Насекомика. Она называет себя, вроде, наездницей, и похожа на осу, но с пузырём на конце хвоста-брюшка. Она мне кое в чём может помочь, но даже не знаю, как к ней подступиться и где искать.

– Я знаю, о ком вы, Бродяжка, – с серьёзным видом сказала Цинт. – Но зачем вам... А, неважно, простите моё любопытство. Вы спасли мне больше, чем жизнь. Мою честь, мой рассудок, ибо срезали вы не вьюнка, но ипомею. Гадкое создание, которое я отказываюсь признавать цветиком. Если вас мучала ночью совесть, я вас успокою: если бы не вы, я бы сделала то же самое, стоило бы мне найти хоть какое-то орудие. Долгие недели оно мучало меня, не давая очнуться, но с приходом осени ипомея ослабла, а сознание моё ненадолго вернулось. Так, в бреду, я и выбралась на улицу, но всем гиацинтам запретили мне помогать. Они просто ждали, пока ипомея проснётся, а я вновь окажусь в её плену.

Сказав так с паузами, Цинт передохнула и продолжила:

– Теперь же я возьмусь за дело всерьёз. Больше не останется ни одного вьюнка, ни одной ипомеи в нашем славном городе, уж я позабочусь, чтобы стало именно так. Но это – потом. Я знаю, кого вы ищете, и приведу насекомика к вам как можно скорее, ибо ничем мне не возместить вашу помощь.

– Как же, ничем? – воскликнула Коль'И. – Мне бы ещё из города выбраться! Ведь по сути, я...

– Да. Вы нарушили закон и, догадываюсь, не один. Это видно по вашим глазам, даже когда вы прикрываете их шляпой. Но я вам помогу, просто подождите.

– Мне нельзя возвращаться в шатры, так что приведите насекомика ко мне, пожалуйста.

– Для вас, Бродяжка, что угодно, – с неподдельным выражением благодарности ответила Цинт.

На следующее утро насекомика и правда привели. Совершенно не смущаясь сопровождению в лице трёх гиацинтов, мегарисса деловито потирала передние лапки вплоть до тех пор, пока их не оставили в просторном кабинете вдвоём.

– Чего же хочет маленький цветик? – проскрипела мегарисса, склоняя голову.

– Хочу новые ноги, – отчеканила Коль'И. – Старые мои никуда не годятся и, коль ты говоришь, что Игиг, спутница Пан'Тюль, от своих решила отказаться, то я бы хотела получить их себе!

– Не выйдет, – сказала, как отрезала, мегарисса. – Такие длинные лапки тебе будут бесполезны, маленький цветик. Но я могу раздобыть те, что подойдут. Вопрос в цене, ибо едва ли ты согласишься полететь со мной на болота, где я могла бы всё провернуть без риска репутации.

– Разве же раньше такое делали на колокольчиках? – тут же парировала Коль'И, приподнимая шляпку, как делала во время торгов. – То, что я соглашаюсь добровольно на то, чего бояться остальные – это ли не лучшая цена? Я слышала, вы, насекомики, обожаете экспериментировать. И вот она я, лучший в мире образец – пришла добровольно! Как по мне, так прекрасная оплата.

Мегарисса трескуче рассмеялась, что-то стрекоча на своём родном языке. Коль'И не знала, но мегарисса сказала что-то вроде: «Ах, эта личинка такая боевая. Из неё бы вышла хорошая мегарисса!»

Но на языке цветиков сказала ей другое:

– Так не пойдёт, маленький цветик. Видишь ли, мне тоже нужна помощь. Своим длинным яйцекладом откладываю я личинок, детей своих, в древесных жуков, чтобы они могли безопасно перезимовать. Но все жуки в округе уже заняты моими сёстрами, а новых искать становится слишком холодно. Слышала я, что есть у тебя личный жук-рогач...

– Исключено! – аж подпрыгнула Коль'И. – Он же умрёт! Нет, нет, и ещё раз нет.

Её холодило от одной мысли, что мегарисса пронзит яйцекладом её любимца и обречёт его на последнюю и тем временем худшую весну в его жизни.

Но, подумав с минутку, вдруг дёрнула головой и широко улыбнулась, ликуя. Улыбку эту она тут же прикрыла, рукой низко-низко отпустив шляпку и подумав:

«Так мой жук же не будет зимовать в дереве! Я отправлюсь с Пан'Тюль в путь и буду обогревать только его лапки. Яйцо замёрзнет в нём, и ничего не случится!»

Она на взгляд прикинула толщину "иглы" мегариссы и внушительные параметры своего жука.

– Хорошо, договорились, – согласилась колокольчик. – Откладывай своё яйцо. А затем – делай мне ноги.

Мегарисса похлопала лапками, и обе прошли на улицу, к спрятанному за зданием жука-рогачу.

– Прости, малыш, – шептала ему Коль'И, обняв за голову. – Это будет неприятно. Но потом я добуду тебе столько древесных соков, сколько возможно! И никакие стрелы, никакие копья меня не отпугнут.

Она не смотрела, что именно делала мегарисса, уж очень ей было страшно и неприятно от одного факта, как близко ей при этом приходилось находиться, поэтому Коль'И просто уткнулась лбом в жука-рогача. Тот дрожал и дёргался, но с места не сходил, боясь навредить хозяйке.

Спустя некоторое время, мегарисса отступила, довольная.

– А теперь, колокольчик, второй момент. Формальный пустяк, но всё же.

И протянула цветику склянку из своей сумки.

– Это поможет тебе не умереть от боли, – пояснила мегарисса. – Мы должны выйти хотя бы за город, чтобы никто не услышал твоих криков.

– Их не будет, – заявила Коль'И. – И я бы не хотела лишний раз показываться за стенами. Как насчёт – прямо здесь, на заднем дворе? Я закушу ветку, камень, что угодно, но не издам ни звука. Однако, разве же вы не усыпляете цветиков перед своими... Делами?

– Обычно – да. Но тут у нас случай особенный, – пояснила мегарисса. – Ведь, если маленький цветик хочет остаться в городе, то я, формально, даже при его полном согласии, не могу ему вредить. Таковы правила гиацинтов. Поэтому начать тебе придётся самой.

Мегарисса красноречиво провела воображаемую линию чуть ниже колен Коль'И, где следы болезней отпечатались особенно сильно.

– Думаю, сумей цветик отрезать так, то проблем не будет.

После этого мегарисса улетела – на поиски "донора" новых ножек Коль'И и за другими нужными ей препаратами. Цветик весь день думала и думала, думала и думала, как бы ей, даже с обезболивающим средством, проделать всё настолько быстро, насколько возможно. Ведь уже на следующий день планировала она забрать накидки!

Мегарисса вернулась вечером. К тому моменту Коль'И уже всё продумала: у Цинт она выпросила большое и тяжёлое лезвие, подобие гильотины, и подвесила его с помощью летающей мегариссы к козырьку здания. Конец верёвки был штырьком вбит меж плиток рядом с ней, его оставалось только перерезать.

Мегарисса с любопытством наблюдала, комментируя:

– Идея неплохая, цветик, но при перерезании и падении лезвие может немного отклониться. Даже сейчас оно несколько качается, я вижу.

– Ну и пусть, – буркнула Коль'И, залпом проглатывая всё содержимое флакончика и утирая рот рукой. – Мне же главное начать, да?

Закусив ветку, она не дала себе опомниться и с размаху ударила кинжалом по верёвке.

Что было дальше – не так важно в деталях, но важно в результате.

Новые "ноги" Коль'И всё-таки получила.

Она забрала накидки не на следующей день, но через два. Цинт и мегарисса выхаживали её, как могли, но всё равно ей пришлось питаться практически одними настойками насекомика, что снимали воспаление и немного унимали боль. К концу второго дня Коль'И уже могла стоять – новые насекомовидные лапки хорошо схватились с растительными тканями, на границе густо намазанные неизвестной для Коль'И субстанцией с землистым запахом.

Колокольчик тут же пошла и забрала все накидки у портных, а затем попросила Цинт выследить, в городе ли ещё Пан'Тюль и Перси.

– Они решили уйти ночью. Заморозки усиливаются, и они хотят скорее пуститься в путь, – отрапартовала Цинт. – Тебе повезло, безумная Бродяжка. Они сейчас как раз пошли на последнее представление колокольчиков. Успеешь их перехватить, когда они выйдут, и заодно избежишь своих.

Цинт несколько побаивалась безумия своей спасительницы. Кто же в здравом уме согласиться на то, что она сама с собой провернула? Цинт бы подумала, что колокольчик одурманена ипомеей, но никаких признаков заражения на ней не наблюдалось.

– Нет... Не так я хочу сделать, – со странной улыбкой сказала Коль'И. – Я встречу их прямо на выступлении. Пусть полюбуются, что могут мои новые ноги.

– Но, – Цинт скривила лицо, посмотрев на насекомовидную часть, – тебе же всё ещё нездоровится.

– Этого им знать нельзя. Пусть смотрят, как я выросла, как я танцую на новых ногах с улыбкой и как я им полезна, что потом подарю лучшие зимние накидки.

Цинт покачала головой в неверии. Затем подняла руку, прося колокольчика обождать, и что-то быстро написала на нескольких бумагах, закрепив их своей фирменной восковой печатью:

– Это не сильная защита, – пояснила гиацинт, – но, быть может, мой приказ спасёт тебя от расправы других колокольчиков. Согласно нему, любой колокольчик, что тебе навредит, лишается права на зимовку в этом городе.

– Правда?

– Разумеется, нет, – глубоко вздохнула Цинт. – Но не думаю, что ваши танцоры разбираются в документах. Грозная печать и официальный тон, будем надеяться, окажутся достаточными, чтобы их отпугнуть. А чтобы они не сомневались, я дописала, что права на зимовку ты лишена.

– А как ты знаешь моё имя?

– Никак. Тут написано – "предъявитель". Это значит, что речь о том, кто показывает бумагу.

На том они и разошлись.

Коль'И села на своего жука-рогаче и вернулась к шатрам за городом, а любому, кто хмурился ей, показывала бумагу. Работало безотказно.

Иль'Ки в ту ночь не выступала, а сидела в зрительном зале, отдыхая. Примы разрешили ей отдохнуть и не тратить силы перед зимовкой, и химера этим успешно занималась – предварительно сняв шляпу, чтобы у зрителей позади оставался хоть какой-то шанс разглядеотоь сцену.

Сложно описать выражение шока, ужаса и недоумения у Иль'Ки, когда вместо одного из заключительных номеров вышла её бывшая ученица – Коль'И. Она идеально танцевала, и танец этот был не "разогревочным".

Иль'Ки сразу поняла – Коль'И исполняла танец прим! Но даже если зрение воспитательницы ослабло, перемену, которая к этому привела, она заметила моментально.

Высоко поднимала Коль'И свои тонкие хитиновые лапки, с лёгкостью подскакивала на месте в поворотах, не идеально, но терпимо грациозно вскидывая руки. И всё это время триумфальная улыбка не покидала её лицо.

Лишь раз она дрогнула: когда встретилась взглядом с Иль'Ки, что сидела на первом ряду и чьё лицо подсветил снизу огонёк светлячка у края сцены. Уж очень красноречив был её ужас, уж очень многое говорили её глаза.

Но затем взгляд Коль'И зацепился за силуэты тюльпана и персика выше, и её решимость в собственном выборе окрепла.

– Постой! – окликнула её наставница, стоило колокольчику закончить и выйти из шатра.

– Я ухожу, – твёрдо отчеканила малышка, доходившая на новых лапках практически до груди наставницы. – А если не уйду, то замёрзну на смерть. В город мне теперь нельзя, оставаться в поле одной – тоже.

– Зачем ты так с собой? – Иль'Ки прижимала руки к груди, цветочное сердце её болело от горя. – Мы бы могли все вместе греться в домах гиацинтов, а по весне пустились бы в новый путь. Да, сейчас наша труппа поредела, но...

– Кроме тебя, – перебила Коль'И, – в труппе меня никто не держит. У сестёр теперь своя работа, примы меня никогда особо не любили, а стражницы даже сейчас при случае стараются поставить мне подножку или увести моих жуков. Одна ты могла послушать когда-то про скатов, одна ты меня никогда не обижала. И всё же, я вижу – ты увядаешь. Поэтому я хочу уйти сейчас, пока есть возможные спутники, чем однажды утром проснуться, а ты уже...

Тут Коль'И закусила губу, чтобы сдержать слёзы и по привычке скрыть своё лицо. Благо, из-за высокого роста Иль'Ки ничего не заметила.

– Химеры, как я... и теперь, как ты, живут непредсказуемо. Я слышала о долгожителях, но чаще – о тех несчастных, что протянули всего один сезон. Мой случай считается среди насекомиков очень удачным, ведь я успела вырастить ваше поколения и, возможно, поставлю на ноги следующих танцоров, если успею. Останься хотя бы до весны, а там!..

– Не могу, – упрямо трясла головой колокольчик. – Теперь я – преступница. Убийца и воровка! Нет мне места в этих краях, даже не пытайся.

– Коль'И, дай мне время, и я придумаю, как...

– Достаточно, – грозно провозгласила цветик, резко вскидывая голову.

Непрошенные слёзы уже высохли в её глазах, и осталась в них только та безумная решимость, с какой птенцы в первый раз рискуют выпрыгнуть из гнезда.

– Я пошла, Иль'Ки. Спасибо тебе за всё, но мне пора в новый путь. На поиски новой труппы, – и протянула ей руку.

Ладонь колокольчика оказалась комически маленькой по сравнению с новыми лапками-ножками, и всё же, Иль'Ки пожала её, как пожимала руки своим лучшим поставщикам. Крепко, твёрдо и глядя прямо в глаза. Пусть улыбка наставницы была полна боли, а глаза – слёз, она кивнула колокольчику, удерживая трясущиеся губы.

– Иди, – с надрывом сказала Иль'Ки. – Пиши свои песни. Пиши свои сказки. Надеюсь, однажды я ещё успею их услышать.

– Обязательно, – твёрдо пообещала колокольчик, резко отворачиваясь. – И, если услышишь что-то про скатов... это наверняка будет от меня.

Коль'И стоило больших сил, чтобы уйти, не оборачиваясь. Она старалась держать ноги прямо, чтобы не выдать в них боли. Старалась не кривить спину, звенеть шляпкой в такт шагам.

Но сильнее всего она старалась в тот момент запомнить лицо своей наставницы, мысленно покрывая его смолой, чтобы оно впечаталось в память. Улыбающееся, отпускающее и полное скрытой надежды.

Что, быть может, однажды они всё-таки ещё встретятся.

XIX. Triticum durum

Чистое золотое море колосьев расплескалось вплоть до горизонта и волны его вздымались, повинуясь ветру. Безоблачное летнее небо укрыло цветиков знойным одеялом, а колыбелью их обители послужили зелёные вековые гиганты, с ветвей которых из-под перьев горели алчные глаза. Тихий край затаил дыхание в ожидании.

Стра́да – так народ злаковых цветиков назвал сей сезон, простодушно обрезав конец у слова "страдание", ведь бесконечной стра́да во всём своём промежутке и казалась.

Памятуя о стра́де, золотой и смертоносной, весной цветики пшеницы не давали новым росткам имена, дожидаясь осени. Лишь пережившие стра́ду получали, наконец, своё имя, и считалось оно медалью почёта и самым важным, что есть у пшеницы, а потому выданные имена никогда не повторялись.

Имена злаковых цветиков для других народов казались ужасно длинными и тяжеловесно скучными, например: Пшен Цаца Ин Пена Востроногая или Ницаш Пин Ац-Пе Окрылённая – ну что это за набор звуков? Кто же запомнит подобное в добром уме, коль ему не станет скучно?.. Только в сказках колокольчиков звучали они к месту, но в обиходе всем казались жутко неудобными.

И всё же, имена переживших стра́ду запоминали те цветики пшеницы, кто вырос из оброненных зёрен, ведь именно такие цветики в будущем и обучали молодняк.

А времени на то оставалось, ой, как мало! Эти цветики всходили всего раз в год, и от весны до лета им предстояло не только окрепнуть, но и усвоить, как выживать в грядущем сезоне.

Наиболее наглядно это можно продемонстрировать, посмотрев судьбу одного, пока что – безымянного ростка, который мы ростком пока и назовём.

Из плодородной земли по весне прорезается колеоптиль, вторя тысячам таких же вокруг. Полупрозрачный и твёрдый, он защищает нежные ручки ростка, пока они проходят сквозь почву

Там, добравшись до поверхности, две пророщенные ручки разрывают колеоптиль и раскрывают вверх нежно-зелёные ладошки, подставляясь лучам солнца. У старших, порядком усохших, цветиков пшеницы тем временем много работы.

После стра́ды да зимовки на всё огромное поле старших остаётся, в лучшем случае, с десять голов. Опираясь на тонкие палочки для лучшей опоры, хромают они вдоль пророщенных ростков, шлёпая палочками по тем из ручек, что ленятся и не разжимают ладошек. Ими же они подправляют их направление, помогая определить, где находится солнце в каждое время дня.

Те, кто следуют этим молчаливым подсказкам, быстро растут. Через несколько суток они вырастают вверх до локтя, а затем и выше, пока не покажется макушка и не омоются дождём глаза от земли.

Так и проснулся наш безымянный росток. Не опуская вытянутых рук, она осторожно осмотрелась – тем же занимались и её будущие соратницы да соперницы. Кто-то из ростков ей улыбался, кто-то хмурился или и вовсе показывал землистого цвета язык. Всё, что знала росток – ей нужно вырасти как можно скорее. Успеть встать на ножки, успеть затвердеть. Поэтому времени на лишние мысли не оставалось – только странная гнетущая тишина да шарканье быстро усыхающих старших, шагающих вокруг.

На тех из старших, что падал на землю, из леса быстро мчались воробьи да зоркие вороны. Росток тогда ещё не понимала, почему птицы, на вид столь голодные, не съедят осыпающиеся зёрна с голов старших сразу. Но чем выше она становилась, чем крепче держалась в земле, тем отчётливее понимала – птицы держали свой жестокий, но трезвый расчёт.

Пернатые каким-то образом понимали, что старшие цветики, помимо страшных историй о стра́де, помогают молодым расти и набираться сил, чтобы в будущем дать отменное зерно. А потому не мешали, лишь изредка пролетая над полем в поисках тех, кто уже не сможет встать.

Как только наш наблюдаемый росток смогла начать осторожно стоять со втянутыми корнями и даже ходить на непропорционально длинных ножках, тогда и началось её настоящее обучение.

Утром и днём молодняку прививали работать серпом, косой да колотилом. Ростку это показалось странным. Зачем же их учат, как быстро перерезать друг другу стебель, не уронив на землю ни зёрнышка и как эти самые зёрна обмолоть?..

Но на вопросы времени и сил у ростка не оставалось, а поэтому она просто повторяла за всеми – ведь, если их учат, значит, так надо.

Росток быстро усвоила, что косой можно перерезать стебельки сразу нескольким цветикам, но только не в пору их зрелости – от этого упадёт в землю очень много зёрен, и способ этот не стоит использовать на сёстрах-пшеничках. Гораздо больше для их срезки подходит серп: медленный, но аккуратный способ.

На ком же тренировались этим навыкам ростки?

Тренировки боевых способностей пшеницы проходили на так называемых цветиках-сорняках – уж очень плодородная вокруг растянулась земля, уж очень многим она приходилась по вкусу. Содержа в себе следы бесконечных баталий и огромное количество птичьего помёта, земля на этом бескрайнем поле считалась чернозёмом. Многие голодающие или просто предприимчивые цветики из леса и его окрестностей периодически пытались набрать себе землицы, зачёрпывая лопатками по краям поля.

– До стра́ды сорняки – наши худшие враги, – скрипуче вещала росткам старшая каждое утро. – В наших землях покоятся ткани наших предков, кровь сбитых птиц, соки, пролитые в битвах. А эти...

Старшая скривила губы, сжала их и практически выплюнула слово:

– ...эти Сорняки смеют воровать наши земли себе. До стра́ды ваша главная задача – это охрана границ. Не щадите ни одного листочка, ни одного лепесточка и секите да высекайте всех, кто осмелится подойти.

Своего первого цветика иного рода росток увидела всего через несколько дней, как научилась ходить. Тогда ей уже порядком наскучили будничные взмахи косой и серпом, и она с радостным трепетом обходила границы в поисках нарушителей. Не в одиночку, разумеется, ведь на поле пшеницы никто никогда не бывает один. Так много их там собралось, что до горизонта и далее тянулись зелёные макушки.

Росток в тот день увидела... Кого-то. Синие глаза, потрясающего синего оттенка лепестки, собранные в пышную юбку, рваные листки на талии. Цветик, абсолютно не испугавшись их группы, быстро зачёрпывала маленькой лопаткой землю с границы, чем обескуражила пшеницу. Большими ясными, словно само небо, глазами она смотрела прямо на них и черпала всё в поясной мешочек, раз за разом. Росток подумала, что цвет незнакомки очень похож на сумеречное небо, и засмотрелась, так как ничего похожего до того ни у кого не встречала. Зелёный да коричневый, других цветов на цветиках она до того не видела и знать не знала, что может существовать на свете подобная красота.

И всё же, росток очнулась от наваждения первая. Громко вскрикнув, она подбежала и взмахнула косой рядом с цветиком, вынуждая ту отпрыгнуть назад.

– Тихо, тихо, соседушки, – практически промурлыкала сорняк. – Я всего лишь василёк, а не ворона. Нечего так злиться.

С этими словами она вновь присела и продолжила зачерпывать землю чуть подальше, как ни в чём не бывало. Все ростки неуверенно смотрели на неё: мол, и что им с такой наглостью делать?.. Конечно, их учили вредителей иссекать на месте, но сложно было поднять руку на кого-то столь смешливого и безвредного на вид.

Наш росток достала серп, примериваясь. Схватив наглого василька за лепестки на голове, отрезала она от них добрую часть одним умеренным взмахом. Так их не учили, и наставница бы наругала росток, что не целилась ниже. Но, на счастье для сорняка, старших, чтобы указать на ошибку, рядом не оказалось.

Василёк, разозлившись, вновь вскочила, но всё же перед этим отбежала на безопасное расстояние. Она крикнула пшенице:

– Да у вас этой земли пахано-перепахано везде, куда ни посмотри! Ну что вам, жалко, что ли?

– Ищи свою землю, сорняк, – ответили все ростки в унисон.

Уже и сёстры ростка отошли от первого удивления, доставая с поясов серпы. Василёк, смерив их презрительным взглядом, бросила:

– Дикари, – и развернулась, чтобы убежать.

Но не тут-то было. Прежде, чем отпустить сорняк, цветики срезали с неё мешок земли да высыпали его обратно на свои границы, хорошенько притоптав.

Василёк убегала не в слезах, но в чистой ярости. Всё начало весны она потихоньку набирала себе на продажу чернозёма – и что же теперь она скажет заказчикам? Что её прогнали какие-то зелёные ростки, едва держащиеся на ногах?..

«Завтра попробую с другого края», – так решила василёк.

Но в другой раз её обнаружили быстрее и прогнали куда жёстче, чем в прошлый, едва не полоснув по открытой спине. Ростки пшеницы быстро росли, а ещё быстрее – учились. Смущение первого дня быстро уступало место яростному отстаиванию границ, ведь желающих обогатиться находилось очень и очень много.

И полевые ромашки, и наглые маки самосейки, и высокомерный осот, и колокольчики, и даже суровый чертополох – все они постоянно пытались нарушить незримую границу, хотя бы одной корневой ножкой наступить в чернозём.

Наш росток не знала отдыха: посменно она то училась, то гоняла наглецов, и так каждый день. Случалось ей их и убивать, особенно, если то был мерзопакостный овёс. Цветикам овса не везло больше остальных потому, что цели их были коварнее прочих: закидывали они свои семена, и вегетация их оказывалась на порядок быстрее, чем у пшеницы. Ростки овса впитывая всю пользу и воду из земли, но прорастали практически неотличимо.

Цветики овса обычно совершали стремительную пробежку, врываясь прямо в гущу полей пшеницы и разбрасывая вокруг свои семена, тут же их и втаптывая. Таких убивали на месте, а семена их, если замечали, уничтожали и подбрасывали в небо, на съедение птицам.

Но наш росток, памятуя о стра́де и никому не сказав, собирала семена овса себе в сумку, сплетённую из высохших волокон старших. Семенами она планировала отвлечь налётчиков-птиц, когда придёт время. Всё чаще она пыталась придумать, как бы ей её пережить.

Ко времени этой идеи у неё в теле начался процесс кущения. Стебли ростка удлинились, на ножках появились неразвёрнутые флаговые листы. От макушки до плеч стал формироваться колос, по первости равномерно бугрящийся под кожей. Так называемое "трубкование" – от стоп и выше будущий колос продвигался до плеч и спины, где со временем ткани раздвинулись, выпуская его наружу.

Процесс тот был болезненным и не слишком приятным на вид, но цветики пшеницы, если и кривили личики, то разве что, как от средней степени боли в животе. Те из них, что запаздывали с развитием, завистливо смотрели на пушистые зелёные колоски, уже покрывшие сестёр.

Когда началась эта стадия, старших не осталось вокруг. Последняя из них переломилась пополам, неудачно шагнув в ямку. Тут же в падении её верхнюю половину перехватила ворона и, не успели колосья среагировать, как старшую унесли в сторону леса, оставив на подсохшей земле лишь иссохшие ноги.

Звали последнюю старшую Иниц Пшен Ап-Ап Живущая, и вот её не стало. Наш росток не могла по ней горевать, ведь наставницу толком не знала: их, бывших ростков, теперь – колосьев, на поле находилось слишком много, чтобы успеть поговорить с каждым. Дружеские связи пшеница не налаживала, ведь имён не имела, и стра́да мрачным напоминанием поселилась в их умах, отпугивая от любых знакомств.

Уход последней старшей заметили немногие, уж слишком много дел приходилось выполнять: пахать поле, точить серпы да косы, искать чужие семена да зёрна, помогать припозднившимся в прорезании земли росткам, охранять границы и, вне всяких сомнений, успевать хорошо питаться и расти.

Наш колосок часто думала, что было бы здорово просто убежать. Жизнь колоска коротка, буквально один цикл, как заявляли старшие, и колоску не хотелось провести его лишь в одном поле. Часто в такие моменты вспоминала она василька, наглого цветика, что убежал тогда в лес.

Никому не сказав, сохранила колосок в своей сумке её высушенные лепестки, что до сих пор хранили васильковый запах, смешавшийся с запахом семян овса. На поле таких запахов никогда не встречалось, и, приоткрыв сумку да вдохнув странный аромат, колосок по ночам перед сном представляла, как убежит в лес.

Встретит ли она там этого василька? Подерутся ли они? Или всё-таки подружатся? Такие мысли у неё мелькали перед сном.

А утром и днём у колоска времени на них не оставалось, ведь работа никогда не кончалась и с каждым восходом лишь множилась. Так продолжалось до поры, пока колосок не начала цвести.

Цветению она удивилась, как и все вокруг – про него старшие ничего не говорили. Но вот, до смешного крохотные и невзрачные лепестки (даже не лепестки, а цветковые плёнки) выступили на краях колосьев, удлинились выступающие от них "антенны" и всё поле не знало, что им с этим всем делать. Цвели пшеницы с середины колоса, а дальше цветковые плёнки медленно распустились к низу и к верхушке.

Но ни один насекомик не навестил поле по этому случаю, не прилетело ни одной бабочки или пчелы. Всё потому, что запаха пшеница как такового практически не имела, да и на вид очень слабо переменилась.

Однако данное событие всё равно послужило поводом колоскам хотя бы попытаться начать разговаривать друг с другом.

– У сорняков такие вульгарные и безвкусные лепестки, – вещала одна из колосков возле нашего, – по ним прямо видно, как они напрашиваются на внимание. И смеют ещё называть нас дикарями! Этот кричащий красный, этот посягающий на цвет неба синий, этот мерзопакостный фиолетовый. О чём они только думают?

– Но выглядит же неплохо, – возражала наш колосок. – Я бы хотела так цвести. Синий выглядит красивым.

– Зачем тебе, сестра, эта безвкусица? – увещевала её пшеница, затеявшая разговор. – Нас опыляет ветер, нам не нужна ничья помощь. Посмотри вокруг, видишь ли ты хоть один цвет, кроме нашего?

– Нет, – мрачно ответила ей колосок.

– Именно! Смотри, всё поле мирно цветёт, и совсем скоро в нас наступит молочная зрелость. А эти мерзкие сорняки? Не могут усидеть на одном месте, всё бегают, всё носятся, все из себя разноцветные. Даже не думай, чтобы походить на них, это невозможно и глупо!

Не будь этого разговора, колосок едва ли бы вспомнила о васильковых лепестках. И всё же, прямой запрет от сородича что-то сдвинул в её растительной душе.

«Как смеет сестра решать моё мнение за меня?» – так подумала колосок.

Старшим она не посмела бы перечить, но старших рядом давно не наблюдалось. А потому в предрассветный час достала колосок лепестки да аккуратно продела меж раскрывшихся фаланговых листов.

Затем рассмотрела свои руки и ноги на зачинающемся рассвете, и сочетание зелёного и синего поселило в ней непривычное чувство неподдельного счастья. Улыбаясь, колосок некоторое время просто вытягивалась на земле, запоминая новый вид.

«Они уже не такие синие, какими были, но всё ещё очень красивые. Хотелось бы мне всегда с такими ходить», – думала она и жмурилась от удовольствия.

Когда же сёстры вокруг стали просыпаться, колосок быстро сняла и убрала крошащиеся лепестки обратно. И каждую ночь с тех пор повторяла свой маленький тайный ритуал, вплоть до собственной молочной зрелости, когда свободными ветрами поля зачались будущие зёрна.

При надавливании эти зёрна выделяли мутновато-белую жидкость, потому этап и назывался молочной зрелостью. Всё поле ликовало – сколько же потенциального зерна!

К границам, напуганные предыдущим отпором, сорняки практически перестали подходить. Патрули пшеницы заметно снизились и свободного времени у всех стало на порядок больше. Наш колосок этому даже несколько печалилась. Тайно, насколько это возможно, у пойманных сорняков она отнимала не жизнь, но лепестки. Множество разных цветов теперь покоилось в её сумке, но всегда ей хотелось новых.

И, более всего, мечтала она о лепестках василька – свежих, идеально синих, какими она их запомнила в первую встречу. Но ни одного василька ей не попадалось, только ромашки, клевер да мак.

Пшеница меж тем между собой решала, кто из них пожертвует свои зёрна на обмен. Предприимчивые насекомики стали навещать границы поля, предлагая уже изготовленные серпы, молотила, рукояти для косы – всё в обмен на будущий урожай. Как знак состоявшегося договора насекомики брали недозревшие, трудно отделимые зёрна от колосьев. Их следовало показать после стра́ды, чтобы выжившая пшеница затем предоставила им урожай.

Конечно, некоторые насекомики пытались похищать недозревшие колосья, чтобы обманом получить затем урожай, но ни одна попытка похищения не прошла успешно, уж очень близко все пшеничные цветики друг к другу ходят.

Шло время, зерно в колосках всё сильнее твердело. Оно стало свободно обмолачиваться, то есть легко отходить от колосков, в ладонях. Не сильно прогибалось, а при пробе "на укус" казалось слегка твёрдым.

– Пришло время убрать и обмолотить зерно! – тревожно говорили одни цветики. – Пока не налетели птицы, стоит сделать запасы и спрятать будущий молодняк глубоко под землю, до следующего года.

– Рано, – отвечали им другие, – насекомики хотят, чтобы в наших зёрнах было минимальное количество влаги, чтобы они затем могли сделать, как они выразились "муку".

– Му́ка... – бормотала себе под нос наш колосок, озираясь на далёкий лес.

– Нет, нет и нет. Даже птицы на нас пока не летят, ещё слишком рано. Что, если ростки в будущем загниют от большого количества влаги? Пусть светила нас ещё подсушат!

На небе, одна за другой, следовали две звезды. Сила их тепла по одиночке казалась меньше, чем от нашего солнца, но вместе они производили эффект достаточный, чтобы процветала жизнь. Шли они друг за другом, порой накладываясь: достаточно привычное нам на вид бело-жёлтое, и второе, чуть поменьше, густого оранжевого цвета.

От того поле зрелой пшеницы в полдень буквально сияло янтарным золотом, отбрасывая при этом, как и все объекты этой маленькой планеты, две мягкие тени. Но собственной красоты колосья не замечали, полностью погрузившись в спор:

– Нельзя ждать, мы так останемся совсем без урожая, коль птицы нападут прямо сейчас, – пытались увещевать остальных более тревожные цветики. – Стра́да начнётся со дня на день!

Спорили все практически до вечера, когда начался яркий переливчатый закат. И в его красноватых отблесках одна из пшеницы не выдержала вечного галдежа: схватила она серп да срезала свою соперницу посередине.

Наш колосок не смогла сдержать шокированного вскрика, а те, кто голосовал за начало сбора, без промедления выхватили оружие да принялись сечь тех, кто хотел его отложить.

Что за шумиха тогда поднялась!

Колосок, испугавшись, сразу же бросилась бежать. А за спиной её сородичи вязали снопы из друг-друга, напевая под нарастающие крики. Тела срезанных перевязывались сухой травой и собственными ломкими стеблями и были достаточно легки на подъём, один цветик могла нести до шести бывших сородичей на плече.

Нашего колоска остановили, не дав добежать до границы, взбунтовавшиеся колосья:

– А ты в этом споре на чьей стороне? – спросили пятеро, прищурившись и крепче перехватив серпы.

Колосок, не думая, выпалила:

– Я за вас, разумеется! Разве держу я над вами серп, чтобы вы думали иначе?

Но этот ответ их не устроил:

– Нет, ты не берёшь серп только потому, что нас больше, – возразила ей одна из пшениц. – Просто скажи, считаешь ли ты, что пора собирать урожай или нет.

– И побыстрее, – грозно прорычала другая, подбрасывая серп в руке.

Колосок внутренне сжалась, но не от ужаса, а от отвращения. Разве не сёстры они друг другу? Так почему один спор вдруг перерос в побоище?

– Я ни за кого, – сурово сказала она, поудобнее перехватывая косу.

– Значит, и срезать тебя может, кто угодно, – заключили её соперницы.

Как же радовалась в тот момент колосок, что не пропускала тренировки старших! Коса позволяла ей держать губителей на расстоянии, а своих они не доставали, чтобы не обронить её зерна́.

«Мы так шумим, что стра́да наверняка начнётся уже с рассветом», – тоскливо думала колосок, буквально отмахивая нападавших от себя. Одной она отсекла стопу, вынудив упасть на колени, другой переломила руку. Но оставшиеся трое вместо того, чтобы продолжить наступать, вдруг добили упавших и быстро связали их между собой.

«Тошно, как же тошно», – не могла перестать думать колосок, свободной рукой вцепившись в свою сумку.

Ночь не принесла на эти земли покоя. Озаряемые дикими светлячками, колосья разбрелись по разные стороны поля, сгруппировавшись по мнениям.

Те, кто хотел начала сбора урожая, быстро пополняли свои ряды за счёт своей агрессивности – к ним примыкали из страха, что окажутся на месте первых жертв.

Те, кто был против, числом им уступали, но зато крепко стояли на ногах и, в отличие от первых, не пытались добивать своих же, вместо того оттаскивая их в центр. Этим они подкупали более слабых.

Третья группка хотела мира, а вернее – держаться от первых двух групп подальше. Они выстроились в подобие живого щита и плотным строем не подпускали вообще никого, кто не согласен был встать в строй.

Четвёртая группка упала на колени, смирившись с неизбежным. «Раз наша судьба предрешена, то, будь то птицы или сёстры, пускай всё закончится быстро», – так они рассуждали и покорно шли за любым, кто к ним подходил. Вторая группа в первые часы ещё пыталась защищать четвёртую от первой, но затем забросила это дело, ведь такие цветики никак не помогали своему спасению. Они только широко раскрывали глаза на вид приближающегося серпа, бормоча под нос слова, которые никто не мог расслышать.

Наш колосок на ночь встала в ряды третьей группы. А ранним утром, ещё до рассвета, сбежала – к границе.

В своём воображении она представляла стра́ду, как великий бой против птиц. Но вся пшеница оказалась так разобщена, что о птицах даже и не беспокоилась. Старшие им не рассказывали, но крики, шум и гам, так птицы и узнавали: стра́да началась.

Колосок быстро пробиралась к краю поля, и видела, как на притоптанной подсохшей глине первая группа обмолачивает колотилом колосья. Зрелище пробрало её до основания, заставив множество раз вздрогнуть – ведь на месте жатвы могла бы лежать она сама. Колосок старалась держать спину прямо, проходя мимо, чтобы не выдать своего ужаса, но невольно морщилась каждый раз, как палка со звоном ударялась об глину.

Ведомая светом светлячков из леса, колосок наконец-то дошла до границы. Она удивилась отсутствию охраны, никто даже не пытался далее держать пост. Мимо неё пробегали другие испуганные колоски, не останавливаясь и не оборачиваясь.

Но колосок медлила, сделав лишь шаг на почву похуже.

Она подумала: а что ей, собственно, в лесу предстоит делать, чем заниматься?..

В лесу она не знала никого, кроме василька да других сорняков, которым она принесла много вреда. В лесу жили насекомики, про которых она не знала абсолютно ничего. Почва в лесу не являлась чернозёмом, сажать туда свои зёрна не казалось хорошей идеей.

«Не лучше ли мне остаться и попытаться выжить, чтобы посеять своих потомков?» – так в нерешительности думала колосок, раскачиваясь на носках.

Пшеница не носила обуви, и ощущение неизвестной почвы под ногами, каменистой и не паханной, было ей ново. Она осторожно разрыхлила её, насколько смогла, пальцами стопы и брезгливо поморщилась – всё равно, что, питаясь всю жизнь сладостями, попробовать потроха.

– Сюда, нам точно сюда, – вдруг раздался жизнерадостный голосок со стороны высокой травы. – Я видела поле в этой стороне днём, точно вам говорю.

Колосок тут же юркнула за колючие ветки иссохшего куста крыжовника и притаилась.

– Да какая разница, где его переходить? – отвечал первому чуть более скрипучий голос. – Люпины сказали, что, куда ни пойди, везде всё этим полем заканчивается. А в обход это через скалы ползти, никакого выбора по сути.

– Богомол сказал, что через поле быстрее всего. – подытожил собранный и несколько строгий третий голос. – И всё же, я бы предпочла обойти. Сейчас, по заверениям цветиков, самое худшее время для попытки перехода.

– Да они и так ведь никого не пускали, – фыркнула скрипучка, – тоже мне, пограничницы. Взяли самую лучшую землю и даже пройти не дают!

Все трое показались в поле зрения колоска. Первым её внимание привлёк пухловатый светло-розовый цветик. По сравнению с высоким ломким колоском, этот цветик казался пришельцем из другого мира. Что это за пухлые плечи? А налившиеся до румянца щёки?

«Она нездорова?» – удивлённо подумала колосок.

– Эй, там кто-то есть, Пан'Тюль! – воскликнула вдруг скрипучка.

Она выехала из травы на жуке, никогда до того колосок подобного не видела. Чтобы цветик да сидел на ком-то?.. Но абсолютно шокировали пшеницу ноги цветика-скрипучки – вместо них у неё были приделаны лапки насекомика, а поверх них, словно то был предмет гордости, скрипучка раскрасила хитин серебристыми узорами.

И уж тем более пшенице не знакома оказалась рогатка, из которой в неё пульнули маленьким предупреждающим камушком, когда она несколько приподнялась, чтобы всё диковинное зрелище рассмотреть

– Выходи, я тебя вижу! – заявила ей та цветик с жука.

Колоску, что ценила свою жизнь, пришлось выйти. Всё-таки лес не являлся её территорией, поэтому она пребывала в полной растерянности – кто эти цветики и зачем им на поле именно в этот час?

– Ты же с поля? – не здороваясь, подбежала к ней скрипучка в шляпке. – Проведёшь нас на другой край? А мы тебе, во.

И она сняла с иссине-фиолетовой шляпки маленький бубенчик да протянула колоску.

– И что мне с ним делать? – искренне удивилась колосок.

– Как это, что? Переплавить на что-то полезное. Обменять на что-то нужное. В конце-концов, просто любоваться. Смотри, какой красивый.

И цветик пару раз позвенела бубенчиком перед глазами колоска. Но та всё также растерянно моргала, сжимая косу позади себя, а потому разговаривать с ней начала другая.

– Меня зовут Пан'Тюль, тюльпан, – представилась она. – И нам бы хотелось знать, есть ли безопасный способ пересечь ваше поле. Или нам лучше пойти в обход?

– Обход займёт вечность! – возмутились обе её спутницы.

– Поте́рпите, – отрезала Пан'Тюль.

Она звучала прямо как старшая у колосков, и наш колосок к ней сразу почувствовала некое уважение, не смотря на то, что видела в ней лишь новый вид сорняка. Колосок честно сказала:

– Туда сейчас нельзя. Я сама только что сбежала, ведь началась стра́да, и возвращаться обратно не хочу. Вернее, мне надо, но...

И она замялась, пребывая в смешанных чувствах.

– А что такое стра́да? – спросила пухлый цветик, но затем вспомнила о манерах. – Меня зовут Перси, цветик персика. А это Коль'И, колокольчик.

– Стра́да – время нашего созревания, когда прилетают все птицы мира, чтобы нами пировать, – с мрачным видом пояснила колосок. – И длится она много дней. Если не хотите идти через скалы, то можете просто подождать неподалёку, пока всё не успокоится, и затем уже идти.

– Замечательная идея, – с довольным видом и сдержанной улыбкой кивнула Пан'Тюль. – Так мы и поступим, спасибо. Перси, Коль'И, разбивайте лагерь.

– Нельзя! – взвинтилась вдруг Перси. – Ты же слышала, на полях пшеницы сейчас случится беда. Не будем же мы просто сидеть с краю и смотреть?

– А что, вполне себе развлечение! – потёрла ладошки Коль'И. – Можно и подождать. И не смотри на меня так, я с радостью помогу всей пшенице, что выбежит к нам с поля без серпа наперевес. Но соваться туда? Больно надо.

– Ну, Пан'Тюль! Не слушай её, мы должны им как-то помочь! – продолжила канючить Перси, повиснув у тюльпана на руке.

Тюльпан не стала стряхивать цветика, за время пути привыкнув к её причудам. Вместо этого она осторожно спросила:

– То есть, ты хочешь, чтобы я пошла туда и шпагой заколола сотню птиц?.. – она издала удивлённый смешок. – Нет, я польщена, разумеется. Но, даже будь здесь десяток стражниц тюльпанов, нам не совладать со стаями голодных птиц. Судя по описанию, делать нам там нечего.

– Я не буду сидеть и смотреть, как поедают колоски! – топнула ножкой Перси, отступая и дрожа от волнения.

– Так ты отвернись в сторонку, и ушки прикрой, – хихикнув, посоветовала ей Коль'И.

Она, покряхтывая, вскарабкалась обратно на своего жука и продолжила мысль уже с высоты:

– В мире тысячи цветиков цветут и умирают каждую секунду. Но тебя возмутила участь именно тех, что прямо под носом?.. Думаю, я напишу про это сказку. Назову «Глупый цветик и стая смешливых птиц».

– Коль'И, – одёрнула её тюльпан.

– Разве я не права? Ну, где же я, в самом деле, не права? Глупый персик хочет нас убить! – обиженно воскликнула колокольчик.

И, пока Пан'Тюль стала её отчитывать, что доводить Перси до слёз это никак не весело и не допустимо, колосок взглядом проследила, как указанная Перси с лицом, полным странной решимости, убежала... в сторону поля.

Колосок хотела сказать об этом сорнякам, но меж ними затеялся столь жаркий спор, что не сразу решилась она их прервать.

– Мы никуда не пойдём, но не обязательно из этого ломать комедию! – твердила Пан'Тюль. – Перси и без того чувствительный и нежный цветик, совсем не такой, как ты или я. Она из другой местности, она других порядков. И не надо её этим попрекать. Перси... Это просто Перси. И я бы хотела довести её до юга, сохранив такой, какой она была в нашу первую встречу.

– А, то есть зелёным наивным ростком с широкими глазами, что будет хлопать ресничками на каждое твоё слово?

Коль'И изобразила пальцами у глаз огромные ресницы, раскинув их в разные стороны, и демонстративно пару раз "моргнула".

– А что, хорошая идея, – продолжила она не менее ядовито. – Давай, я тоже притворюсь милой мягкой плаксой? Ты меня тоже тогда будешь защищать и во всём потакать, командир? Смотри, если надавлю на край глаза, то даже смогу выдать пару слезинок. Уууу, как же плохо, мы не можем спасти всех и сразу, уууу!

Пан'Тюль сжимала и разжимала кулаки, пытаясь ровно дышать. Мысленно она и соглашалась с колокольчиком, и одновременно с этим противилась её словам.

Вернее – их подаче.

Доставить Перси "как есть" было прямым её поручением. Никто не уточнял, физически она должна остаться целой или психически в том числе. Но тюльпан твёрдо верила, что на родном дереве персиков остальные были не менее нежного склада, чем их знакомая. Едва ли они хорошо встретят ожесточившегося цветика, так она сама для себя рассудила.

А потому Пан'Тюль просто взяла жука-рогача за рога, наклоняя, приподнялась на его лапке и пару раз ткнула колокольчика в грудь:

– Не ссорься с ней без дела, – предупредила цветика тюльпан. – Мы уже решили, что никуда не идём, дальнейшие разговоры бесполезны.

Колосок, заслышав это, наконец-то улучила в их разговоре момент, чтобы вмешаться. Она даже подняла руку, чтобы привлечь к себе внимание:

– Простите, но... Кажется, ваш персик только что убежала на поле.

Лицо тюльпана, услышавшего это, снилось потом колоску ещё с добрую неделю. А то и дольше. В нём промелькнуло столько эмоций, что можно было разбирать на составные части: смешинка от глупости этого заявления, осознание его правдивости, ужас от неотвратимости происходящего и злость на саму себя за подобное упущение. Но длилась пантомима всего пару секунд.

Тюльпан спрыгнула на землю, неясно бросив под нос неизвестное колоску ругательство и бросилась на поле. Лишь трёхлистный плащ мелькнул, и вот её уже нет, скрылась в гуще травы, огородившей поле.

Коль'И меланхолично посмотрела на колоска:

– Ну, одной мне бродить тоже не нравится, – ни к кому конкретно не обращаясь, проворчала колокольчик. – Колосок, ты как, идёшь на поле или нет? Мой жук-рогач, конечно, медленный, но может летать. Хочу поискать глупого цветика сверху.

– Нельзя, тебя же съедят птицы! – сказала колосок.

– Поэтому и спрашиваю, поедешь ли ты, непонятливое ты создание, – Коль'И нетерпеливо подопнула мощные боковые пластины жука. – Если да, то полечу да посмотрю, а ты своей косой будешь отмахивать мелких птиц. А если нет... Ну, подожду Пан'Тюль тут.

– Ты не побежишь за подругами?

– Зачем? – колокольчик фыркнула. – Чтобы затем тюльпан искала уже двоих?.. С неё станется. Носится с этим персиком, как пчела с пыльцой.

Колосок сразу ощутила некие разногласия этой странной группы, но тем не менее они друг за друга держались, прямо как пшеница третьей группы.

«Примут ли они и меня, если попроситься?.. Нет, не стоит даже мечтать. Моё место, мой дом всё-таки поле, каким бы страшным оно сейчас не казалось. Что же я за пшеница, если сбегу?»

Колосок, не спрашивая, взобралась прямо за Коль'И, сев к той спиной.

– Ну, лететь так лететь, – нарочито закатив глаза, сказала колокольчик. – Если погибнем, то выйдет забавно. А если выживем, то получится замечательный анекдот.

– А что такое "анекдот"?..

Жук-рогач раскрыл надкрылки и принялся яростно жужжать, медленно и вертикально поднимаясь, опустив вниз перевешивающее брюшко.

– Ну, смотри, – кричала колокольчик, пытаясь перебить поднявшийся шум, – в дождь заходят как-то улитка да мухоловка под лист лопуха, а лопух им и говорит...

Персик бежала по полю в зачинающихся лучах двойного рассвета. Позади неё звучали трели просыпающихся птиц, а над головой уже стремительно пролетали самые голодные из них.

Пшеницы было так много, что Перси вскоре пришлось перейти на шаг, цветики эти толпились, подняв серпы да косы вверх. На сорняк они внимания не обращали, полностью сосредоточившись на небе.

Птицы атаковали молча, практически буднично. Игнорируя секущие удары, которые могли разве что подрезать им перья, птицы выхватывали одного цветика за другим, клювами обмолачивая колоски прямо в воздухе.

Вот Перси стоит в окружении группы пшениц, а вот пятерых одну за другой выхватили вверх, схватив за высоко выступающую над колосьями ость.

Перси быстро перестала понимать, зачем она вообще сюда прибежала. Она не владела никаким видом оружия и не имела никакого плана. Всё, чем она обладала – жгучим желанием хоть как-то помочь, но и это оказалось неприменимо в условиях стра́ды.

Птицы не обращали на Перси никакого внимания, даже когда она пыталась повиснуть на их лапках или отпихнуть от цветиков клюв. Для них её потуги были странной игрой назойливый мошки, что бьётся об щеку, пока поглощаешь обед – всего лишь досадный раздражитель, убираемый одним взмахом крыла.

До стра́ды птицы тоже частенько залетали на поле, но то были виды, поедающие вредителей пшеницы: стрекочущих саранчовых, клопов, личинок совок и прочих. В дни стра́ды небо практически полностью закрыли собой грачи, вороны, голуби да воробьи.

Воробьи при этом брали наглостью и количеством. Не стеснялись они нападать на птиц покрупнее и отвлекать их, пока не выронят те обмякший колосок из клюва. Зря Перси пыталась их отпугнуть, вид розоватых лепестков тех разве что удивлял: мол, что забыл здесь в день пира плодовый цветик?

Под общий шум и гам, крики и птичий гвалт, Перси быстро перешла из состояния боевой готовности к полному отчаянию. И всё по одному простому факту: она ничем никому не могла помочь.

Дрожа и прислонив руки к груди, она озиралась и видела вокруг себя лишь оживший кошмар. Ни брошенные камни, ни удары, ничто не могло остановить безжалостную стра́ду. Цветик села, закрыв голову руками, но не от страха за себя: уж слишком невыносимым выходило зрелище вокруг для её растительной души.

Рядом падали зёрна с поднятых колосков, на которые тут же слетались, сметая всё и толкаясь, воробьи. Некоторые цветики пшеницы прямо на бегу снимали с себя зёрна, пытаясь их хоть как-то прикопать, пока тех, кто стоял, перекусывали пополам или валили на землю, придавливая когтистыми лапами и беспощадно обклёвывая.

Перси видела многих упавших рядом с собой. Некоторые из них даже выживали. Переломанные, со слезящимися глазами они тянули к ней руки и спрашивали, может ли она найти и прикопать их зёрна.

Перси зажмурилась и закрыла уши, чтобы не видеть их и не слышать их просьб. Она ненавидела саму себя за собственную слабость, и всё же не могла заставить себя даже хотя бы выпрямиться. Мир потемнел и утро, лишь недавно столь спокойное и ласковое, обрушилось на неё тяжёлой волной чужой боли.

Кто-то обхватил её, скрючившуюся на земле, со спины.

«Вот мне и конец», – подумала, хныкая, Перси, сильнее сжимая собственную голову и до хруста сминая свои лепестки.

Но охватившее её создание не стало её уносить в небо или клевать. Вместо этого оно слегка покачивало Перси. Сквозь шум цветик различила возле своего локатора запыхавшийся, но знакомый голос:

– Я так испугалась.

А также:

– Но ты, наверное, испугалась сильнее. Пойдём, Перси.

Пан'Тюль сгребла цветика на руки, абсолютно игнорируя хаос, происходящий вокруг. Ловко уклонялась она как от сорок, так и от бегущих пшениц, быстро переступая через препятствия.

Пан'Тюль спокойно сказала Перси прямо на локатор, чтобы её услышали:

– Птицы слишком заняты пшеницей. Мы им не интересны, можем спокойно перейти поле. Просто закрой голову и подожди, я тебя перенесу.

Перси отрицательно трясла головой.

– Тебя нашла Коль'И. Благо, что птиц, поедающих жуков, рядом не оказалось, – поясняла ей Пан'Тюль, продолжая движение по полю боя.

Голос её звучал, как колыбель, а близость к локаторам сбивала остальные звуки, поэтому обычно молчаливая тюльпан продолжала говорить и говорить, и говорить, чтобы как-то успокоить спутницу:

– На самом деле, у пшеницы множество способов спастись. Почему бы им не убегать на время этой их так называемой стра́ды в лес? Или не снимать с себя зёрна заранее? Да, почва здесь очень хорошая, но она, как по мне, не стоит таких напрасных жертв.

Она старалась говорить как можно отчётливее, тем сильнее придавая голосу неестественную бодрость, чем сильнее трясло Перси:

– Но не мне об этом говорить. Меня выгнали с собственного дерева и теперь я должна вернуть тебя домой. Коль'И так вообще ушла из дома добровольно. Никто из нас никогда не имел по настоящему своей земли, чтобы так за неё держаться. И, пусть я была бы рада вернуться под сень замка, но там не осталось никого, кому я бы искренне хотела служить. Путешествуя с тобой, я, пожалуй, просто оттягиваю момент своего возвращения. Не только здравый смысл живёт в моих расчётах, но и страх, что однажды мне предстоит повернуть назад и пойти домой в одиночку.

Перси воспринимала этот монолог как отдалённый мирный гул, не в силах понять в тот момент смысл сказанных слов.

– Почему они не скинут с себя все зёрна сами и не упадут на землю? Ведь тогда птицам они перестанут быть интересны, – пролепетала цветик.

– Хорошая идея, – нарочито бодро похвалила её Пан'Тюль. – Если хочешь, я могу им её прокричать.

И, не дожидаясь ответа, тюльпан вскинула голову:

– Эй, пшеница! Бросай зёрна да сдавайся!

Ответом ей послужили восклики со всех возможных сторон света:

– Да я скорее птице язык отсеку! – воскликнула воинственный ко́лос с косой.

– Они уже вымотались, дальше пойдёт проще! – вторила ко́лос с двумя серпами и третьим за спиной.

– Сдаваться? – возмущалась ко́лос без руки, держащая в оставшейся мешок с чужими зёрнами. – Что тут забыл этот сорняк?! Не суйся в чужие дела, выскочка!

– Пусть всё просто закончится, пожалуйста, пусть всё поскорее пройдёт, – лепетала, упав на колени, хрупкий ко́лос.

– И без вас разберёмся, – деловито заметила ко́лос, несущая на плече с десяток павших соратниц.

Тюльпан, не останавливаясь, пожала плечом:

– Ну, я попыталась, Перси. Прибереги светлые идеи для тех, кто готов их послушать.

Так они весь день и шли, огибая всевозможные стычки. Над их головами развевались колосья тех, кто вымахал особо сильно – такие цветики стали использовать преломлённые стебли пшеницы, как ходули, чтобы пытаться запрыгнуть птицам на спину.

Вечером, ближе к границе с другой стороной поля, где боёв стало заметно меньше, им стали попадаться цветики других видов. Пользуясь суматохой, сорняки набирали себе как можно больше земли.

Перси к тому моменту, утомлённая, беспокойно уснула. Пан'Тюль приходилось осторожно переступать тела колосьев, чтобы случайно её не разбудить.

– А, вот и вы, – окликнул их скрипучий голосок.

Коль'И от скуки закусила сухую травинку и жевала её, сидя на жуке, пока безымянный колосок тревожно стояла рядом, не отпуская оружия.

– Она прямо как ты, командир, – колокольчик кивнула в сторону колоска. – Точно также не умеет расслабляться. И анекдоты ей мои, видите ли, не смешны. Даже про паука и водомерку, представляешь?..

Пан'Тюль положила Перси рядом с жуком-рогачём, прямо под его рога – самое безопасное место в окрестностях.

– Ну, про паука и водомерку действительно забавная история, – неожиданно согласилась тюльпан.

– Так и я ей о том же! Но нет, она всё бормочет про поле и стра́ду, как заведённая. И имени не имеет, представляешь? Я нарекла её Кося Зануда, но ей не понравилось.

– Мы составляем имена не так, – возразила колосок.

– А я – вот так и составляю. Какая глупость, ходить без имени. Вас же, пшениц, на лицо не разберёшь. Все прямые, как палки, даже колышетесь одинаково.

– Имена дают после стра́ды, так что...

Но колокольчик её перебила:

– Стра́ду ты избежала, будешь теперь Зося Колосок.

– Это даже хуже! – возмутилась пшеница. – Что ещё за "зося" такая?!

От их пререканий Перси проснулась. Приподнявшись на локтях, она нашла взглядом Пан'Тюль и тихо спросила, избегая смотреть на пшеницу:

– Поехали дальше?..

– Да, разумеется, – тут же согласилась тюльпан.

– Что? – колокольчик приподняла шляпку. – Я не ослышалась? В каменную пустошь, на ночь глядя? Нет, нет и нет, командир, переночуем у поля, а вот с утра...

– Коль'И.

Колокольчик показала колоску на спину Пан'Тюль:

– Никакой свободы слова с этими тюльпанами, – тихо пожаловалась она, свесившись вниз головой с жука.

Колосок же стояла в нерешительности. Ей очень хотелось пойти с ними, но и вся её пшеничная сущность требовала возврата на поле. К тому же, зачем она им, сорнякам?

У них своя жизнь, бродячая и наверняка не менее опасная, чем её собственная.

Где чернозём – нечто редкое, ведь, пока они ожидали двух цветиков, колокольчик успела плотно набить сумки на жуке-рогаче местной землёй.

В траве, пока сорняки собирались да проверяли пожитки, мелькнули вдруг разноцветные блики, каких колосок не видела никогда: розовые, зелёные, синие, красные. Запряжённый муравей привёз на своих плечах телегу, нагруженную разноцветным стеклом. А также много тонкой бумаги и... василька.

Василёк с обрезанными на голове лепестками шустро спрыгнула на землю под звон стекляшек и скрип колёс, не удосужившись как следует остановить муравья:

– О, а вот и первый клиент! И ведь я даже ещё не заехала на поле, какая удача.

Все на неё обернулись, однако василька интересовала только пшеница:

– Уважаемая пшеница, не заинтересуют ли вас новейшие отпугиватели птиц? Я назвала их ловцами солнца и воздушным другом. Раньше я торговала другим, но мир, к сожалению, быстро меняет моду. Чернозёмом никого не удивишь и он всегда в одной цене: это так скучно. И тут я на досуге подумала, почему бы не добыть страждущим того, что им поможет? Тогда они и обменяются с радостью, и меня никто не прогонит! Поэтому обменяла я чернозём на металл, металл на нектар, а нектар на стёклышки.

Колосок сразу же узнала болтливую торговку – других васильков она не встречала, да и след среза был слишком ей знаком, пусть он и чутка подрос. Внутренне колосок порадовалась, что для сорняков не отличима от других, и, прочистив горло, вежливо спросила, скрывая радостное волнение от встречи:

– И что же ты продаёшь, василёк?

– Отличный вопрос, колосок! – цветик с большим удовольствием потёрла ладошки. – Стёклышки, что бликуют и слепят птиц! Погремушки да бубны, что сбивают их с толку. И! Моё новейшее изобретение! Я назвала его – воздушный друг.

Василёк сняла с телеги большой бумажный свёрток, толстую нить и несколько палок. Прямо на глазах зрителей она собрала бумажный макет хищной птицы. Даже Пан'Тюль заинтересовалась, присев на корточки рядом с макетом.

– Узрите, лучший отпугиватель в мире! Нужно только хорошенько пробежать с ним, пока не наполнятся воздухом крылья, и тогда воздушный друг не отличим от сокола. Очень удобно, ни одна птица рядом с ним не станет летать!

Цветики смотрели на изобретение с большим сомнением, но колосок воодушевилась.

– И что, он правда летит? И правда всех пугает? – спросила она.

– А то, – василёк гордо подбоченилась. – Правда, бежать надо очень быстро и держать крепко, не то взлетите вместе с другом. Но мои полевые испытания прошли удачно в другом месте, так что очень рекомендую.

Колосок тут же сняла два серпа, косу и даже сумку, бодро возгласив:

– Меняю!

Василёк лихо присвистнула, сгребая всё добро к себе на телегу:

– Вот что значит – хороший спрос, – жмурясь от удовольствия, сказала она. – За тяжёлый чернозём я бы получила парочку крупных металлических бусин. А тут – целое состояние за лёгкую бумагу!..

Колосок, любовно осматривая макет, словно лучшее сокровище в мире, окликнула её:

– Сможешь привезти ещё один такой же, а лучше три или более? Нам бы пригодились запасные, особенно на первое время.

– Нет, нет, никак нельзя. Где же мне успеть? Даже этот второй образец я выменяла путём обмена чернозёма на металл, металл на нектар, нектар на редкий нектар, а тот уже на чертёж! И затем столько же доставала бумагу. Плюс, даже если поеду снова, то к моему возвращению ваша так называемая стра́да закончится, так смысл мне гнать муравья?..

На эти словах с тяжёлым вздохом с жука-рогача спрыгнула колокольчик. Окинув профессиональным взглядом макет со всех сторон, она деловито заметила:

– На самом деле, колосок... ты переплатила, – вкрадчиво начала Коль'И. – И, воистину, заплатила состояние за по сути опытный образец. Да разве же не видишь ты подтёки краски? А неровные линии, выходящие за границы перьев? И я уж молчу о глазах этой бумажной птицы: жёлтый круг да чёрный кружок по центру, без единого блика. Данная поделка одурачит воробья, но ту же ворону так просто не проведёшь. Она только покаркает да смеха ради клюнет макет в лоб. Его крайняя цена – пара бусин металла.

Колосок открыла было рот сказать, как бесценно им подобное изобретение сейчас и как она рада его купить по любой цене, но Перси ловко поставила напротив её рта две раскинутые ладони.

– Не мешайте ей, она пытается помочь, – жарким шёпотом предупредила её Перси.

Пан'Тюль, вторя Коль'И, приподняла макет за крыло и добавила:

– Этого им хватит до первого мелкого дождика.

– И ведь времени построить навесы от дождя у пшеницы нет, – подхватила Коль'И, – готова поспорить, что бумажного друга они с непривычки потеряют к завтрашнему дню. Стукнут обо что-то или упустят из рук. Не говоря уже о его качестве, которое, как мы выяснили, посредственное. Да даже я нарисовала бы лучше! Нет, это один металлический кругляш, не более того.

– Разве что, – продолжила Пан'Тюль, – вы не примите эту оплату заодно и как аванс на следующие поставки.

– Да вы смеётесь! – воскликнула в сердцах, то краснея, то бледнея, василёк. – У меня уникальный товар, и я это знаю. Нигде вы больше такой не найдёте, нигде сами не соберёте! Вы посмотрите, какие наглые, ещё и торгуются!

Но колокольчик прервала её тираду, высоко выставив указательный палец:

– А мы не торгуемся. Мы предлагаем постоянное сотрудничество! Забери серпы и косу, как жест доброй воли, и на них выменяй побольше бумаги да сделай побольше птиц.

– Да говорю же, в этом смысла нет, – настаивала василёк, – ведь стра́да за несколько дней выкосит почти всю пшеницу. Смысл мне привозить что-то на выкошенное мёртвое поле с тремя калеками вместо покупателей?

– Среди этих калек буду и я, – неожиданно заявила колосок, – ведь у меня есть теперь бумажный друг, а, значит, и мои шансы выжить возросли. Быть может, нас выживет гораздо больше, чем в прошлые циклы, и тогда мы выкупим у тебя макеты да подумаем, как их подольше сохранить. Или у васильков случилась аллергия на железо?..

Василёк смотрела то на макет, то на телегу, где стёклышки отбрасывали блики на оружие. Плюнув, топнув и прихлопнув, она сдалась. Вытянула руку и вкрадчиво сказала, пожимая ладонь колоска:

– Я оставлю тогда ещё и ловцов солнца. Подвесьте стёклышки на самых высоких из вас, чтобы слепить птиц и мешать им увидеть огрехи макета. А взамен – ты, колосок, сохранишь как можно больше своих сестёр, чтобы мне было с кем потом торговать.

На том они и договорились.

Пан'Тюль, Перси и Коль'И не без удовольствия обернулись, отъехав от поля: над ним, вторя воздушным потокам, летел грозный на вид макет хищной птицы, распугивая своим появлением остальных.

А пшеница прямо под ним образовала широкий круг: чтобы по очереди бегать с верёвкой.

Так и повелось, что на том поле пшеницы в стра́ду появлялись загадочные круги, часто среди которых можно было заметить синие лепестки васильков.

После случившегося их вывели из ранга сорняков и стали приветствовать, как почётных гостей.

Великая Коле Пшиц-Иц Остроумная, наш колосок, получившая имя, ещё много сезонов к ряду упоминалась всем без исключения росткам, как пример того, что даже самый неверный цветик, желающий с поля сбежать, может этому самому полю очень помочь, если захочет, и имя это вдохновляло многих ростков.

Что до самой Коле Пшиц-Иц Остроумной, то после стра́ды стала она путешествовать в качестве телохранителя василька, вплоть до следующей весны, пока не проклюнулись первые ростки.

Им она и передала новые знания: а также бубны, погремушки, ловцы солнца и ровно одиннадцать бумажных птиц. Прожила она ещё много сезонов, пусть и лишилась в их процессе всех зёрен и иссушилась сверх меры в ходе перенесённых зим. На поле колосок вернулась окончательно лишь тогда, когда срок жизни её соратницы-василька подошёл к концу: чтобы рассказать росткам, что она успела поведать и каких птиц повстречать.

Коле Пшиц-Иц Остроумная до последнего своего дня никогда не снимала с себя синих лепестков, которыми она украшали свои одеяния. Так и завела она моду на них, и считалось, что чем больше цветов на колоске, тем более он знатен и больше у него друзей и влияния.

Что до трёх путешественниц – Перси так никогда и не забыла то утро. Бесчисленные ночи долгого пути ей впоследствии снился один и тот же кошмар:

Как, раскрыв свои клювы, летят к ней стаи чёрных птиц, и обгладывают её до тех пор, пока не останется от неё ни кусочка.

XX. Gossypium

Множество сказок, присказок да песен придумано колокольчиками. Большинство из них увядает на первом же кусте, остальные разносятся по тропинкам, словно вольные листочки.

Для тех же колокольчиков, что не утруждают себя мелодией, есть отдельный жанр таких сказаний: тараторки. В них текст зачитывается, ритмично следуя притопам да прихлопам.

Например, известна такая тараторка, популярная среди южан при игре в "ладошки":

«Иголка, нитка.

Три швеи

Всё поделить свой хлопок не могли.

– Мой хлопок мягок, стебель крепок,

Сошью я гобелен для веток. –

Вещала первая девица,

Осмотрев свои же лица.

– Руками собрала я утром

Мой хлопок без росы и шуток. –

Ей вторила вторая дева,

Не нарушая такт распева.

– Без сна трудилась я три ночи,

И хлопок мой быть платьем хочет. –

Прошелестела третья вслед

И ниткой порвала куплет.

Так, шли они дорогой ранней,

И хлопок каждой уж созрел.

Заказчик цветик

Забрала у них все ткани.

Ведь, сколь не спорь,

А главное, что хлопок цел».

– Тараторка безымянного колокольчика, фрагмент.

И пусть про хлопок в ней не так уж подробно рассказывается, но общее представление у цветиков остаётся: из хлопка можно делать ткань.

Так записано про цветиков хлопка в заметках Пан'Тюль:

«Цветёт кустик хлопчатника всего один день, светло-жёлтым цветком-колокольчиком, краснеющим к вечеру и отпадающим высохшим тёмно-фиолетовым соцветием к утру. Затем появляется необычный плод-коробочка. Разделённый на несколько секций, он напоминает собой сундучок или любовно завёрнутый свёрток. Он набирает сил, сохнет и в конце-концов лопается, а изнутри появляется белая пушистая масса, похожая на маленькие облака.

Собирают её осенью, отделяется она легко и беспокойства цветикам не приносит. Они даже рады поскорее достать волокна и сравнивают это ощущением с тем, как наконец-то почесать там, где чешется. Среды волокон спрятаны малюсенькие семена, которые им приходится вычёсывать, прежде чем начать работу над будущими нитями.

Цветики эти деловитые, дружелюбные, очень гостеприимные и совсем не ищущие наживы. Они были бы рады раздавать свои волокна бесплатно, но так получается, что им самим много что нужно для жизни и они производят обмен.

Никогда раньше не интересовалась "ткачеством", выглядит трудоёмко.

Теперь, увидев этих цветиков вживую, у меня стойкая ассоциация, что все облака пахнут хлопком».

И не найти более точного их описания, чем то, что было приведено.

Роса плотно осела на листьях подорожника, скатываясь по стеблю к земле. Перси, как могла, пальчиками осторожно подгоняла блестящие в утренних лучах капельки к воронке, вставленной во фляжку.

Ей, не знакомой с путевой жизнью, казалось, что на юге росы будет меньше, чем в других краях, однако получилось наоборот.

В восходящих лучах пары солнц всё окружающее пространство покрылось сияющей влагой, осевшей на колючей траве. Просыпающиеся существа окрестностей лениво выползали из своих укрытий, чтобы напиться вдоволь перед жарким днём.

Так, Перси заметила насекомика-скорпиона, который поигрывал чернильно-чёрными клешнями вдалеке. Пан'Тюль и Коль'И едва-едва успели её остановить от того, чтобы с ним бежать здороваться.

Большинство насекомиков игнорировали путниц по принципу: «Мы не тревожите нас, а мы – вас». Случайно встретившись, все расходились по разные стороны, и одну только Перси расстраивала такая осторожность.

– Мы так совсем перестанем заводить друзей, – сетовала персик.

Её жалобы, впрочем, эффекта на двух товарищей не оказывали, и группа степенно следовала дальше, наслаждаясь умеренной осенью.

Осень юга отличалась от привычных им условий. Никаких заморозков, проливных дождей или других неприятных событий: только тепло да сухостой. Им попадались цветики лаванды, статная пампасная трава, лёгкая на подъём гипсофила. Особенно понравились Перси цветики лагурус с мягкими пушистыми метёлками на головах, которые приятно было гладить.

Меж тем, не будучи сухоцветами, трое путниц постепенно потеряли летние краски: в силу того, что их тела не привыкли к тёплому времени года, их лепестки порядком померкли.

Знаменитая шляпка Коль'И, которой она так гордилась, скукожилась, смялась и вид имела столь жалкий, что любой другой цветик уже бы выбросил её.

Но не Коль'И. Что же она за колокольчиком будет, если снимет шляпу?

Однако новая при этом пока что отказывалась расти. Вот и ходила колокольчик как придётся да ворчала куда больше обычного.

– И всё же, с тем скорпионом надо было поздороваться, – не успокаивалась Перси, идущая рядом с жуком-рогачём. – Он ведь определённо посмотрел в нашу сторону! Я видела его взгляд.

– Ну ты и дурочка, Перси, – ехидно прозвучал сверху жука голос Коль'И. – Очевидно, это страшилище хотело нас съесть! Как ты их там назвала, скорпионы? Ну так, может, это сокращение от "скор в обеде на пионы".

– Коль'И, следи за языком, – цокнула на неё Пан'Тюль.

– Но ведь Перси и правда дурочка! Даже дороги не запомнила, откуда её утащили. Вот мы ходим то тут, то там, а могли бы сразу пойти прямо туда, куда надо.

Коль'И любила повторять, что путешествует с этими двумя только для того, чтобы собрать побольше нелепых историй для вдохновения. И в том было зерно истины: редко когда компания надолго оставалась без приключений.

Не забывала цветик при этом добавлять, что уйдёт от них к первой попавшейся труппе колокольчиков. Ведь её, такую необычную, с насекомьими лапками да ворохом рассказов, с удовольствием примут куда угодно.

– Вам очень везёт, что мы пока никого из моих не встретили, а то бросила бы я вас, – любила она злорадно приговаривать, когда ссорилась с тюльпаном.

И ссорилась она так часто, что угрозы её вскоре стали такими же привычными, как стрёкот сверчков или кузнечиков. Поэтому, когда колокольчик вновь начала так говорить, тюльпан просто дёрнула левой парой локаторов, стряхивая с себя её слова.

Но Перси не имела подобного иммунитета.

– И вовсе я не дурочка! – праведно возмутилась она. – Знала бы ты, как мне было страшно!

– Ага, так страшно, что ты, как дурочка, абсолютно ничего не запомнила? Я помню эту историю. Тебя похитили да протащили через весь континент, не отрывая от ветки. Неужели ты не видела ничегошеньки вокруг себя?

– Коль'И, – Пан'Тюль уже пришлось обернуться, чтобы попытаться урезонить колокольчика.

Но Перси вместо того, чтобы привычно для присутствующих расплакаться, вдруг собралась и стала отвечать:

– Нет, дурочка здесь только ты, маленький цветик. Меня не просто унесли на веточке: кто-то срезал её ночью, пока я спала, и тихонько уволок, не разбудив ни меня, ни сестриц. Ох, они, наверное, так переживают...

– Мне кажется, они тебя уже давно похоронили. Мы бродим целую вечность, тут любой сдастся. Да и сколько вас там было? Сотня? Тысяча?

– Двенадцать...

– Всего?! Что за слабое дерево!

– Коль'И.

– Но ведь правда слабое же! – колокольчик в волнении спрыгнула с жука-рогача на землю. – Всего двенадцать ростков? Видимо, сухой выдался сезон.

– Не ростков... – тихо поправила её Перси. – Нас всего на всём дереве двенадцать было.

Колокольчик нахмурилась и стала перебирать пальцы, примериваясь. Затем скривила губы:

– Да уж. Тогда ничего удивительного, что тебя так легко похитили. Ведёшь себя, как нежная принцесса, описывала какие-то красивые залы, а жить-то в них и некому.

– Цветики там живут, просто другие. Увидите, когда придём. И не об этом речь! – Перси лихо закинула длинные локаторы за спину. – Так вот, я вовсе не дурочка, что не запомнила дорогу! Ночью меня унесли, а утром я проснулась в чистом небе. Было так страшно: три совки летели, держать веточку в лапках. Мне пришлось вцепиться в неё, чтобы не упасть – тут уж не до рассматривания всяких дорог! И летели мы так долго, что я бы всё равно не запомнила.

Перси прикрыла глаза, вспоминая.

– Время от времени совки сменялись. Было очень странно, что они мне не отвечали, ведь обычно они понимают язык цветиков, а тут – только стрекотали что-то на своём. Когда одна уставала, прилетала новая, перехватывала её часть, а предыдущая улетала вниз. Затем меня переправляли по озеру: насекомики плыли рядом, держась за мою же ветку! Мне было так страшно, что я и не надеялась сбежать. Как меня только не везли: и в клетке, и в повозке, и на спине муравьёв. Никто меня не обижал, но и не разговаривал со мной, я совсем-совсем ничего не понимала: ни зачем меня увезли, ни что со мной будет. Пан'Тюль оказалась первым встреченным за очень долгое время цветиком. Я рада, что она помогла мне сбежать.

– Ещё бы ты не была рада, – фыркнула Коль'И. – Тебе невероятно повезло наткнуться на тюльпана, а не меня. Будь я на месте Пан'Тюль, то просто перерезала бы тебе пуповину, идущую от материнской ветки, да поехала бы с труппой дальше. Не хватало ещё хватать на шею неприятности да слабых попутчиков.

– И всё-таки, ты прямо сейчас едешь с нами, а неприятностей нам хватает, – заметила Пан'Тюль.

– Вот-вот, я вот знаю, что Коль'И не злая, у неё просто злой язык! – поддакнула Перси.

– Ну ты и дурочка, если так думаешь, – авторитетно заявила Коль'И. – Я с вами только до ближайших кочующих сородичей!

Колокольчик нахмурилась, когда Перси почему-то, вместо того, чтобы обидеться, рассмеялась. Весь день у Коль'И как-то не задался после этого, всё стало раздражать даже сильнее обычного. И даже любимых жук-рогач, чудом переживший прошлую зиму и наречённый за это Бессмертником, не радовал взгляд.

На ночном привале, когда Пан'Тюль сверялась с картой, Коль'И вдруг нагло заглянула ей через плечо.

– Говорят, что, если свернуть пораньше на день, то можно прийти к полю хлопка, – сказала колокольчик и несколько раз тыкнула пальчиком в место на карте.

– Да, но нам туда не надо. Слишком долгий путь плюс персиков там точно не растёт. Судя по описанию от гипсофил: там просто поле, особо без деревьев.

– Нет, нет, нам точно туда нужно. Непременно, нужно.

– И зачем же? – прищурила взгляд Пан'Тюль.

– Так, ну, как же? Слышала, что она говорила? У неё целая куча сестёр, все небось сейчас в красивых своих лепесточках и всё такое. И кого мы им приведём? Цветика оборванку? Да в ней же ничего от персика не осталось! Нет, нет, нужно к хлопку. Пусть сошьют ей новое платьице, что будет развеваться на ветру. Красивое, можно даже с узорчиками.

– А чем мой костюм плох? – удивилась Перси.

Она покрутилась перед ними в своём коротком комбинезоне, сшитом из кусков зимних плащей. Её лепестки так скукожились, что приличнее стало их оборвать, чем ходить в таком виде. Стежки нового костюма выглядели грубо и беспорядочно, сделанными наспех, а одна из лямок вышла длиннее другой, постоянно сползая и падая с плеча. Пять тяп-ляп приделанных карманов Перси набила камушками да всякими блестяшками, найденными по пути на земле – Пан'Тюль отказывалась их нести или хранить в мешках.

– Ну посмотри, Пан'Тюль, какая же из неё теперь персик? – вкрадчиво говорила колокольчик. – Да и твоё всё износилось! Разве так должен выглядеть телохранитель? Нас с дерева погонят, как бродяжек, если в таком виде заявимся!

– Неправда, сёстры меня узнают по локаторам, – заявила Перси. – Не у каждого цветика они такие длинные. К тому же, как это, сёстры и не признают меня?

– Меня одежда тоже не смущает, – спокойно заключила тюльпан, сворачивая карту. – Пока целы сапоги, можно топать в них дальше. А красота... В дороге всё только опять испортится, в чём смысл?

– А мы платье в вещи уберём да достанем, когда дойдём! – сразу же нашлась Коль'И. – Я бы нам всем ещё новые шляпы достала, чтобы спасали нас от дождя да солнца.

Её спутницы переглянулись. Нечасто Коль'И о чём-то просила для себя, вот и сейчас она очевидно изгалялась для того, чтобы они завернули да раздобыли ей новую шляпку.

Но гордый колокольчик явно не хотела, чтобы это звучало, как просьба, ведь ненавидела чувство, что она кому-то обязана. Перси предложила компромисс:

– Чем плохи шляпки из соломы? Если тебе так хочется шляпку, то я могу сплести её из высохшей травы.

– Речь не о шляпках, а о платье! Шляпки это так, на сдачу. Просто мне больно смотреть, как вокруг нас ходят красивые сухостои, пока мы все такие вялые и потасканные. Обидно за Перси, особенно. Ведь она должна быть самой милой и красивой, как плодовый цветик. Разве неправду я говорю, Пан'Тюль?

Тюльпан сдержанно кашлянула, чтобы не отвечать.

Перси же, видя, как мучается Коль'И в попытках их убедить, сама потянула тюльпан за край плаща:

– Ну, может, разве что быстренько заглянем к хлопку? А вдруг у них есть что-то готовое? Мы быстренько возьмём да пойдём дальше!

С двумя спорить стало сложнее, и тюльпан согласилась. Да и ей самой, признаться, хотелось новые бинты для утерянного глаза: старые порядком посерели от въевшейся грязи

Хлопковые угодья оказались, ожидаемо, невероятно популярным для посещения местом. К ним вело бесчисленное число тропок, но большинство предпочитали больша́к – широкую утоптанную дорогу, выложенную плоскими камушками. По больша́ку в обе стороны неторопливо кто шли, кто ехали цветики.

По мере приближения к полю стали они встречать самые разные наряды, невообразимо белые, подобно верхушкам облаков в разгар лета. Развесёлые южные цветики возвращались с полей в тонких платьях, плащах, туниках, робах, мантиях, халатах, штанах-шароварах, юбках – в общем, кто во что горазд.

– Ну, я же говорила! – победно заявила Коль'И, объезжая встречную повозку, нагруженную тканью. – Тут мы и раздобудем одежду для Перси.

– Неокрашенная ткань... Как непрактично, они же сразу испачкаются. – Пан'Тюль проводила пару длинных платьев взглядом. – Надеюсь, обмен у них не слишком дорогой.

– Не должен быть. Сейчас же самый сезон для сбора хлопка, этого добра у них навалом. Сами с радостью в руки сунут, когда увидят, в чём ходит Перси.

– Да чем же плох мой комбинезон? – возмутилась Перси. – У него шорты удобные: короткие и широкие, и цвета мне нравятся. К тому же, его, как и твой, сшила Пан'Тюль. Что-то на свой ты такого не говоришь!

– Без обид, но тюльпаны так себе швеи, и мы все это знаем.

– Это правда, – кивнула тюльпан, – шью я откровенно плохо. Не вижу в этом проблемы, пока сшитое крепко держится на плечах.

– Проблемы никакой и нет! Как, впрочем, и платья. Мы его обязательно раздобудем, помяните моё слово. Я сама на полях не была, но слышала, как говорят, что никто от хлопка не уходит с пустыми руками.

– Коль'И, а как же шляпка? – спросила Перси. – Нам ещё нужна для тебя шляпка!

– Да, но шляпки нужны всем нам, – поправила её колокольчик. – Лично мне ничего не нужно, но иметь шляпки было бы неплохо в долгосрочной перспективе. Верно говорю, Пан'Тюль?

Но Пан'Тюль от них отошла, чтобы помочь одной из проехавших мимо повозок вытащить колесо из ямки – оно плотно засело и не двигалось даже усилиями трёх лавандовых цветиков.

– Спасибо! – поблагодарили они, когда муравьи-тягачи наконец-то сдвинули телегу с места. – Вы тоже на ярмарку, да?

Цветики лаванды ароматно пахли, а на тела накинули белоснежные туники, подхваченные на талиях поясами. Один край ткани они перебросили через плечо, и тот немного походил от этого на часть плаща.

Тюльпан мельком посмотрела на свой, сшитый из давно высохших листьев.

– Ярмарку? – Пан'Тюль отряхнула плащ. – Нет, нам бы просто платье. Простое, можно без излишеств. Возьмём да поедем дальше.

– Как же, как же, понимаем. Мы сами набрали нашим много тканей, – лаванды с гордостью показали на телегу. – Сейчас самое время, ведь проходят споры: чья ткань лучше, чьё мастерство краше. На ярмарке много всякого разного!

– Простое белое платье, больше ничего.

– Все так говорят, – рассмеялись цветики лаванды. – А затем уходят, груженные, как мы! Правда, Лав'Анда?

– Правда, Ван'Лад.

– Если вы приехали переждать зиму, то заезжайте и к нам, на берег моря. Там со скалы, где мы растём, открывается отличный вид на волны. По вечерам мы играем на ракушках, а днём считаем чаек.

– Непременно заглянем, если нам будет по пути.

Вежливо раскланявшись, Пан'Тюль вернулась обратно. Опыт подсказывал ей, что оставлять спутниц надолго одних чревато.

Перси тем временем окружила странная компания.

Насекомик-паук, цветик хлопка, цветик льна, цветик крапивы и насекомик-шелкопряд о чём-то спорили, нависнув над смущённой Перси. Коль'И же хихикала верхом на жуке-рогаче, явно довольная зрелищем.

А говорили они так:

– ...несомненно, бедняжка в жизни не видела ничего краше серой речной гальки, – с сочувствием говорил шелкопряд. – Только посмотрите на эти лохмотья! Ладно, колокольчик, они существа бродяжные. Но этого цветика я уже даже не узнаю, так плохо она одета!

Ей возражала крапива:

– Это уже не спасти. Вкус закладывается по мере роста, здесь же мы видим, что он отсутствовал в самом зародыше. Что это за длина? Где хоть подобие изящества? Эта одежда – глумление над самим понятием моды.

– Вообще-то, мне это сшила подруга! – возразила Перси. – Если вам так не нравится, что я ношу, то не смотрите и идите дальше. А мне комбинезон кажется милым: смотрите, какие забавные заплатки.

Паучиха схватилась за две пары глаз, чтобы перестать видеть, и в ужасе прошептала:

– Одна штанина короче другой... А носок... – она перешла на писк. – А носок-то на пятке порван.

До этого Перси даже не замечала данного факта, свободно топая в плетённых шлёпанцах. Она с любопытством приподняла ногу назад и обернулась.

– Ого, и правда, порвался! – удивилась она. – Наверное, недавно.

– Это дыра размером во всю пятку! – взвыла паучиха и издала звук, похожий на всхлип.

Но на самом деле то был не всхлип – с таким звуком она быстро достала средней парой лапок приличный шмат паутины и принялась штопать носок Перси прямо на ней.

– Прости, цветик, но это уже никуда не годится. В таком виде идти никуда нельзя, совершенно точно нет. Я поправлю, а вечером отлепишь, – быстро говорила она, ловко прикрепляя нити поверх грязной худой ткани.

– Ловко вы это, – заметила Пан'Тюль, с любопытством склоняясь, – неудивительно, что вас называют мастерами ткачества.

Тюльпан и не подозревала, к чем приведёт этот простой комплимент.

Она-то просто хотела отблагодарить паучиху за помощь, пусть и не прошенную, но умудрилась одной фразой рассердить абсолютно всех.

Коль'И обиделась потому, что колокольчики отлично вышивают блестящие узоры и считают себя в этом мастерами. Не Коль'И лично, разумеется, но она всё равно обиделась за всех своих сородичей.

Шелкопряд расстроился, ведь он мог заделать дырку не хуже паучихи, даже больше – он мог сотворить отличный шёлковый носок. Правда, нога в нём будет проскальзывать, зато как красиво станет смотреться!

Крапива считала, что носок от неё получился бы отменным: жёстким, но прочным, ровно таким, чтобы носить его до конца года без всяких дырок.

Лён подумала, что все присутствующие зазнались и забыли, что из волокон её народа носки выйдут самыми лёгкими и дышащими. В два раза быстрее они высохнут, чем носки из хлопка, пусть и покажутся многим жестковатыми. Зато точно прочнее недоразумения на её ногах!

Хлопок же ни секунды не сомневалась, что Перси просто нужно побольше пар. Ведь хлопок идеален: он мягок, универсален, не колется, не так уж легко мнётся и, без сомнений, лучше любой модной выдумки для лета.

Пока они терялись, не зная, что сказать, к ним подскочил глазастый насекомик-долгоносик.

– А я торгую синтетикой! Моё новое изобретение: синтетические нити, они...

Его идею не оценили и даже не дослушали. Щелчком задних лап паучиха отпихнула его прочь с дороги в овраг за обочиной, и он жалостливо пискнул, прежде чем исчезнуть в столбике пыли. Так никто и не просветился насчёт синтетических нитей.

– Уважаемая коллега, – начал шелкопряд. – Понимаю, хвастать своим искусством перед тюльпаном это многого не стоит. И всё же, вам стоит дать ей понять, что пауки далеко не лучшие ткачи. А то случится путаница!

Шелкопряд, пушистый, мягкий и с огромными антеннами горделиво приосанился, выпячиваю грудку.

– Уж не на себя ли вы намекаете, как на лучшего ткача?

– Несомненно! Ваши лапки проворны, но заменяются ткацким станком, что стоит двух, а то и трёх пауков по скорости работы, – он обернулся к нашей троице. – Обязательно посетите края с шелкопрядами. Уверен, вы найдёте прекрасные изделия.

– Да и про ткань я бы поспорила, – вмешалась крапива. – Гладкость не всегда уместна, а порой и неудобна. Мы не так часто используем наши волокна, и всё же, когда крапива-цветик умирает, если её находят, то собирают немного.

– Ужас! – Перси передёрнула плечами. – Нет, спасибо, я не хочу носки из крапивы.

– А из шёлка? – приобняв её за плечи верхними лапками, поинтересовался шелкопряд.

Не сговариваясь, Коль'И и Пан'Тюль его тут же одновременно стукнули по этим самым лапкам. Одна – слева, другая – справа.

– А из шёлка можно сделать шляпу? – деловито поинтересовалась после этого Коль'И.

– О, разумеется! – воодушевлённо откликнулся шелкопряд, ни разу на них не обидевшийся. – Она будет сиять в лучах солнца, пропускать солнце, а ещё...

– Мне кажется, персику бы пошла шляпа в форме колокольчика.

– Персику? – хором спросили все спорщики.

Коль'И пальцем тыкнула в Перси и все ахнули в ужасе.

– Это – персик?

– Бедняжка, как же тебя помотало!

– Наверное, её жевала тысяча жуков. Пожевала и выплюнула. Смотрите, какая худющая!

Тут уже забеспокоилась Пан'Тюль. Находясь рядом с Перси, она не замечала изменений – по её мнению щёки оставались всё такими же румяными да круглыми.

– Она, очевидно, голодала, – так решила хлопок.

– Она, очевидно, страдала, – заключила паучиха.

– Её, очевидно, нужно одеть, – подытожил шелкопряд.

И только лён с крапивой ничего не сказали, расстроившись от отсутствия внимания и убежав далеко вперёд:

– Подумаешь, жёсткие, – бурчали они друг-другу. – Зато мы прочнее всякого там хлопка! Ну ничего, ничего. Однажды все поймут.

Недолго оставалось топать до ярмарки, и когда вся честная компания добралась, то у Перси глаза расширились от удовольствия настолько, что Пан'Тюль стала переживать за её здоровье.

– О, смотри, смотри, какая прохладная ткань! – говорила она, показывая на палантины.

– Это шёлк, – с гордостью отвечал ей шелкопряд. – Говорил же, ей понравится шёлк. Из него я сошью тебе лучшее пла–

Но не успел он договорит, как голос Перси раздался с другого ряда:

– Коль'И, посмотри, сколько тут цветов у ткани!

– А, это покрашенный хлопок, – говорила продавщица-цветик, – вымоченный в соке ягод с примесью растолчённых в пыль минералов. Деточка, где же ты побывала, что на тебе ни клочка доброй ткани?

Но и там Перси долго не задержалась. Ярмарка в честь созревания хлопка по меркам знающей толк в развлечениях Коль'И казалась скромной. Ни светящихся шаров, ни шатров над головой, ни музыки. Меж торговыми рядами ходили цветики да насекомики, оценивая изделия да топча пыль.

– Какая же это ярмарка... – ворчала колокольчик. – Обычный базар. Ещё и так не к месту. Зачем он тут, если сейчас время хлопка? Вот и было бы всё в хлопке, так гораздо логичней.

– Никак нет, – возразил ей шелкопряд, – как раз таки сейчас самое время напомнить о себе. Со всех сторон света к хлопковым полям едут закупаться все честные торговцы. Они в любом случае добудут хлопок, его здесь в избытке, но ведь приятнее иметь ассортимент, не так ли?

– Ассортимент? – переспросила Перси, слово это оказалось ей не знакомо.

Коль'И поспешила блеснуть знаниями и колесом округлила грудь:

– Под этим словом насекомики имеют в виду "разнообразие". Разнообразие товаров, он к этому.

– Какой умный колокольчик, – похвалил её шелкопряд.

Но уж кого, кого, а Коль'И хвалить за такие пустяки не стоило. Едва она почувствовала нотки снисхождения, так сразу показала ему фигу:

– Не подлизывайся!

Так они гуляли до вечера, всё трогая, но ничего не набирая, чтобы оставить себе время на подумать. А вечером Перси поставили, как главную звёздочку ярмарки, на помост в её центре.

Шелкопряд провозгласил, воздев лапки к верху и расправив мощные светлые крылья:

– Честные создания юга! Посмотрите, кто пришёл к нам с севера! Это цветик персика, но как он не пригож на вид, не так ли? Я обещаю, что к полуночи сошью ей такое платье, что станет она краше всех персиков мира! И так вы полюбуетесь на искусство шелкопрядов, что способны даже из этой замухрыжки сотворить принцессу.

– О, какой прыткий насекомик!

На помост вскочили два цветика хлопка.

– Кто давал тебе право тут командовать? Забыл, на чьём поле ведёшь дела? – строго отчитали они его.

А затем поближе рассмотрели Перси и ужаснулись. Они подхватили её под локти и жарким шёпотом спросили:

– Скажи, тебя подослали с соседнего поля, не так ли? – спрашивала одна из них.

– Что-что?

– Понятное дело, "что", – уверенно кивала другая, – ясное дело, тебя подослали, чтобы ты ходила и всем рассказывала, что на тебе за цикл зимы и лета порвалась наша одежда и ты пришла за новой.

– Точно, хочет подставить, рассказав, что хлопок не так прочен, как лён. По любому, цветики льна подослали! А эта одежда на ней? Позор нации!

– Хватит! – Перси вырвалась от них и стряхнула с себя чужие руки. – Эту одежду мне сшила подруга, почему вы все её ругаете? Мне нравится! И уж получше всяких платьев, ведь не надо постоянно стирать.

– Не-ет, ты так просто не отделаешься. Теперь и шелкопряд на нашей ярмарке командует, и этот жалкий стебелёк скандалит. Не отпустим, пока не сошьём платье!

– Я сошью его к полуночи, у меня есть выкройки, – обрадовалась её соседка. – Сниму мерки, а дальше...

– А почему это – ты сошьёшь? Из моего хлопка, знаешь ли, не хуже платье выйдет.

– Так уж и да?

– Так уж и да!

Пока они спорили, к ним подключились и другие цветики хлопка. Условились, что каждая сошьёт с мерок Перси по платью, а выиграет та, чьё платье она заберёт. На том все побежали работать.

Пан'Тюль, что смотрела на это буквально сквозь пальцы, не зная, раздражаться ей или смеяться, вдруг ощутила и у себя на плече чужую лапку.

То оказался шелкопряд.

– Ну, совсем без демонстрации я оказаться не хочу, – вежливо прострекотал он. – Может, вы тогда побудете моделью? Всё равно вам теперь ждать, пока хлопок меж собой наспорится.

– Мне платье не пойдёт, – сразу предупредила Пан'Тюль. – Мы, тюльпаны, предпочитаем брюки.

– "Не пойдёт"? Вы ошиблись. Наверное, хотели сказать, что платья вам "не нравятся". "Не нравится" и "не идёт" это совсем разное. К тому же, если вы пойдёте на персиковое дерево, то узнаете, что там популярны танцы. Танцы во всяких разных платьях. И шёлковое будет в чести!

Пан'Тюль нехотя, но согласилась. Она, как никто другой, знала, что дворцовые обычаи так просто не нарушить. Да и не стоит – на то они и обычаи.

Она послушно приподняла руки и дала себя измерить.

Вы, возможно, спросите, а где же пропадала в это время бойкая на язык Коль'И, почему она не шутила ни над одной попутчицей, ни над другой?..

А Коль'И в это время всего лишь похитили.

Обидевшись на всех, паучиха улучила момент да уволокла колокольчик в нору под камнем, и там прямо на ней принялась налаживать новый костюм. Тонкими паутинными нитями она плела кружевной узор, пока цветик скучающе осматривала нору и болтала ножками.

– Ты же в курсе, что мы фотосинтезируем кожей? – деловито спросила цветик, когда практически всё её тело замотали узорной паутиной. – Мне придётся твою работу порвать после того, как ты её покажешь, иначе я завяну.

Паучиха злобно на неё шикнула, но на колокольчика шипели и злее этого. Она беззаботно продолжила своим скрипучим, словно плохо смазанная дверь, голоском:

– А вот ШЛЯПУ я, например, никогда не порву. Правда, не уверена, что такая шляпа станет прочной.

– Глупый цветик! – возмутилась паучиха, отступая. – Нет ничего крепче паутины.

– Однако просто из паутины я шляпку не хочу, – продолжала Коль'И. – Мы, колокольчики, знаешь ли, понимаем толк в шляпах. Может, ты попросишь у кого шёлка, хлопка или ещё чего? А паутиной свяжешь. Так, мне кажется, будет надёжней.

Паучиха обиженно стукнула колокольчика пару раз лапкой:

– Сиди и не дёргайся. Будет тебе шляпка.

– Только, чур, красивая!

– Красивее твоей существовать не сможет, – мрачно пообещала паучиха и принялась прилаживать паутину ей на макушку.

Таким образом, в полночь все трое путниц встретились на ярмарочном помосте. Факелов никто не зажигал, ведь вокруг все стояли в очень легко воспламеняющихся одеждах, и освещение, как обычно, легло не слишком тяжёлой ношей на брюшки светлячков.

Волокна хлопка по большей части состоят из целлюлозы и только пять процентов в них остаётся на жиры да минералы, поэтому огонь цветики недолюбливали и даже свечей не держали.

Местные не утруждали себя воспитанием или поимкой светлячков, а потому они, худенькие на вольном выгуле, ползали вокруг, подсвечивая не то, что нужно, а то, что вздумается.

Цветики хлопка неустанно трудились над перешивом своих платьев весь вечер. Бегая у ткацких станков то туда, то сюда, они споро распарывали ткань, чтобы уверенными движениями тут же сшить куски вместе, но по другому.

Шесть платьев от шести ателье представили для Перси, и на каждом из них на спинке вышили символ, присущий дому.

Перси сначала несколько стеснялась пытливых взглядов этих цветиков, одновременно и сухих, и мягких, но всё же преодолела себя и принялась щупать их наряды.

Первое платье оказалось длинным, по самую щиколотку, с рассечёнными надвое рукавами и высоким воротником. На его спине значился тонкий прямоугольник с острыми узорами, напоминающими завязки корсета.

– Слишком строгое, – сказала Перси.

– В беге неудобное, – добавила Пан'Тюль.

– Вообще на тебя не похоже, – согласилась Коль'И.

Их наряды пока что публике не показали, оставив на заключение главного события. Пан'Тюль вовсе и думать забыла, что ей обещали какое-то там платье, полностью посвятив себя изучению нарядов для Перси.

Второе платье выглядело приталенным, с глубоким округлым вырезом, рукавами-фонариками и пышной юбкой средней длины, под которую поместили каркас из тонких ивовых веточек. На спинке у него вышили три волны, над которыми светило лучистое солнышко.

– Красивенькое! – одобрила Перси.

– Каркас помнётся. Да и как в нём вообще сидеть? – тюльпан покачала головой.

– Почему они все белые? – проворчала Коль'И.

Третий хлопок под всеобщий удивлённый возглас вынесла простейший длинный прямой сарафан на тонких лямках-подвязках. На его спинке вышили два вертикально расположенных солнышка, а между ними – птицу.

– Позорище, – фыркнул шелкопряд, стоящий под сценой.

– Да, лямки следовало сделать из паутины, – поддержала его паучиха.

Перси не стала сарафан даже трогать, подбежав к восходящему на сцену четвёртому хлопку. Там принесли короткое платье, где юбка складывалась в пять лепестков. Рукава платьица предполагалось носить на отдельных повязках, оставляя плечи открытыми, а на спине вышили коробочку хлопка.

– Хорошенькое! Почти как моё летом, – Перси одобрительно кивнула.

– Да, это, пожалуй, лучше всего подойдёт, – согласилась Пан'Тюль.

– Ну уж нет, надо посмотреть все! – возмутилась колокольчик. – Да и в чём смысл, если оно идентично предыдущему? Своё обычное платье, Перси, ты ещё наденешь. Бери что-то другое!

– Но мне же оно нравится.

– Допустим, но не соглашайся так сразу! Давай посмотрим остальные, – колокольчик обернулась на небольшую толпу разномастных зрителей. – Да и мы тут по сути даём ателье показать свои умения. Не расстраивай всех, так сразу отметая их предложения.

А затем перешла на драматичный шёпот, сказав Перси прямо на локатор:

– Вдруг нам дадут больше одного платья, понимаешь?

Перси не понимала, зачем ей много платьев, если можно получить одно красивое, но кивнула, чтобы не показаться колокольчику глупой. Коль'И подняла вверх большой палец и заговорщически улыбнулась.

Пятое платье заставило всех вновь ахнуть, но в этот раз – в приятном удивлении.

Вынесли его двое: первая цветик гордо подняла выше головы ажурный корсет с узкими рукавами-перчатками и юбкой-колокольчиком до середины колена, а вторая придерживала тончайший плащ-накидку, сходящийся у корсета на груди.

Пан'Тюль собиралась что-то сказать, но прикусила себе щеку изнутри, чтобы промолчать. Коль'И посмотрела на Перси с выражением: «Я же говорила». Сама получательница смотрела на платье с большим сомнением. Вне всяких сомнений, выглядело оно великолепно. Но что-то её смущало, и она не могла понять, что именно.

Подавленное до того воспоминание выплыло тонкой рыбкой из памяти цветика. Как она глядела на одну из своих сестёр, когда её уводили куда-то в подобном платье и головой, укрытой вуалью. Ту сестру она с тех пор не видела, нехорошее предчувствие расцвело в груди Перси.

«Я не очень-то и хочу домой», – подумала она.

Ей там, в высоких ветвях персикового дерева, было весело и спокойно, но временами на неё находила странная тревога. Взгляды, с которыми на неё смотрели украдкой остальные, тихие шепотки, смысла которых она не улавливала.

Да, быть похищенной оказалось очень страшно. Но возвращатся домой от чего-то представлялось ещё страшнее.

Перси знала, что её там ждут и встретят с великой радостью, но тревога, как она ни старалась, не проходила. А потому платье заставило её побледнеть и поджать губы.

Но хлопок, его сшивший, радостно сказала:

– А, не стесняйтесь! Вам очень подойдёт. Знаете, я видела церемонии на персиковом дереве. Когда цветик становится плодом и всё такое – и там было нечто подобное, не так ли? Мы попытались это воссоздать.

Перси усиленно трясла головой:

– Нет, мне такое не нужно!

– Ах, вы такая скромная. Не волнуйтесь, оно же просто похоже, вас ничто не обязывает в нём что-либо предпринимать.

Хлопок с корсетом рассмеялась, но Перси громко топнула ножкой:

– Не хочу!

– Жаль, жаль. Оно уж получше ваших... ошмётков будет.

И, высокомерно хмыкнув, оба цветика унесли платье с помоста, задрав носики к ночному небу.

Шестое платье очередная хлопок вынесла безо всякой надежды в глазах. Выглядело оно действительно простовато: юбка-фонарик из оборок чуть выше коленок Перси, пышные рукава, начинающиеся ниже линии плеч да подхваченная деревянными круглыми пуговицами и завязками спинка. Никакого символа нигде не наблюдалось и хлопок скромно пояснила:

– Н-наше ателье только открылось. Мы ещё себе не придумали обозначения.

– А можно померить? – спросила Перси, заметив, как швее неловко.

Она взяла платье и сбежала на другую сторону помоста, с другой стороны от толпы, где у лестницы быстренько переоделась и радостно вернулась обратно. Не забыла она и чуть-чуть покружиться на радость толпе.

– Ну как? Берём? – спросила она у попутчиц.

Те переглянулись и уверенно кивнули.

– Выглядит чистым, – удовлетворённо заметила Пан'Тюль.

– Рюшечки, оборочки... Тьфу, конечно. Но в другом тебя сложно представить, – заключила Коль'И.

Ей на самом деле гораздо больше понравилось пятое платье, но хотелось поскорее получить свою новую шляпку да пойти на ночлег, и поэтому она согласилась бы с любым выбором Перси.

Пан'Тюль тоже не возражала. Их поход на поле хлопка затянулся, и она в голове чертила новые линии на карте, прикидывая, куда и как им лучше двигаться к персиковому древу. Платье в этом плане казалось простой необходимостью, сошло бы любое. Ведь, по мнению Пан'Тюль, Перси они все прекрасно подходили, мучиться с выбором стало бы тратой времени.

Под общие аплодисменты Перси покрутилась ещё немного, а потом настала очередь Пан'Тюль.

Шелкопряд, гордо выпятив свою мохнатую грудку, вывел тюльпан под руку в новеньком фиолетовом шёлковом наряде. Платье оставляло спину полностью открытой и закреплялось лентой на тонкой шее, которую шелкопряд решил завязать не бантиком, но простым узлом, концы которого спадали до лопаток. Платье полностью скрыло собой походные сапоги, остановившись в паре сантиметров от земли.

И снова – аплодисменты, но всё, о чём могла думать тюльпан, так это том, как бы ей поскорее накинуть на спину плащ. Она постоянно сводила лопатки, словно ожидала, что в них в любой момент может впиться жало. Конечно, плащ бы от него не защитил, но чувства безопасности он бы давал куда как больше, чем подставленная ночному воздуху кожа.

– Теперь я! Теперь я! – победно прыгала Коль'И, пока на помост всходила, поочерёдно перебирая лапками, паучиха.

Подмигивая всеми глазами сразу, та несла внушительную коробку. Только поставив её на помост, паучиха с гордостью сняла крышку под всеобщий: «Ах!»

Края коробки картинно упали в разные стороны, демонстрируя остроконечную ажурную шляпку. Нити паутины блестели от природного "клея" паучихи. Она надела шляпку на голову Коль'И, где та тут же прочно закрепилась.

– Ну как? Ну как? – спрашивала Коль'И, но аплодисментов не последовало.

Только Перси да Пан'Тюль похлопали, а остальные цветики да насекомики наморщили носики.

– Да как-то не очень. Скорее, арт-объект, чем шляпа, – сказали из толпы.

– Такая ни от солнца не защитит, ни от дождя.

– А вы теперь её снять сможете?

– Она же помнётся от одного дуновения ветра!

Паучиха поиграла жвалами, но ничего не сказала. Поправив поля шляпки, она одобрительно кивнула колокольчику и гордо удалилась.

– Они просто глупые и не готовы! – кричала ей вслед Коль'И, но паучиха не обернулась.

Той же ночью она собрала всех пойманных мух да мошек по мешочкам да ушла с поля. Не плела она больше паутины среди хлопка, и вскоре много вредных насекомиков завелось в тех краях.

Но наши путешественницы к тому моменту давно уже ушли с поля. Сразу же, у помоста, Пан'Тюль и Перси переоделись обратно, чтобы не пачкать парадные костюмы, а Коль'И подобрала тонкие сухие веточки хлопка да сплела для своей шляпки каркас.

Набрав оставшиеся после ярмарки обрезки, она приклеила их изнутри на паутину, и шляпа стала чуть менее ажурной, но явно более прочной, что колокольчика абсолютно устроило.

И по итогу никто из них не ушёл расстроенной, и мирно продолжили они свой путь по южным землям.